Джон Ирвинг

Покуда я тебя не обрету

Тому, кто дал мне шанс снова пережить молодость, – моему младшему сыну Эверетту в пылкой надежде, что, когда ты подрастешь и прочтешь эту книгу, у тебя за плечами будет прожитое (а может, еще и не до конца прожитое) идеальное детство, совершенно не похожее на то, о котором тут рассказывается.

John Irving

UNTIL I FIND YOU

Copyright © Garp Enterprises 2005

All rights reserved

© И. В. Свердлов, перевод, 2008

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство Иностранка®

* * *

То, что мы, во всяком случае я, называем «твердой памятью» – памятью о событии, о некоей сцене или факте, которые каким-то образом затвердели в нас и тем самым спаслись от забвения, – на самом деле есть нескончаемый пересказ одной и той же истории, которая в процессе пересказа все время меняется. Человек – арена борьбы множества эмоциональных корыстей, подчас противоположных, несовместимых, поэтому невозможно принять свою жизнь целиком и сохранить душевный покой. Я думаю, в этом и заключается одна из задач рассказчика – подлатав тут и там, добиться эмоциональной целостности истории. Как бы то ни было, когда мы говорим о прошлом, каждое наше слово – ложь.

Уильям Максвелл. Пока, увидимся завтра[1]

Часть первая. По Северному морю и Балтике

Глава 1. Под крылом богомольцев и старинных подруг

Мама Джека Бернса всегда говорила, что ее сын начал актерскую карьеру с пеленок. Джеку же из детства запомнились ярче других те моменты, когда ему остро хотелось взять маму за руку. Никакого притворства – ему правда очень хотелось.

Конечно, человек начинает запоминать события по-настоящему только лет с четырех-пяти – да и то с тех времен остаются лишь обрывки воспоминаний, а часто и попросту вещи, которых на самом деле не было. Джек хорошо помнил, как ему впервые захотелось взять маму за руку, – но можно ручаться, что на самом деле это было не в первый, а в сто первый или даже двести первый раз.

Когда Джека определили в детский сад и он проходил тестирование, выяснилось, что его словарь значительно богаче, чем у сверстников. Ничего удивительного: он был единственным ребенком у матери-одиночки и его основными собеседниками были взрослые. Педагоги отметили в первую очередь другое – необыкновенные способности к запоминанию последовательности событий: в три года он демонстрировал уровень девятилетних. А в четыре выяснилось, что по вниманию к мелким деталям – например, кто во что одет, как называются улицы, где он гуляет, и многое другое – и пониманию линейности времени Джек сравнялся с одиннадцатилетними.

Для Алисы, мамы Джека, все эти результаты оказались полной неожиданностью – она-то считала его рассеянным, даже недоразвитым, не живет, а спит на ходу да все мечтает.

Осенью 1969 года, когда Джеку исполнилось четыре и в детсад ему еще было рано, мама пошла с ним гулять по Форест-Хиллу, довольно уютному району Торонто. Дойдя до угла улиц Пиктол и Хатчингс-Хилл-роуд, она показала ему школу. Оттуда, сказала Алиса, сейчас будут выходить девочки.

Учебное заведение – «церковная школа для девочек» – называлось школа Святой Хильды, обучались там дети с детсадовского возраста и вплоть до тринадцатого класса (его еще не отменили в Канаде в те времена). Алиса решила, что именно здесь Джек начнет учиться, несмотря на то что он мальчик. Она дождалась, пока школьные двери откроются и оттуда вывалит толпа девчонок – одни опрятные, другие не очень, одни со светящимися глазами, другие мрачные и обиженные на весь свет, одни хорошенькие, другие так себе, – и тогда объявила Джеку новость:

– На следующий год здесь будут учить и мальчиков – но только до пятого класса.

Джек стоял как вкопанный. Это же надо! Мимо него слева и справа шли девочки, иные даже большие и голосистые. Все до единой в школьной форме – потом Джеку не раз думалось, что ему ходить в ней всю жизнь до гроба, – серые свитеры, малиновые жакеты, белые блузки матросского покроя.

– Набор очень маленький. Но тебя возьмут, – сказала мама Джеку. – Я об этом позабочусь.

– Как? – спросил Джек.

– Я еще не придумала, – ответила Алиса.

Девочки носили серые плиссированные юбки и серые гольфы, «доколенки», как их называли в Канаде. Джек впервые видел столько девчачьих голых ног. Он еще не понимал, какой внутренний моторчик заставлял девчонок скатывать гольфы если не до щиколоток, то, во всяком случае, ниже икры, – и это делали все, несмотря на школьное правило, согласно которому «доколенки» надо подтягивать до колен.

Кроме того, Джек Бернс заметил, что девочки его не видят, смотрят сквозь него, словно его тут и нет. Но одна не прошла мимо – постарше других, уже есть бедра и даже грудь, и полные губы, точь-в-точь как у Алисы. Она посмотрела Джеку прямо в глаза, словно не в силах отвести взгляд.

Джеку было всего четыре, и он не мог разобрать – то ли это он не может отвести от нее взгляд, то ли она попалась в капкан и не может смотреть в другую сторону. Как бы то ни было, по ее лицу немедленно стало ясно, что она что-то такое поняла, что-то такое узнала и углядела, – и Джек испугался. Может быть, ей привиделось, как он будет выглядеть, когда станет постарше или когда совсем вырастет и будет взрослым мужчиной, и от этого видения она исполнилась страстью и отчаянным желанием увидеть это побыстрее наяву. А может, думал Джек, ее переполнили ужас и отвращение – ведь в конце концов она отвернулась.

Джек с мамой не двигались с места, омываемые потоками девочек, пока потоки эти не иссякли: от шума и топота не осталось ни звука, а смех, то радостный, то угрожающий, стих вдали. Теплый воздух ранней осени сохранил их запах; Джек вдохнул и подумал, что это духи. Однако в школе Святой Хильды почти никто не душился; этот новый запах был их собственным, настоящим запахом этих девчонок. Джек так и не смог к нему привыкнуть, не научился воспринимать его равнодушно. Даже перейдя в пятый класс, он его не забыл.

– А почему я буду ходить именно в эту школу? – спросил маму Джек, когда девочки ушли.

На улице не было никого, только шелестели опавшие листья.

– Потому что это хорошая школа, – ответила Алиса и добавила: – Кроме того, в обществе девочек тебе ничто не грозит.

Джек был совсем другого мнения и тут же схватил маму за руку.

Той осенью мама заготовила для Джека массу сюрпризов. Помимо обещания отдать его на будущий год в школу Святой Хильды и той прогулки по Форест-Хиллу, когда она показала ему девочек в школьной форме (которые вскоре сыграют в его жизни такую важную роль), Алиса объявила, что проедет с ним по Северной Европе в поисках его беглого папаши. Она знала, в каких городах тот может от них прятаться (она так и говорила – «мы с тобой проработаем эти города»), и вот они с Джеком отыщут его и напомнят о долге перед сыном и женой. Джек частенько слышал, как мама говорит: «Он в ответе за нас обоих, мы еще вернем его». Но к четырем годам Джек пришел к выводу, что папа оставил их навсегда; лично его, Джека, так и вовсе еще до рождения.

Джек сразу понял, что́ мама имеет в виду под «проработаем». Он уже знал, кем работает его мама. Ее отец был татуировщиком, и Алиса унаследовала от него эту профессию; больше она ничего делать не умела.

Алиса сказала, что в Европе ей дадут работу коллеги; они как раз живут в нужных городах. Всем известно, что Алиса училась искусству татуировки у отца, а он был знаменитый эдинбургский татуировщик (он работал в портовом пригороде столицы Шотландии, Лите). Там-то, в Эдинбурге, Алисе и выпало несчастье познакомиться с отцом Джека. Там он сделал ей Джека и там же бросил ее.

По словам Алисы, отец Джека уплыл прочь в Новую Шотландию, в город Галифакс. Он обещал ей забрать ее туда, как только найдет хорошую работу. Но новостей от него Алиса не дождалась – зато новостей о нем до нее дошло предостаточно. Прежде чем покинуть Галифакс, Джеков папаша оставил там заметный след.

При рождении отца Джека назвали Каллум, но потом, еще студентом, он сменил имя на Уильям и стал Уильям Бернс. Его отца звали Аласдейр, и Уильям счел, что одного кельтского имени на семью вполне достаточно. В Эдинбурге Уильям – пока не сбежал позорно в Канаду – числился членом Королевского колледжа органистов, то есть был не просто бакалавром музыки, но еще и имел диплом органиста. Так Уильям и познакомился с Алисой – в Южной приходской церкви Лита: он играл там на органе, а она пела в хоре.

Казалось бы, мальчик с хорошим образованием – до университета Уильям учился в Хэриоте[2], – рассчитывавший пробиться в высшие слои общества, должен был скривиться, получив в качестве первой работы место органиста в каком-то Лите, да еще в трущобном районе. Но Джеков папаша любил в шутку говорить, что это ничего – ведь Церковь Шотландии платит лучше, чем Шотландская епископальная[3]. Сам Уильям принадлежал к Епископальной церкви, но не имел ничего против Южной приходской церкви, на кладбище которой, по преданию, дремлют одиннадцать тысяч душ, хотя надгробных камней там не более трехсот.

Бедным запрещалось ставить каменные памятники. Но мама рассказывала Джеку, что по ночам люди приносили на кладбище прах своих усопших и разбрасывали его по могилам сквозь кладбищенскую решетку. Джеку потом снились по ночам кошмары – еще бы, столько душ носится по воздуху во тьме! – но церковь была очень популярна у местных, возможно, как раз из-за этой легенды; а Алиса считала, что она сама там умерла и вознеслась на небо – когда пела в хоре, пела для Уильяма.

В Южной приходской церкви Лита орган и хор располагались за спиной у прихожан. Для хористов было всего лишь двадцать мест, в два ряда – мужчины сидели во втором, женщины в первом. Когда служили, Уильям просил Алису выдвигаться немного вперед и чуть наклоняться, чтобы он видел ее целиком. Она носила голубое платье – «как оперенье у голубой сойки», говорила мама Джеку – с белым воротником. Она влюбилась в Джекова папашу в апреле 1964 года, когда тот впервые сел за мануал.

– Мы пели гимны в честь Воскресения, – рассказывала Алиса, – а на кладбище цвели крокусы и нарциссы.

Судя по всему, незахороненный пепел благотворно сказывался на кладбищенской флоре.

Алиса познакомила юного органиста, который заодно выполнял обязанности хормейстера, со своим отцом. У того был тату-салон под названием «Не сдавайся» – по девизу Лита – то ли на Мандерстон-стрит, то ли на Джейн-стрит: в те времена через Лит-уок[4] был перекинут железнодорожный мост, один его конец стоял на Джейн-стрит, а другой на Мандерстон-стрит, и хотя мама говорила, на какой стороне моста был салон, Джек забыл. В тот раз Уильям впервые попал в такое заведение.

Джек помнил из маминых рассказов, что они там и жили с отцом, прямо в салоне; аккомпанементом всей их жизни служил стук колес проезжающих поездов. Мама называла это «спать на иголках» – когда времена были трудные, а между войнами так и было, жить было негде, и приходилось ночевать в тату-салоне. А еще «уснуть на иголках» означало, что хозяин салона умер – и умер прямо там; так случилось и с Алисиным отцом. Он «спал на иголках» во всех смыслах слова.

Мать Алисы умерла при родах, и отец – Джек никогда его не видел – вырастил ее в мире татуировок. Джек считал, что другой такой, как его мама, больше на свете нет – потому что у нее самой не было ни единой татуировки. Отец сказал ей, чтобы она не татуировала себя, пока не повзрослеет как следует и кое-что про себя не поймет; скорее всего, он имел в виду – не осознает, что́ в ней есть прочного, такого, что не меняется со временем.

– Так что раньше шестидесяти-семидесяти мне татуировка не светит, – говорила мама Джеку, когда ей не было еще и тридцати. – И пока я жива, ты тоже татуировок себе не делай.

Этим она хотела сказать, что запрещает Джеку татуироваться на веки вечные.

Алисин папа сразу же невзлюбил Уильяма Бернса – тот сделал себе первую татуировку в их первую встречу. Это были ноты пасхального гимна, который Уильям репетировал с Алисой, «Христос воскресе»; они опоясывали правую ляжку органиста – так что Уильям мог читать их, сидя на унитазе. На коже были только ноты, и тот, кто хотел узнать музыку, должен был их прочесть – для чего ему пришлось бы, вероятно, сесть на соседний унитаз.

Нанеся юному органисту его первую татуировку, отец Алисы сразу сказал ей, что Уильям, он это точно знает, «подсядет на чернила», станет «коллекционером» – так называли людей, которые, сделав первую татуировку или даже первую пару дюжин татуировок, не могут остановиться. Уильям, сказал Алисе отец, будет покрывать себя татуировками, пока все его тело не превратится в нотный стан, пока не останется ни кусочка кожи, где не стояла бы нота. Жуткое предсказание – но Алиса пропустила его мимо ушей: ее сердце уже принадлежало будущему тату-маньяку.

К четырем годам Джек Бернс знал эту историю наизусть. Но его ждал еще один сюрприз – мама, объявив о поездке в Европу, добавила:

– Если по прошествии года, когда тебе будет пора в школу, мы не найдем твоего папашу, то забудем про него навсегда и заживем своей жизнью.

Это был жуткий удар. С тех пор как Джек понял, что отца рядом нет – хуже того, что он его бросил, – они с мамой приложили довольно много усилий, чтобы папу найти, и Джек думал, что они будут искать его всю жизнь. Мысль, что папу можно «забыть навсегда», не умещалась у него в голове – там едва хватило места для мысли о поездке в далекую неведомую Европу; не понимал Джек и того, как важно было для мамы отдать его в школу.

Дело в том, что сама-то она школу не окончила. На фоне Уильяма с его университетским образованием Алиса всегда чувствовала себя неполноценной. Родители Уильяма преподавали в начальной школе и давали частные уроки игры на фортепьяно соседским детям, но считали, что профессиональное музыкальное образование ничем заменить нельзя. С их точки зрения, играть на органе в какой-то Южной приходской церкви унизительно для их сына, и вовсе не только по причине классовых различий между Эдинбургом и Литом, особенно очевидных в те времена. Различия между Шотландской епископальной церковью и Церковью Шотландии тоже играли немалую роль.

Отец Алисы в церковь не ходил. Он послал ее в церковный хор, чтобы она посмотрела, какова жизнь за пределами тату-салона; он и думать не мог, что в церкви, и уж тем более в церковном хоре, дочка встретит свою судьбу – и не только потеряет честь, но еще и приведет своего бесстыжего соблазнителя к нему в салон делать татуировку!

Родители Уильяма настояли, чтобы тот, будучи главным органистом Южной приходской церкви, согласился стать еще и помощником органиста в Старом соборе Святого Павла. Главным тут было то, что Старый собор относился к Шотландской епископальной церкви и находился не в Лите, а в Эдинбурге.

Уильяма же в соборе привлекал орган. Мальчик сел за пианино в шесть лет и до девяти настоящего органного мануала даже не касался, но уже в семь он приклеил над клавишами пианино кусочки бумаги, чтобы было похоже на органные регистры. Он стал мечтать о том, как будет играть на органе – и не просто на органе, а на Старике Уиллисе[5], большом органе в Старом соборе Святого Павла.

Родителей Уильяма волновал вопрос престижа – с их точки зрения, куда лучше быть помощником органиста в Старом соборе, чем главным органистом в Лите. Уильяму же до этого не было никакого дела – его привлекал Старик Уиллис. Это был знаменитый орган и еще более знаменитый собор; его акустика, как объясняла Джеку мама, обеспечила львиную долю их общей славы. Джек потом не раз думал, не хотела ли мама сказать, что в соборе фантастически звучал бы любой орган – а все потому, что время реверберации, то есть время, за которое громкость звука падает на шестьдесят децибелов, играет более важную роль, чем качество самого инструмента.

Алиса рассказывала сыну, как однажды слушала «органный марафон» в Старом соборе. Это был круглосуточный концерт, судя по всему благотворительный; каждый час или полчаса за мануал садился новый органист. Порядок исполнителей, разумеется, определялся корпоративной иерархией – лучшие исполнители играли в лучшее время, когда слушателей было больше всего, а другие – когда в соборе и вовсе могло никого не быть. Юному Уильяму Бернсу мануал достался за полчаса до полуночи.

Собор был заполнен едва наполовину. Самым внимательным слушателем была мама Уильяма, где-то в зале сидел и следующий по очереди исполнитель, которому предстояло заступать на вахту в полночь.

Уильям, конечно, не собирался упустить шанс сыграть на уникальной реверберации в соборе – и поэтому выбрал пьесу погромче. Если Джек правильно понял, к чему клонит Алиса, то Уильям непременно хотел, чтобы его слышали, и чем больше народу, тем лучше; поэтому он выбрал Боэльманову токкату[6]. По словам Алисы, лучшее определение для этой музыки – «воодушевленный вселенский грохот».

Рядом со Старым собором идет узкая улочка, с нее в собор есть вход. В ту ночь у стены собора на этой улочке лежал, пытаясь как-то укрыться от дождя, местный пьянчуга, каких в Эдинбурге множество. То ли его ноги уже не держали, то ли специально туда улегся поспать – его частенько там видали. Но нет на свете пьяного, который уснет под Боэльманову токкату – даже за пределами собора.

Алиса обожала изображать реакцию пьянчуги.

– А ну прекратите это блядское черт знает что! Я тут, блядь, прилег на ночь, поспать, блядь, что твой ангел, понимаешь, а тут какая-то сука уселась за свой блядский орган! Этот блядский грохот перебудит, блядь, всех покойников!

Будь Алисина воля, пьянчугу на месте разразило бы громом за такие слова, произнесенные рядом с церковью, но прежде, чем Господь успел нанести свой удар, по клавишам снова ударил Уильям – да пуще прежнего. Он играл так громко, что народу пришлось спасаться бегством; в Старом соборе не осталось ни одного человека. Гости дослушивали музыку снаружи под дождем, рядом с Алисой стоял полуночный сменщик Уильяма. Пьяного матерщинника и след простыл, рассказывала Алиса сыну:

– Видать, пошел искать место, куда не доносятся чарующие звуки Боэльмановой токкаты!

Успех был в буквальном смысле оглушительный, но Уильям Бернс остался органом недоволен. Построили его в 1888 году, и он был бы неплох, если бы дошел до наших дней в изначальном виде. Но, как сказал Уильям, с ним «плохо обращались»: к тому времени, когда ему выдался шанс сесть за мануал, орган пережил реставрацию и электрификацию антивикторианских шестидесятых.

Но какое было Алисе дело до органа! Она была в отчаянии – Уильям ушел с поста органиста в Лите, и последовать за ним в Старый собор она не могла: в те времена там был исключительно мужской хор. А сидя вместе с прихожанами, Алиса видела лишь спину Уильяма.

Как же она завидовала хористам! Мало того что перед службой они торжественной процессией проходили перед паствой – они еще и сидели перед ней, лицом ко всем, а не сзади, никем не видимые, как в Лите. Дальше – хуже: Алиса узнала, что, кроме нее, в Джекова папашу влюбились и другие хористки, но из них всех забеременела лишь она одна.

Помощник органиста в Старом соборе подчинялся и главному органисту, и настоятелю; разумеется, тот факт, что от столь важного сотрудника забеременела какая-то девчонка, дочь какого-то татуировщика из Лита, означенные лица не могли оставить без внимания, равно как и Шотландская епископальная церковь в целом вместе с амбициозными родителями Уильяма. Кому пришла в голову мысль «дать ему улизнуть в Новую Шотландию» – как это называла Алиса, – Джек так никогда и не узнал, но, скорее всего, к этому руку приложили и Церковь, и родители.

Из Старого собора Святого Павла в Эдинбурге в Шотландии Уильям переместился в просто собор Святого Павла в Галифаксе в Канаде. Тот принадлежал Канадской англиканской церкви, и там не было Старика Уиллиса. Лучший орган в Галифаксе стоял в Первой баптистской церкви, на Оксфорд-стрит. Судя по всему, выбирать Уильяму не пришлось – музыка для него была главным, он не имел ничего против того, чтобы играть у баптистов, но там место было занято, а органист в соборе Святого Павла как раз уходил на пенсию.

«След», который, по утверждению Алисы, Уильям оставил в Галифаксе, представлял собой еще один роман с хористкой, а то и с двумя; ходили слухи, что была у него и еще какая-то дама постарше. Прошло немного времени, и у англикан поубавилось желания видеть Уильяма у себя; Алиса говорила, что потенциальная карьера Уильяма у баптистов тоже не могла бы быть продолжительной.

Родители Уильяма говорили ей, будто не посылали сыну денег, а из его местонахождения тайны не делали, так она рассказывала. Первое, скорее всего, правда – у них было не так много денег. Но Алиса была не в силах поверить, что они не пытались спрятать его от нее. А когда Уильяму пришлось бежать из Галифакса – незадолго до того, как туда приехала Алиса, – ему точно нужны были деньги. Он сделал себе новую татуировку – Алиса узнала это, когда принялась искать его в Галифаксе, от Чарли Сноу, хозяина салона (электрические татуировочные машины там работали от батарей), куда заходил Уильям. Там же она узнала, что некоторое время спустя Уильям нашел работу в Торонто, но быстро ее потерял.

Алиса никогда не винила Старый собор и Епископальную церковь в том, что они, как ей думалось, помогли Уильяму бежать в Новую Шотландию: к ее удивлению, деньги на ее переезд через океан в поисках органиста собрали именно прихожане собора, а вовсе не ее родная община в Лите.

Англикане в Галифаксе тоже оказали ей радушный прием и помощь. Более того, они дали Алисе жилье в приходском приюте при соборе, что на углу Арджайл-стрит и Принс-стрит: ей пришла пора рожать.

Рожала она Джека Бернса в муках. «Кесарево», – говорила мама Джеку, когда они приплыли в Европу. Четырехлетний Джек думал, что это название отделения в больнице в Галифаксе, где проходят тяжелые роды. Позднее – возможно, во время их поездки по Европе, возможно, по возвращении в Канаду – он узнал, что такое кесарево сечение. Тогда же ему объяснили, почему он не может мыться с мамой в душе и видеть ее без одежды. Алиса так ему и сказала:

– Не хочу, чтобы ты видел шрам от кесарева.

Итак, Джек Бернс родился в Галифаксе, окруженный заботами богомольцев из собора Святого Павла – не эдинбургского, а другого. Алиса с теплотой вспоминала их сочувствие к сбившейся с пути истинного хористке; а вот к ее развратному соблазнителю, который к тому же успел побывать членом их общины, они испытывали глубочайшее презрение. Видать, Шотландская епископальная и Канадская англиканская церкви дышат одним и тем же воздухом. Судя по всему, именно англикане приложили усилия к тому, чтобы Уильям не задержался надолго в Торонто.

– Церковь преследовала его, как ангел с карающим мечом, – любила говорить Алиса.

После рождения Джека Алиса устроилась работать к Чарли Сноу. Чарли был родом из Англии, служил в Первую мировую матросом на британском торговом флоте. Рассказывали, будто он сбежал с корабля в Монреале и научился татуировать у Фредди Болдуина, тоже англичанина, ветерана Англо-бурской войны.

И тот и другой были приятелями Большого Оми. Оми наезжал в Галифакс с цирком; чтобы увидеть его полностью покрытое татуировками лицо, люди платили деньги. Когда же Оми уходил с арены, то надевал маску.

– За бесплатно его так никто и не увидел, – говорила мама Джеку, и ему снились новые кошмары: жуткие татуировки на лице Большого Оми.

У Чарли Сноу Алиса научилась мыть татуировочные машины этиловым спиртом; шланги она чистила ершиками для курительных трубок, вымоченными в водке, и каждую ночь кипятила иголки.

– В кастрюле, в каких варят омаров, – говорила Алиса.

Чарли Сноу был также известен тем, что сам делал из льняной ткани бинты.

– Про гепатит тогда никто не слышал, – объясняла Алиса.

От нее Джек узнал, что самая красивая татуировка на теле Чарли Сноу – работа Фредди Болдуина. На грудь, там, где сердце, Фредди поместил Сидящего Быка, на правую сторону – генерала Кастера[7] анфас, а прямо посередине, над грудиной, пустил плавать корабль под всеми парусами. Одна из мачт заканчивалась на ключице, и там развевался вымпел «Возвращаюсь домой».

Домой Чарли вернулся только в 1969 году, восьмидесятилетним, и вскоре умер от язвы. Алиса многому научилась у Чарли, но вот как татуировать японского карпа, ей показал Джерри Своллоу, известный в тату-мире как Матросик Джерри. Он поступил к Чарли подмастерьем в 1962 году. Алиса любила говорить, что они с Джерри одновременно были у Чарли подмастерьями, но на самом-то деле она научилась искусству куда раньше, от отца, в Лите.

Джекова мама умела наносить татуировки задолго до того, как ее прибило к берегам Новой Шотландии.

Джек Бернс совсем не помнил город, в котором родился; до четырех лет для него существовал лишь один город – Торонто. Он был совсем еще маленький, когда его мама прослышала, что беглый папа объявился в столице Онтарио, и они полетели вслед за ним. Но хитрец опять успел сбежать из города до их приезда, – впрочем, они не удивились. Когда же Джек чуть подрос и начал понимать, что папы нет, до Алисы дошли слухи, что Уильям еще раз пересек Атлантику и живет в Европе.

Всю свою юность Джек гадал, не оттого ли он оказался в школе Святой Хильды, что прежде там побывал его папаша. Алиса и узнала про нее только потому, что искала Уильяма, – оказалось, школа, ничего не ведая о его репутации, наняла его хормейстером для хора старшеклассниц (с девятого по тринадцатый класс). Мало того, Уильям давал школьницам еще и частные уроки фортепиано; благодаря значительным успехам на этих двух музыкальных поприщах он получил еще и место органиста в церкви при школе. Можно только воображать, что думал Джек о похождениях своего папы в школе для девочек!

Однако, как ни велики были успехи музыкальные, успехи другого рода не дали карьере Уильяма продлиться сколько-нибудь долго. Первой в его сети попалась девочка из одиннадцатого класса – она как раз брала у него уроки фортепиано, ну а уже девочка из последнего класса забеременела. Говорили, Уильям сам отвез ее в Буффало сделать нелегальный аборт. Когда в Торонто прибыла Алиса с незаконнорожденным сыном под мышкой, Уильяма уже и след простыл, зато ее и ребенка радушно приняли очередные богомольцы.

Школа Святой Хильды была англиканской, и ее церковь, где венчались большинство выпускниц, играла в Торонто роль влиятельного центра Канадской англиканской церкви. В шестидесятые годы школа, будучи платной, стала предоставлять небольшое количество стипендий ученикам; оплачивала их Ассоциация старинных подруг, могущественная организация, объединявшая бывших выпускниц. В первую очередь стипендии получали дети священников; оставшиеся невостребованными стипендии присуждались более или менее как бог на душу положит. А про Алису и ее «положение» (так называли Джека) прослышали не только англикане, администрация и педагоги школы, но и старинные подруги. Поэтому Джек, узнав от мамы, что та пытается устроить его в школу, решил, что тут не обошлось без «подружьей» помощи.

Впрочем, Джеку с мамой и без того уже крупно повезло – они нашли себе жилье в доме миссис Уикстид, не просто старинной подруги, а источника энергии для всей организации. Что еще любопытнее, после смерти мужа она встала на защиту матерей-одиночек. Она не просто боролась за их права и помогала им – она брала их к себе жить.

На момент появления Алисы про то, что миссис Уикстид когда-то была замужем, не помнили даже близкие ее знакомые; она была вдовой «всегда». Жила она в солидном, но не помпезном доме на углу Спадайны и Лаутер-авеню, фактически одна; там-то и поселились Джек с мамой. Им выделили две комнаты, небольшие, но чистые, уютные, с высокими потолками; туалет и ванную им приходилось делить с другими постояльцами, среди которых, в частности, была домработница, хромоножка Лотти, уроженка острова Принца Эдуарда. Пока Алиса искала работу – то есть место в тату-салоне, больше она ничего делать не умела, – Лотти служила Джеку няней.

В шестидесятые годы Торонто было далеко до звания татуировальной мекки Северной Америки. У отца в «Не сдавайся» и у Чарли Сноу с Матросиком Джерри в Галифаксе Алиса научилась такому количеству всего, что специалистов ее уровня в Торонто еще не видели – там не водились покамест достаточно взыскательные клиенты. Она была куда искуснее и чем Тихоокеанец Билл, который не согласился взять ее на работу (Джек так и не узнал почему), и чем его конкурент по прозвищу Китаец. На самом деле он был никакой не китаец, а человек вполне европейской внешности по имени Пол Харпер; он сразу понял, что перед ним стоит лучший тату-мастер Торонто 1965 года, и немедленно нанял Алису.

Заведение Китайца располагалось на пересечении Дандас-стрит и Джарвис-стрит, на северо-западном углу. Там стоял старинный отель «Уорик», а рядом с ним – дом в викторианском стиле; у дома был подвал, туда прямо с тротуара вели ступеньки. В подвале и располагался тату-салон; окна его всегда были занавешены.

В детстве Джек, когда молился, старался молиться и о Поле Харпере – именно он помог Алисе начать свою карьеру в Торонто. В итоге город навсегда овладел сердцем Алисы – поймать же в свои сети Джека ему было не суждено.

Однако не перед любым человеком приятно быть в долгу; иные требуют эти долги возвращать. Китаец никогда не позволял себе намекнуть Алисе, что она чем-то ему обязана; совсем другое дело – миссис Уикстид. Спору нет, вдова относилась к Джеку и маме хорошо и желала им добра, но ее разведенная дочь осуществляла подлинное надругательство над смыслом слов человеческого языка, когда утверждала, будто те живут у нее «за бесплатно на всем готовом».

После первого же разговора с мамой Джека миссис Уикстид решила, что акцент Алисы негативно скажется на ее социальном статусе – куда негативнее, чем экзотическая (чтобы не сказать мерзкая) профессия художницы-татуировщицы. Насколько понимал Джек, миссис Уикстид была твердо уверена, что Алисино раскатистое шотландское «р» не просто оскорбительно для английского языка (во всяком случае, для той его версии, на которой говорила сама миссис Уикстид), но является сущим проклятием – с такой речью девушка неизбежно окажется на дне общества, таком глубоком дне, какое не снилось даже нищим бродягам в портовом Лите, а уж оттуда никому нет спасения.

У старинной подруги имелись не только карманы, полные денег, но и большая любовь к школе Святой Хильды, и поэтому частым гостем в ее доме вскоре стала мисс Каролина Вурц, учительница английского из означенной школы. Задачей гостьи было победить Алисин возмутительный акцент. Миссис Уикстид знала: мисс Вурц отличается не только великолепным произношением и манерой говорить, но и отсутствием излишней мечтательности, в силу чего никак не может найти в раскатистом шотландском «р» ничего привлекательного. Возможно, однако, что мисс Вурц просто относилась к Алисе презрительно и полагала, что акцент юной татуировщицы – лишь самый незначительный из сонма ее грехов.

Каролина Вурц, великолепный педагог родом из Германии, прежде чем попасть в Торонто, жила в Эдмонтоне. Она кого угодно умела излечить от «иностранного» акцента – она само слово «иностранный» произносила так, будто намеревалась его уничтожить. Но если на Алису она смотрела откровенно косо, то в Джеке просто души не чаяла, глаз от него оторвать не могла, – казалось, в чертах лица мальчишки она провидит его будущее.

Алиса быстро избавилась от своей привязанности к Шотландии; она склонилась перед властью мисс Вурц с такой готовностью, словно ни в грош не ставила ни родину, ни ее язык. Освоены были и произношение, и манера говорить. Видимо, смерть отца – тот умер еще до рождения Джека, когда Алиса была в Галифаксе, – и побег Уильяма надломили ее, и сил противостоять мисс Вурц у нее не осталось.

Невинность она утратила на одном берегу Атлантики, а шотландский акцент – на другом.

– Впрочем, если подумать, не такая уж это большая потеря, – призналась она однажды Джеку.

Тот решил, что мама имеет в виду акцент. Алиса не держала зла ни на миссис Уикстид, ни на мисс Вурц. Джекова мама, хотя и не имела образования, говорила изящно, и миссис Уикстид была к ней добра – а к Джеку и подавно.

Сам же Джек обожал и Лотти, и ее хромоту. Она всегда протягивала ему руку, даже брала его за руку, прежде чем тот успевал протянуть свою. А когда Лотти его обнимала, Джек чувствовал, что тут не только ее желание показать малышу, что его любят, – нет, ей и самой этого хотелось.

– Давай ты вдохнешь и задержишь дыхание, и я вслед за тобой, – говорила она ему; вдохнув, они оба чувствовали, как бьются их сердца. – Ну видишь, значит, ты живой! – говорила Лотти.

– Я думаю, ты тоже живая, Лотти, – отвечал задыхающийся мальчик.

Позднее Джек узнал, что Лотти покинула остров Принца Эдуарда в том же самом положении, что Алиса – Эдинбург; разница была лишь та, что в Торонто Лотти прибыла одна: ребенок родился мертвым. Миссис Уикстид и прочие старинные подруги приняли ее, как потом Алису, с распростертыми объятиями. Это была прочная организация, старинные подруги, настоящая сеть; учитывая, что Джек и его мама в Новом Свете были совсем никому не нужны, забота старинных подруг была им очень кстати. Одним словом, им повезло.

Глава 2. Самый маленький солдат

Билла Стронаха, отца Алисы, в тату-мире звали Билл из Абердина. Стронах – абердинширская фамилия, но родился Билл в Лите, и толком с Абердином его ничто не связывало. Однажды, рассказывала его единственная дочь, Билл Стронах попал в Абердин, надрался как последний сапожник, и застрял там на целые выходные; видимо, все это сопровождалось длинной чередой пьяных приключений, отчего к нему и приклеилось прозвище Билл из Абердина. До рождения Алисы Билл разъезжал по Шотландии с цирками и по ночам татуировал в палатках циркачей при свете масляной лампы. Так он и выучился смешивать свои уникальные черные чернила – на основе копоти с масляной лампы и патоки.

Осенью 1969 года Алиса и Джек собрались в Европу. Перед этим Алиса разослала по городам, куда собиралась заехать, письма; адресатами были известные ей тату-мастера, а говорилось в них, что Алиса выучилась искусству в салоне «Не сдавайся» в Лите. Получатели, впрочем, дальше слов «я дочь Билла из Абердина» не читали – в Европе каждый уважающий себя тату-художник знал, кто такой Билл.

Первым делом Алиса и Джек направились в Копенгаген. Там, в доме 17 по Нюхавн, находился салон Оле Хансена; хозяин получил письмо и ожидал их. Как и к Биллу из Абердина, к Татуоле – такое у него было прозвище – в основном ходили матросы. Тату-художником он себя не называл, предпочитая именоваться просто татуировщиком. Как и Билл, Татуоле изображал прежде всего сердца, русалок, змеев, корабли, флаги, цветы, бабочек и обнаженных женщин. Алиса застала его еще молодым – ему едва перевалило за сорок.

Татуоле тут же придумал ей тату-прозвище. Под стук бьющихся о набережную лодок и плеск волн – в конце ноября с Балтики дует сильный ветер – Алиса и Джек вошли в его салон на Нюхавн. Оле был занят – татуировал на широкой мужской спине обнаженную женщину. Подняв глаза от клиента, он сказал:

– Ага, а вот и дочурка Алиса.

Собственный салон у Алисы появится еще не скоро – когда родившемуся в тот день ее прозвищу исполнится много лет.

Татуоле сразу же дал ей работу. Первую неделю датчанин доверял Алисе только закрашивать татуировки, а контуры наносил сам; на второй неделе он понял, с кем имеет дело, и разрешил ей делать всю работу от начала до конца.

Дочурка Алиса пришлась в популярном у матросов салоне весьма кстати: она сформировалась как художник, экспериментируя на собственном отце, специалисте по труженикам моря. Первые татуировки она делала руками, а потом отец научил ее пользоваться тату-машиной.

Даже шаблоны на ацетатной ткани, какие были в ходу у Татуоле, были ей знакомы. В ее репертуаре числились сердца – разбитые и истекающие кровью в терновом венке или венке из роз; страшные черепа с перекрещенными костями, огнедышащие драконы, Христы на кресте, от одного вида которых бросало в дрожь, изысканного вида Девы Марии с зеленой слезой на щеке и еще какая-то неведомая богиня со змеей, которой она отрубает мечом голову. Она изображала корабли в море, разнообразные якоря, русалку верхом на дельфине, а также и собственного изготовления обнаженных дев – тут шаблоны Оле ей не подходили.

Обнаженные девы Оле не нравились Алисе вот чем – лобковые волосы у них походили на ресницы, а то, что располагалось под ними, выглядело этакой вертикальной улыбкой. Обязательно также полагались в больших количествах волосы под мышками. Впрочем, когда Оле спрашивал Алису, а что не так с его шаблонами, она отвечала только, что предпочитает обнаженных дев «со спины».

У Оле был и другой подмастерье, Ларс Мадсен по прозвищу Бабник Ларс или же Бабник Мадсен, неуверенный в себе молодой человек. По поводу обнаженных дев он сказал Алисе, что предпочитает их в любом виде, лишь бы они были не прочь.

– Сзади хорошо, но и спереди тоже!

Алиса на это отвечала, если отвечала, так:

– Не надо при Джеке.

Мальчику Бабник Ларс понравился. В Торонто мама почти никогда не водила его в салон к Китайцу, и хотя Джек был прекрасно осведомлен о ее способностях и блестящем тату-образовании, до сих пор ни разу не видел ни маму за работой, ни ее татуировки. Но Лотти осталась в Торонто, и в Копенгагене присматривать за Джеком было некому, да и комнаты в корпусе для горничных при отеле «Англетер» Татуоле им нашел не сразу, так что первое время мама с Джеком жили прямо в салоне, на Нюхавн, 17.

– Вот, снова сплю на иголках, – говорила Алиса таким тоном, словно имела что-то против.

Она и раньше нехотя позволяла Джеку играть с тату-машиной. На взгляд Джека, машина представляла собой пистолет, хотя звук он издавал не пистолетный, а как у бормашины. Еще он знал, что пистолет умеет наносить две тысячи уколов в минуту, если не больше.

До Копенгагена Джеку доводилось татуировать только апельсины и грейпфруты, а однажды мама разрешила ему попробовать машину на камбале (но только один раз, так как свежая рыба, сказала она, штука дорогая). Фактура у свежей камбалы, объяснял ей отец, почти такая же, как у человеческой кожи. Бабник же Ларс разрешил Джеку поупражняться на нем самом.

Ларс был немного младше Джековой мамы, но как подмастерью ему было до нее очень далеко; возможно, именно поэтому он так и баловал мальчика. После того как Татуоле посмотрел на работу Алисы, Бабник был навечно отстранен от нанесения контуров, ему лишь изредка позволялось контуры раскрашивать. Джеку Бабник разрешил проделать всю работу от начала до конца.

Это, конечно, была со стороны Бабника большая смелость, если не безрассудство – доверить такое дело четырехлетнему мальчишке. Правда, чтобы особо не рисковать, Ларс разрешил ему работать только на икрах – там когда-то один «мясник» (так называли татуировщиков, плохо знавших свое дело) вывел имена двух подружек Ларса; Бабник считал, что из-за этих-то имен его амурная жизнь теперь и не клеится. Джек получил задание закрыть старую татуировку новой.

Двадцать процентов всех татуировок как раз для этого и делаются, и в половине случаев новая татуировка закрывает чье-то имя. Бабник Мадсен, голубоглазый блондин, щербатый и со сломанным в давнишней драке носом, носил на левой икре зеленую терновую ветвь, оплетенную со всех сторон маленькими сердцами, а на правой – цепь. На ветви было вытатуировано имя «Кирстен», на цепи – «Элиза».

Мальчик взял своей крошечной ручкой пистолет и, видимо, прижал его к коже слишком сильно – все-таки это был его первый контакт с настоящей человеческой кожей. При аккуратной работе с тату-машиной кровь не течет – иголки проникают в кожу всего лишь на глубину в одну шестьдесят четвертую дюйма; единственное исключение – если клиент пьян, но Мадсен не пил ничего крепче кофе. Когда Джек занялся Ларсом, он явно превысил нужный предел. Ларс все перевел в шутку, однако убирать пришлось как следует – на полу образовалась знатная чернильно-кровавая лужа, голень Ларса была в таком же виде. Скорее всего, тот не стал сердиться по молодости лет – а еще потому, что, видимо, влюбился в Алису и думал завоевать ее сердце, принеся свои икры в жертву Джеку.

Но в таком возрасте – Алисе уже за двадцать, а Ларсу еще нет и девятнадцати – разница даже в пару лет очень велика. Шансов завлечь Алису у Ларса не было – особенно тут мешала его тонюсенькая эспаньолка; хозяину она казалась изящной, а со стороны выглядела недосмотром при бритье.

Семья Мадсена занималась рыбой – продавала ее, конечно, не татуировала. Но Ларс не хотел становиться рыботорговцем. Талант татуировщика у него был, откровенно говоря, небольшой, но в тату-мире он нашел известную долю независимости и от своей семьи, и от рыбного бизнеса. Голову он мыл смесью шампуня со свежевыжатым лимонным соком, полагая, что в его амурных неудачах виноваты не только Кирстен и Элиза, но и семейный бизнес – запах рыбы, мол, впитался в его тело до корней волос.

Сначала Джек закрыл имя «Кирстен» на терновом кусте. Татуоле посмотрел на его работу и сказал, что даже Герберт Гофман из Гамбурга не сумел бы его, Джека, превзойти. То, что при этом клиент истекал кровью, на оценке не сказалось.

У Алисы был свой способ закрывать имена – она превращала буквы в листья и ягоды, а иногда в лепестки цветов. Если в букве есть круглый элемент, ее легче превратить в ягоду, если же буква угловатая, то из нее лучше сделать лист. А лепесток можно сделать и круглым, и остроугольным, говорила она Джеку.

Из «Кирстен» получилось больше листьев, чем ягод, плюс одинокий лепесток. В результате на икре у Ларса расцвел довольно странный букет; иной наблюдатель сказал бы, что видит неухоженный сад, по которому какой-то мясник разбросал вырванные у каких-то маленьких зверюшек сердца.

Джек думал, что закрыть «Элизу» у него получится лучше, но решил, что на фоне черных звеньев цепи листья и ягоды будут смотреться странно. Поэтому «Элиза» превратилась в ветку падуба – острые листья и ярко-красные ягоды показались мальчику идеальным вариантом. Впрочем, получилось скорее сорванное с елки новогоднее украшение, которое кто-то привязал к цепи.

Татуоле, однако, сказал, что даже легендарный Лес Скьюз из Бристоля гордился бы такой работой. Высокая оценка, без дураков, – более лестным в устах Оле стало бы только: «Сам Билл из Абердина вышел бы из гроба посмотреть на такое». Впрочем, Оле знал – Алиса не любит, когда слова «Билл из Абердина» и «гроб» встречаются в одном предложении.

Когда отец умер, она была в Галифаксе, так что не могла разбросать его пепел над могилами на кладбище при Южной церкви; папин пепел разбросал над Северным морем один рыбак. К тому же все татуировщики Северного моря и Балтики знали, от чего умер Билл: от пьянства; Оле позволил себе упомянуть этот печальный факт лишь единственный раз.

Отчего Алисин отец спился? Оттого ли, что дочь родила вне брака и сбежала в Галифакс? Или же он вообще был пьяницей? Учитывая знаменитые выходные в Абердине, можно полагать, что отъезд дочери лишь немного усугубил застарелую болезнь.

Дочурка Алиса сама об этом никогда не говорила, и Татуоле больше не поднимал эту тему. Джек Бернс рос на питательном бульоне из слухов и молвы, каковой в изобилии подавали в доме 17 по Нюхавн.

Как и полагается четырехлетнему мальчишке, вымыть пол и перебинтовать икры Ларса Джек предоставил маме. Нанесенная татуировка обычно заживает сама, ее нужно лишь несколько часов подержать под бинтом, а затем промыть с простым мылом, без запаха, но не водой, а влажной марлей. Оле сказал Джеку, что боль от новой татуировки такая же, как когда немного сгоришь на солнце.

Если даже работа четырехлетки Джека с эстетической точки зрения и не была шедевром, цели своей он достиг – имена «Кирстен» и «Элиза» уже никто больше не мог прочитать. Другое, конечно, дело, что на ногах у Ларса теперь красовалась, по словам Оле, какая-то мясная лавка и «антирождественская пропаганда», – но уж в этом Ларсу было некого винить, кроме самого себя.

Бедняга Ларс! Оле нарек его Бабником, но никто не видел, чтобы за Ларсом толпой ходили девушки. Джек ни разу не встречал его в женском обществе, ни разу не слышал, чтобы тот говорил о женщинах. Конечно, Кирстен и Элиза тоже ни разу не попались Джеку на глаза – если не считать их имен на Ларсовых икрах.

Как любой нормальный ребенок четырех лет, Джек не прислушивался к разговорам взрослых. Линейное время, возможно, он и в самом деле воспринимал как одиннадцатилетний, но всю информацию об отце черпал из бесед с мамой, а не из случайно подслушанных ее разговоров с другими взрослыми. Когда она такие разговоры вела, Джек слушал невнимательно – послушает немного и забудет; настоящий одиннадцатилетний ребенок, конечно, постарался бы не отвлекаться.

А ведь с Уильямом Бернсом виделся даже Бабник Ларс, хотя татуировал его Оле – ноты не нужно было закрашивать. Все татуировки на Уильяме были черные и контурные. Оле так говорил:

– Чернота сплошная, вот как у него все.

Если бы Джек слушал Оле внимательно, он, наверное, решил бы, что папа предпочитает черную одежду. А для Алисы, наверное, слова Оле (который питал к ней нежные чувства) о черноте скорее относились к душе органиста.

Оле всем придумывал прозвища и папу Джека назвал Партитурщик. Это его словечко Джек запомнил.

Оле нанес на левое плечо Уильяма какую-то рождественскую музыку Баха – Алиса, зная репертуар органиста, предположила, что это либо «Рождественская оратория», либо «Канонические вариации на тему рождественской службы»; казалось, к его плечу приклеился вырванный из книги кусок нотной бумаги. Еще он вывел у Уильяма над почками – татуировки в этой области особенно болезненны – длинную и довольно сложную фразу из Генделя.

– Тоже что-то рождественское, – отмахнулся Оле, когда его попросили вспомнить поточнее; Алиса решила, что ноты – из рождественской части генделевского «Мессии».

Татуоле критически отнесся к качеству двух предыдущих татуировок Уильяма – сделанных, конечно, не Биллом из Абердина: его работу Оле уважал, а пасхальный гимн на правой ляжке Джекова папы так даже приводил его в восхищение. Была и еще одна – фрагмент какого-то другого гимна, который опоясывал щиколотку на левой ноге, словно носок, у которого отрезали нижнюю часть. Там, кроме нот, были еще и слова; татуировка произвела на Ларса Мадсена такое впечатление, что он запомнил их. Эти слова пели англикане по всей планете – «Приди ко мне, дыхание Господне».

Алиса знала этот гимн наизусть – и настаивала, что это именно гимн, хотя на самом деле это просто молитва, положенная на музыку. Мама когда-то репетировала ее с Уильямом и частенько пела Джеку. Из восторженных отзывов Оле и Ларса она заключила, что татуировка – работа Чарли Сноу или Матросика Джерри; те не стали ей рассказывать, что́ выводили на коже у Уильяма.

Ларс не столь критически отнесся к двум «некачественным» татуировкам Уильяма, но признал, что работа «так себе»: ноты располагались на левом бедре и мастер совершенно упустил из виду, что при движении некоторые из них налезают друг на друга.

Из этого Алиса сделала вывод, что в Торонто Уильям успел забежать к Тихоокеанцу Биллу, но позднее согласилась, что Китаец тоже мог так напортачить. А вторую ошибку на другой татуировке – когда ноты залезли Уильяму под мышку – мог допустить любой из них.

Так Джек с мамой узнали от Оле и Ларса, как продвигаются телесно-татуировочные дела у папы-Партитурщика. Как и предсказал Билл из Абердина, он в самом деле «подсел на чернила».

– А как насчет настоящей музыки? – спросила Алиса.

– Какой такой настоящей? – не понял Оле.

– Он должен где-то играть на органе, – пояснила Алиса. – Не может же он быть без работы.

Джек Бернс хорошо запомнил тишину после этой фразы, куда лучше, чем продолжение разговора. Впрочем, у Татуоле никогда не бывало по-настоящему тихо. Для начала там круглые сутки играло радио, настроенное на какую-то поп-волну; а когда мама стала расспрашивать Оле, где ей найти Уильяма – уже в четыре года Джек понял, что сей вопрос ни больше ни меньше краеугольный камень маминой жизни, – в салоне одновременно жужжали три тату-машины.

Татуоле изображал очередную обнаженную деву – на этот раз русалку, без «ресниц», которые так не нравились Алисе. Клиент, пожилой моряк, то ли спал, то ли притворялся мертвым, лежа без движения, в то время как Оле наносил ему на кожу контуры русалочьей чешуи на хвосте – который был не просто хвост, а синтез хвоста и женских бедер (впрочем, это Алисе тоже не нравилось).

Бабник Мадсен трудился над закраской морского змея, выведенного Оле на коже другого клиента, шведа. Змей, судя по всему, был морской удав – он душил сердце, которое грозило лопнуть.

Сама же Алиса завершала свою фирменную татуировку – иерихонскую розу. Это была неземной красоты работа, и пребольшая – закрывала всю левую сторону груди юного клиента. На Алисин взгляд, тот был слишком молод, чтобы знать, что такое на самом деле иерихонская роза. Джек, разумеется, был совсем еще ребенок, и ему просто нельзя было про это рассказывать. Мама объяснила ему, что это особая роза – в ней кое-что спрятано в лепестках.

– В этой розе кроется тайна, – сказала Джеку Алиса.

Кроется в этом цветке другой цветок – женский; если внимательно смотреть на иерихонскую розу и знать, что ищешь, в лепестках обнаружится влагалище. Как Джек узнал позднее, чем качественнее сделана работа, тем тяжелее влагалище заметить, – но если работа на самом деле мастерская, то как только ты влагалище нашел, оторвать от него взгляд совершенно невозможно.

Стало быть, одновременно жужжали три тату-машины, так что в салоне было довольно шумно – добавим сюда радио и стоны юноши, на котором расцветала роза. Алиса его предупредила, что татуировка на ребрах – болезненная, боль пронизывает весь бок и плечо.

Но когда мама произнесла: «Не может же он быть без работы», Джеку показалось, что электричество выключилось; даже радио замолчало.

Как так получилось, что три татуировщика, не подав друг другу никакого сигнала, отпустили педали своих машин? Так или иначе, машины заглохли, ток чернил остановился, боль развеялась. Старик-матрос вышел из комы и стал разглядывать незаконченную русалку у себя на бицепсе. Швед, которому раскрашивали змея, душащего сердце – которое, конечно, располагалось прямо над его настоящим сердцем, – вопросительно глянул на Ларса. Стонущий юноша задержал дыхание – как там, скоро ли конец его мучениям, скоро ли расцветет иерихонская роза?

Тут снова заиграло радио. Джек узнал рождественскую песенку – датский язык его не смутил. Ответа на вопрос Алисы так и не прозвучало. Она повторила:

– Уильям должен где-то играть на органе. Не может же он быть без работы.

– У него была работа, – ответил Татуоле, сделав ударение на «была».

Джек подумал было, что они с мамой снова опоздали, но совсем запутался, когда мама ничем не выразила разочарования и снова включила тату-машину, продолжив укутывать половые губы в лепестки розы. Юноша снова застонал, старик-матрос снова закрыл глаза (он никуда не спешил), обреченный на закраску Ларс вернулся оказывать змею помощь в удушении сердца.

По стенам у Татуоле висели шаблоны и рисунки. На жаргоне татуировщиков такие наборы назывались «блестки». Джек занялся разглядыванием «блесток», а Оле повел рассказ о беглом папе. Тут-то Джек и отвлекся.

– Он играл на органе в Кастелькиркен, – сказал Оле. – Правда, он там был не главный.

– Помощник органиста, надо полагать, – поддакнула Алиса.

– Типа подмастерья, – вставил Ларс.

– Ну да, но он был хорош, – продолжил Татуоле. – Я никогда не слышал, как он играет, но я слышал, как люди говорили, что слышали его и что музыкант он великолепный.

– Кстати, и бабник порядочный, как я слыхал… – начал было Ларс.

– Не надо при Джеке, – напомнила ему Алиса.

Джек тем временем заинтересовался той частью «блесток», которую у Татуоле называли «Грехопадение». Здесь висели татуировки, изображавшие различные способы, какими мужчины опускаются на дно, – игральные кости, алкоголь и женщины. Мальчику больше всего нравился бокал для мартини, в котором плавала женская грудь, сосок торчал из мартини, словно оливка, а в соседнем бокале таким же образом плавала голая женская задница. На дне бокала вместо кусочков льда лежали две игральные кости.

У Джековой мамы была и собственная шикарная татуировка на ту же тему – обнаженная женщина, как обычно спиной, пила вино из полупустой бутылки, а в другой руке, обращенной ладонью к зрителю, лежали две игральные кости.

– Ага, значит, в Кастелькиркен возникли проблемы? – спросила Алиса.

Бабник Мадсен завистливо закивал.

– Не надо при Джеке, – сказал Татуоле.

– Понятно, – сказала Алиса.

– Не хористка, – продолжил Оле. – Прихожанка.

– Юная жена военного, – сказал Бабник Ларс, но, наверное, Джек неправильно его расслышал; он все так же зачарованно смотрел на сосок, торчащий из мартини, словно перед ним была не картинка, а кино, и не заметил, как Алиса бросила на Ларса взгляд все с тем же значением «не надо при Джеке».

– Так, значит, он уехал? – спросила Алиса.

– Я бы на твоем месте в церкви спросил, – ответил Оле.

– Полагаю, ты не знаешь, куда он уехал, – продолжила Алиса.

– Говорят, что в Стокгольм, но я не знаю, – ответил Оле.

Тут Ларс как раз закончил татуировать своего шведа.

– Ну, в Стокгольме ему хорошей татуировки не сделать. Видите, вот наш швед – живое доказательство, что оттуда ездят за татуировками к нам.

Ларс глянул на клиента.

Швед задрал брючину на левой ноге:

– Вот это мне сделали в Стокгольме.

На икре красовалась весьма качественная татуировка – иной сказал бы, что это работа Оле или Дочурки Алисы: роза с воткнутым в нее кинжалом с покрытой резьбой золоченой и зеленой рукоятью; края лепестков и лезвия кинжала были окрашены в оранжевый цвет, вокруг розы и кинжала извивалась змея, выкрашенная в зеленый и красный. Судя по всему, швед был большой любитель змей.

По маминому лицу Джек сразу понял, что татуировка произвела на нее сильнейшее впечатление; даже Татуоле признал, что работа ма́стерская, а Ларс Мадсен просто сидел открыв рот, то ли от зависти, то ли от радости – не иначе ему привиделись большие прибыли в семейном рыбном бизнесе.

– Это Док Форест, – сказал швед.

– И где у него салон? – спросил Оле.

– Я думал, в Стокгольме салонов вообще нет! – воскликнул Ларс.

– Док работает у себя дома, – ответил швед.

Джек знал, что в их списке Стокгольм не значится.

Алиса тем временем осторожно бинтовала измученного юношу. Он хотел, чтобы роза располагалась именно на ребрах – тогда при вдохе и выходе лепестки будут шевелиться.

– Обещай мне, что не станешь показывать это своей маме, – обратилась к нему Алиса. – А если все-таки решишь показать, не рассказывай, в чем тут секрет. И следи, чтобы она не слишком долго и внимательно смотрела.

– Обещаю, – сказал юноша.

Старик-матрос напрягал и расслаблял мускулы на плече, восхищенно глядя, как русалка шевелит хвостом, – правда, его еще надо было до конца раскрасить.

Близилось Рождество, клиентов было хоть отбавляй. Но, судя по всему, Уильям сбежал в Стокгольм, и эта новость не добавила радости ни Алисе, ни Джеку.

Они выходили из салона на Нюхавн, 17, после заката, темнело в четыре-пять часов пополудни; уже работали рестораны, пахло кухней. Джек и Алиса даже научились различать запахи: тут готовят кролика, тут оленью ногу, тут дикую утку, тут запекают тюрбо, тут жарят на решетке лосося, тут готовят нежную телятину. До них доносились запахи фруктов и соусов к дичи и даже запахи сыра – иные датские сыры такие выдержанные, что их можно почуять даже на зимнем воздухе.

Ради забавы они считали пришвартованные у причала корабли и лодки. Над статуей на площади у отеля «Англетер» стояла арка, вся в огнях, они решили, что это добрый знак; да и сам отель был украшен к Рождеству.

Отправляясь домой, Алиса и Джек обязательно заходили куда-нибудь выпить рождественского пива – темного и сладкого, такого крепкого, что Алиса разбавляла его для Джека водой.

Один из Алисиных клиентов, банкир, у которого на спине и на животе были вытатуированы купюры различных стран и достоинств, сказал ей, что рождественское пиво полезно детям – от него, мол, перестают сниться кошмары. Джек вынужден был признать, что банкир не врет: с тех пор как Джек стал пить это пиво, кошмары ему не снились, а может, и снились, только он об этом не помнил.

Во сне Джек скучал по Лотти, по ее объятиям, вспоминал, как они задерживали дыхание и слушали, как бьются их сердца. Однажды ночью в «Англетере» Джек попробовал так обнять маму; ей эта затея не понравилась. Джек почувствовал, как у Алисы бьется сердце – медленнее, ритмичнее, чем у Лотти, и сказал:

– Кажется, ты живая, мама.

– Еще бы, конечно, – ответила Алиса с нетерпением в голосе, бо́льшим, чем когда он попросил ее задержать дыхание. – Да и ты тоже живой, как я погляжу, Джеки; по крайней мере, когда я проверяла в последний раз, ты был живой.

Каким-то неведомым образом она уже успела выскользнуть из его объятий. На следующий день, до рассвета – в то время года в Копенгагене солнце встает не раньше восьми утра, – мама повела Джека в Цитадель, старинный копенгагенский форт. Кроме казарм, там находился дом коменданта и церковь, Кастелькиркен, где и играл на органе Уильям Бернс.

Есть ли на свете мальчики, которым не интересны крепости? Как Джек радовался – надо же, мама привела его погулять в настоящий форт! Он обрадовался еще больше, когда Алиса разрешила ему побегать вокруг одному.

– Я хочу поговорить с органистом наедине, – так она сказала.

Перед Джеком открылись невиданные перспективы. Первым делом он забрел в тюрьму. Располагалась она за церковью, у них была общая стена, а в стене – отверстия, чтобы заключенные могли слушать службы, а прихожане их не видели. Джек расстроился, что заключенных в тюрьме нет – одни только пустые камеры.

Органиста, типичного датчанина, звали Анкер Расмуссен. По словам Алисы, он вел себя уважительно и приветливо. Джеку потом показалось странным, что органист был в форме, но мама объяснила ему, что церковь находится в крепости, и там служат солдаты, и, конечно, органист – просто один из них.

За тот недолгий срок, что Уильям пробыл учеником у Расмуссена, он выучил несколько баховских сонат, прелюдию и фугу си минор и третью часть «Упражнений для клавира». Все эти названия мама запомнила по-немецки, и Джек ею страшно гордился. Еще у Уильяма очень хорошо получалось играть «Мессу для монастырей» Куперена; не обошлось и без генделевского «Мессии», так что Алиса угадала насчет татуировки.

О соблазненной прихожанке, юной жене военного, мама почти ничего не рассказала Джеку, но дала ясно понять, что папу попросили из Кастелькиркен не за то, что он взял фальшивую ноту в кантате.

Когда Джеку наскучило в тюрьме, он вышел наружу. Был жуткий мороз; неверный серый свет лишь чуть-чуть окрасил небо. Мальчик был просто счастлив увидеть, как по плацу маршируют солдаты, но решил держаться от них в стороне, а потом пошел смотреть на ров, окружавший крепость.

Ров Кастельгравен – на взгляд Джека, не ров, а целое небольшое озеро, – к удивлению мальчика, был покрыт льдом. Татуоле сказал ему, что в канале Нюхавн вода почти не замерзает, а Балтийское море – так и вовсе никогда, разве только в самые-самые суровые зимы, потому что там соленая морская вода. Так что же тогда за вода во рву? Наверное, пресная, подумал Джек, но, так или иначе, ее не было видно – везде лежал лед.

Лед черного цвета – что может быть увлекательнее для четырехлетки? Как Джек вообще догадался, что на воде лед? А как же, по нему ходили чайки и утки, а Джек знал, что ходить по воде они не умеют. Чтобы проверить, Джек кинул в воду камень. Камень отскочил ото льда, чайки разлетелись; утки, напротив, побежали к камню, думая, что это кусок хлеба, но, убедившись в обратном, лениво разошлись. Чайки снова приземлились на лед, утки уселись на него, видимо собравшись на совет; чайки презрительно ходили вокруг.

Издали доносились голоса и ритмичный стук – солдаты маршировали на плацу. Берега рва окаймлял деревянный настил – узкая дорожка со стенками. Джек спустился к ней и по наклонной стенке сполз на лед. Чайки возмущенно смотрели на него круглыми глазами, а уткам не было до него дела. Когда мальчик сделал первый шаг по черному льду, он решил, что происходит что-то поистине неведомое – еще неведомее, чем местонахождение его блудного папаши. Он шел по воде! Тут даже утки обратили на него внимание.

Дойдя до середины рва, Джек услышал какой-то звук – он решил, что это орган в церкви; доносились только низкие ноты, и на музыку было не похоже. Наверное, органист просто нажимал на клавиши, рассказывая Алисе, как учил Уильяма. Но Джек еще ни разу не слыхал таких низких нот. Нет, это был не орган – это был Кастельгравен, который пел мальчику, недовольный, что тот потревожил его покой. Ров, окружающий старинную крепость, засек лазутчика.

Лед, перед тем как треснуть, стонет – настоящий треск поднимается только потом. Под ногами у Джека во все стороны побежали трещинки, этакая паутина. С плаца донеслись крики солдат, и тут Джек понял, что опускается под воду.

С головой он погрузился только на пару секунд; он поднял руки вверх и схватился за край льда, поставил на него локти. Сил вылезти из воды у него не было, да и лед бы не выдержал. Все, что Джек мог сделать, – это висеть вот так вот, наполовину в ледяной воде, наполовину на морозном воздухе.

Раздался топот солдатских сапог, чайки и утки поднялись в воздух, солдаты спустились к деревянному парапету, крича что-то по-датски. Со стороны казарм били в колокол. На шум прибежали Алиса и какой-то незнакомый Джеку человек, он решил, что это органист.

«Чем может помочь органист в такой беде?» – подумал Джек.

Анкер Расмуссен, однако, если это был он, больше походил на военного, нежели на музыканта.

Алиса орала благим матом. Джек забеспокоился, не решит ли мама, что и тут тоже виноват его папа. В некотором смысле так оно и было. Джек сомневался, удастся ли ему спастись. Ведь если лед не выдержал его самого, как же он выдержит солдат?

И тут Джек увидел его, самого маленького солдата. В группе, которая прибежала первой, его не было; наверное, Анкер Расмуссен вызвал его из казармы. На нем не было формы – только длинная пижама, наверное, он спал, а спать ему разрешили, потому что он раньше болел, а теперь выздоравливает. Дрожа как осиновый лист, он ящерицей пополз по льду к Джеку, дюйм за дюймом; Джек подумал, что так и должны делать солдаты – ползать по-пластунски, лежа на животе и помогая себе локтями. За собой самый маленький солдат тащил винтовку, зажав ее ремень в зубах.

Добравшись до пробитой Джеком полыньи, он протянул мальчику приклад винтовки. Джек обеими руками схватился за ремень, а солдат взялся за дуло и вытянул его из воды на лед.

У Джека совсем замерзли ресницы, он чувствовал, как на голове образуется ледяная корка. Оказавшись на льду, он решил было встать на четвереньки, но самый маленький солдат крикнул ему:

– Лежи на животе!

Джек не удивился, что солдат говорил по-английски, – он удивился, что у солдата совсем не солдатский голос, а такой же, как у его сверстников, маленьких детей, еще даже не подростков.

Джек лег на живот, и самый маленький солдат потянул его, как санки, по льду к берегу, где ждала Алиса. Мама обняла его, поцеловала – а потом как дала ему по попе! Это был единственный раз на памяти Джека Бернса, чтобы мать его ударила; в тот же миг она разрыдалась. Не медля, Джек схватил маму за руку.

Джека завернули в одеяла и отнесли в дом коменданта, но он потом не помнил, чтобы видел хозяина. Одежду Джеку принес самый маленький солдат; она была ему велика, но Джек удивился скорее тому, что она гражданская, – он ожидал увидеть форму.

– Джек, у солдат тоже есть обычная одежда, они надевают ее, когда идут в увольнительную, – объяснила мама Джеку, но он не очень понял. Для четырехлетнего ребенка слово «увольнительная» слишком сложное.

Покидая Цитадель, Алиса поцеловала самого маленького солдата на прощание; ей пришлось нагнуться, чтобы это сделать, а Джек помнил, что солдат еще и привстал на цыпочки.

Тогда-то Джеку и пришло в голову, что мама должна подарить его спасителю что-нибудь, например сделать бесплатную татуировку, ведь солдаты – это почти матросы, они тоже наверняка любят татуировки. Алиса улыбнулась, – кажется, идея Джека ей понравилась. Она снова подошла к самому маленькому солдату и, еще раз нагнувшись, что-то шепнула ему на ухо. Он обрадовался тому, что услышал; предложение явно ему понравилось.

Выяснилось, что Алисе и Джеку есть смысл ехать в Стокгольм не только ради талантов Дока Фореста. Анкер Расмуссен сообщил Алисе, что за три года до того умер Эрик Эрлинг, органист в стокгольмской церкви Ядвиги Элеоноры, и на смену ему пришел подающий фантастические надежды двадцатичетырехлетний Торвальд Торен. До Анкера дошли слухи, что Торвальд ищет себе помощника.

Алисе показалось странным, что Уильяма привлекла должность помощника у органиста младше его. Анкер Расмуссен был иного мнения: Уильям умен и талантлив, он, вне сомнения, станет хорошим органистом; и для него как раз настало время попутешествовать, поиграть на разных органах, пообщаться с разными органистами, что-то перенять у них, что-то, может быть, даже украсть. Расмуссен полагал, что Уильяма гонят из города в город отнюдь не только проблемы по дамской части.

Мама сказала Джеку, что эти вот теории Расмуссена ее очень беспокоят; она-то сама влюбилась в Уильяма потому, что он божественно играл на органе, но ей не пришло в голову, что и сам Уильям мог пасть жертвой соблазна – а соблазнителем выступил его инструмент. Что, если Уильям был одержим идеей играть на все более и более огромных органах или, по крайней мере, менять их регулярно? Ведь вот бывает же, что юные девушки влюбляются в лошадей и меняют их как перчатки? А еще Алису беспокоила, конечно, мысль о том, что, может, Уильяму нравится менять учителей не меньше, чем женщин.

Джек решил, что они уедут в Стокгольм немедленно, но у мамы были другие планы. За Рождество можно было хорошо заработать у Татуоле. А если такому великому мастеру, как Док Форест, приходилось в Стокгольме работать дома, значит татуировочный бизнес там может быть нелегальным. А если так, то ей будет нелегко зарабатывать деньги в Стокгольме и нужно как можно больше выжать из каникул в Копенгагене. Вот потом они с Джеком отправятся в путь.

Прощание на Нюхавн, 17, затянулось надолго. Джек не помнил, чтобы позировал для фото перед дверью салона, но звук затвора фотоаппарата четко врезался в его память. Кто-то очень много фотографировал.

Клиенты – прежде всего матросы в рождественском увольнении – так полюбили Алису, что она работала до поздней ночи. На Бабника Мадсена спрос был ниже, так что частенько он провожал Джека в «Англетер», пока Алиса делала свое дело.

Ларс садился на кровать, а мальчик чистил зубы, потом залезал под одеяло, и Бабник рассказывал ему какую-нибудь историю, пока тот не заснет. Истории Бабника быстро вгоняли Джека в сон. В основном он рассказывал, как ему жилось в детстве, – и так его было жалко, аж слезы наворачивались! Каких только несчастий он не навидался с рыбой, – правда, большинства этих неприятностей, как казалось Джеку, можно было легко избежать; Бабник же считал все эти события не иначе как вселенскими катастрофами.

Мальчик засыпал в своей комнате – узкой, отделенной от маминой спальни ванной комнатой и туалетом со сдвижной дверью; Ларс отправлялся на унитаз читать журналы. Джек иногда просыпался и видел его силуэт сквозь матовое стекло двери. Ларс иногда так и засыпал там, положив голову на колени, и Алиса его будила.

По просьбе Ларса она сделала ему татуировку. Он хотел, чтобы она вывела у него на груди разбитое сердце – его собственное, утверждал он, потому что оно разбилось. Алиса согласилась, и у Ларса на левой стороне груди появилось сердце ярко-красного цвета, разорванное на две половинки, верхнюю и нижнюю. Между половинками оставалось место, где можно было вытатуировать имя, но и Алиса, и Татуоле всячески отговаривали Ларса. Разорванного сердца, говорили они, вполне достаточно – и так ясно, как страдает его обладатель.

Ларс хотел, чтобы Алиса вписала туда свое имя. Она отказалась.

– Не я разбивала твое сердце, – сказала она, но кто знает, может, так оно и было.

– Нет, я имел в виду другое, – гордо и с достоинством сказал Бабник Мадсен, – я хотел, чтобы ты вписала туда свое тату-прозвище.

– Вот оно что! Татуировка с автографом! – воскликнул Татуоле.

– Ну это же совсем другое дело! – сказала Алиса.

И между зубцами на коже Ларса появилась надпись изящным курсивом – «Дочурка Алиса».

Алиса была ему благодарна за трогательную заботу о Джеке.

– Это подарок, – сказала Алиса Ларсу, забинтовывая разбитое сердце.

Джек не знал, что мама подарила Оле. Может быть, ему не досталось ничего – даже знаменитой Алисиной иерихонской розы, которой Оле так восхищался.

В последний их вечер в Копенгагене Оле закрыл лавочку пораньше и повел всех в дорогой ресторан на Нюхавн, там был настоящий камин. Джек попросил кролика.

– Джек, как же ты можешь есть Братца Кролика?! – возмутилась мама.

– Да пусть себе ест, – сказал Ларс.

– Знаешь что, Джек? – сказал Татуоле. – Это, конечно, не Братец Кролик. Датские кролики не носят брюк!

– Да-да, они вместо одежды покрывают себя татуировками! – рассмеялся в голос Бабник Мадсен.

Дождавшись, когда все отвернутся, Джек тщательно изучил своего кролика – татуировок не обнаружилось. Кролика он доел с удовольствием, а вот пива, судя по всему, выпил недостаточно.

В ту ночь ему приснился кошмар. Он проснулся совершенно голый, дрожа от страха. Он только что провалился сквозь лед на Кастельгравен и утонул. На дне, о ужас, Джека ждали другие покойники – легионы солдат, которые за многие столетия утонули в канале. Они отлично сохранились в холодной воде. И что было совсем нелогично, в их числе обнаружился и самый маленький солдат.

Как всегда, в ванной горел свет – это у них был такой ночник для Джека. Он раздвинул стеклянные двери и вошел в мамину спальню. Был уговор – если ему снится страшный сон, он может прийти к маме в кровать.

Но кто-то его опередил! У изножья кровати, которая была не шире его собственной, он увидел мамины ступни, они торчали из-под одеяла и смотрели вверх. А между ними Джек увидел две другие ступни – эти смотрели вниз.

Сначала Джек почему-то подумал, что это Бабник Мадсен. Присмотревшись повнимательнее, Джек не нашел на икрах татуировок. Кроме того, ступни были слишком маленькие для Ларса. Они были меньше, чем ступни его мамы, – да что там, они были почти что такие же, как у самого Джека!

В неясном свете лампы из ванной Джек заметил еще кое-что. На стуле, куда мама обычно клала одежду, висела солдатская форма, по размеру она вполне подошла бы ему самому. Он ее и надел, но тут выяснилось, что она все-таки велика. Ему пришлось высоко закатать штанины и застегнуть ремень на самую последнюю дырочку, а с рубашкой и форменной курткой вообще не удалось ничего сделать – они оказались сильно широки в плечах. Рукава были длиннее рук, а погоны почти доставали до локтей.

Если бы Джека попросили подумать, он бы, наверное, сказал, что форма самого маленького солдата была как минимум на размер больше его гражданской одежды, в которую Джек оделся после своего приключения во рву и в которой, как сказала мама, солдаты ходят в непонятную «увольнительную».

Решив, что в наличии на стуле формы нет ничего такого странного, Джек придумал стать часовым у изножья маминой кровати, и когда они с самым маленьким солдатом проснутся, он отдаст им честь, как полагается настоящему солдату (позднее мама говорила, что в ту ночь Джек играл роль – еще бы, на нем был даже полагающийся к ней костюм). Простояв некоторое время на часах, Джек понял, что мама и самый маленький солдат вовсе не спят. Кровать еле заметно двигалась, в темноте Джек этого сначала не заметил. Мама лежала с закрытыми глазами, но не спала – у нее был открыт рот, она неглубоко, отрывисто дышала, было видно, как напряжены мускулы у нее на шее.

Маленький солдат был целиком накрыт одеялом, видны были только его ступни. Учитывая его рост, голова его должна была лежать у мамы между грудей, их видно не было; наверное, подумал Джек, самый маленький солдат приходит в себя – ему, должно быть, тоже приснился кошмар. Ага, теперь понятно, почему дрожит кровать. Джек знал, что нынешней ночью всем снятся кошмары, как и ему самому; конечно, солдату тоже приснился кошмар, решил Джек, и вот он тоже забрался к маме в кровать. Джек определенно воспринимал самого маленького солдата как своего сверстника, такого же маленького ребенка.

И тут, судя по всему, солдату приснился еще один кошмар, похуже прежнего. Он резким движением сбросил одеяло – в свете ванной Джек увидел его голую задницу, – а мама, наверное, слишком сильно его обняла, потому что он громко застонал. Тут мама открыла глаза и увидела Джека – вот он, стоит у изножья, еще один маленький солдат, на часах. Алиса сначала не узнала сына, – видимо, помешала форма.

Она завопила; для Джека это было большой неожиданностью, как и для маленького солдата. Он обернулся, увидел Джека в форме и тоже завопил – голос был точь-в-точь как у маленького мальчика! И тут Джеку стало так страшно – еще бы, у всех сразу такой ужасный кошмар, – что он тоже завопил. Он даже напустил в штаны от страха – не свои, а самого маленького солдата.

– Джеки! – воскликнула мама, придя в себя.

– Мне приснилось, что я утонул во рву, – начал Джек. – Там были мертвые солдаты, из прошлого, на дне вместе со мной. И ты там тоже был, – сказал он самому маленькому солдату.

Впрочем, тот уже не казался ему таким уж маленьким. У него оказался такой большой пенис, что Джек раскрыл глаза; в длину тот был не меньше, чем половина ствола винтовки, с помощью которой солдат вытянул его на лед. А еще интереснее, что пенис стоял почти вертикально, под небольшим углом, точь-в-точь как винтовка, когда берут на караул.

– Так, тебе лучше уйти, – сказала Алиса самому маленькому солдату.

Как и полагается солдату, он не стал обсуждать приказ и строевым шагом отправился в ванную, а закончив там свои дела, вернулся в Алисину спальню одеться. Джек тем временем снял форму, аккуратно сложил ее на стуле и заполз к маме под одеяло.

Вместе они смотрели, как одевается самый маленький солдат. Джеку было очень стыдно, что он написал в штаны своему спасителю; от Джека не укрылся момент, когда последний это обнаружил. На лице солдата отобразились неуверенность и отвращение – а вовсе не беспокойство и страх за его жизнь, которые Джек видел на его лице, когда тот полз к нему по тонкому льду в нижнем белье.

Но все же он был солдат и глянул на Джека с пониманием и даже с уважением, словно бы написать в штаны – то самое, что по уставу полагается совершить в такой ситуации. Перед тем как покинуть их, он сделал то, что хотел сделать Джек, – отдал ему с мамой честь по всем правилам.

Джек, хотя и видел его совершенно обнаженным, не заметил на его теле ни татуировок, ни бинтов. Вместо того чтобы заснуть – Джек боялся, что если заснет, то снова попадет на дно Кастельгравен, – он задал маме волнующий вопрос:

– А ты сделала ему бесплатную татуировку? Я не увидел у него на теле ничего.

– Я… конечно, я сделала ее, – неуверенно, не сразу сказала мама. – Ты просто не заметил.

– А что ты вывела на нем?

– Мм… маленького солдата, – снова неуверенно и не сразу ответила мама. – Совсем маленького, еще меньше его самого.

Джек теперь не думал, что солдат такой уж маленький – разве можно быть маленьким с таким пенисом, длиной в полвинтовки, – но сказал только:

– А куда ты ее нанесла?

– На левую икру, – ответила мама.

Джек подумал, что, должно быть, всему виной неверный свет из ванной, – ведь он точно помнил, что внимательно смотрел на икры солдата и ничего там не увидел. Но Джек решил, что действительно просто не заметил татуировку, как сказала мама.

Джек заснул у нее в объятиях, как обычно после кошмаров, – и вовсе не в такой неудобной позе, в какой с ней под одеялом лежал самый маленький солдат.

На этом и кончился их визит в Копенгаген; в следующий раз Джек попал туда лишь через тридцать с лишним лет. Но все это время он не забывал ни Татуоле, ни Бабника Мадсена, ни их доброту по отношению к нему и к маме. Не забыл он и покрытый тонким льдом ров Кастельгравен, где чуть было не встретил свой конец, и самого маленького солдата, который спас его – и тем самым спас его маму.

Конечно, Джек так и не понял, что на самом деле произошло. Копенгаген стал своего рода шаблоном, дальше все шло так же, как было там, – но Джек пропустил все мимо ушей. Ему столько всего еще предстояло понять, особенно те вещи, про которые мама не хотела говорить с ним, – среди них было и значение словосочетания «делать бесплатную татуировку», и многое-многое другое.

Продолжал ему сниться и тот же кошмар, всегда один и тот же. Он уже утонул, борьба за жизнь осталась в прошлом, его окружал только вечный холод. Эту вечность Джек делил со всеми солдатами, погибшими в Европе за долгие столетия ее истории. Один из них особенно бросался ему в глаза – тот самый маленький солдат; но причиной тому был не пенис противоестественной величины, а то, с какой стоической обреченностью солдат отдавал ему честь.

Глава 3. Шведский бухгалтер

Однажды, став постарше, Джек спросил маму, почему папа не поехал в Англию, почему они не стали его там искать. В Англии ведь тоже полным-полно женщин и органов – да и тату-салонов хоть отбавляй.

Алиса ответила, что в Уильяме было слишком много шотландского, чтобы отправиться в Англию. Он ненавидел англичан, сказала она, и даже за женщиной не поехал бы туда, не говоря уж об органе или татуировке. Меж тем сколько же шотландского на самом деле было в Уильяме Бернсе, если он отказался от имени Каллум?

В Копенгагене Алиса и Джек сели на паром в Мальмё, а оттуда поездом добрались до Стокгольма. Наступил новый, 1970 год, стоял январь, в это время в Швеции световой день короток. Судя по всему, Уильям ушел в подполье вскоре после своего прибытия, а до открытия первого легального салона Дока Фореста оставалось еще целых два года. Поэтому найти его было не легче, чем самого Уильяма.

Первым делом Алиса и Джек направились в церковь Ядвиги Элеоноры, с ее высоченным золоченым куполом и заснеженными могилами во дворе. Алтарь тоже весь сверкал золотом, как и трубы органа, которые немного отливали зеленым. Скамьи были серо-зеленого цвета, немного серебристого, чуть ярче, чем мох. Симметричные окна в апсиде за алтарем были забраны простым стеклом, сквозь них в церковь входила ночь.

Джеку не приходилось раньше видеть столь красивой церкви. Здесь служили по лютеранскому обряду, местный хор имел отличную репутацию. На этот раз Уильям успел близко познакомиться с тремя хористками, и все пошло наперекосяк, когда третья, Астрид, узнала о первой, Венделе, а рассказала им это все вторая, Ульрика. Все три были крайне недовольны. До тех же пор дела у Уильяма двигались как нельзя лучше – он ассистировал Торвальду Торену за главным церковным органом и изучал композицию в Королевском музыкальном колледже города Стокгольма.

Бедные Астрид, Ульрика и Вендела, думал Джек, жаль, что ему не удалось с ними увидеться. Он помнил, однако, встречу с Торвальдом Тореном – даже малышу Джеку Торвальд показался совсем юношей. В конце концов, мужчина в двадцать четыре года и правда еще совсем юноша, плюс к этому Торвальд был стройный, подтянутый, проворный, с яркими живыми глазами. Джеку показалось, что мама была ошарашена повадкой и видом Торена не меньше, чем новостью о романе Уильяма сразу с тремя хористками. Кроме того, в отличие от прочих органистов, попадавшихся Джеку, Торвальд был безупречно одет, а его черный сверкающий портфель, как у настоящего бизнесмена, произвел на Джека неизгладимое впечатление.

Молодому, уверенному в себе Торену было уготовано блестящее будущее – уже тогда он учил играть на органе лишь самых отборных студентов, и, верно, Алиса увидела в нем все то, чем однажды ее очаровал Уильям. Джек подумал, что маме было тяжело с ним прощаться. Уходя из церкви, Джек заметил, как мама оборачивается, чтобы еще раз взглянуть на золотой алтарь; да и когда они оказались снаружи, она раз за разом оглядывалась через плечо на сверкающий купол церкви, одинокий в кромешной тьме ночного Стокгольма. Что же до разговора мамы с органистом, Джек его почти не запомнил – все внимание четырехлетнего малыша поглотили красота юного музыканта и церкви, где он играл.

Итак, во-первых, им нужно как-то найти Дока Фореста, а во-вторых, Уильяма уже и след простыл! Но Алиса была уверена, что Уильям не мог попасть в портовый город и не сделать себе новую татуировку и что он сумел разыскать лучшего татуировщика шведской столицы. А это значит, что если они найдут Дока, то есть шансы, что узнают и куда уехал Уильям. Ведь когда тебя татуируют, тебе больно, и, чтобы отвлечься от боли, ты волей-неволей заводишь с татуировщиком беседу о том о сем.

Пока шли поиски Дока, Алисе приходилось тратить много денег. Для начала они поселились в «Гранд-отеле», лучшей гостинице Стокгольма. Окна их номера выходили на Старый город и на воду, из них открывался вид на пристань, где швартовались сотни судов. Джек потом вспоминал, как гулял по набережной и изображал капитана, только что ступившего на берег. Он знал, что «Гранд-отель» – дорогое заведение, потому что мама написала об этом миссис Уикстид; она послала ей открытку, которую зачитала Джеку вслух. Но все это было не просто так – у Алисы был план.

«Гранд-отель» располагался поблизости от оперы и театров, в ресторане отеля всегда было полно людей, здесь же завтракали и обедали местные бизнесмены. Вестибюль тут был больше и светлее, чем в «Англетере». Джек и обитал в вестибюле, словно отель – его замок, а он в замке – маленький принц.

План у Алисы был простой, но верный. У них с Джеком была нарядная одежда, в ней они и ходили днем и ночью (так что счет за стирку тоже был о-го-го). Каждое утро они съедали за завтраком как можно больше, сколько могли: шведский стол был включен в цену номера, и за весь день это была их единственная настоящая еда. Набивая брюхо, они старались угадать, кто из других разодетых людей в ресторане может оказаться потенциальным заказчиком татуировок. Они ведь искали себе клиентов, хотя старались не подавать виду.

Обедать они и вовсе не обедали. На обед в «Гранд-отель» люди всегда приходили компаниями, а Алиса знала, что решение сделать себе татуировку человек принимает всегда в одиночестве. В самом деле, татуировка остается на твоем теле на всю жизнь, и в окружении друзей решиться на такое непросто, ведь те непременно станут тебя отговаривать.

Ранним вечером Джек отправлялся в номер и жевал холодное мясо и фрукты, а мама спускалась в бар и искала клиентов там. Ближе к ночи Джек ложился спать, а мама переходила в ресторан и заказывала что-нибудь подешевле – постояльцы «Гранд-отеля» ужинали как раз поодиночке. Алиса считала, что все это «бизнесмены в командировках».

Подход к клиентам у нее был всегда один и тот же. Она прямо спрашивала: «А у вас есть татуировки?» Она даже выучила это по-шведски: «Har ni någon tatuering?»

Если человек отвечал «да», Алиса спрашивала, не Док ли Форест делал ее. Выяснилось, однако, что о таком человеке никто не слышал, да и на первый вопрос обычно следовал отрицательный ответ.

В этом случае Алиса говорила сначала по-английски, затем по-шведски: «Может быть, вы хотите сделать себе татуировку?» («Skulle ni vilja ha en?»)

Как правило, ответ был снова «нет», но иные говорили «может быть». Большего Алисе не требовалось – если ей приоткрывали дверь, она всегда умела добиться, чтобы в итоге ее распахнули настежь.

Джек заучил этот диалог наизусть, и, когда ему не спалось, он повторял его снова и снова; под него засыпалось лучше, чем под счет овец или мысли о Лотти. Может быть, поэтому-то Джек и стал актером – эти реплики он не забывал никогда.

«Если у вас есть немного времени, у меня есть комната и оборудование» («Jag har rum och utrustning, om ni har tid»).

«А это долго?» («Hur lång tid tar det?»)

«Бывает по-разному» («Det beror på»).

«А сколько это стоит?» («Vad kostar det?»)

«Тоже по-разному» («Det beror också på»).

Позднее Джек задумывался, какое впечатление на самом деле производила на людей фраза «Если у вас есть немного времени, у меня есть комната и оборудование». Ведь некоторые из «бизнесменов в командировках» явно понимали Алису превратно, тем более что разговаривала она с ними наедине. Была одна дама, которая сказала, что не прочь сделать татуировку, только, по правде, нужно ей было что-то совсем другое. Она очень удивилась, обнаружив в номере у Алисы четырехлетнего мальчика, и даже потребовала, чтобы тот ушел.

Но Алиса и не подумала отослать Джека. Означенная дама, далеко не молодая и вовсе не красивая, была глубоко оскорблена. Она отлично говорила по-английски – может, даже родом была из Англии – и, скорее всего, намекнула директору отеля, что Алиса у себя в номере делает людям татуировки.

А меж тем выяснить это было не так-то просто. Хотя оборудования была целая комната – машина, краски, блок питания, педаль, фильтры, спирт, глицерин и прочее, – но все это Алиса с Джеком тщательно прятали каждый день, перед тем как в номере появлялись горничные. В те времена тату-бизнес был в Стокгольме подпольным, и Алиса понимала, что в отеле не обрадуются, если узнают, как она зарабатывает на жизнь.

Позднее Джек решил, что проблемы с директором отеля начались после визита той странной дамы, англоговорящей лесбиянки, но на самом деле он ни разу не видел, чтобы мама о чем-либо беседовала с директором. Просто в один прекрасный день мама стала по-другому смотреть на отель, стала говорить слова вроде: «Если сегодня я не получу какой-нибудь информации про Дока, мы выметаемся отсюда завтра же утром» (впрочем, никуда они наутро не выметались). А еще случалось, что Джек просыпался ночью и не находил мамы рядом. Он, конечно, был маловат, чтобы определить, который час, но ему все-таки казалось, что уж точно было слишком поздно даже для самого позднего ужина. Так куда же Алиса отправлялась по ночам? Может, она делала директору бесплатные татуировки?

Так что им сильно повезло, когда они встретили того бухгалтера. Джек скоро начал думать, что маме в каждом городе суждено встретить кого-нибудь, кто им поможет. Правда, когда тебя спасает бухгалтер, испытываешь разочарование – ну что такое бухгалтер по сравнению с самым маленьким солдатом? Но когда мама с Джеком заметили этого человека за завтраком в «Гранд-отеле», они еще не знали, что он бухгалтер.

Звали его Торстен Линдберг, и был он так тощ, что казалось, один завтрак ему не поможет. Торстен явно был такого же мнения, судя по тому, какие горы еды он накладывал себе на тарелку. Алиса с Джеком поэтому и заметили его, а вовсе не потому, что он походил на искателя татуировок. Торстен наложил себе полную тарелку селедки – а Джек с Алисой ее терпеть не могли – и принялся со страстью ее поглощать. Мама и сын забыли о своем бизнесе и как завороженные смотрели, с каким аппетитом ест этот высокий, печального вида человек. Они решили, что, наверное, у Торстена завтрак – тоже единственная настоящая еда за день. Да, ел он невкусную, с их точки зрения, селедку, но в остальном явно говорил с ними на одном языке.

Наверное, они так были поглощены зрелищем, что забыли о том, что глазеть на чужих людей невежливо; наверное, поэтому Торстен Линдберг стал глазеть на них в ответ. Позднее он объяснял, что не мог не заметить, как много еды (среди которой не было селедки) уплетали они с Джеком. Бухгалтер в нем не мог не сделать вывод, что эта женщина с ребенком пытается сэкономить.

Джек аккуратно отодвинул на край тарелки грибы из своего омлета из трех яиц – для мамы; она доела блины, а сыну оставила дынные шарики. Линдберг же все атаковал свой бесконечный косяк селедки.

Тот, кто думает, будто все бухгалтеры скупердяи, а детей терпеть не могут, не встречал Торстена Линдберга. Закончив завтрак, достойный самого Гаргантюа, чуть раньше, чем Алиса и Джек, – они-то одновременно выглядывали клиентов, – Линдберг подошел к их столу, улыбнулся Джеку и что-то приветливо сказал по-шведски. Мальчик обернулся к маме, прося о помощи.

– Прошу прощения, мой сын говорит только по-английски, – сказала Алиса.

– Отлично! – воскликнул Линдберг, словно бы полагал, что в Швеции англоговорящим детям нужна особая доза хорошего настроения. – Скажи, ты когда-нибудь видел рыбу, которая плавает в воздухе?

– Нет, – ответил мальчик.

Одет Линдберг был, как полагается чиновнику – темно-синий костюм с галстуком, и со стороны его можно было принять за человека, направляющегося на похороны, или, хуже того, за самого покойника; но вел он себя как настоящий цирковой клоун или фокусник. Повернувшись к Джеку, Линдберг снял пиджак, отдал его Алисе жестом одновременно вежливым и фамильярным, словно та его жена. С большим шиком он расстегнул рукав своей безупречно белой сорочки и закатал его выше локтя. На предплечье красовалась обещанная рыба; татуировка была великолепна, казалось, что рыба – явно японская, хотя и не карп, – выросла у него на руке. Голова рыбины лежала на запястье, а хвост огибал локтевой сустав. Чешуя переливалась ярко-голубым, желтым, зеленым, черным и красным. Торстен напряг мускулы и стал крутить запястьем в разные стороны – и рыба в самом деле поплыла, изгибаясь спиралью от локтя к ладони, как будто стремилась схватить что-то зажатое хозяином в кулаке.

– Ну вот, теперь ты видел, как рыба плавает в воздухе, – сказал Линдберг Джеку, а тот снова уставился на мать.

– Татуировка выше всяких похвал, – сказала Алиса, – но готова спорить, что Док Форест умеет делать и получше.

Линдберг ответил без паузы, но понизив голос:

– На людях я не смею показать вам то, что изобразил на мне Док Форест.

– Ага, так вы его знаете! – сказала Алиса.

– Разумеется. Я-то думал, вы тоже.

– Я знаю только его работы, – ответила Алиса.

– Вижу, вы неплохо разбираетесь в татуировках! – сказал Линдберг.

Его интерес и радостное возбуждение делались сильнее с каждой фразой.

– Спрячьте, пожалуйста, вашу рыбину, – сказала Алиса. – Если у вас есть немного времени, у меня есть комната и оборудование.

Потом Джек долго жалел, что мама не выучила, как будет по-шведски «Спрячьте, пожалуйста, вашу рыбину».

Торстен поднялся с ними в номер, Алиса показала ему трафареты и принялась собирать машину. Зря – Торстен Линдберг был настоящий ценитель и не выбирал татуировки с бухты-барахты.

Для начала гость настоял на том, чтобы показать Алисе все свои татуировки – даже те, что на заднице.

«Не надо при Джеке», – сказала было Алиса, но Торстен заверил ее, что все его татуировки вполне можно показывать детям.

На самом деле, как решил Джек, мама не хотела, чтобы он увидел саму задницу Торстена. Но тот был худой, так что зрелище оказалось не страшное, как и сама татуировка: на левой ягодице красовался глаз, косо смотрящий на щель между ягодицами, а на правой – красные губы, словно отпечаток свежего поцелуя.

– Отличная работа, – сказала Алиса укоризненным тоном, и Линдберг немедленно снова надел штаны.

У него были и другие татуировки, много татуировок. На людях бухгалтеры всегда появляются застегнутыми на все пуговицы, так что коллеги Торстена могли и не догадываться, что он весь покрыт татуировками – не говоря уже о глазе на заднице! Среди них была работа Татуоле, Алиса сразу ее узнала – стандартная обнаженная девушка с изогнутой линией лобковых волос, правда, что-то в ней отличало ее от прочих, но мама не дала Джеку разглядеть, – а также работа Тату-Петера из Амстердама и Герберта Гофмана из Гамбурга. Все это были отличные татуировки, но работа Дока Фореста выделялась даже на их фоне.

На узкой вогнутой груди Линдберга шел под всеми парусами клипер с тремя высоченными мачтами, а из-под воды на него нападал морской змей. Голова чудовища, размером с главный парус судна, восставала из воды перед носом со стороны левого борта, а кончик хвоста торчал за кормой со стороны правого. Всякому было ясно – кораблю не спастись.

Тут Алиса сказала, что Док Форест, должно быть, моряк. С ее точки зрения, корабль на груди Линдберга даже лучше, чем судно с вымпелом «Возвращаюсь домой» на груди у покойного Чарли Сноу. Линдберг знал, где живет Док, и вызвался отвести Джека и Алису к нему. А назавтра он выберет себе татуировку от Алисы.

– Я склоняюсь к иерихонской розе. Только обещайте: пусть это будет, так сказать, персональная версия, только для меня, – застенчиво сказал он.

– Ну еще бы, такая татуировка должна быть у любого знатока, – ответила Алиса.

Но Линдберг словно бы еще не решился. Он вообще любил не решаться и беспокоиться; наверное, потому и был такой худой – от волнения, а не от каких-то особенностей обмена веществ. Он беспокоился, как Алисе живется в «Гранд-отеле», а особенно о Джеке.

– Даже в условиях нашей шведской зимы мальчику нужно бывать на воздухе! – сказал он и поинтересовался, умеет ли Джек кататься на коньках.

Хоть они и из Канады, ответила Алиса, Джек кататься не умеет.

Ну, Торстен знал, как этому помочь. Его жена каждый день катается на коньках на озере Меларен. Ей ничего не стоит научить Джека.

Если Алису и обеспокоило столь быстрое и неожиданное предложение, она не подала виду – а если бы и подала, Джек бы этого не заметил, так как в момент разговора находился в уборной. У него жутко заболел живот, не иначе переел за завтраком. Так что всю беседу про коньки он пропустил, а когда вернулся из туалета, выяснилось, что вопрос с его пребыванием на свежем воздухе решен положительно и даже составлено расписание катаний.

Не удивило четырехлетнего Джека и то, что мама говорила о жене Линдберга, словно сто лет с ней знакома. «Она полная противоположность Торстену, он худ, а она вылитый гренадер, – сказала Джеку мама, – и еще заводила, ее пусти петь в пивную – и все будут повторять за ней хором!»

А еще мама сказала, что госпожа Линдберг не будет делать себе татуировок, ей достаточно тех, что на теле ее мужа.

Госпожа Линдберг по имени Агнета и вправду оказалась большой и широкоплечей, в ее свитер легко поместились бы две Алисы. Как и обещал Торстен, она взяла Джека кататься на коньках на озеро Меларен. Джек отметил, что госпожа Линдберг предпочитает, чтобы ее называли по девичьей фамилии, Нильсон.

– В самом деле, любой скажет, что «Агнета Нильсон» звучит лучше, чем «Агнета Линдберг», – сказала Алиса сыну, и больше они об этом не говорили.

Джек был поражен, как хорошо катается такая крупная женщина; правда, она довольно быстро выдыхалась, и Джеку это не очень нравилось. Человек, который якобы катается на коньках каждый день, не может выдыхаться так быстро.

Джек далее узнал, что «персональная» версия иерихонской розы для Торстена – работа долгая, дня на три, ведь он все время должен быть в конторе. Одно только нанесение трафарета займет четыре часа, а закраска укромно спрятанных половых губ столь сложна, что может потребоваться и четвертый день.

Жаль, что мама не дала Джеку посмотреть на эту татуировку. Если бы мальчик увидел своими глазами, что именно имел в виду Линдберг, когда просил Алису сделать ему «персональную» розу, он, наверное, понял бы, что еще многое, очень многое в его мире на самом деле не то, чем оно кажется.

Меларен – огромное пресноводное озеро, оно сливается с Балтийским морем прямо в Старом городе Стокгольма, в месте под названием Слюссен. Когда идет не слишком сильный снег, лучшего места для катания на коньках не придумаешь. Несмотря на историю с падением под лед на Кастельгравен, Джек не испытывал страха, ступая на поверхность озера Меларен. Он знал, что, если лед не трескается под Агнетой, его он и подавно выдержит. Когда они катались, Агнета брала его за руку – так же крепко и уверенно, как Лотти. Джек учился останавливаться и поворачивать и даже ехать спиной вперед, а Алиса тем временем выводила на правой лопатке Торстена иерихонскую розу. Мама сказала Джеку, что Торстен поворачивается к Агнете спиной, когда спит, и лежит на левом боку, – так что отныне по утрам, просыпаясь, она первым делом будет видеть влагалище, упрятанное в цветочный бутон. Когда Джек стал старше, ему это показалось странным – разве женщине может быть приятно просыпаться и первым делом видеть подобное? Но, подумал он, татуировки же вообще не для всех. И если бы в мире не было таких, как Торстен Линдберг и его жена, маме Джека никогда бы не удалось стать Дочуркой Алисой, знаменитой на весь свет.

Закончив иерихонскую розу для Линдберга, Алиса и Джек отправились вместе с ним к Доку Форесту. Жил он в самой обыкновенной квартире, а вот трафареты, которыми были заклеены все стены в его доме, были самые что ни на есть необыкновенные. Алиса не скрывала своего восхищения и Доком, и его работой. Сам Док был небольшого роста, крепко сложенный, с длинными руками, аккуратно подстриженной бородкой и большими бакенбардами, светловолосый, с блестящими, часто моргающими глазами; в самом деле, когда-то он плавал матросом, а свою первую татуировку сделал у Тату-Петера в Амстердаме.

Док с сожалением сказал, что не может нанять Алису себе в помощницы, – он бы и рад, но ему самому приходится туго с поиском клиентов, он даже подыскивает какого-нибудь мецената, который помог бы ему открыть салон.

Что же до Партитурщика – разумеется, Уильям Бернс откопал в Стокгольме Дока, – тот истребовал для себя то ли арию Баха, то ли токкату Пахельбеля; так сказала Джеку мама. Был какой-то шведский фильм, и там звучала эта музыка, поэтому ее знали все.

«А может, это был и вовсе Моцарт», – добавила Алиса.

Джек не понял, о чем речь: о нотах на коже у папы или о фильме. Но в тот момент внимание Джека почти целиком сосредоточилось на змеях – им была посвящена целая стена у Дока, там ползали змеи, морские чудовища и прочие ужасные твари.

– Надо полагать, вы понятия не имеете, куда мог деваться Уильям, – сказала Алиса Доку.

Кажется, ей надоело жить в «Гранд-отеле», а может быть, его директору надоело, что Алиса там живет.

– Думаю, он в Осло, – сказал Док.

– В Осло! – воскликнула Алиса. В ее голосе звучало отчаяние, более глубокое, чем прежде. – Там же нет ни одного татуировщика.

– Может, и есть, только, наверное, они работают дома, как я, – сказал Док.

– В Осло, – повторила мама, на этот раз потише.

Как и Стокгольм, Осло не значился в их маршруте.

– Но там есть орган, – продолжил Док, – старинный орган. Так он мне сказал.

Ну еще бы, конечно же в Осло есть орган! А если там есть хоть один тату-мастер, пусть даже он работает подпольно, в собственной квартире, можно ставить любую сумму денег на то, что Уильям его найдет.

– А он не сказал, в какой церкви этот орган? – спросила Алиса.

– Нет, он только сказал, что у этого органа сто два регистра, – отозвался Док.

– Ну тогда мы его в два счета найдем, – сказала Алиса таким тоном, словно мыслила вслух, а не обращалась к Джеку или Доку.

Кажется, особенно часто на стене с трафаретами встречается мотив, где змеи обвивают мечи, заметил про себя Джек.

– Рекомендую остановиться в отеле «Бристоль», – донесся голос Торстена Линдберга. – Да, там меньше клиентов, чем в «Гранд-отеле», но хотя бы не будет проблем с директором.

Много лет спустя Джек задумается, что именно имел в виду Линдберг под «проблемами с директором». Алиса же Торстену не ответила, а просто сказала спасибо – ну и Доку Форесту, разумеется.

Док взял Джека на руки и прошептал:

– Возвращайся, когда вырастешь. Может быть, захочешь сделать у меня татуировку.

Джеку нравилось жить в «Гранд-отеле», просыпаться каждое утро под рев корабельных гудков – так суда на озере приветствовали друг друга. Ему нравилось кататься по льду озера с Агнетой Нильсон, здоровенной госпожой Линдберг. Если бы не зимняя тьма, он был бы рад и дальше оставаться в Стокгольме, но им с мамой пришла пора двигаться дальше.

Поездом они добрались до Гётеборга, а оттуда паромом в Осло. Путешествие должно было бы запомниться Джеку надолго, такие красивые в тех местах пейзажи, но в памяти у него остались лишь темнота и холод. Все-таки они были далеко на севере и до сих пор стоял январь.

У мамы с Джеком было много багажа – татуировочная машина и прочее оборудование занимают немало места. Поэтому, где бы они ни появлялись, всем сразу делалось ясно, что эти двое тут надолго. Такого мнения был и администратор в вестибюле «Бристоля».

– Лучшие номера нам не нужны, – сказала ему Алиса, – но найдите нам что-нибудь приличное, каморки тоже не подойдут.

Метрдотель был не дурак и заметил, что с багажом гостям понадобится помощь; он звякнул в колокольчик и вызвал носильщика. Тот пожал Джеку руку – слишком сильно, у мальчишки заболели пальцы. Джек впервые видел перед собой норвежца.

Вестибюль «Бристоля» был меньше, чем в «Гранд-отеле». Джек надеялся, что ему не придется привыкать жить тут. И плевать, что орган тут старинный; да пусть бы в нем хоть двести два регистра!

На данный момент Джек и мама уже были обязаны трем татуировщикам, двум органистам, одному маленькому солдату и одному бухгалтеру. Интересно, кто им будет помогать тут, думал Джек, идя вслед за носильщиком по темному коридору, устланному коврами.

Их номер оказался маленьким и душным. Когда они добрели до отеля, уже стемнело – да в это время года в Осло почти все время темно, – так что из окон было видно лишь соседнее здание; сквозь плотно задернутые шторы из окон пробивался тусклый свет, и Алиса воображала, какую скучную, бессловесную жизнь ведут жители этих квартир – совсем не такую, какую, думала она когда-то, они будут вести с Уильямом.

Последний раз они ели, уезжая утром из «Гранд-отеля». Носильщик сказал, что ресторан при гостинице все еще открыт, но им стоит поторопиться. Мама предупредила Джека, что в ресторане все дорого, так что заказывать им придется по минимуму.

Джек проигнорировал рекомендации носильщика, который посоветовал «морошку и язык оленя».

– Джек, возьми лучше лосося, – сказала мама, когда носильщик ушел, – и поделишься со мной.

Тут мальчик заплакал – не потому, что у него все еще болели пальцы от неудачного рукопожатия, и не потому, что он был голоден, и не потому, что ему опостылели отели. И даже не потому, что ему надоела эта зимняя тьма, столь типичная для Скандинавии, – полное отсутствие света, которое, наверное, не одного шведа или норвежца заставило бы утопиться во фьорде, если бы они все не позамерзали. Нет, дело было не в самом их путешествии или его условиях – дело было в причине, по которой они в него отправились.

– Мне плевать, найдем мы его или нет! – рыдал Джек. – Я хочу, чтобы мы его не нашли!

– Если мы его найдем, ты передумаешь; это будет большое событие, – сказала мама.

Но если папа был в ответе за них с мамой и бросил их, разве это не значило, что папе на них плевать? Разве это не значило, что Уильям отказался и от Алисы, и от Джека и что, найди они его сейчас, он может их снова отвергнуть? Конечно, четырехлетний мальчик не смог бы облечь эту мысль в слова – и, однако же, именно она сейчас беспокоила его, именно из-за нее он плакал.

Мама сказала, что они не смогут пойти ужинать, если Джек не перестанет плакать, и тот умолк.

– Порцию лосося, два прибора, пожалуйста, – сказала Алиса официанту.

– И никакой морошки, и оленьего языка нам тоже не надо, – сказал Джек.

Ресторан был практически пуст. Посередине зала молча сидела пожилая пара; судя по их виду, татуировки им не требовались. В углу сидел одинокий мужчина, на лице его отражалось глубочайшее отчаяние, такому впору топиться в тех самых замерзших фьордах.

– Его не спасет даже татуировка, – сказала Алиса.

Тут в зал зашла молодая пара. В тот миг Джек впервые увидел, как его мать реагирует на влюбленных; Алиса, это было ясно, прыгнула бы во фьорд незамедлительно, будь он перед ней сейчас.

Мужчина был стройный, атлетического телосложения, с волосами до плеч – вылитая рок-звезда, только одет элегантнее, – а женщина, его жена или подруга, шла с ним в обнимку и глаз от него не могла оторвать. Высокая, худощавая, юная, с восхитительной улыбкой и восхитительной грудью – да, даже в четыре года Джек умел обращать внимание на женскую грудь. Непонятно, были это постояльцы или просто жители Осло; ни одна парочка из тех, что заходили к Татуоле, не выглядела моднее. Может, у них уже есть татуировки.

– Мам, спроси их, – сказал Джек, но Алиса не в силах была на них смотреть.

– Нет, я не могу, – ответила она. – Кого угодно, только не их.

Джек не понимал, что с ней. Ведь это же влюбленные, а любовь – это как откровение, как первая татуировка. Джек помнил, как Оле и мама говорили о событиях в жизни человека, которые заставляют его делать татуировки, – откровения были в их числе. Ясно, у этих двоих как раз такой момент в жизни. А если они живут в отеле, может быть, они уже занимались любовью этим вечером, – впрочем, откуда Джеку знать. Скорее всего, они просто не могут дождаться, когда закончится ужин, чтобы пойти к себе и заняться любовью снова!

Даже появление официанта не могло заставить молодую пару разомкнуть объятия. Когда тот принял заказ и ушел, Джек толкнул маму и сказал:

– Хочешь, я пойду и спрошу их? Я знаю, как надо.

– Нет, пожалуйста, сиди смирно, ешь лосося, – ответила мама шепотом.

Несмотря на ужасную погоду, на женщине было мини-платье, колготок она не носила. Джек решил, что, конечно, они живут в отеле, ведь никому не может прийти в голову выходить на улицу в таком платье в такую погоду. Ему даже показалось, что он заметил татуировку – а может, это было родимое пятно – под левой коленкой. Оказалось, что это ссадина, но, увидев ее, Джек не удержался, встал из-за стола и пошел к ним; ссадина, которую он принял за татуировку, придала ему смелости.

Джек подошел прямо к юной красавице и произнес слова, которые повторял каждый вечер перед сном:

– У вас есть татуировки?

Сначала надо по-английски. Впрочем, если он скажет по-шведски, его поймут – почти все норвежцы понимают язык соседей.

Девушка решила, что Джек задумал сыграть с ней шутку. Кавалер оглянулся по сторонам, словно не понимая, где находится. Это что, здесь такие порядки, маленькие мальчики веселят посетителей? Джек не понял, поставил он гостя в неудобное положение или нет и что вообще с ним такое; казалось, видеть Джека доставляет ему невыносимые страдания.

– Нет, – ответила юная леди по-английски.

Кавалер отрицательно покачал головой; наверное, у него тоже нет татуировок.

– Может быть, вы хотите сделать себе татуировку? – спросил Джек у девушки, подчеркнуто обращаясь к ней одной.

– Может быть, – ответила прекрасная то ли жена, то ли подруга.

– Если у вас есть немного времени, у меня есть комната и оборудование, – продолжил Джек, но заметил, что она отвлеклась.

И она, и ее кавалер смотрели вовсе не на Джека, а на его маму. Она сидела за столом и рыдала. Джек не знал, что делать.

Девушка, казалось, больше беспокоилась о Джеке, чем о его маме, и наклонилась к нему поближе; он почувствовал запах ее духов.

– А это долго? – спросила она его.

– Бывает по-разному, – выдавил из себя Джек; его спасло лишь то, что он знал эти реплики наизусть.

Он был перепуган, ведь мама плакала, но вместо того, чтобы смотреть на нее, он стал смотреть на грудь девушки. А когда звуки рыданий стихли, Джеку стало еще страшнее.

– А сколько это стоит? – спросил кавалер, но таким тоном, словно на самом деле цена его не интересовала, а он просто не хотел Джека обидеть.

– Тоже по-разному, – сказала Алиса.

Она не только перестала плакать – она неожиданно оказалась прямо за спиной у Джека.

– Ну, может быть, в другой раз, – сказал кавалер.

В его голосе явственно слышалась горечь, и Джек обернулся, чтобы посмотреть на него. Его жена или подруга просто кивнула, словно бы что-то испугало ее.

– Идем со мной, мой маленький актер, – шепнула мама Джеку на ухо.

Кавалер почему-то сидел с закрытыми глазами. Казалось, он не хочет видеть, как Джек уходит.

Не оборачиваясь, мальчик протянул за спину руку, ту самую, которую слишком сильно сжал носильщик, и как по волшебству схватил за руку маму. Всегда, когда Джеку Бернсу нужна была рука матери, его пальцы находили ее сами собой, даже во тьме.

Глава 4. Неудача в Норвегии

Клиентов для Алисы в Осло оказалось маловато. Те бесстрашные незнакомцы из толпы иностранцев и посетителей ресторана «Бристоль», что отвечали «да» на ее предложения, почти все без исключения уже были татуированы.

В цену номера в отеле снова был включен завтрак, так что Джек с мамой получили еще одну возможность и предлог предаваться утреннему обжорству. Один такой разгул чревоугодия свел их с немецкой парой, бизнесменом и его женой. У мужчины на груди красовалась «Моряцкая могила» (тонущий корабль с развевающимся флагом Германии), а на правом предплечье маяк Санкт-Паули – и то и другое выполнила твердая рука татуировщика-мариниста Герберта Гофмана, чей гамбургский салон, как узнала Алиса, располагался в двух шагах от Реепербана.

Немец предложил Алисе сделать татуировку своей жене, у той уже ползала по спине здоровенная ящерица. После завтрака они поднялись к Алисе, и женщина выбрала себе ярко-зеленого паука. Алиса вывела у нее на мочке черную спираль, а оттуда протянула красную нитку, на которой и повис паук, притаившись между ключицей и ухом.

– Для Осло это очень изысканный вариант, – сказала Алиса.

Алиса надеялась, что однажды ей доведется встретить Герберта Гофмана, а побывать на знаменитом маяке она хотела с самого детства. Работы Гофмана, как и работы Татуоле и Тату-Петера, она увидела раньше других, в мастерской отца. Она знала, что Герберту подарил его первую тату-машину Татуоле и что на его теле были работы как Татуоле, так и Тату-Петера.

Джек тоже надеялся, что однажды ему доведется встретить Герберта Гофмана, но не потому, что хотел у него учиться. Оле рассказал Джеку, что у Герберта на заднице живет здоровенная птица – всю левую его ягодицу занимает якобы огромный павлин с широко раскрытым хвостом! Тату-Петер тоже весьма интересовал четырехлетнего мальчишку, и снова не талантами художника – Джеку не терпелось увидеть первого в своей жизни настоящего одноногого.

Алиса дорого бы дала, чтобы уже сейчас оказаться в Гамбурге, и причиной тому было не только знакомство с работами Гофмана. Еще бы, в Осло ей пришлось ждать целую неделю, пока ей попался человек, делающий свою первую татуировку, – «девственник», как она их называла. Видимо, в Норвегии не очень-то принято гоняться за «откровениями» или татуировка не считается тут за подобный опыт. А может, просто такие редко заходили в «Бристоль».

Изучая прелести шведского стола – обжорство за завтраком резко контрастировало с их поистине достойным лучших образцов аскетизмом за обедом и ужином, – Джек пришел к выводу, что маринованный лосось ему нравится больше копченого. Морошка тоже пришлась ему по вкусу – официанты не уставали предлагать ее всем детям в огромных количествах; что же до оленя, то, хотя избежать встречи с его мясом было просто невозможно, Джек все же сумел ни разу не попробовать язык несчастного животного. Несмотря на то что за обедом и ужином они с мамой ограничивались закусками и десертами, затраты на еду превышали Алисины доходы. Хуже того, ни один человек в Осло не желал говорить с ней об Уильяме. Судя по всему, объектом его страсти на этот раз оказалась чересчур юная девушка – по крайней мере, настолько юная, что в Норвегии говорить вслух об этой истории избегали даже взрослые.

Из парадных дверей «Бристоля» открывался вид на Кафедральный собор Осло. К нему нужно подниматься по довольно пологой улице, поэтому каждое утро, когда они выходили из отеля, им казалось, будто собор торчит из проезжей части, а трамвайные пути заезжают прямо внутрь. Но они не поехали на трамвае, идти было недалеко.

– Наверное, тут-то он и работал, – сказала Алиса.

– Почему ты так думаешь? – спросил Джек.

– Ну просто мне так кажется.

В таком большом соборе непременно должен был быть старинный большой орган. В нем и правда имелось сто два регистра, а построила его фирма «Валькер»; в 1883 и 1930 годах его реконструировали, декор же оставался без изменений с самого 1720 года, разве только изначальную зеленую краску в 1950 году заменила серая – серый цвет больше соответствовал монументальному барочному стилю инструмента.

Собор был возведен из кирпича и снабжен медным куполом, отливавшим зеленым на солнце, а также внушительных размеров колокольней. Часы на колокольне исполнили в столь суровом стиле, что казалось, лютеранская пафосность превзошла здесь самое себя и собор следовало воспринимать скорее как священное хранилище неприкосновенных сокровищ, нежели как обычное место, куда люди каждый день ходят славить Господа.

Внутреннее убранство убедило маму и Джека, что это их первое впечатление – правильное. Свечей внутри не оказалось, вместо них использовалось электричество. С потолка свисали огромные канделябры, старомодные бра отбрасывали на стены свет, призванный напоминать отблески факелов. В алтаре были изображены одновременно Тайная вечеря и Распятие, и больше всего он походил на лавку старьевщика. К кафедре вела короткая резная лестница, украшенная резными же позолоченными венками. Над кафедрой висел этакий остров из ангелов (создавалось впечатление, что небо вот-вот упадет прямо на нее) с арфами в руках.

Орган молчал, молящихся тоже не наблюдалось. Встретила Алису и Джека одинокая уборщица, она смотрела на них подозрительно, опираясь на швабру, словно на трость. Позднее мама объяснила сыну, что в соборе любое напоминание об Уильяме воспринималось даже обслуживающим персоналом в штыки – и он, Джек, был как раз таким напоминанием.

Едва заметив малыша, уборщица словно окаменела, сделала глубокий вдох и скрестила руки на груди, не выпуская швабры; можно было подумать, что она сама и есть Святой Крест, силой которого она надеялась изгнать Джека из святилища.

– Органист на месте? – спросила Алиса.

– Который органист? – возопила уборщица, сумев сделать еще и ударение на «который».

– А сколько их у вас тут? – ответила Алиса.

Не в силах оторвать глаз от Джека, уборщица сообщила маме, что органистом в соборе работает некто мистер Рольф Карлсен, но его сейчас нет. Слово «нет» почему-то нарушило ход мыслей Джека, ему вдруг подумалось, что в церкви водятся привидения.

– Мистер Карлсен – большой человек, – сказала уборщица, но так, что осталось неясным, в каком смысле она употребила слово «большой» – то ли органист был великан, то ли важная птица или же и то и другое. – Из священников сейчас тоже никого нет, – продолжила она и принялась размахивать шваброй, словно волшебным посохом, не сводя по-прежнему глаз с Джека; стало понятно, что она не замечает, что делает.

Джек поискал глазами ведро – ведь нельзя же мыть полы одной шваброй, без ведра?

– Ну, я, вообще-то, ищу молодого органиста, – перебила уборщицу Алиса. – Он иностранец, его зовут Уильям Бернс.

Уборщица закрыла глаза, словно в молитве, надеясь, быть может, что швабра и правда обратится в распятие и спасет ее. Она торжественно подняла швабру и указала ею на Джека.

– Это его сын! – возопила она снова. – У него такие ресницы! Только слепой не узнал бы его.

В этот миг Джек впервые узнал, как он похож на отца. Алиса посмотрела на сына так, словно бы и ей это сходство бросилось в глаза впервые. И тут ей почему-то стало так же страшно, как и уборщице.

– А вы, несчастное создание, должно быть, его жена! – провозгласила уборщица.

– Было дело, в прошлом, – ответила Алиса и протянула уборщице руку. – Меня зовут Алиса Стронах, а это мой сын Джек.

Уборщица вытерла руки о подол и сильно ответила на рукопожатие. Джек это сразу понял – мама едва не взвизгнула от боли.

– Меня зовут Эльза-Мария Лотта, – представилась женщина, а Джеку сказала: – Благослови тебя Бог, мальчик.

Джек не стал пожимать ей руку – после встречи с носильщиком он решил беречь пальцы.

Эльза-Мария не вдавалась в подробности случившегося, заметив только, что вся паства до сих пор не может об этом забыть. Алисе и Джеку лучше всего просто вернуться домой.

– А что за девушка у него была в этот раз? – спросила Алиса.

– Ингрид My не девушка! Она ребенок!!! – вскричала Эльза-Мария.

– Не надо при Джеке, – сказала Алиса.

Эльза закрыла Джеку уши ладонями; он не слышал, что они с мамой говорили дальше, такие сильные у нее были руки, но, когда Эльза обратилась к Алисе, прощаясь, Джек готов был поклясться, что она больше не называла маму «несчастным созданием».

Они повернулись, чтобы уйти. Эльза крикнула им вслед:

– С вами никто не станет говорить!

Ее крик гулко разнесся по собору.

– Эта девушка – простите, ребенок, Ингрид My, – она станет! – ответила Алиса.

Когда они пришли в собор в следующий раз, Джек явственно ощутил, что их сторонятся. Уборщицы не было, зато какой-то мужчина стоял на стремянке и менял перегоревшие лампочки. Не сторож, слишком хорошо одет, может быть, просто щепетильный прихожанин, любитель исправлять мелкие недостатки. Он узнал Алису и Джека с первого взгляда и сразу же принял вид, дававший понять, что говорить с ними он не намерен.

– Вы знаете Уильяма Бернса, он из Шотландии? – спросила Алиса.

Мужчина повернулся к ней спиной и пошел прочь.

– А Ингрид My? Ее вы знаете? – крикнула ему вслед Алиса.

При имени девушки мужчина чуть не споткнулся, Джек четко это заметил. И тут еще раздался очень знакомый ему звук – звук затвора фотоаппарата. Он его уже слышал, когда взял маму за руку перед входом в собор. Видимо, кто-то еще раз их сфотографировал напоследок.

Они снова пришли в собор в субботу, на этот раз на органе кто-то играл. Джек взял маму за руку, и она отвела его к мануалу. Лишь много позже он задумается – а откуда это мама знала, как туда попасть?

Мануал располагался на втором этаже собора, а орган – еще выше, туда вела другая лестница. Органист был так занят игрой, что не заметил маму с Джеком, пока они не стали у него прямо за спиной.

– Мистер Рольф Карлсен? – поинтересовалась Алиса с некоторым сомнением в голосе.

Органисту явно не было и двадцати – оказаться Рольфом Карлсеном он никак не мог.

– Нет, – ответил юноша и снял руки с клавиш. – Я просто ученик.

– Вы хорошо играете, – сказала Алиса, отпустила руку Джека и села на скамью подле органиста.

Тот чем-то походил на Бабника Ларса – изящный голубоглазый блондин, только помоложе и без татуировок, сломанного носа и дурацкой Ларсовой эспаньолки. Он принялся было менять регистры органа, но замер – Алиса взяла его за руку и положила ее себе на бедро.

– Посмотри на меня, – прошептала она.

Тот не смел.

– Хорошо, тогда выслушай. Я когда-то познакомилась с юношей вроде тебя, его звали Уильям Бернс. Вот этот мальчик – его сын. – Алиса кивнула в сторону Джека. – Посмотри на него.

Тот снова не посмел.

– С какой стати я вообще с тобой разговариваю! – вырвалось у юноши. – Это неправильно!

Другой рукой Алиса погладила его по щеке, и тут юноша наконец посмотрел на нее. Сын всегда видит в своей матери что-то особенное; в детстве Джек считал, что его мама ну просто до смерти красивая, и поэтому ему было непросто глядеть на нее, когда она так близко наклонялась к нему. Так что Джек хорошо понимал, почему юный органист закрыл глаза.

– Если со мной не станешь говорить ты, я пойду к Ингрид My, – сказала Алиса, но тут Джек, видимо из сочувствия к страданиям юноши, тоже закрыл глаза, а когда он закрывал глаза, то не мог больше слушать внимательно – ведь во тьме происходит столько всего интересного.

– У Ингрид трудности с речью, – говорил юноша, – она не очень любит говорить в принципе.

– А, значит, на этот раз не хористка, – сказала Алиса.

Джек и юноша одновременно открыли глаза.

– Разумеется, нет, – сказал он. – Она учится на органиста, как и я.

– Как тебя зовут? – спросила Алиса.

– Андреас Брейвик, – был ответ.

– Андреас, у тебя есть татуировки? – (Андреас был ошарашен, он явно не ожидал такого вопроса и промолчал.) – Хорошо, хочешь, я сделаю тебе татуировку? – шепнула ему Алиса. – Это совсем не больно, и, если ты все-таки удостоишь меня беседы, я сделаю ее тебе бесплатно.

Однажды воскресным утром, перед тем как идти в церковь, Джек сидел в ресторане в отеле «Бристоль», набивая пузо плотнее обычного. Мама сказала ему, что если он будет хорошим мальчиком и останется внизу, пока она делает Андреасу бесплатную татуировку, то ему можно съесть все, чего он пожелает и сколько ему захочется, – хотя бы потому, что ее там не будет и она не сможет его остановить. Он уже дважды сбегал к столу с едой и начал задумываться, а мудро ли было есть сразу две порции сосисок, но оказалось поздно – сосиски запросились наружу.

Мама сказала ему, чтобы он ждал ее в ресторане, она спустится к нему, как только закончит с Андреасом, но Джек четко понял, что ему срочно нужно в туалет. Наверное, в вестибюле «Бристоля» был туалет, но Джек не знал где и решил не рисковать – что, если он не успеет, – а поэтому опрометью ринулся наверх в свой с мамой номер и принялся что есть мочи колотить в дверь.

– Погоди минутку! – ответила мама.

– Мама, это важно! Это всё сосиски! – заплакал Джек.

Когда Алиса наконец открыла дверь, он только что не извивался змеей на полу.

Увидев открытую дверь, Джек мигом проскочил внутрь прямо в туалет, да так быстро, что едва заметил расстеленную кровать, то, что мама босиком, и то, что Андреас стоит в расстегнутой рубашке и торопливо застегивает штаны. Татуировки у него вроде бы не было. Странно еще, что у него какое-то опухшее лицо, словно бы он терся им обо что-то, особенно набухли губы.

Может, он плакал, подумал Джек. Алиса сказала Андреасу, что это не больно, но Джек-то знал, как все на самом деле. Больно всегда, а иные татуировки больнее других, многое зависит от того, где и какими красками делают татуировку, некоторые пигменты раздражают кожу.

Выйдя из туалета, Джек обнаружил маму и Андреаса полностью одетыми, а кровать заправленной. Мама заодно успела убрать все тату-принадлежности – не было видно ни машины, ни красок, ничего. Впрочем, если уж на то пошло, Джек не помнил, чтобы они вообще лежали в комнате, когда он туда забегал.

– Ну как, было больно? – спросил Джек у Андреаса.

То ли органист не расслышал его, то ли находился в состоянии шока после своей первой татуировки; он просто стоял и круглыми глазами смотрел на мальчика. Алиса улыбнулась сыну и взъерошила ему волосы.

– Больно не было? – обратилась она к Андреасу.

– Нет! – воскликнул он громче, чем ему хотелось бы.

Может быть, он упрямо не хотел признавать, что ему было больно. Нет, мама не могла успеть сделать ему иерихонскую розу на ребрах, слишком мало времени прошло. Наверное, что-то маленькое в области почек.

– Где ты сделала ему татуировку? – спросил Джек маму.

– В укромном месте, и он никогда ее не забудет, – прошептала она, улыбаясь Андреасу.

Наверное, на груди, решил Джек; конечно, иначе бы юноша так не дрожал, когда мама его касалась. Она между тем вежливо, но твердо выталкивала его прочь из комнаты; казалось, ему больно идти.

– Не оставляй это место неприкрытым пару дней, – сказал Джек Андреасу. – Будет болеть, как если бы ты сгорел на солнце. Смажь лучше какой-нибудь мазью.

Андреас Брейвик стоял в коридоре как громом пораженный; что-то у него с головой, ведь Джек объяснял ему очень простые вещи. Алиса помахала ему рукой на прощание и закрыла дверь.

Джек заметил, что мама сильно устала. Она села на кровать, затем легла, вытянулась во весь рост и стала хохотать, и сын сразу узнал, что это за хохот, – когда мама так смеялась, она очень скоро начинала рыдать, но вот почему, он не знал. Когда она зарыдала, Джек спросил ее – он всегда так делал, – что случилось.

– Андреас ничего не знает! – надрывалась Алиса. Взяв себя в руки, она добавила: – Если бы он что-нибудь знал, то обязательно бы мне сказал.

Мама не будет завтракать, уже поздно, они опоздают в собор, но это ничего – Джек явно съел достаточно для обоих.

Стирку в «Бристоле» приносили в пачках, вещи были проложены картонками для сорочек, словно бутерброды. В этот раз мама взяла одну такую картонку, жесткую, белую, и написала на ней фломастером заглавными буквами: «ИНГРИД МУ».

Мама спрятала картонку под пальто, и они отправились в собор. Воскресная служба уже началась, звучал орган, хор пел первый гимн. Может, была и процессия, но они ее пропустили. Тот, кто играл, играл очень хорошо, так что Джек решил, что это, наверное, сам «большой человек» (что бы это ни значило) Рольф Карлсен.

Собор был полон, мама с Джеком присели на самой последней скамейке у центрального прохода. Проповедь читал тот самый человек, что несколькими днями раньше менял лампочки. Должно быть, он как-то упомянул Джека и маму, потому что несколько человек обернулись в их сторону; лица у них были одновременно добрые и искаженные болью.

Джеку ничего не оставалось, кроме как глазеть на потолок, там ему попалась одна картина, и он испугался. Из гроба выходил мертвец. Джек знал, что мертвеца держит за руку Иисус, но он все равно очень боялся этого ходячего покойника.

Проповедник вдруг указал пальцем на потолок и стал читать Библию по-норвежски. Странно, но Джеку стало легче, что все прихожане вместе с ним смотрят на пугающую картину на потолке. Лишь много лет спустя Джек понял, что было нарисовано на потолке и к какому месту из Писания это была иллюстрация. А проповедник читал стихи 43 и 44 главы 11 Евангелия от Иоанна, где Иисус воскрешает Лазаря: «Сказав это, Он воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лице его обвязано было платком. Иисус говорит им: развяжите его, пусть идет».

Когда проповедник вскричал: «Лазарь!», Джек от неожиданности аж подпрыгнул. Из всей речи он понял только два имени: «Лазарь» и «Иисус», но теперь он хотя бы знал, как зовут мертвеца. Почему-то от этого ему стало легче.

Служба окончилась, и Алиса встала у скамьи и вынула из-под пальто картонку. Прихожане рекой шли мимо нее, и все видели надпись «ИНГРИД МУ». Прислуживал мальчик, ровесник Джека, он вел за собой паству из церкви, неся в руках крест. Он прошел мимо Алисы, опустив глаза долу. Последним мимо них прошел проповедник, которого Джек про себя называл электриком; ему полагалось идти сразу вслед за прислужником, но сегодня он почему-то отстал.

Поравнявшись с Алисой, он глубоко вздохнул. Помолчав, сказал добрым голосом:

– Пожалуйста, уезжайте домой, миссис Бернс.

То ли мама не заметила, как он ее назвал, то ли решила не обращать внимания; с его стороны, возможно, такое обращение к ней было продиктовано нежностью, а не незнанием.

Затем он взял ее за запястье, покачал головой и сказал:

– Бог благослови вас и вашего сына. – И ушел.

Джек решил, что в Норвегии так принято – просить Бога всех благословлять. Поразмыслив, он решил, что даже Лазарь с картинки на потолке был не прочь попросить Бога его благословить.

Они вернулись в «Бристоль» на обед. Алиса ела суп и, как показалось Джеку, совсем не хотела выискивать клиентов, а он-то сам как раз одного такого и заметил. Точнее, такую – у входа в ресторан стояла девушка и пристально смотрела на них с мамой. Она была тощая, долговязая, с детским лицом; метрдотель предложил ей присесть за столик, но она отказалась. Джек подумал, что мама едва ли согласится сделать ей татуировку. У Алисы были строгие правила – клиент должен был быть старше определенного возраста, а эта девочка явно была младше.

Алиса подняла глаза и сразу поняла, что перед ней Ингрид My; она попросила официанта принести им еще один стул, и тогда долговязая девица нехотя присоединилась к ним, сев на самый край и положив руки на стол так, словно бы перед ней был органный мануал. У нее были чересчур длинные для ее юного возраста пальцы.

– Мне так жаль, что он сделал тебе больно. Мне жаль, что ты вообще его повстречала, – сказала Алиса.

Джек решил, что речь о папе. О ком еще мама могла говорить?

Ингрид My, миловидная, даже изысканная, закусила губу и принялась разглядывать свои длинные пальцы. У нее была большая светлая коса до пояса. Она заговорила, и сразу стало ясно, что речь дается ей с трудом, даже уродует ее образ; произнося слова, она плотно сжимала зубы, словно боялась показать язык (а может быть, не могла его показать).

Джек с ужасом подумал, как ей больно целоваться, как больно тому, кто целует ее. Много позже он вообразил, как папа видит ее в первый раз и думает то же самое, – и Джеку стало стыдно.

– Я хочу, чтобы ты сделала мне татуировку, – сказала Алисе Ингрид. – Он сказал, ты знаешь, как это делается.

Да, у нее трудности с речью, по-английски ее почти невозможно понять.

– Ты слишком молода для татуировки.

– Ну, для него-то я была в самый раз.

Делая ударение на «него-то», Ингрид обнажила плотно сжатые зубы, было видно, как напряглись мускулы у нее на шее, как выдвинулась вперед челюсть, словно она собиралась плюнуть в кого-нибудь. Какая трагедия, что такая красивая девушка может столь резко меняться в лице, – ее уродует каждое произнесенное слово.

– Я не советую тебе делать татуировку.

– Если ты откажешься, я пойду к Тронду Хальворсену, – сказала Ингрид. – Он плохой мастер, он чем-то заразил Уильяма. От него все уходят с заражением.

Алису передернуло, – наверное, ее задело имя Джекова папы, а не тот факт, что местный татуировщик не моет иглы. Ингрид неправильно поняла Алисину реакцию и сказала:

– Ничего страшного, он вылечился. Некоторое время принимал антибиотики, и все.

– Я не хочу делать тебе татуировку.

– Главное, что хочу я. Я знаю, какую татуировку хочу и где я ее хочу иметь. И эту часть своего тела я не хотела бы показывать Тронду Хальворсену. – Она была вынуждена сильно исказить лицо, чтобы произнести имя татуировщика, и, глядя на нее, можно было подумать, что это не человеческое имя, а название чего-то мерзкого и отвратительного. Ингрид положила правую руку себе под левую грудь, туда, где сердце. – Вот тут, – сказала она и укрыла грудь ладонью, так что пальцы коснулись ребер.

– Тут будет больно, – сказала Алиса.

– А я и хочу, чтобы было больно, – ответила Ингрид.

– Давай я угадаю – ты хочешь татуировку в виде сердца, – продолжила Алиса.

Наверное, сердце, разорванное пополам, подумал Джек. Но вообще-то, он играл с вилкой, а не следил за разговором.

Алиса пожала плечами. Разбитое сердце – едва ли не самая популярная татуировка у матросов, она может исполнить ее с закрытыми глазами.

– Я не стану выводить его имя, – сказала она.

– А мне это не нужно, – ответила девушка.

Ага, ей нужно просто сердце, две разорванные половинки, думал Джек. Точно так об этом говорил Бабник Ларс.

– Но однажды тебе встретится другой мужчина, и тебе придется ему все объяснить, – предупредила Алиса.

– Если мне встретится мужчина, ему придется так или иначе узнать обо мне все, – ответила девушка.

– Чем будешь платить?

– Я скажу тебе, где его найти, – ответила Ингрид.

Джек не слушал, на самом деле ему было неудобно слушать человека, который говорит с таким трудом. С тем же успехом Ингрид могла произнести: «Я скажу тебе, куда он думает поехать».

И куда только подевалась вся строгость Алисиных правил! Оказалось, что Ингрид My вовсе не так уж юна и ей можно сделать татуировку. И вовсе она никакой не ребенок, она просто так выглядит. Джек даже думал, что сам это понял, что угадал, сколько ей лет, – на его взгляд, от шестнадцати до тридцати. Он и понятия не имел, что ему был уготован мир женщин куда старше его.

Стоял полдень, янтарный свет заливал их номер, и кожа Ингрид My казалась позолоченной. Она сидела обнаженная до пояса на кровати, рядом с ней Алиса. Джек сидел на другой кровати и пялился на грудь девушки.

– Он же только ребенок, я не против, чтобы он смотрел, – так она сказала.

– А что, если я против? – сказала Алиса.

– Пожалуйста, я хочу, чтобы Джек был рядом, – попросила Ингрид. – Ты же знаешь, он, когда вырастет, будет точная копия Уильяма.

– Еще бы мне не знать, – сказала Алиса.

Возможно, Ингрид была не против потому, что грудей у нее, по сути дела, не было, но все равно Джек не мог глаз от нее оторвать. Она сидела выпрямившись, ее длинные пальцы лежали на коленях, сквозь золотистую кожу рук просвечивали ярко-синие вены. Еще одна синяя вена начиналась у горла и спускалась вниз, между ее крошечных грудей, – казалось, эта вена пульсирует, словно бы у Ингрид под кожей прячется какой-то зверек.

Алиса вывела трафарет целого, а не разорванного сердца под левой грудью у Ингрид, и Джек только тогда заметил, что сердце-то целое. Он-то думал, что Ингрид хотела разбитое сердце, а это было неразбитое. Ингрид же не могла видеть, что делает Алиса, ей потребовалось бы зеркало; но даже если бы оно в комнате было, она бы не заметила – потому что пристально смотрела на Джека, а тот пристально смотрел на ее груди: это было куда интереснее, чем татуировка.

Алиса наносила трафарет, но девушка не проронила ни звука и сидела совершенно неподвижно, и только по ее щекам обильно катились слезы. Алиса не обращала на них внимания, а если они попадали девушке на левую грудь, она вытирала их так же небрежно и быстро, как капельки лишних чернил.

Затем Алиса принялась закрашивать трафарет, и тут стало ясно, к чему она стремилась: она так поместила сердце на небольшую грудь девушки, что создавалось ощущение – оно бьется, сокращаясь одновременно с дыханием Ингрид. Оно было совершенно настоящее, казалось, вот-вот – и из него потечет кровь. Джек видел, как мама укутывала сердце в цветы, как обрамляла его розами, но это ее сердце было совершенно особенное, меньше прочих. И что-то еще в нем было такое. Оно лежало на краю левой груди и касалось места, где под ребрами у девушки билось ее собственное сердце; однажды в будущем именно сюда приложится ладошкой ее ребенок.

Закончив, Алиса ушла в ванную вымыть руки, и тогда Ингрид наклонилась вперед и положила руки Джеку на пояс.

– У тебя отцовские глаза и рот, – прошептала она неразборчиво, как обычно, можно было подумать, что она говорит «нос», а не «рот».

А потом поцеловала Джека в губы, пока Алиса была в ванной. Джек едва не упал в обморок. Она немного раскрыла губы, ее зубы стукнулись о его. Естественно, Джек сразу забеспокоился – а что, если трудности с речью заразные?

Вернувшись, Алиса протянула Ингрид зеркало, а сама села рядом с Джеком и наблюдала, как девушка разглядывает свою татуировку. Та смотрела долго, молча. В любом случае Джек не слышал, что она сказала Алисе, – он убежал в ванную чистить зубы и полоскать рот.

Может быть, Ингрид сказала:

– Сердце целое, а я хотела разорванное пополам.

– С твоим сердцем все в порядке, – наверное, ответила Алиса.

– Нет, оно разбито, разбито! – решительно сказала Ингрид.

Эти слова Джек расслышал хорошо и вышел из ванной.

– Тебе только кажется, – сказала Алиса.

– Ты меня обманула. Я просила другое! – крикнула Ингрид.

– Я дала тебе то, что у тебя есть на самом деле, твое настоящее сердце как есть, крошечное, – добавила мама.

– Пошла ты в жопу! – заорала Ингрид.

– Не надо при Джеке, – сказала Алиса.

– Я ничего тебе не скажу, – ответила девушка и поднесла зеркало ближе к своей груди.

Да, это было не то, чего она хотела, и все же она не могла оторвать глаз от своей татуировки.

Алиса встала с кровати и ушла в ванную. Прежде чем закрыть дверь, она сказала:

– Когда-нибудь ты встретишь нового мужчину, Ингрид, и это обязательно случится, и вот теперь у тебя есть сердце, которое ему будет приятно сжать в руках. Там же тебя будут касаться твои дети.

Алиса включила воду – она не хотела, чтобы Джек и Ингрид слышали, как она рыдает.

– Ты не перебинтовала ее, – сказал Джек, обращаясь к закрытой двери.

– Вот и перебинтуй девушку, Джеки, – отозвалась мама, – я не хочу к ней прикасаться.

Джек оторвал немного марли и выдавил на него вазелина; кусок как раз закрыл татуированное сердце. Затем он достал пластырь и приклеил марлю к груди Ингрид, следя за тем, чтобы не прикоснуться к соску. Ингрид немного вспотела, пластырь не хотел приклеиваться.

– Тебе раньше приходилось это делать? – спросила девушка.

– Еще бы, конечно, – сказал Джек.

– Не ври. К женской груди тебе еще не случалось прикасаться.

Джек в ответ повторил ей обычные слова, он хорошо знал, что говорит мама.

– В течение дня пусть будет под пластырем. Будет немного болеть, как будто ты подгорела на солнце.

Девушка тем временем застегивала рубашку, лифчик надевать не стала.

– Откуда ты знаешь, что будет болеть и как это будет? – спросила его Ингрид.

Она вытянулась во весь рост, Джек едва доставал ей до пояса.

– А потом смажь мазью, – завершил инструктаж Джек.

Она наклонилась к нему, Джек подумал, что она снова будет его целовать, и закрыл рот руками. Наверное, он дрожал, потому что Ингрид положила руки ему на плечи и сказала:

– Не бойся, я не сделаю тебе больно.

Она не стала его целовать, а шепнула на ухо одно слово:

– Сибелиус.

– Что?

– Скажи маме, что он часто повторял слово «Сибелиус». У него на уме один только Сибелиус. Думаю, я тоже туда наведаюсь.

Ингрид приоткрыла дверь в коридор, осторожно выглянула. Создавалось впечатление, что для нее это знакомая процедура, словно ей не раз уже приходилось покидать номера отелей так, чтобы ее никто не заметил.

– Сибелиус? – повторил Джек.

Наверное, думал он, это какое-то норвежское слово.

– Я сказала это только ради тебя. А не ради нее, – сказала Ингрид My. – Так своей маме и передай.

Джек проводил ее взглядом. Вылитая взрослая женщина, сзади она вовсе не походила на ребенка.

Он вернулся в номер и принялся прибирать: удостоверился, что баночки с красителями и вазелином плотно закрыты, запаковал бинты, оторвал кусок бумажного полотенца и разложил на нем иглы двух тату-машин – «Джоунси», с помощью которой мама наносила трафареты, и «Роджерс», для закраски. Джек знал, что мама всегда чистит иглы после работы.

Алиса наконец вышла из ванной, было видно, что она долго плакала. Джек всегда считал свою маму писаной красавицей, и то, как на нее смотрели другие мужчины, лишь убеждало его в том, что он прав. Но сейчас она выглядела совсем по-другому: наверное, ей было очень трудно, наверное, она впервые татуировала такую юную и красивую девушку.

– Эта девица, от нее сердце замирает, Джек, – сказала мама.

– Она сказала «Сибелиус», – сообщил он.

– Чего?

– Сибелиус.

Мама, казалось, не больше поняла смысл сказанного, чем Джек. Она задумалась.

– Может быть, он туда уехал, – сказал Джек. – Может, там мы его найдем.

Алиса покачала головой. Джек решил, что Сибелиус – это еще один город, куда они не собирались. Он даже не знал, в какой стране этот город.

– Так где это? – спросил Джек.

Алиса снова покачала головой.

– Это не где, это кто, – сказала Алиса. – Сибелиус – это фамилия финского композитора. Сибелиус – финн, он жил в Финляндии, и это значит, что твой папаша отправился в Хельсинки, Джек.

В Хельсинки они точно не собирались. Название Джеку очень не понравилось – в самом деле, что еще за Хельсинки такие и почему их много?

Но сначала Алиса хотела поговорить с Трондом Хальворсеном, халтурщиком, который не моет иглы и заразил Уильяма. Таких, как Хальворсен, Татуоле называл «мясники». Работал он у себя дома на первом этаже, в Старом городе, то есть в восточной части Осло; салоном ему служила кухня.

Тронд Хальворсен оказался старым матросом. У него были «ручной работы» (то есть не машинные) татуировки из Борнео и Японии, на левой руке красовалась обнаженная девушка от Татуоле, а на правой – работа его учителя Тату-Джека. На бедрах и животе у него было вообще что-то ужасное, его собственных рук и игл дело.

– Это я так ремесло осваивал, – говорил он, показывая Алисе свои художества.

– Расскажи мне про Партитурщика, – начала она.

– А что рассказывать: он мне нарисовал ноты, я их на нем вывел. Понятия не имею, что это за музыка.

– Ходят слухи, он ушел от тебя с инфекцией.

Тронд Хальворсен расплылся в улыбке; у него не хватало двух клыков, на нижней и верхней челюсти.

– Обычное дело.

– Ты что, не моешь иглы?

– У кого есть на это время?

На плите в кастрюле что-то кипело, судя по торчащей из жидкости голове – рыбный суп. На кухне стоял резкий запах рыбы и табака, примерно в равных пропорциях.

Алиса не старалась скрыть свое отвращение; даже трафареты у Хальворсена были все чем-то перемазаны, то ли жиром, то ли копотью. На столе стояли бумажные стаканчики, в них когда-то были налиты краски, но с тех пор они высохли, и нельзя было понять, какого они были цвета.

– Меня зовут Алиса, я дочь Билла из Абердина, – без тени интереса к собственной биографии произнесла мама. – Еще работала у Татуоле.

– Про твоего отца я слыхал, а Татуоле – кто ж его не знает, – ответил Хальворсен; казалось, ему совершенно плевать, какое впечатление он производит на Алису.

Джек начал задумываться, а зачем они вообще сюда пришли.

– Так вот, значит, Партитурщик, – снова начала Алиса. – Он не сказал тебе, случайно, куда направляется?

– Он был вне себя оттого, что я его заразил, – сказал Хальворсен таким тоном, словно бы нехотя признавал свою вину. – Так что, когда он зашел ко мне снова, он был, как бы это… не в настроении говорить о своих планах.

– Он уехал в Хельсинки, – сказала Алиса. Хальворсен и бровью не повел. Если она знает, куда уехал Уильям, ради чего допрашивать его. – Ты не знаешь, случайно, каких-нибудь татуировщиков в Хельсинки?

– Хороших там нет.

– Ну, тут тоже.

Тронд Хальворсен подмигнул Джеку: мол, понимаю, парень, тяжело тебе приходится – жить с такой мегерой. Он помешал варево в кастрюле, вынул рыбу, показал ее Джеку, положил рыбу обратно.

– В Хельсинки, – сказал он, словно обращаясь к рыбе, – если кто и татуирует, то только старые моряки вроде меня.

– Ты хотел сказать, «мясники».

– Я хотел сказать, там если кто и татуирует, то работают они дома, как я.

В тоне Хальворсена наконец начало слышаться раздражение и даже возмущение.

– Отлично, ну так ты знаешь кого-нибудь оттуда?

– В Хельсинки есть один ресторан, туда частенько заглядывают матросы, – сказал Хальворсен. – Он в портовом районе, называется «Сальве». Его все знают, популярное место.

– И дальше что?

– А то, что спроси там у официантки, где можно сделать татуировку. Выбирай официантку постарше, такие точно знают.

– Большое спасибо, мистер Хальворсен, – сказала Алиса и протянула ему руку.

Он и не подумал ее пожать – у «мясников» собственная гордость.

– У тебя мужик-то есть? – улыбаясь до ушей, спросил Хальворсен.

Алиса взъерошила сыну волосы и обняла его.

– Как ты думаешь, а кто вот этот мальчик, Джек?

Этот вопрос не сподвиг Тронда Хальворсена пожать руку Алисе. Вместо этого он сказал:

– Я думаю, что Джек – его точная копия.

Они вернулись в «Бристоль» и собрали вещи, не произнеся ни слова. Администратор был рад, что они уезжают; в вестибюле толпились спортивные журналисты и любители конькобежного спорта – в середине февраля в Осло должен был пройти чемпионат мира, так что многие решили приехать заранее. Джеку не хотелось уезжать, он надеялся поглядеть на конькобежцев.

В тот месяц температура в Осло была на восемь градусов ниже средней, а это значило, как сказал метрдотель, что будет быстрый лед. Джек спросил маму: а что, конькобежцы катаются в темноте или на стадионе есть освещение? Мама не знала.

Он не стал спрашивать маму, на что похож город Хельсинки; он боялся, что она ответит:

– Там еще чернее, чем тут.

День клонился к вечеру, бледный свет снова окрасил их номер в янтарные тона, но без золотого сияния кожи Ингрид My Осло погрузился во мрак.

Джек заснул, и ему приснилась Ингрид, он увидел ее охваченные пламенем ребра и пульсирующее на груди сердце. Он снова наклеивал ей на грудь пластырь и ощущал пальцами биение татуированного сердца, оно оказалось очень горячее и обожгло его сквозь марлю.

Они шли по покрытому коврами коридору, тому самому, где раньше походкой взрослой женщины прошла, повернувшись к Джеку спиной, Ингрид My, и мальчишка думал, что поиски его папы – это тоже сон, только он не кончается.

Однажды днем или ночью они войдут в ресторан, популярное место под названием «Сальве», куда частенько заглядывают финские матросы, и там они встретят официантку, с которой уже пообщался Уильям Бернс, и она скажет им то же, что сказала ему: то есть где можно сделать татуировку – но когда они туда попадут, Уильяма там уже не будет, к тому времени он покинет это место, украсив свою кожу еще одним нотным станом. Мама сказала Джеку, что к тому времени его папа успеет соблазнить очередную женщину или девушку, с которой, конечно, познакомится в церкви, и что ни один член паствы пальцем не пошевелит, чтобы помочь Джеку и маме найти папу.

Уильям снова исчезнет, как исчезают все человеческие звуки, голоса ли, песни ли, когда пространство собора заполняет великая органная музыка; как исчезает все, даже смех, даже боль, даже тоска, которой порой предавалась по ночам мама, думая, что Джек спит и не видит ее.

– До свидания, Осло, – прошептал в коридоре Джек, в том самом коридоре, по которому, думал он, прошла Ингрид My с целым сердцем, а вовсе не с разорванным пополам.

Мама наклонилась и поцеловала его в затылок.

– Здравствуй, Хельсинки! – прошептала она ему на ухо.

Джек снова потянулся за ее рукой. Он знал, как это делается, как ему найти мамину руку. Как он выяснит потом, в те дни он, правду сказать, больше ничего и не знал.

Глава 5. Фиаско в Финляндии

Для начала им пришлось вернуться в Стокгольм, тем же путем, что они плыли в Норвегию, и только оттуда отбыть в Хельсинки, на ночном пароме через Финский залив. Было так холодно, что соленая водяная пыль замерзала на лице у Джека, даже если он выходил на палубу всего на минуту-другую. Низкая температура, однако, не мешала кое-каким бесстрашным финнам и шведам весело гудеть и горланить песни на ледяном воздухе до самой полуночи. Алиса заметила, что некоторые из них еще и блевали – самые удачливые с подветренной стороны. Наутро Джек заметил, как выглядят менее удачливые, те, кто выбрал для облегчения желудка наветренную сторону.

Весельчаки, по большей части молодые люди, рассказали Алисе, что лучший хельсинкский отель для татуировщика – отель «Торни», знаменитый своим так называемым Американским баром, куда любит ходить золотая молодежь. Один из Алисиных пьяных собеседников, то ли финн, то ли швед, добавил, что в этот бар ходят для того, чтобы знакомиться с «бравыми девчонками». Такие-то девчонки и нужны были Дочурке Алисе – она решила, что «бравый» в данном случае означает такой, кто не прочь сделать татуировку, а еще – что мальчишки, искавшие знакомства с такими девчонками, ничуть не менее «бравые» в этом отношении.

Отель «Торни» видывал лучшие времена. Старинный лифт с металлической решеткой «временно» не работал, так что Алисе с Джеком выпал отличный шанс хорошенько изучить лестничную клетку – их поселили на четвертом этаже, по ступенькам они поднимались, держась за руки. В номере не было ни ванной, ни туалета – только раковина, но им намекнули, что пить воду из-под крана не рекомендуется; из окон открывался вид на среднюю школу. Джек завел привычку садиться на подоконник и жадно смотрел на школьников; кажется, у тех, кто ходит в школу, много друзей.

Туалет с ванной Джеку и маме приходилось делить с другими постояльцами, и располагался он в коридоре, на порядочном расстоянии от их номера. Номеров в отеле были сотни; однажды мальчику стало скучно, и он заставил маму сосчитать их вместе с ним. Оказалось, что туалеты с ванной имелись только в половине из них.

И все же Алиса не ошиблась, выбрав «Торни». С самого первого дня поток клиентов не иссякал, в Американском баре от них не было отбоя. Тамошние девчонки красотой, прямо сказать, не отличались – а как выяснить, бравые они или нет, Джек не знал, – но страха перед татуировками не испытывали, а их мальчишки и того меньше. Один только тут имелся недостаток – когда татуируешь пьяных, много крови; в Хельсинки, как заметил Джек, маме требовалось куда больше бумажных полотенец, чем обычно.

За неделю Алиса заработала больше, чем за все рождественские праздники у Татуоле. Джек частенько засыпал под звуки татуировочной машины; вот и опять, думал он, им приходится спать на иголках.

Нашли они и ресторан «Сальве». Джек с мамой последовали совету чересчур настойчивой официантки и взяли пошированного гольца, а не обычную жареную мелкую белую рыбу или судака, и на главное блюдо – из вежливости – олений язык, отказываться от которого они уже устали. Джек очень удивился – язык оказался вовсе не резиновый и очень вкусный. А на десерт, конечно, морошку – темно-золотистую, немного кисловатую, а с ней мороженое; контраст был весьма изысканный.

Мама дождалась, пока Джек доест мороженое, и только тогда спросила официантку, где можно сделать татуировку. Ответ ее несколько огорошил.

– Говорят, есть какая-то женщина в отеле «Торни», – начала официантка. – Она вроде там постоялица, иностранка. Красавица, говорят, только очень печальная.

– Печальная? – спросила Алиса.

Казалось, она удивлена. Джек не смел поднять глаза на маму; даже он знал, что она печальная.

– Ну, так говорят, – ответила официантка. – У нее еще маленький мальчик, вот вроде тебя, – добавила она, кивнув Джеку.

– Вот как, – сказала Алиса.

– Она находит клиентов в Американском баре, но татуирует у себя в номере, когда мальчик уже спит.

– Как любопытно, – перебила ее Алиса. – Но я ищу не ее, а другого татуировщика; может быть, у вас тут и мужчины этим занимаются?

– Ну, у нас тут есть, конечно, Сами Сало, но женщина из отеля «Торни» куда лучше.

– Вот он-то мне и нужен, не расскажете мне про него? – попросила Алиса.

Официантка, невысокая, плотно сбитая женщина в одежде на пару размеров меньше, чем следовало, тяжело вздохнула. Казалось, у нее болят ноги – каждый шаг вызывал на ее лице гримасу – и дрожат руки, меж тем на вид она была Алисина ровесница. Под фартуком у нее висело полотенце, им она и принялась вытирать стол в ответ на Алисин вопрос.

– Крошка, вот что я тебе скажу, – шепотом обратилась официантка к Алисе, – зачем тебе Сами? Он ведь и сам знает, как тебя найти.

Алиса и этого не ожидала. Может быть, она не поняла, что официантка знает, что она и есть та женщина из «Торни». Впрочем, опознать их было не слишком сложно – ну кто еще в Хельсинки больше их походил на молодую красивую женщину с американским акцентом и маленьким ребенком.

– Я хочу познакомиться с Сами Сало, – сказала Алиса. – Я хочу узнать, не делал ли он татуировку одному моему знакомому.

– А вот Сами Сало вовсе не хочет с тобой знакомиться, – сказала официантка. – Ты отбиваешь у него клиентов, у него падают доходы, и, если ты думаешь, что он этим доволен, ты сильно ошибаешься. Так говорят.

– Как я погляжу, ты очень внимательно слушаешь, что тут у вас говорят.

Официантка повернулась к Джеку.

– Я вижу, ты устал, – сказала она. – Ты высыпаешься? Тебе не мешает спать вся эта татуировочная суета?

Мама встала из-за стола и протянула руку Джеку. Ресторан был полон народу, было очень шумно – финны умеют галдеть за вином и едой, так что Джек не расслышал, что мама сказала официантке в ответ. Судя по всему, смысл был вроде «спасибо за заботу», а может, и вовсе наоборот: «если зайдешь ко мне в „Торни“, я с удовольствием сделаю тебе татуировку в таком месте, что будешь вопить от боли». А может быть, Алиса попросила ее передать Сами Сало весточку – даже Джек сообразил, что они друзья.

Больше они в «Сальве» не ходили, ели в «Торни», а Американский бар и вовсе стал им родным домом.

Но как же церковь, думал частенько Джек, ложась в кровать. Почему они никого не спрашивают про орган, на котором папа играет в Хельсинки (ведь должен же он где-то играть на органе)? Где же обесчещенные юные девушки, которым выпало несчастье повстречаться с Уильямом? И где и что Сибелиус?

Джек порой думал, что мама уже устала искать папу или, хуже, стала бояться того, что будет, если они его найдут. Может, ей стало ясно, как это будет жутко – в конце концов увидеться с Уильямом лицом к лицу, но для того лишь, чтобы он просто пожал плечами, повернулся спиной и ушел прочь. Ведь Уильям уже знает, конечно, что они его ищут, это точно, мир органистов и татуировщиков так тесен. А что будет, если Уильям сам решит найти их? Что они скажут ему тогда? Ведь им придется задуматься, а в самом ли деле они хотят жить с ним, в самом ли деле хотят, чтобы он перестал от них бегать? И если да, то где они хотят с ним жить?

Хельсинки – не лучшее место для людей, неуверенных в себе, а Алиса, кажется, как раз переживала острый приступ неуверенности. Если ей нужно было ночью в туалет, она будила Джека и требовала, чтобы он шел с ней, даже если ему не хотелось, и не разрешала покидать номер без нее, так что несколько раз Джеку приходилось писать по ночам в раковину (он не хотел будить маму). А когда мама вечерами ловила клиентов в Американском баре, Джек этаким впередсмотрящим на мачте парусного судна должен был следить за ней из лифта, который, казалось, навечно застрял на втором этаже (его никто и не думал чинить).

Когда Алиса находила очередного клиента, то оборачивалась и кивала Джеку (сквозь решетки шахты лифта мальчик выглядел птицей в клетке). Джек провожал ее взглядом, пока она вела клиента к лестнице, а потом выходил из лифта и бежал на четвертый этаж. Когда мама и клиент появлялись у дверей номера, Джек уже поджидал их там.

– Ба, какие люди! – всякий раз говорила мама. – Джек, уж не за татуировкой ли ты пожаловал?

– Нет, спасибо, – всякий же раз отвечал Джек. – Я слишком мал для этого. Мне бы только посмотреть.

Наверное, этот спектакль выглядел глупо, но мама с Джеком твердо решили играть его для каждого нового гостя, который сразу понимал, что Джек и мама – неразлейвода.

К концу третьей хельсинкской недели Джек совершенно позабыл о Сибелиусе. Его внимание отвлекли две юные девушки (судя по виду, еще какие бравые), которые однажды вечером подошли к Алисе в баре. Они попросили сделать им обеим татуировку – одну на двоих. Правда, стоя в лифте этажом выше, Джек плоховато расслышал их разговор.

– Татуировка – это вам не торт, ее нельзя заказать одну на двоих, – так, показалось Джеку, сказала мама.

– Ерунда, еще как можно, – ответила более высокая из девушек, а другая, кажется, сказала:

– Мы все на свете делили на двоих, даже вы-сами-знаете-что!

Джек увидел, как мама отрицательно качает головой – как-то необычно. Он уже видел, как мама отказывает чересчур пьяным юношам и компаниям из двух-трех человек – вход к ней в номер был строго по одному. Но эти две девушки выглядели как-то иначе, казалось, Алисе неловко с ними, Джек подумал, что мама, наверное, говорит с ними не в первый раз.

Алиса резко встала, повернулась и пошла прочь. Но бравые девушки – Высокая и Невысокая – пошли вслед за ней, ни на миг не закрывая рта. Увидев, что мама ступила на лестницу, Джек вышел из лифта. Высокая и Невысокая следовали за мамой по пятам.

– Мы же достаточно взрослые, – говорила Высокая.

Алиса, не оборачиваясь, снова отрицательно покачала головой, но девушки не отставали.

– А вот и Джек, ведь это ты, правда? – сказала Невысокая, увидев мальчика на лестничной площадке; Джеку показалось, что девушка знала, где его искать. – Мы с подругой учимся музыке, я занимаюсь хоровым пением и органом.

Алиса застыла, словно обратилась в камень. Девушки догнали ее между первым и вторым этажами. Джек ждал маму на площадке второго, смотря вниз на всех троих.

– Привет, Джек! – сказала Высокая. – А я играю на виолончели.

Она была чуть ниже Ингрид My и не такая невозможно прекрасная, но руки у нее были такие же длинные. У нее были вьющиеся светлые волосы, подстриженные очень коротко, как у мальчика; носила она хлопчатобумажную водолазку, а поверх нее – толстый старый свитер, вышитый северными оленями.

Невысокая была довольно полная, миловидная, ее длинные черные волосы ниспадали на грудь. На ней была черная мини-юбка, черные колготки, черные сапоги до колен и черный свитер с треугольным вырезом (на пару размеров больше, чем нужно), на вид очень мягкий, ничем не вышитый.

– Вы учитесь музыке, вот оно что, – повторила Алиса.

– В Академии имени Сибелиуса, Джек, – сказала Высокая. – Ты слыхал о такой?

Мальчик ничего не ответил, пристально смотря на маму.

– Имени Сибелиуса… – сказала Алиса таким тоном, будто слово резало ей горло.

Невысокая девушка подняла глаза и улыбнулась Джеку.

– Да, ты, конечно, Джек, кем же еще тебе быть, – сказала она.

Высокая взбежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, встала перед Джеком на колени и приставила ладони к его лицу, словно рамку к портрету. А руки у нее потные, подумал мальчик.

– Да вы только посмотрите на него, – сказала она; от нее пахло фруктовой жевательной резинкой. – Будь ты побольше, был бы вылитый отец.

Тут к ним присоединились мама и Невысокая.

– Руки прочь, – сказала Высокой мама; та встала и сделала пару шагов назад.

– Прости, Джек, – сказала она.

– Чего вам надо? – спросила мама.

– Мы же сказали, татуировку, – ответила Невысокая.

– А еще мы хотели посмотреть на Джека, – призналась Высокая.

– Надеюсь, Джек, ты не против, – сказала Невысокая.

Однако Джеку было всего четыре года от роду! Разве мог он с такой точностью запомнить, что говорили Высокая и Невысокая? Разве не более вероятно, что несколько дней – да что там дней, недель или месяцев – спустя он спросил маму, о чем они тогда говорили на лестнице отеля, а мама в ответ сообщила ему ровно то, что считала нужным? Может быть, он «запомнил» вовсе не слова Высокой и Невысокой, а то, что ему хотела вложить в голову Алиса, – а именно мысль о том, что Уильям навсегда их бросил. И уж с тех пор ничто не могло изменить это «воспоминание».

Были дни, когда Джек Бернс чувствовал, будто он снова стоит на той самой лестнице, – не только потому, что лифт в «Торни» не работал вовсе не временно, а еще и потому, что Джек многие годы потратил на то, чтобы отличить друг от друга двух человек: своего отца, каким его хотела представить мама, и своего отца, каким он был на самом деле.

Джек вот что хорошо запомнил: когда мама снова двинулась вверх по лестнице, он взял ее за руку и уже не выпускал до самого четвертого этажа. Девушки из музыкальной академии шли вровень с ними. Джек понял, что мама очень взволнована, – у двери она долго рылась в карманах, ища ключ. Она забыла, что ключ-то у Джека, – по сценарию эту часть реквизита должен был представлять зрителям он.

– Вот, держи, – сказал Джек, отдавая маме ключ.

– Зачем ты его взял, мог же потерять, – сказала мама.

Джек не знал, что и думать, еще ни разу он не видел маму такой рассеянной.

– Мы просто хотели посмотреть на Джека, – как бы продолжая разговор, сказала Высокая.

– Но потом мы решили заодно сделать и татуировку, – сказала Невысокая.

Алиса впустила их в номер, и снова Джеку показалось, что она ведет себя так, будто давно с ними знакома. Войдя, мама зажгла свет, а Высокая опять склонилась перед Джеком; наверное, она снова захотела прикоснуться к его лицу, но сдержалась и просто посмотрела ему в глаза.

– Когда ты вырастешь, Джек, – сказала она, – у тебя будет полным-полно девушек.

– Почему? – спросил мальчик.

– Эй, думай, что ты ему говоришь, – сказала Алиса.

Невысокая полная симпатичная девушка с длинными волосами тоже встала на колени перед Джеком.

– Прости нас, пожалуйста, – хором сказали девушки.

Джек не понял, к кому они обращаются, к нему или к маме.

Алиса села на кровать и тяжело вздохнула.

– Ну и какую татуировку вы хотите? – сказала она, смотря мимо девушек; она очень старалась не глядеть им в глаза.

Наверное, Алиса увидела какую-то ауру безрассудства, окружающую двух бравых девушек, и поняла, что Джек тоже это чувствует.

Высокая и Невысокая и в самом деле собирались сделать одну татуировку на двоих – разбитое на две половинки сердце (на этот раз с трещиной по вертикали), так чтобы одну половинку Алиса вывела на левой груди Высокой, а другую – на левой груди Невысокой. Не очень-то оригинально, подумал Джек, но даже в четыре года он уже понимал, что в самой идее сделать себе татуировку оригинального чрезвычайно мало. Мало того что разбитое сердце едва ли не самая массовая татуировка, так ведь еще способов изобразить его очень немного, ну а уж место, где его изображают, почти всегда одно и то же.

В те дни татуировка еще играла роль этакого сувенира – памяти о поездке, о любви всей твоей жизни, о разбитом сердце, о гавани, где тебе довелось побывать. Тело служило чем-то вроде фотоальбома, так что от татуировок не требовалось быть произведениями искусства. Да они и не были ни искусно выполненными, ни приятными на глаз – хотя отвратительными не были тоже, по крайней мере, татуировщики никогда не пытались намеренно делать плохую работу. И конечно, старые татуировки всегда сентиментальны – у несентиментальных людей не принято метить себя на всю оставшуюся жизнь.

Да и как татуировкам быть оригинальными, если их смысл – выражать что-то совершенно ординарное, например твои чувства к матери, к возлюбленному, который тебя бросил, твой первый выход в море. Впрочем, это все моряцкие татуировки, а моряки – сентиментальный народ.

Наверное, музыканты тоже, по крайней мере эти две девушки, Высокая и Невысокая. Выглядели они, наверное, вульгарно, но ненависти к ним Алиса не испытывала, да и с точки зрения возраста у нее не оказалось возражений. Даже Джек видел, что они значительно старше Ингрид My.

Высокую звали Ханнеле; она сняла свитер и водолазку, и выяснилось, что лифчик она не носит. Джека, конечно, очень интересовали груди, но на этот раз его внимание куда больше привлекли ее небритые подмышки. Она была широкоплечая, груди у нее не слишком превосходили по размеру груди Ингрид My, а удивительные волосы под мышками оказались лишь немного темнее волос у нее на голове. Над пупком красовалось родимое пятно, по форме похожее на штат Флорида, оно накрывало пупок этакой шляпой бордового цвета.

Алиса включила «Джоунси», Ханнеле сжала губы и стала насвистывать. Джек хотел запомнить мелодию, но шум машины ему мешал. Ханнеле сидела на подоконнике, широко расставив ноги. Настоящим леди так сидеть ни в коем случае не полагается, но Ханнеле носила джинсы, а кроме того, она же играет на виолончели, для нее эта поза привычная.

Много лет спустя, когда другая, на этот раз полностью обнаженная женщина играла для Джека на виолончели, он вспомнил о Ханнеле и задумался, не приходилось ли и ей играть вот так, полностью обнаженной, для Уильяма. Джеку снова стало стыдно – оттого, что у них с папой отыскался такой вот общий опыт. Он понял тогда, чем Ханнеле привлекла Уильяма. Она была бравая девушка, без дураков, – она сидела и насвистывала, и даже когда Алиса выводила трафарет у нее на ребрах, ни звуком не показала, что ей больно.

Когда мама включила «Роджерс» и принялась закрашивать сердце на Ханнеле, Джек пересел на кровать к невысокой, полной и симпатичной. Ее звали Ритва, груди у нее были больше, чем у Ханнеле, и Джек все пытался не заснуть – ему хотелось посмотреть, как мама будет ее татуировать.

Наверное, получалось у него не очень, потому что мама сказала:

– Вот что, Джек, иди-ка почисть зубы и надень пижаму.

Мальчик отправился к раковине чистить зубы. Мама не раз говорила ему, чтобы он не пил воду из-под крана; рядом с раковиной Алиса держала кувшин с питьевой водой, и Джеку полагалось полоскать рот только ею.

Прополоскав рот, он переоделся в пижаму, спрятавшись за открытой дверью шкафа, чтобы Ритва и Ханнеле не увидели его голым, – а потом снова уселся на кровать рядом с Ритвой, которая заранее заботливо откинула одеяло, а когда он лег, заботливо подоткнула его. Слышен был только шум машины и свист Ханнеле, тихий, но бравый.

– Сладких тебе снов, – сказала Ритва и поцеловала его. – Вы разве не так говорите у себя в Англии: «сладких тебе снов»? – спросила она у Алисы.

– Когда как, – ответила Алиса.

Джек отметил, какой грубый у мамы тон, он раньше не слышал, чтобы она так говорила.

Наверное, «сладких снов» ей желал Уильям. Наверное, он говорил эти слова и Алисе, и Ритве, и Ханнеле – Джек так подумал, потому что, когда Ритва произнесла эти слова, Ханнеле на несколько мгновений замолкла, будто боль от уколов в грудь и в кожу над ребрами внезапно стала ей невыносима. Но она же бравая девушка, решил Джек, так что дело тут не в иглах, а именно в «сладких снах».

Ему уже очень сильно хотелось спать, глаза против воли снова и снова норовили закрыться, и он тогда протянул руку и пощупал ее мягкий свитер. Затем он ощутил, как его маленькие пальцы сжимает ее теплая ладонь.

Наверное, тут Джек услышал, как мама сказала:

– Вы, конечно, не знаете, куда он отправился на этот раз.

– Он нам не сказал, – вероятно, ответила Ханнеле, не переставая насвистывать.

– Вы же с Джеком гонитесь за ним, как охотничьи псы, – совершенно четко расслышал Джек слова Ритвы. – Думаю, поэтому он и молчит.

– Ах вот он, значит, как выражается: мы «гонимся за ним, как псы», – сказала Алиса.

– Нет, это не он, это я так говорю, – ответила Ритва.

– Мы с Ритвой все время так говорим, – сказала Ханнеле.

– Но вы согласитесь со мной, что он в ответе за Джека, – сказала им Алиса.

Они и вправду согласились, но этот разговор был из тех хельсинкских бесед, что Джек запомнил плоховато, – еще бы, он почти спал. Один раз он проснулся и увидел, как ему улыбается симпатичная Ритва, по ее лицу он решил, что она воображает себе, будто Джек – не Джек, а его папа. Он видел лицо Ритвы не в последний раз – с тех пор она частенько ему снилась.

К сожалению, ему так и не удалось увидеть полные груди Ритвы, и он так и не узнал, бреет она подмышки или нет. Когда он проснулся опять, рядом с ним на подушке спала Ханнеле, одетая в одну только водолазку, без свитера. Наверное, она заснула, ожидая, пока мама выведет на Ритве вторую половинку разбитого сердца. Тату-машина мерно гудела где-то рядом, но мама сидела так, что ни грудей, ни подмышек Ритвы Джеку было не видно, из-за маминой спины выглядывало только ее лицо, искаженное гримасой боли.

Ханнеле лежала совсем близко, Джек видел ее раскрытые губы, чувствовал ее дыхание – жвачку она давно выбросила, так что пахло от нее не очень, а волосы источали какой-то кисло-сладкий аромат, какой бывает у горячего шоколада, если его оставить надолго на холоде. Джеку хотелось поцеловать ее, и он стал украдкой подбираться к Ханнеле поближе.

– Так, Джек, а ну спи давай, – сказала мама; и как это она догадалась, что он не спит, ведь сидела к нему спиной.

Ханнеле широко открыла глаза, уставилась на Джека.

– Джек, у тебя такие ресницы, что умереть можно! – сказала она. – Вы ведь это так говорите у себя в Англии: «умереть можно»? – спросила Ханнеле у Алисы.

– Когда как, – ответила Алиса.

Ритва издала какой-то звук – наверное, хотела зарыдать, но сдержалась.

Под одеялом длинные пальцы Ханнеле забрались под пижамную куртку Джека и стали щекотать ему животик. Он с тех пор не раз чувствовал, как ее пальцы щекочут ему животик, – во сне, разумеется.

В дверь громко и резко постучали, Джек сразу проснулся. В номере было темно, рядом, не шелохнувшись, храпела мама. Джек узнал ее храп и понял, что у него на поясе лежит ее рука, а не рука Ханнеле.

– Мам, кто-то стучал, – прошептал Джек, но мама его не услышала.

В дверь снова постучали, еще громче.

Бывало, что клиенты в Американском баре, ожидая, пока Алиса вернется, теряли терпение. Пару раз пьяные любители татуировок поднимались к ним на этаж и ломились в дверь. Алиса всегда отсылала их прочь.

Джек сел на кровати и громким, высоким мальчишеским голосом сказал:

– Для татуировки поздновато! Лавочка не работает!

– Татуировки мне не нужны! – ответил очень недовольный мужской голос.

Мама вскочила как ужаленная и сильно прижала Джека к груди. Со времен ночи с самым маленьким солдатом Джек еще ни разу не видел ее такой напуганной.

– Что вам нужно? – крикнула Алиса.

– Вам нужны новости про Партитурщика? – ответил неведомый мужчина из-за двери. – Ну так я его татуировал. Я про него все-все знаю.

– Ага, значит, вы Сами Сало? – спросила Алиса.

– Сначала откройте дверь, – сказал Сами, – а потом поговорим.

– Сию же секунду, господин Сало.

Алиса вылезла из кровати, накинула на ночную рубашку халат, разложила по кровати свои «блестки», но только самые лучшие. Полусонный Джек словно отправился в кругосветное путешествие – вокруг него клубились сердца, цветы, корабли под всеми парусами, полуобнаженные девушки в юбках из травы, змеи, якоря, «Моряцкие могилы», иерихонские розы, «Грехопадения», «Ключи к моему сердцу» и «Обнаженные девушки с крыльями бабочек» (специальное изобретение мамы, у нее они вылезали на свет божий из лепестков тюльпанов).

Джек лежал на кровати посреди всего этого великолепия, словно ему снился сон про мир татуировок. Алиса тем временем открыла дверь Сами Сало и пустила его внутрь, в этот самый мир. Как она и предполагала, Сами был «мясник», Алиса сразу поняла это – она словно заранее знала, что мужчина глаз не сможет отвести от ее работ, качество которых он не в силах повторить.

– Значит, уговор у нас будет такой… – начал было Сало, но запнулся.

На Джека он даже не посмотрел – все его внимание сосредоточилось на «блестках».

Сами Сало был пожилой изможденный человек с мрачным, пронзительным взглядом, одетый в синюю моряцкую шапку, натянутую по самые уши, и в морской же синий бушлат. Путь с первого этажа на четвертый он проделал, не снимая одежды, и с него градом катился пот. Он не сказал больше ни слова, а только смотрел на Алисину работу.

Наверное, больше всего ему понравились иерихонская роза и «Ключ к моему сердцу» (ключ, лежащий на груди обнаженной девушки, – а где для него замочная скважина, догадайтесь сами; это была уникальная обнаженная девушка среди Алисиных «блесток», она единственная стояла к зрителю передом), но он не мог выбрать, какая из татуировок лучше.

Выражение лица у Сами Сало стало такое, что с него можно было писать еще один вариант «Грехопадения».

– Так, значит, какой, вы говорите, у нас будет уговор? – прервала Алиса его раздумья.

Сало снял свою шапку таким жестом, словно собирался отвесить Алисе земной поклон. Затем он расстегнул бушлат, но кланяться не стал. Под бушлатом обнаружился грязно-белого цвета свитер, из-под воротника которого вылезала костяная рука, сжимавшая Сами горло. Мама состроила такую гримасу, что Джек решил – хуже такой композиции в искусстве татуировки не может быть просто ничего. Слава богу, остальной скелет остался скрыт под свитером.

Если у Сами и были другие татуировки, Джек и мама их не увидели – да тот и не собирался их показывать.

– Уговор будет такой, – снова начал Сами, – я рассказываю вам про Партитурщика, а вы выметаетесь вон из города. Мне плевать куда.

– Мне жаль, что ваши дела идут неважно, – сказала Алиса.

В ответ Сами просто кивнул. Джеку стало стыдно за несчастного, и он зарылся с головой под подушку.

– Я прошу прощения за свою жену, она грубо говорила с вами в ресторане, – наверное, сказал Сами. – Она несколько отвыкла выходить в ночные смены.

Ага, значит, та невежливая официантка в «Сальве» – его жена, подумал Джек, не вытаскивая головы из-под подушки. Кажется, также подумал наш четырехлетний мальчик, мир взрослых не так уж и плох – если сравнивать его с миром под подушкой. Даже Джек сообразил, что Сало гораздо старше своей жены, она годилась ему в дочери.

После обмена извинениями в повестке дня остался только один вопрос.

– Амстердам, – сказал «мясник». – Я ему вывел чего-то Баха на спине, а он мне сказал, что едет в Амстердам.

– Мы с Джеком покинем Хельсинки незамедлительно, как только купим билеты, – ответила Алиса.

– У вас большой талант, – сказал Сало; судя по голосу, решил Джек, он говорил уже из коридора.

– Спасибо, господин Сало, – ответила Алиса, закрывая дверь.

Неплохо – в Амстердам они и так собирались. Джек места себе не находил – так ему не терпелось увидеть одноногого Тату-Петера.

– Но нам еще надо зайти в церковь Святого Иоанна, Джек, – сказала мама; Джек-то думал, они идут покупать билеты на паром, но не угадал. – Там твой папа играл на органе. Надо нам хотя бы поглядеть на нее.

Они стояли в гавани, ветви деревьев клонились к земле под грузом прошедшего ночью снега.

– Johanneksen kirkko, – сказала Алиса таксисту.

Ого, подумал Джек, мама выучила название церкви по-фински!

Церковь оказалась огромной – готическое здание красного кирпича с двумя башнями, шпили как близнецы, сверкают зеленым на зимнем солнце. Скамьи были из в меру светлого дерева – такого цвета у Ханнеле волосы под мышками, подумал Джек. Войдя в церковь, они услышали приветственный звон колоколов, и Алиса сказала сыну, что колокола исполняют первые три ноты генделевского Те Deum.

– До-диез, ми, фа-диез, – прошептала мальчику бывшая хористка.

Над круглым алтарем висела большая картина – обращение Павла на пути в Дамаск. Орган на 74 регистра построила фирма «Валькер» из Вюртемберга в 1891 году, в 1916-м его реставрировали. Джек не очень хорошо понимал, что такое регистры, и не мог сказать, какая разница между органами с бо́льшим или меньшим их числом – делается ли от этого звук богаче или громче. Органы и вообще не очень-то интересовали мальчика – на органе играл его отец, а его образ мама старательно демонизировала.

В Хельсинки в тот день стояла великолепная погода, и солнечный свет, падая сквозь витражи, играл на полированных органных трубах, – казалось, орган сам по себе, без органиста, вот-вот взорвется фейерверком божественных звуков. А тут и органист вышел их встречать, – наверное, Алиса с ним заранее договорилась. Звали его Кари Ваара, приятный открытый человек с растрепанными до невозможности волосами, – казалось, секунду назад он высунул голову в окно курьерского поезда. Он все время нервно складывал руки в замок, словно с минуты на минуту собирался сделать некое признание, которое должно навсегда изменить его жизнь, или благоговейно упасть на колени перед чудом, которое только что лицезрел.

– Твой папа – чрезвычайно талантливый музыкант, – сказал Ваара Джеку таким тоном, будто почитал Уильяма превыше всех других органистов. Джек в ответ только молчал – он не привык, чтобы его отца хвалили, а тем более восхищались им. Голос Ваары звучал как самые низкие органные регистры. – Однако же талант нуждается в пище, иначе он иссякает.

– Мы знаем про Амстердам, – вставила словечко Алиса.

Наверное, она опасалась, что Кари Ваара раскроет случайно какую-то тайну, которую Джеку знать не стоит.

– Дело не просто в Амстердаме, – почти пропел органист; Джек оглянулся на орган, он почти верил, что тот сейчас сам по себе сыграет что-нибудь в тон словам Кари. – Он будет играть в Аудекерк.

Кари Ваара говорил об этом с чрезвычайным почтением, и если от Джека весь величественный подтекст ускользнул, то мама обрадовалась услышанному.

– Я полагаю, тамошний орган какой-то очень особенный, – сказала она.

Кари Ваара сделал глубокий вдох, будто снова собирался высунуть голову в окно курьерского поезда:

– Орган церкви Аудекерк гигантский.

Наверное, Джек закашлялся, потому что Кари снова обратился к нему:

– Я сказал твоему папе, что самый большой не обязательно значит самый лучший, но он еще молодой человек, и в его возрасте требуется во всем убеждаться лично.

– Это верно, он во всем всегда хотел убедиться лично, посмотреть, так сказать, своими глазами, – подпела Алиса.

– Это не всегда плохо, – полувозразил Ваара.

– Это не всегда хорошо, – отрезала Алиса.

Кари Ваара наклонился к Джеку, мальчик унюхал запах мыла, которым тот недавно мыл руки.

– Может быть, у тебя тоже есть талант органиста.

Ваара разжал руки и распахнул объятия, словно хотел обнять изделие фирмы «Валькер».

– Хочешь попробовать поиграть?

– Только через мой труп, – сказала Алиса, беря Джека за руку.

Они направились к выходу, сквозь раскрытые двери было видно, как сверкает на снегу солнце.

– Миссис Бернс! – крикнул им вслед Ваара (Джек подумал – а когда это мама успела сказать ему, что она миссис Бернс?). – Говорят, что тот, кто играет в Аудекерк, играет для двух типов людей – для туристов и для проституток!

– Не надо при Джеке, – бросила Алиса через плечо.

У тротуара их ждало такси – им было пора покупать билеты.

– Я только хотел сказать, что Аудекерк находится в квартале красных фонарей, – извинился Ваара.

Алиса споткнулась и сильно сжала руку Джека.

Сначала они думали переплыть на пароме из Хельсинки в Гамбург, а уже оттуда поездом добраться до Амстердама. Но это был долгий путь, а может, Алиса опасалась, что ей захочется остаться в Гамбурге надолго – так ей хотелось увидеться и поработать с Гербертом Гофманом (и если бы так случилось, кто знает, вернулись ли бы они в Канаду, и Джек никогда не попал бы в школу Святой Хильды со всеми ее прелестями). Алиса столько отправила Герберту открыток, что Джек запомнил адрес – Гамбургерберг, дом 8. И в самом деле, если бы они отплыли в Гамбург, увидели бы маяк Санкт-Паули, Реепербан и «Тетовирштубе», салон Герберта Гофмана на Гамбургерберг, дом 8, – они бы там и остались.

Но они нашли место на грузовом судне, отплывавшем из Хельсинки прямо в Роттердам, – в те дни грузовые суда частенько брали пассажиров, на них имелись лишние каюты. А из Роттердама до Амстердама совсем недалеко на поезде. Джек хорошо запомнил ту поездку – шел дождь, многие поля вокруг дороги затопило. Стояла зима, но снега нигде не было, и казалось, весна никогда не настанет, при такой-то погоде! Алиса сидела, прислонившись лбом к стеклу.

– Мам, стекло же холодное, – сказал Джек.

– А мне приятно, – ответила Алиса, – наверное, у меня жар.

Джек захотел потрогать ей лоб – надо же, вроде совсем не горячий. Мама закрыла глаза и задремала. Сиденье через проход занимал какой-то бизнесмен, он все поглядывал на Алису, тогда Джек уставился на него своим неморгающим взглядом и сидел так, пока тот не отвел глаза. Уже в четыре года он мог у кого угодно выиграть в гляделки.

Джек был весь в возбуждении от мысли, что вот-вот увидит одноногого Тату-Петера, а еще пытался вообразить себе размеры органа в Аудекерк. Но вдруг ему пришло в голову задать маме совсем другой вопрос.

– Мам, – прошептал он.

Она не услышала, он повторил погромче.

– Что тебе, мой милый маленький актер? – прошептала в ответ Алиса, не открывая глаз.

– А что такое квартал красных фонарей?

Алиса открыла глаза и стала смотреть в окно, где бушевал дождь; казалось, она смотрит в никуда, ничего не видя. Потом она закрыла глаза, и, пока Джек ждал ответа на свой вопрос, бизнесмен через проход украдкой еще несколько раз глянул на Алису.

– Вот это-то нам с тобой и предстоит разузнать, – не открывая глаз, сказала мама.

Глава 6. Священный шум Господень

После Амстердама Алиса была уже не та. То немногое, что оставалось у нее от уверенности в себе и в собственной ценности как личности, оказалось полностью уничтожено. Джек, несомненно, заметил, что его мать стала другой, – правда, не понял почему.

На улице Зеедейк, самой северной улице квартала красных фонарей, находился тату-салон под названием «Де роде драак», то есть «Красный дракон», держал его Тео Радемакер по прозвищу Тату-Тео. В чем-то это было издевательское прозвище, поскольку в Амстердаме со слова «Тату» начиналось еще одно прозвище – Тату-Петера, настоящего мастера своего дела.

Второсортная слава Радемакера не удержала Уильяма Бернса от того, чтобы сделать у него свою первую амстердамскую татуировку: Тату-Тео вывел полумесяцем Уильяму на копчике небольшой фрагмент из Самуэля Шайдта «Мы все верим в единого Бога», туда же Тео поместил и оригинальный немецкий текст «Wir glauben all’ an einen Gott», да так, что буквы перекрывали ноты.

Потом Уильям сходил и к Тату-Петеру, который сообщил ему, что работы Тату-Тео не превосходят любительского уровня, и изобразил на Партитурщике фрагмент из Баха, «О Иисус, радость моя» («Jesu, meine Freude»). Петер не сказал где – поклялся только, что у него-то буквы на ноты не наезжают.

На самом деле его звали Петер де Хаан, и многие согласятся, что он был самый знаменитый тату-художник своего времени. Утраченная нога Петера стала для Джека источником настоящих танталовых мук, они терзали его все детство – мама наотрез отказалась поведать ему, как Петер ее лишился. Алису же впечатлило другое – Петер делал татуировки самому Герберту Гофману и слыл его лучшим другом.

Салон Петера располагался в подвале дома по улице Синт-Олофсстеег, получалось, Уильям дважды татуировался в Амстердаме, и оба раза – в квартале красных фонарей. Тату-Петер сказал, что музыке – во всех смыслах слова – суждено оставить на жизни Уильяма неизгладимый след, а вот сам Уильям превратился в неизгладимый след на жизни Алисы.

В подвале у Петера было очень тепло; работая, художник часто снимал рубашку. Алисе он сказал, что это производит впечатление на клиентов и вселяет в них уверенность – они понимают, что попали в надежные руки. Джек понял эти слова так: клиент видит, какие восхитительные татуировки у самого Тату-Петера, и от этого чувствует себя спокойно.

– Ах вот как, – сказала Алиса, – ну в таком случае я лучше рубашку снимать не буду.

Понятно, какой вывод сделал из этих слов Джек: ну конечно, у мамы-то на теле никаких татуировок ее собственной работы нет и, значит, клиент подумает, будто она не умеет их делать.

Петер де Хаан был бледнокожий и склонный к полноте жгучий брюнет, всегда чисто выбритый и приветливый. Обычно он носил черные брюки и сидел, направив здоровую ногу к входной двери салона, так что культя оказывалась скрыта за спинкой скамьи. Джек ни разу не видел, чтобы Петер стоял.

Интересно, как он ходит, на костылях или с двумя палочками, а может, пристегивает деревянную ногу, как самый настоящий пират? Или ездит на инвалидном кресле? Джек так никогда этого и не узнал – при нем Петер вообще не передвигался.

Однажды Джеку расскажут, что подмастерьем у Петера работал его собственный сын, но в те дни, кроме мамы, Джек видел у Петера только одного подручного, пугающего вида человека по имени Якоб Бриль. Может, Якоб настолько перепугал Джека, что мальчик просто забыл про сына хозяина.

Якоб Бриль держал в Роттердаме собственный салон, а на выходные закрывал его и отправлялся в столицу трудиться на Петера, с полудня до полуночи каждую субботу, – и к нему всегда выстраивалась очередь постоянных клиентов, все как на подбор глубоко верующие христиане.

Якоб Бриль был небольшого роста, тощий, почти ходячий скелет, и татуировки делал только религиозные, больше всего любил Вознесение. На его костлявой спине Христос возносился на небеса – по версии Якоба, место мрачное и наглухо закрытое грозовыми облаками, – окруженный сонмом ангелов с невыразимой красоты крыльями.

Если его просили татуировать грудь, Якоб предлагал «Страсти Христовы», чаще всего в виде истекающей кровью головы Спасителя, увенчанной терновым венцом. Иногда он выводил Спасителя целиком, и в таком случае у того кровоточили также руки, ноги и бока; по словам Якоба, в крови-то все и дело, без нее никак нельзя. У самого себя на груди, помимо окровавленной головы, Якоб вывел еще и текст «Отче наш». На руках у него имелись Дева Мария, Христос-младенец и целых две Марии Магдалины – одна с нимбом, другая без. А на живот Якоб поместил ту самую картину, что так напугала Джека в Осло, – Лазаря, выходящего из гроба. Алиса любила повторять, что оттого-то у Якоба и несварение желудка.

Сторонний наблюдатель, увидев на руках у Бриля двух Марий Магдалин, подумал бы так: видимо, этот человек хорошо умеет всем прощать их грехи, а особенно сестрам Марии по профессии, которые маячили в окнах и в дверях по всему кварталу красных фонарей. И ошибся бы. Бриль всегда ясно давал понять, как отрицательно он относится к проституткам. Сойдя с поезда на Центральном вокзале, Якоб мог бы попасть к Петеру на Олофсстеег, не встретив по дороге ни единой проститутки, тем более что самый короткий путь туда и в самом деле пролегал в стороне от квартала. Но Бриль упрямо останавливался в отеле «Краснапольски» на площади Дам (в те дни считавшемся весьма фешенебельным, по крайней мере для людей его достатка). И всякий раз, покидая отель или возвращаясь туда, Бриль упрямо проходил сквозь красный квартал, и не просто сквозь квартал, а по всем его улицам до единой, и только после этого попадал в салон к Петеру.

Шагал он очень быстро и моральные приговоры выносил немедленно. Квартал пересекали два канала, Бриль проходил по обеим набережным каждого и заходил во все переулки. В самых узких местах, где стоящих в окнах и дверях женщин можно было коснуться, не замедляя шага, Якоб маршировал особенно быстро. Все женщины, едва завидев его, прятались (Джек думал, это потому, что от Якоба сквозняк, так быстро он двигался). Однажды мама и Джек пошли вслед за Брилем, когда тот покинул отель, но сразу же отстали, как ни старались его догнать, – Джеку и вовсе пришлось бежать за ним вприпрыжку.

Для Алисы и Джека «Краснапольски» был не просто фешенебельным, а фешенебельным за всякими пределами разумного; и все-таки им пришлось жить там, так как в другом месте подешевле, в отеле под названием «Де рооде лееув», то есть «Красный лев», что на улице Дамрак, с ними произошел неприятный инцидент. Прямо напротив этого отеля находился большой магазин, где Джек однажды потерялся, мама искала его целых десять минут.

В бильярдной «Красного льва» Джек обнаружил живую крысу, она пряталась за стойкой для киев. Это было очень интересно – Джек научился с помощью кия выгонять крысу из-за стойки.

В «Красном льве» останавливались обычно коммивояжеры. Один такой оставил в номере Джека и мамы большой запас марихуаны, как раз в комоде, – Джек ее и нашел, когда полез туда за носками. У Джека с собой был подарок – вертеп, купленный мамой еще в Копенгагене, и мальчик не нашел ничего лучшего, как заменить солому вертепа на найденные им листья. И вот Христос-младенец теперь возлежал на подушке из каннабиса, а Мария, Иосиф, пастухи, волхвы и прочие стояли по колено в траве – в таком виде их и застала Алиса, точнее говоря, нашла по запаху.

Тут она и сказала, что «Красный лев» им не подходит (Джек, правда, не видел, чтобы мама выбросила траву), и они переехали в «Краснапольски». Жить в отеле, который им не по карману, Джеку было не привыкать – другое дело, как выяснилось, жить в одном отеле с Якобом Брилем. Крыса за стойкой для киев была куда дружелюбнее.

Алиса и Джек лишь один раз попробовали проследовать за Брилем через квартал. Бриль не просто несся быстрее всех – он к тому же совершенно не хотел, чтобы мама и мальчик составляли ему компанию. Обычно, идя от отеля к салону Петера через красный квартал, Алиса и Джек играли в игру – каждый раз выбирали новый маршрут и таким образом перезнакомились со всеми-всеми проститутками. Почти все были рады их видеть, вскоре большинство запомнили, как Джека зовут, а к маме стали обращаться «Дочурка Алиса».

Те немногие женщины, что не собирались с ними дружить, не стеснялись выражать свое отношение открыто. Обычно это были пожилые дамы – на взгляд Джека, иные годились в матери его собственной маме, – но некоторые молодые тоже смотрели на них косо.

Одна такая из молодых, да ранних набралась как-то раз смелости заговорить с Алисой:

– Здешние улицы – не место для ребенка.

– Ну, мне тоже надо как-то на хлеб зарабатывать, – ответила Алиса.

В те дни основное население квартала красных фонарей составляли голландки, многие из них – родом не из Амстердама. Если амстердамка решала выйти на панель, то обычно уезжала, скажем, в Гаагу, а женщины, допустим, из Гааги или других городов, напротив, отправлялись в Амстердам – таким способом удавалось избежать огласки.

Как раз в это время в Голландию начали приезжать уроженцы Суринама. С начала семидесятых на улицах столицы стало гораздо больше темнокожих женщин. До суринамок цвет кожи у гостей из колоний был светлее – в основном это были индонезийки.

Одна довольно темнокожая женщина как-то подарила Джеку подарок. Его удивило, что, хотя он видел ее впервые, она тем не менее обратилась к нему по имени.

Она стояла в окне, не в самом квартале красных фонарей, а на Корсьеспоортстеег или на Бергстраат, где Алиса и Джек справлялись о папе. Джек сначала решил, что суринамка – не женщина, а манекен, так неподвижно она стояла, – но та вдруг возьми и выйди из окна прямо на улицу и подари ему шоколадку цвета своей кожи.

– Я специально для тебя ее купила, Джек, – сказала она.

Мальчик был так ошарашен, что ничего не ответил, а мама пожурила его за это – тем, кто дарит тебе подарки, надо говорить «спасибо».

В рабочие дни, когда Джек с мамой шли утром через квартал к Петеру, на улицах встречалось совсем немного женщин, а вот по выходным они появлялись пораньше. Разумеется, главное время – вечер, после семи в квартале было не протолкнуться, и часто даже знакомые проститутки не здоровались с Джеком и Алисой – так они бывали заняты работой.

Еще до прихода весны большинство женщин покидали витрины и стояли в дверях – чтобы можно было поговорить друг с другом. Все они носили туфли на высоком каблуке и мини-юбки, а также блузки или свитеры с глубоким вырезом – какая-никакая, а все-таки одежда. Все относились к Джеку с симпатией (к его маме не все), и эта симпатия позволила Алисе обмануть сына, когда ей потребовалось объяснить ему, чем все эти милые дамы занимаются.

В те дни к проституткам ходили только мужчины, по крайней мере, Джек замечал только мужчин. Еще он заметил, что когда те отправлялись в красный квартал, то шли медленно, едва волоча ноги, по многу раз проходя мимо окон и дверей одной и той же девушки, не в силах выбрать, к кому зайти, и вид у них был самый что ни на есть жалкий и несчастный; когда же они квартал покидали, то всегда очень торопились.

Алиса объяснила эту загадку вот как. Видите ли, все эти мужчины с рождения очень несчастны и сил сделать выбор у них маловато. А еще они плохо понимают, как общаться с женщинами. Поэтому, сказала Джеку мама, они и ходят к проституткам – потому что проститутки – это такие женщины, которые дают мужчинам разные полезные советы на предмет общения с женщинами вообще, а часто помогают им понять какую-то одну женщину, чаще всего жену. И стыд на лицах этих мужчин Джек видит потому, что ведь на самом деле они понимают, что должны вести эти важные беседы со своими подругами или женами, но просто вот они такие слабые, что не могут говорить о важном без чужой помощи, или боятся, или не хотят. У таких мужчин, говорила мама Джеку, «блок». Женщины для них – тайна за семью печатями, и поэтому они способны изливать душу только незнакомым женщинам за определенную плату.

Джек не сразу понял, кто кому платит, – маме пришлось ему объяснить, что платят мужчины. Ведь это же такая ужасная работа – сидеть и слушать, как эти несчастные рассказывают тебе о своих многочисленных бедах. Джек хорошо видел, что мама относится к проституткам с жалостью, и поэтому решил, что тоже должен их жалеть; мужчин, напротив, мама презирала, ну и Джек заодно.

И все-таки их презрение, даже вместе взятое, не шло ни в какое сравнение с презрением Якоба Бриля. Бриль глубоко, яростно презирал и проституток, и их клиентов. Более того, он глубоко и яростно презирал и Алису с Джеком – потому, объяснила Алиса сыну, что она мать-одиночка, а Джек незаконнорожденный.

Еще Бриль презирал Алису за то, что она татуировщица; он говорил, что приличной женщине не пристало прикасаться к полуобнаженным мужчинам. Бриль, со своей стороны, никогда не татуировал женщин – разве только если те просили вывести рисунок на руке или икре. Все, что на ноге выше икры, «слишком высоко», говорил Бриль, а все остальное вообще «слишком интимно».

Если женщина приходила к Тату-Петеру за религиозной татуировкой там, где «слишком высоко» или «интимно», ее отсылали к Дочурке Алисе – но Бриль находил и здесь повод для возмущения. Как она смеет делать религиозные татуировки! Алиса, говорил Бриль, недостаточно религиозна для того, чтобы делать эту работу «искренне».

Алиса умела делать маленькие симпатичные кресты, усыпанные розами, – такие юные девушки любили выводить у себя между грудей, словно бы крест был не татуировкой, а просто длинным ожерельем на невидимой цепочке. Алиса выводила и Христа на кресте, размером с целую лопатку, – впрочем, крови у нее было далеко не так много, как у Бриля, равно как и страданий на лице Спасителя. Была в ее репертуаре и голова в терновом венце, обычно она помещала ее на плече или бедре, – на что ей, разумеется, пенял все тот же Бриль, находивший выражение лица Спасителя «слишком восторженным».

– Ну и что, может, Спаситель на моих татуировках уже вступает в рай, – отвечала Алиса.

Услышав это, Якоб Бриль замахнулся на Алису так, словно был намерен отвесить ей пощечину.

– Бриль, ты не у себя дома, – одернул его Тату-Петер.

– Не надо при Джеке, – как всегда, сказала Алиса.

Бриль смерил их таким ядовитым взглядом, каким обычно одаривал одних лишь проституток.

За все время, что Алиса и Джек провели у Тату-Петера, они ни разу не видели, как Бриль покидает салон в субботнюю полночь, в самое жаркое время для квартала, – когда в поисках клиентов на работу выходили все и вся. Джек позднее задумывался, а сколько времени уходило у Бриля, чтобы добраться до «Краснапольски», ведь ему надо было пройти через весь квартал, мимо каждой женщины, мимо каждого окна, мимо каждой витрины.

Интересно, он замедлял шаг хотя бы иногда? Попадались ли женщины, при виде которых он застывал как вкопанный? Адское пламя угасало в глазах Бриля, когда он засыпал, или же во сне геенна огненная полыхала в них еще ярче?

Алиса не очень любила сидеть в салоне, когда там бывал Бриль, и поэтому по субботам Петер частенько предлагал ей отправиться на Зеедейк – мол, пусть научит неумеху Радемакера хоть чему-нибудь.

– Бедняга Тату-Тео, – говорил в такие дни Петер, – думаю, сегодня ему стоит взять выходной – а лучше урок у Дочурки Алисы.

Оплеванный всеми Тату-Тео вовсе не принадлежал к разряду «мясников», ему просто не повезло – он работал в одном квартале не с кем-нибудь, а с самим Тату-Петером, татуировщиком от бога. Способности к искусству у него были, не то что у Сами Сало или Тронда Хальворсена, – ему не хватало другого, говорила Алиса, тонкости вкуса. А еще Алисе был по душе его подмастерье, Робби де Вит. Все вокруг знали, что и сам Робби без ума от Алисы.

Итак, как только выдавалась возможность, Алиса и Джек бросали Якоба Бриля (тот совершенно не собирался по ним скучать и радовался, когда они уходили) и отправлялись в «Красный дракон» сменить обстановку. Туда, особенно по субботам, заходили толпы туристов, а иногда к Тео отсылал клиентов и сам Петер – их порой оказывалось больше, чем они с Брилем могли обслужить, а жадностью Петер не отличался. Правда, он строго-настрого наказывал обращаться только к Дочурке Алисе.

Радемакер, наверное, был ему за это благодарен, хотя, скорее всего, переживал всякий раз, когда очередной клиент просил провести его к Дочурке Алисе. Тео тепло относился к Алисе, и она платила ему взаимностью. Снова Джек и мама зажили словно по расписанию – их первые недели в Амстердаме напоминали счастливые деньки в Копенгагене с Татуоле и Бабником Мадсеном.

Как и Ларс, Робби де Вит пытался завоевать Алису, заботясь о Джеке. Алисе Робби нравился, но дальше дело не шло. Она тоже любила Боба Дилана, они вместе подпевали его записям, которые все время крутились в «Красном драконе», перекрывая шум тату-машин. Дилана любил и сам Радемакер, он всегда называл его настоящим именем, по-немецки, но, как потом выяснил Джек, с ошибкой.

– Ну что, давайте снова слушать Дер Циммермана, – любил сказать Тату-Петер и подмигнуть Джеку, в обязанности которого входило менять пластинки (а по-немецки надо было говорить не «дер», а «ден», в винительном падеже).

Джеку нравились бакенбарды Робби, они чем-то походили на неудачную эспаньолку Ларса. Фигурки в Джековом вертепе – да-да, и сам младенец Иисус – до сих пор пахли травой, так что мальчик узнал характерный запах, исходивший от Роббиных самокруток, но сколько раз мама затягивалась ими, он не считал. Сыну она сказала, что это помогает ей попадать в тон, подпевая Бобу.

Однажды много лет назад Радемакер устроился ловить рыбу на траулере у берегов Аляски, и какой-то «эскимос-татуировщик» вывел ему на груди тюленя, а на спине – медведя, из тех, что водятся на острове Кадьяк.

В целом Джек и мама были очень довольны жизнью, – по крайней мере, так казалось мальчику.

Мама послала миссис Уикстид очередную открытку. В те дни Джек не знал, что та посылает им деньги, – между тем они могли позволить себе жить в отелях типа «Краснапольски» исключительно благодаря ее помощи, более того, это была отчасти ее идея. Она же была, в конце концов, из старинных подруг, и очень хорошая подруга, без дураков (а может, она думала, что жизнь в хорошем отеле – это для Алисы еще один обязательный шаг на пути к блестящему будущему, сродни избавлению от шотландского акцента).

На открытке был изображен какой-то амстердамский канал, но проституток в окнах выходивших на него домов видно не было. Алиса написала на другой стороне: «Джек просит передать Лотти сердечный привет»; больше Джек ничего не запомнил, только то, что рядом с именем «Лотти» нарисовал улыбку, но после этого там осталось слишком мало места и он не смог написать свое полное имя, только заглавную букву «Д» и маленькую «ж».

– Лотти обязательно поймет, кто это подписался, – успокоила сына мама.

И открытка с Джековой улыбкой улетела в Торонто.

Ну и как на фоне этого говорить о необыкновенных способностях маленького мальчика запоминать последовательность событий, о том, что он якобы ни в чем тут не уступает девятилетним? Что стало с Джековым вниманием к мелким деталям и восприятием линейного времени, которые в его четыре года были якобы на уровне одиннадцатилетних детей?

Куда-то все эти его способности подевались в Амстердаме, где, как представлялось Джеку потом, они с мамой прожили не менее двух месяцев, прежде чем впервые переступили порог Аудекерк и услышали звук ее гигантского органа. В реальности, конечно, Алиса бы и недели не вытерпела, не сходив туда.

Аудекерк, то есть Старая церковь, располагается в самом центре квартала красных фонарей; освятил ее, как считается, епископ Утрехтский в 1306 году, и это самое старое здание в Амстердаме. Она пережила два грандиозных пожара – один в 1241 году, другой в 1452-м, в 1566 году пострадала от иконоборцев, а в 1578-м, когда Амстердам официально стал протестантским, лишилась всех своих римско-католических украшений. Кафедра датируется 1643 годом, хор – 1681-м. На кладбище Аудекерк покоится жена Рембрандта, там же находится мемориал нидерландских героев-мореплавателей XVII века.

Орган в самом деле гигантский, а кроме того, еще и очень старый – его построил Кристиан Фатер из Гамбурга в 1726 году. Фатер потратил два года на сооружение огромного и необыкновенно красивого инструмента на сорок шесть регистров, и тут выяснилось, что едва ты включаешь один из них, как орган сию же секунду расстраивается. В результате орган целых одиннадцать лет играл расстроенный. Наконец некоему Мюллеру доверили исправить неполадки, для чего тот решил демонтировать орган целиком, а затем собрать снова. На это ушло еще пять лет.

Но и после стараний Мюллера орган пребывает в расстроенном виде бо́льшую часть времени – его заново настраивают перед каждым концертом, а виной тому нестабильная температура в Аудекерк: старую церковь невозможно как следует отапливать.

В день, когда Джек с мамой пришли в Аудекерк и Алиса уселась за мануал рядом с «младшим органистом», юношей с круглыми щеками, на которых еще не выросла борода, в церкви и в самом деле было холодно. Юноша, вероятно, был вундеркинд, Алиса так ему и сказала и добавила, что «старший органист», Якоб Фендербос, все ей рассказал о его талантах, но не смог принять ее лично и поэтому послал к нему. Фендербос играл на органе еще в одной амстердамской церкви, Весткерк, а также в церквях в Харлеме и Делфте.

Юного гения звали Франс Донкер, и он жутко боялся Алисы – наверное, как боялся бы любой мальчик его возраста. Как и Андреас Брейвик, он не смел глядеть ей в глаза, пока они разговаривали. Насколько Джек сумел понять, Кари Ваара ошибся, когда сказал, что Уильяма наняли играть на органе Аудекерк, – оказывается, его наняли настраивать орган. Это была тяжелая работа, и в качестве компенсации Уильяму разрешалось заниматься на нем. Орган-то ведь и в самом деле особенный, сказал Джеку и маме Франс Донкер, «он великолепен, но играть на нем ой как непросто», и Уильяму удавалось не только настроить его лучше всех своих предшественников, но и собирать значительную аудиторию в те часы, когда он упражнялся. Про эти его занятия знал весь город – и слава у них была как хорошая, так и дурная. В этой точке разговора Джека отвлек запах пудры, и он потерял нить.

– Я чрезвычайно уважаю Уильяма – я имею в виду, как органиста, – сказал юный Донкер.

– Я-то думала, что он у вас только настройщик, – удивилась Алиса.

Франс Донкер сделал вид, что не расслышал. Приняв торжественный вид, он объяснил, что в Аудекерк постоянно что-то происходит, с утра до ночи. Здесь не только служат Господу, здесь не только проходят репетиции хоров, но также устраивают различные культурные мероприятия, открытые для широкой публики, обычно по вечерам или ближе к ночи, и это не только концерты, но также и лекции, чтение стихов и далее в этом роде. Поэтому днем настраивать орган никак невозможно, церковь все время занята.

– Так когда же он настраивал орган? – еще больше удивилась Алиса.

– Ну… – Юный Донкер замялся. Кажется, он сказал: – Уильям садился за орган уже за полночь. Обычно он начинал упражняться не раньше двух или трех часов ночи.

– Значит, он играл в пустой церкви? – уточнила Алиса.

– Ну…

Франс Донкер снова замялся. Джеку стало до смерти скучно, он думал о чем-то совсем другом, но ему показалось, что органист продолжил так:

– Аудекерк – очень большая церковь, она отлично реверберирует. Время реверберации – целых пять секунд. – Тут вундеркинд глянул на Джека и уточнил: – Это время, через которое ты слышишь эхо от сыгранной ноты.

– Угу, – сказал мальчик, ему хотелось спать.

Но юного Донкера было не остановить.

– Любимые баховские сонаты твоего отца писались с расчетом на очень большое пространство. Пространство делает музыку больше…

– Так, забыли, что там пространство делает с музыкой. Ты что, хочешь сказать, что он играл в пустой церкви?

– Ну…

Дальнейшее было непросто понять даже Алисе, не говоря уже о ее четырехлетнем сыне. Если время реверберации внутри Аудекерк равнялось пяти секундам, то сколько требовалось времени, чтобы эхо от баховской драматической музыки – например, от токкаты ре минор – достигло ушей проституток в комнатах на площади Аудекерксплейн, подковой огибавшей церковь? Шесть, семь секунд? Или же шлюхи, как и порядочные люди, слышали ноты ровно через пять секунд?

Разумеется, за стенами церкви орган звучит куда тише, но в два-три часа ночи, когда шум в квартале затихал, холодный зимний воздух разносил звуки органа куда дальше, чем Аудекерксплейн. Те женщины, что работали на самой узкой, самой мерзкой улице Тромпеттерстеег, преотлично слышали, как Уильям Бернс играет своего любимого Генделя или своего любимого Баха. Даже на другой стороне канала, на дальнем конце Аудезейдс-Фоорбургвал, проститутки, что стояли на улице, могли слышать Уильяма без малейших проблем.

– В такое время большинство старых проституток собираются домой, их рабочая ночь закончена, – выдавил из себя, дрожа, Франс Донкер, словно опасаясь, как бы часть его рассказа не затронула темы, о которых Алиса говорила «не надо при Джеке».

Донкер-то не знал, что Джек думает, будто проститутки просто-напросто неутомимые советчицы для стеснительных мужчин и просвещают сих несчастных на предмет тайн женской души.

В те времена в квартале работало много пожилых проституток, иным было за пятьдесят, и большинство – как раз в комнатах на первых этажах домов вокруг Аудекерк. Наверное, их музыка трогала глубже, чем юных коллег, хотя Донкер и признал, что иные молодые проститутки тоже делались на ночь или две почитательницами Баха и Генделя.

– То есть ты хочешь сказать, что проститутки приходили его слушать? – спросила Алиса.

Франс нервно заерзал на скамье у мануала, сдвинулся сначала к левому краю, потом к правому. Ага, вот снова этот странный запах пудры, подумал Джек.

Еще много лет спустя запах пудры будет напоминать Джеку о проститутках, он будет видеть, словно наяву, этих усталых женщин, как они снимают грим и вешают рабочую одежду в шкафы. Когда они шли домой, на них не было никаких шпилек, никаких мини-юбок – да и на работу они приходили без них. По улицам они ходили в джинсах или широких брюках, туфли и ботинки носили частенько вовсе без каблуков, на голове – шерстяные шапки, а в качестве верхней одежды – теплые пальто. Они совсем не походили на проституток, только вот ведь какая штука – какие еще женщины в два-три часа ночи ходят по улицам в одиночестве?

Так что же за тайна такая крылась в органной музыке, что сии труженицы задерживались в квартале на час, а то и на два? Франс Донкер сказал, что по ночам в церкви всегда сидела дюжина-другая женщин и многие оставались, пока Уильям не заканчивал играть, то есть порой до четырех-пяти утра; к этому времени в Аудекерк стояла ледяная стужа.

Итак, Уильям Бернс нашел свою аудиторию – он играл для проституток!

– Они были ему очень благодарны, – продолжил вундеркинд таким безапелляционным тоном, каким говорят только вундеркинды и сумасшедшие. – Я иногда и сам вставал в это время, чтобы послушать его. И каждый раз заставал в церкви все больше женщин. Он великолепен, Уильяма ночью разбуди – он помнит всего Баха и Генделя наизусть.

– Я же сказала, к черту музыку, рассказывай, что у вас тут происходило, – оборвала его Алиса.

– Кажется, одна из слушательниц пригласила его к себе в гости, правду сказать, таких было несколько.

Но то ли этого на самом деле не было, то ли дело было отнюдь не только в этом, мы точно никогда не узнаем, ведь тут Джека опять отвлек запах пудры.

Администрация Аудекерк, кажется, решила, что такое положение вещей не очень-то ее устраивает – и то, что Уильям играет для проституток, и то, что он с ними поддерживает близкие отношения. Все-таки Аудекерк – церковь. Кажется, его уволили или что-то в этом роде. И тогда проститутки – по крайней мере, старые – подняли шум. Было что-то вроде общественного протеста, но в Амстердаме это обычное дело, демонстрации чуть не каждый день, Алиса и Джек видели из «Краснапольски» не одну такую процессию. Это же были годы хиппи, Алиса то и дело татуировала то пацифики[8], то этот дурацкий лозунг «Make love not war»[9] – разумеется, в области гениталий, как у девушек, так и у юношей. Несколько демонстраций было против Вьетнамской войны.

Наверное, проститутки из квартала красных фонарей встали на сторону Уильяма, он был для них своим.

– Они видели в нем художника, подвергающегося гонениям, – сказал Франс Донкер. – Многие из них, знаете ли, полагают, что они и сами такие.

Услышав вопрос, а где Уильям нынче, юный гений посмотрел не на Алису, а на Джека и сказал:

– Это не ко мне, спросите у проституток. Я бы начал с тех, что постарше.

Мама знала, к кому ей обратиться, и все это были пожилые проститутки, те самые, что не скрывали своего недружелюбного отношения к Алисе.

– Спасибо, вы уделили нам много времени, – сказала Алиса юному органисту, встала со скамьи и протянула руку Джеку.

– Разве вы не хотите, чтобы я сыграл для вас что-нибудь? – спросил Франс Донкер.

Мама уже тянула Джека к узкой лестнице. Мануал находился на маленькой антресоли в задней части Аудекерк, невидимый для прихожан, а величественные трубы органа возвышались над ними на шесть с лишним метров.

– Если хотите, сыграйте нам что-нибудь из репертуара Уильяма, – ответила Алиса, явно показывая, что слушать не намерена.

Ступив на лестницу, Джек обернулся и увидел, как Франс Донкер посыпает скамью пудрой. Ага, значит, все-таки я и правда учуял пудру! Брюки у юного гения сзади были все в пудре, благодаря ей ему было удобнее скользить по скамье туда-сюда – достать с одного конца скамьи до противоположного края трехрядного мануала невозможно, нужно подвинуться.

Над клавиатурой была деревянная доска, из которой торчали медные набалдашники – некоторые, впрочем, давно отвалились или были вывинчены. Кроме нее, органист видел только маленькую часть витражей. Все вокруг Донкера было старое и изношенное, но едва он заиграл, как стало ясно – все это не имеет ни малейшего значения.

Алиса не успела выбежать из Аудекерк вовремя. Громкий, глубокий звук, выверенная гармония, идеальный контрапункт, гулкое эхо баховской токкаты и фуги ре минор – все это окатило маму и Джека, еще когда они спускались по винтовой деревянной лестнице, мальчик хорошо запомнил деревянный поручень с одной стороны и вощеный канат цвета жженой карамели с другой – толстенный, с руку взрослого мужчины.

Они едва не скатились вниз по лестнице, словно бы величественный звук опьянил их. Алиса очень хотела покинуть церковь побыстрее, но повернула не в ту сторону, и они оказались в центральном проходе лицом к алтарю. Оглушительная музыка окружила их со всех сторон.

Там, где обычно сидели прихожане, в этот час оказалась удивленная толпа туристов. Кажется, Бах оборвал их гида на полуслове – тот все так и стоял, разинув рот, казалось, оттуда-то и идет звук. Что бы он там ни говорил, придется ему теперь подождать, пока токката и фуга не закончатся.

Снаружи, на Аудекерксплейн, освещенные закатным светом, стояли проститутки и тоже прекрасно слышали музыку. Было ясно – то, что играет Донкер, им хорошо знакомо, они, конечно, не раз слышали токкату и фугу ре минор Баха в ранние утренние часы. По выражению их лиц Джек и мама явственно поняли, что проститутки предпочитают Франсу Донкеру Уильяма.

Джек с мамой побежали прочь. Сейчас не время расспрашивать пожилых недружелюбных женщин – нет, им тоже придется подождать, пока музыка закончится. Гулкий звук органа преследовал их до самой Вармусстраат, священный шум Господень не оставил их и после полицейского участка. Когда музыка совсем стихла, оказалось, что они прошли полпути до Синт-Олофсстеег.

Так правда ли органная карьера Уильяма клонится к закату? Правда ли, что он всего лишь настраивает органы и только упражняется, а не выступает с концертами или же играет только в какое-то ну совсем неурочное время для малообразованной аудитории? Или же сама возможность слушать гигантский орган Аудекерк – уже дар, доступный лишь избранным?

Звук этот был и грандиозный, и священный. Он подчинял своей воле даже проституток, которые не привыкли ничего делать задаром, заставлял их отдаваться себе полностью, без остатка, целиком обратиться в слух – и слушать.

Глава 7. Еще один пункт, не значащийся в маршруте

Девятого ноября 1939 года Лит пережил первый налет люфтваффе. Порт не пострадал, но в переполненном бомбоубежище у матери Алисы случился выкидыш. Алиса всегда говорила:

– Вот в тот-то день я и должна была появиться на свет.

Если бы она появилась на свет именно в тот день, то, глядишь, ее мама не умерла бы при родах и Алиса, возможно, никогда не встретила бы Уильяма Бернса – или же, встретив его, оказалась бы ему ровесницей.

– А в этом случае, – утверждала Алиса, – его чары не произвели бы на меня никакого впечатления!

Впрочем, Джек даже в детстве почему-то в это не верил.

Мальчик не запомнил, как звали суринамскую проститутку, что подарила ему шоколадку то ли на Корсьеспоортстеег, то ли на Бергстраат, зато он помнил, где находились эти две улицы – между каналами Сингель и Херенграхт, то есть на некотором отдалении от квартала красных фонарей, примерно в четверти часа ходьбы, в более жилой и менее злачной части города.

Почему Алиса отправилась расспрашивать про Уильяма в этот район? Наверное, потому, что ей посоветовали – то ли Блондинка Нель, то ли Черная Лола – поговорить с Велосипедистом, он же дядюшка Геррит. Черная Лола, из пожилых, вообще-то, была белая, просто волосы красила в чернильно-черный цвет, а дядюшка Геррит был ворчливый старичок, который ездил за покупками для проституток на велосипеде. Он таскал с собой блокнот, и там проститутки писали, чего хотят на обед или просто так, закусить. Он очень не любил, когда списки делались слишком длинными, а прокладки и презервативы покупать отказывался вообще. Джек решил, что наряду с Велосипедистом в квартале есть, наверное, еще и Прокладочник с Презервативщиком, но ни он, ни мама ни разу этих персонажей не встретили.

Женщины постоянно дразнили дядюшку Геррита. Если какая-то девушка чересчур сильно донимала его, он отказывался делать для нее покупки в наказание за острый язычок – но обычно всего на пару-другую дней. В квартале жила одна проститутка по имени Саския, тощая как стиральная доска. Когда у нее кончались сэндвичи, она обычно просила о помощи Алису и Джека – есть она хотела постоянно, а дядюшка Геррит за что-то ее просто терпеть не мог. Почти каждый раз, что Джек и мама проходили мимо, Саския давала им деньги на круассан с сыром и ветчиной, который они приносили ей на пути назад. Правда, если у Саскии был клиент, вручить сэндвич не удавалось, и его приходилось съедать.

Саския была очень популярная проститутка, так что круассаны с сыром и ветчиной доставались Джеку с большой регулярностью. Кроме того, Алиса с удовольствием покупала для Саскии бутерброды и из собственного кармана. У работниц квартала обычно очень интересные истории, а Алиса обожала слушать истории – правда, только женские. Женщины, у которых в жизни случались несчастья, каким-то образом узнавали, что Алиса подходящий для них слушатель – возможно, потому, что у нее самой в жизни случилось несчастье.

История Саскии была о двух мужчинах. Первый мужчина, сделавший ей больно, был клиент, он поджег ее прямо в номере, где она работала, на Блудстраат, пытался плеснуть ей в лицо жидкость для растопки каминов, но Саския закрылась рукой. Она получила серьезные ожоги, но лицо осталось нетронутым, обгорела только рука от запястья до локтя. Когда рана зажила, Саския стала носить на руке браслеты – она даже придумала такой способ привлекать клиентов: становилась в дверях своей комнаты на Блудстраат, вытягивала руку на улицу и звенела браслетами. Мимо такого никак нельзя было пройти, и клиенты текли рекой.

Хорошенькой ее назвать было нельзя, слишком худая, а еще она никогда не открывала рот, улыбаясь очередному клиенту, – такие ужасные у нее были зубы.

– Хорошо, что клиенты не ждут от проституток поцелуев, – объяснила Саския Джеку, – ведь меня никто не захочет целовать.

И тут она улыбнулась мальчику своей щербатой улыбкой; выяснилось вдобавок, что из имеющихся зубов половина сломанные.

– Не думаю, что об этом надо говорить при Джеке, – намекнула Алиса.

Было в Саскии, однако, что-то необыкновенно привлекательное, дикое – на одной руке арсенал звенящих браслетов, другая обнажена до плеча. Может быть, мужчины думали, что эта женщина легко теряет контроль над собой, а может быть, их притягивала аура раненого существа, раненного скорее даже духовно, чем физически, – они видели внутреннюю боль в блеске ее глаз.

Второй мужчина в истории Саскии избил ее за то, что она отказалась снять с правой руки браслеты. Он знал о ее ожоге и хотел на него посмотреть. Услышав об этом, четырехлетний Джек решил, что это был мужчина, который особенно остро нуждался в добром совете.

Саския подняла такой вой, что ей на помощь прибежали четыре ее соседки по Блудстраат и еще три девицы с угла Аудезейдс-Фоорбургвал. Они вытащили мужчину, нуждавшегося в добром совете острее других, на улицу и принялись избивать его вешалками и вантузами, а потом одна из помощниц сбегала в туалет за цепочкой, на каких висят затычки для ванн, и тоже пустила ее в ход. Когда приехала полиция, несчастный, чья нужда в добром совете явно не была удовлетворена, был весь в крови, без сознания и в бреду.

– А, так вот почему у тебя такие зубы, – догадался Джек.

– Верно, – ответила Саския. – Кстати, я показываю свой ожог только тем, кто мне нравится. Хочешь, покажу тебе и маме?

– Еще бы, – ответил мальчик.

– Только если ты не думаешь, что мы специально тебя подначиваем, – добавила Алиса.

– Нет, ни в коем случае, – ответила Саския.

Она провела их к себе в маленькую комнату, закрыла дверь и опустила шторы, словно Джек и мама были ее клиенты. Джек удивился, как мало в комнате мебели – одна-единственная кровать и ночной столик и всего одна лампа с красным абажуром. Еще в углу стоял платяной шкаф без дверей, набитый в основном нижним бельем; среди белья лежал массивный хлыст, каким в цирке пользуются дрессировщики тигров.

Еще в комнате обнаружилась раковина и белый эмалированный столик, больше подходящий для больницы или для приемной врача. На нем лежала целая гора полотенец, кровать была застелена явно одним из них, – наверное, подумал Джек, это если мужчина, пришедший за советом, промок. Сесть в комнате можно было только на кровать, разве советы удобно давать на кровати, подумал Джек, но Саския явно не находила тут ничего необычного – уселась сама и пригласила Джека и маму присоединиться к ней.

Она сняла один за другим все браслеты, отдала их Джеку, и в тусклом красном свете единственной лампы они увидели сморщенную, словно до сих пор кровоточащую кожу на руке Саскии; больше всего она походила на вареную куриную шею.

– Не бойся, Джек, потрогай, – сказала Саския.

Джек против воли повиновался.

– А тебе все еще больно? – спросил он.

– Нет, что ты, все давно прошло, – ответила Саския.

– А зубы у тебя болят? – спросил Джек.

– Те, что выбиты, – нисколечко, – ответила Саския и попросила Джека надеть ей браслеты обратно, один за другим.

Джек все аккуратно исполнил в нужном порядке, начал с браслетов побольше, закончил самым маленьким.

Ну как можно отказать такой тощей, голодной девушке в просьбе принести ей бутерброд? Джек теперь презирал дядюшку Геррита, который отказывался покупать для Саскии еду, – нет, решительно не за что на нее так обижаться. Но у капризного старика на побегушках имелись свои резоны. Он частенько оставлял свой велосипед у Аудекерк среди ночи, садился на скамью и слушал возвышающую душу музыку. Он был большой почитатель талантов Уильяма Бернса, а Саския, видимо, нет.

– Вам надо с Фемке поговорить, – сказал Алисе Велосипедист. – Ведь это я посоветовал Уильяму пойти к ней! Фемке знает, как сделать лучше для мальчика!

Джек не понял из этого ни единого слова, но заметил, что Велосипедист за что-то очень зол на маму. Они с мамой стояли на Стоофстеег, а Велосипедист удалялся от них. Он повернул за угол и укатил по улице мимо «Каза росса», где показывали порнографию и устраивали «живые секс-шоу» – правда, Джек не знал, что значат эти слова. Наверное, решил он, это тоже такой способ давать советы.

На другом конце Стоофстеег жила проститутка по имени Элс. Джек решил, что она мамина ровесница, ну, если только чуть постарше. Она всегда была с ними дружна. Она выросла на ферме и говорила Джеку с мамой, что ждет не дождется, когда в квартале появятся ее папа или братья, то-то они удивятся, увидев ее в витрине. Но приглашать к себе она их не станет, нет. Наверное, подумал Джек, собственному папе и братьям советы давать не полагается.

– Кто такая эта Фемке? – спросил Джек у мамы.

– Я тебе все про Фемке расскажу, – сказала Элс.

– Может, не надо при Джеке? – попросила Алиса.

– Заходите, я расскажу про нее все так, что уши Джека не пострадают, – сказала Элс.

В итоге Джек услышал два рассказа о Фемке, один от мамы, другой от Элс, и в обоих ну ничегошеньки не понял и только еще больше запутался.

Элс постоянно носила светлый платиновый парик, Джек никогда не видел, какого цвета ее настоящие волосы. Она частенько обнимала его за плечи и прижимала его лицо себе к бедру, в такие моменты Джек чувствовал, какая она сильная, – еще бы, ведь она выросла на ферме. Грудь у Элс была как у заправской оперной певицы, и ее декольте как нельзя лучше подходило для театра; когда она шла по улице, грудь выступала перед ней, словно бушприт у корабля. Если такая женщина хочет рассказать тебе историю, поневоле слушаешь внимательно.

Но и тут Джек нашел возможность отвлечься, едва переступил порог комнаты Элс, – он очень удивился, ведь она оказалась почти такой же, как комната Саскии. Снова было некуда сесть, кроме как на кровать, застеленную таким же полотенцем. Алисе не стоило даже беспокоиться за уши сына – Элс могла говорить все, что захочет, так как Джек был совершенно зачарован комнатой проститутки и ее гигантскими грудями. Джек ничего не понял из слов Элс о Фемке, но решил, что эта Фемке относительно недавно вступила в команду давательниц советов. Странно, правда, что она одновременно оказалась очень состоятельной бывшей женой одного амстердамского адвоката. Наверное, они когда-то вместе держали адвокатскую контору, решил Джек, потому что мама и Элс сыпали словами «семейное право». Дальше все стало еще интереснее: Фемке узнала, что ее муж частенько наведывается в квартал красных фонарей к проституткам подороже, на Корсьеспоортстеег и Бергстраат. Фемке была ему верной женой, но тем не менее вписала свое имя в историю нидерландских разводов, и отнюдь не только размером стребованных с мужа алиментов.

Она купила себе шикарные апартаменты на Бергстраат, на углу с каналом Херенграхт; это было необычное жилище для проститутки – с окном в подвале и дверью, к которой вели несколько ступенек. И дверь, и окно располагались ниже тротуара, так что проститутку видели и прохожие, и даже те, кто проезжал мимо на автомобиле.

Интересно, в чем тут было дело? Неужели Фемке так сильно разозлилась на мужа, что купила комнату специально для занятий проституцией (или чтобы сдавать ее какой-то другой проститутке), словно хотела извлечь прибыль из того, что разрушило ее брак? Или у нее было на уме что-то еще более зловещее? Новость, что Фемке собственной персоной появляется в витрине и дверях купленной ею комнаты, а также что среди ее клиентов числятся коллеги по бизнесу бывшего мужа, и не просто коллеги, а друзья их семьи, стала настоящим шоком для всех, кроме, видимо, самой Фемке: она-то знала, что мужчины, за вычетом бывшего мужа, понимают, как она хороша.

Товарки, соседки по Корсьеспоортстеег и Бергстраат, отзывались о Фемке по-разному. О ее победе над бывшим мужем говорил весь город, и за это ее чрезвычайно уважали, как и за то, что она поднялась на борьбу за права проституток, и все-таки труженицы квартала красных фонарей, и Элс среди них, не считали ее настоящей проституткой.

Начать с того, что в деньгах Фемке не нуждалась, по каковой причине могла позволить себе быть «разборчивой проституткой», чем и пользовалась без малейшего стеснения. Она очень многим отказывала, а о подобной роскоши дамы из квартала красных фонарей – да что там, даже дамы с Корсьеспоортстеег и Бергстраат – и мечтать не могли. Более того, Фемке обязательно унижала клиентов, которым отказывала. А что, если мужчина, обратившийся к ней, пошел к проституткам в первый раз? Ведь он того и гляди решит, мол, все проститутки такие! Но мало этого, кое-кто из соседок Фемке по Бергстраат жаловался, что она вредит их бизнесу и более непосредственно. Она, конечно, была самой популярной проституткой на Бергстраат, и поэтому те, кому она давала от ворот поворот, стыдились искать другую на той же улице (никому не хотелось смотреть в глаза женщине, видевшей, как тебя отвергла Фемке) – и отправлялись прочь!

Но нашлись у нее и союзницы, особенно среди пожилых проституток. Когда Фемке узнала про ночные музыкальные собрания в Аудекерк, то отправилась туда сама и нашла там себе лучших подруг. Джек решил, что и хористки, и проститутки просто переносили свою любовь к музыке на того, кто ее играл, в данном случае на органиста, и что это естественно для таких женщин, и, в конце концов, так ли он был не прав?

Человек, который судил о характере Фемке по тому, как она отомстила мужу, ожидал бы, что она, попав под обаяние Уильяма Бернса, постаралась бы получить на него, так сказать, эксклюзивные права. Но все было не так – Фемке обожала и его музыку, и его общество. Освободившись от мужа, она открыла новый вид любви – чувство родства с женщинами, которые отдавали себя за деньги, а иногда и бесплатно, для избранных. Если правда, что Уильяма приглашала к себе не одна, а много меломанок, то сколько из них давали ему советы за так?

Много позднее Джек стал задумываться, а не были ли эти дамы из квартала красных фонарей самым великим завоеванием его отца, самой большой его победой. Или же дамы, обычно дающие мужчинам советы за деньги, бесплатно дают меньше советов?

Для четырехлетнего мальчика все это оказалось очень сложно и запутанно. Но, с другой стороны, надо быть четырехлетним мальчиком, чтобы поверить во всю эту белиберду.

Путано ли, не путано ли, но именно так рассказала Элс историю Фемке – точнее, именно в таком виде она сохранилась в памяти Джека после того, как над ней (как, впрочем, и над всем остальным) поработали, сильно ее преобразив, время и Алиса. Как бы то ни было, когда мама и Джек направились в гости к Фемке на Бергстраат, она уже их ждала.

Фемке не следовала принятой у проституток манере одеваться. Ее платье больше пошло бы хозяйке дома на важном дипломатическом приеме. Ее полная грудь изящно выдавалась вперед, ее волосы и золотистая кожа были безупречны, бедра мощны и округлы. Как ни крути, она была решительно сногсшибательная женщина, ни одна из тех, кого Джек видел в витринах и дверях квартала красных фонарей, не могла с ней сравниться; от нее исходило такое тотальное презрение ко всему на свете, что, какое бы невероятное число отвергнутых ею мужчин тебе ни называли, ты верил, ведь невозможно даже вообразить, что такая согласится принять хотя бы одного.

Какое же, наверное, чудовищное презрение она должна была испытывать к Алисе, которая полмира обегала в поисках одного-единственного мужчины, который бросил ее столько лет назад! А уж как она презирала детей! Масштаб ее презрения к малышам показался Джеку чем-то сверхчеловеческим. Впрочем, мальчик мог ошибиться, решив, что Фемке невзлюбила его маму; возможно, он решил, что Фемке не понравился он сам. Едва войдя к ней в комнату, Джек сразу захотел оттуда сбежать – в сравнении с комнатами двух других проституток комната Фемке не уступала в великолепии ей самой, а к тому же была роскошно обставлена.

Ни на кровать, ни на полотенца не было и намека. Напротив, имелся большой кожаный диван и даже письменный стол, а еще в углу у окна стояло очень удобное на вид кожаное кресло с подлокотниками, а рядом с ним – книжный шкаф и торшер. Наверное, Фемке любила сидеть у окна и читать, не обращая внимания на потенциальных клиентов там, на улице; видимо, чтобы привлечь ее внимание, мужчинам приходилось спускаться вниз по ступенькам и стучать в дверь или в окно. Интересно, что она делала, услышав стук? Недовольно поднимала голову, раздраженная тем, что ее отрывают от книги?

На стенах висели картины – в основном пейзажи, один из них с пасущейся коровой, – на полу лежал восточный ковер, судя по всему очень дорогой, под стать самой Фемке. Да что там – встреча с Фемке стала для Джека первым знакомством с могуществом больших денег и со слепой наглостью и заносчивостью, каковые влечет за собой обладание ими.

– Что это вас так долго задержало? – поинтересовалась Фемке у Алисы.

– Давай пойдем, а? – спросил Джек у мамы и потянулся к ней, но мама отстранилась.

– Я знаю, что вы с ним на связи, – сказала мама проститутке.

– С ним на связи, – повторила Фемке, повела бедрами и облизала губы.

Ее жесты сочились самодовольством, в своей самоуверенности она выглядела как женщина, отлично выспавшаяся и сладостно потягивающаяся в кровати утром. Одежда, казалось, радуется, принимая ее в себя, словно горячая ванна. В какой бы позе она ни пребывала, ее тело выглядело этакой издевкой; даже во сне она была похожа на кошку, которая только и ждет, что ее погладят.

Кто это сказал Джеку, что Фемке предпочитала девственников? Она охотилась за юношами. Полиция требовала у Фемке, чтобы та проверяла у них возраст по удостоверению личности. Джек никогда не забывал ее, точнее, он не забыл, какой страх испытал в ее присутствии.

Девственники, объяснила Алиса Джеку, это неопытные молодые люди – им еще ни одна женщина не давала совета. В тот день в комнате у Фемке на Бергстраат Джек впервые ощутил, что ему нужен совет на предмет женщин, но он был так напуган, что не посмел его попросить.

– Если вы на связи с ним, может, соблаговолите передать ему весточку? – продолжила Алиса.

– Вы что, думаете, я такая добрая и мягкосердечная? – спросила Фемке.

– Давай пойдем отсюда, – опять попросил Джек, но мама снова отказалась брать его за руку.

Джек выглянул в окно, увидел, как мимо проезжает машина. Потенциальных клиентов не видать.

Алиса тем временем что-то говорила, кажется, она была чем-то раздосадована.

– Отец должен хотя бы знать, как выглядит его сын!

– Уильям отлично знает, как выглядит его сын, – ответила Фемке таким тоном, словно имела в виду: «Уильям достаточно на него насмотрелся, больше ему не требуется».

Когда узнаёшь про своего отца такое, в тебе обычно что-то меняется. Во всяком случае, жизнь Джека эта фраза изменила навсегда. С того самого дня он стал воображать, как папа незаметно подкрадывается поближе, чтобы украдкой на него поглядеть.

Интересно, Уильям видел, как под Джеком ломается лед и он падает в Кастельгравен? Интересно, стал бы Партитурщик спасать Джека, если бы не подоспел самый маленький солдат? Интересно, приходил Уильям в стокгольмский «Гранд-отель» смотреть, как Джек завтракает? Интересно, папа видел, как Джек уписывает за обе щеки завтрак в «Бристоле» в Осло, видел его, словно подвешенного в воздухе, в кабине лифта над Американским баром в отеле «Торни» в Хельсинки?

И сейчас тоже, в Амстердаме, по субботам, когда Джек сидел у окна или стоял в дверях в «Красном драконе» на Зеедейк, просто разглядывая прохожих на запруженной улице, всех этих бесконечных мужчин, бродящих туда-сюда по кварталу красных фонарей, – в такие вот субботы, интересно, папа не проходил мимо него в толпе? Если Уильям, по словам Фемке, отлично знал, как он, Джек, выглядит, то сколько раз Джеку уже доводилось видеть папу, хотя он сам об этом и не подозревал?

Но позвольте, разве мог Джек не узнать Уильяма Бернса? Конечно, тот не стал бы снимать посреди улицы рубашку и показывать Джеку свои татуировки, тут бы мальчик его точно узнал, но все же – разве мог сын не узнать своего отца, у них же столько общего? Взять хотя бы ресницы, кое-какие женщины говорили об этом Джеку прямо в лицо.

С того самого дня у Фемке Джек стал повсюду искать Уильяма Бернса. В некотором смысле он начал искать его именно с той минуты – но какие же слабые были у него основания думать, что этим стоит заниматься! Ведь про отца он услышал от женщины, которую считал проституткой, которая, вне всякого сомнения, отличалась жестокостью и которой ничего не стоило ему солгать.

– Она лжет, Джек, – тут же опровергла слова Фемке Алиса.

– Это ты лжешь, лжешь сама себе, – ответила та. – Ты говоришь себе, что Уильям все еще тебя любит; так вот, это ложь. Более того, ты думаешь, что он любил тебя тогда, в Эдинбурге, но это же просто смешно!

– Я точно знаю: когда-то он меня любил, – сказала Алиса.

– Если Уильям когда-то тебя любил, разве смог бы он вынести эту картину – ты в роли проститутки? – сказала Фемке. – Если он тебя любил, он бы умер в тот самый миг, как только увидел бы тебя в витрине. Разве не так? Еще бы, конечно! Только тут одно условие – если он тебя любил, если ты ему небезразлична.

– Разумеется, я ему небезразлична! – вскричала Алиса.

Вообразите: вам четыре года и ваша мама орет на какую-то незнакомку, а та – на вашу маму. Подумайте: смогли бы вы расслышать, понять, о чем они на самом деле спорят? Вот представьте – вы изо всех сил пытаетесь понять, что было сказано (крикнуто) в последней реплике, но это же сложно, и поэтому вы просто не успеваете услышать следующую, а тем временем и та, что идет за ней, влетает вам в левое ухо и вылетает в правое. Разве не так четырехлетний ребенок слышит, точнее, не слышит, о чем спорят взрослые?

– Только представь себе: вот ты Уильям и ты видишь тебя в витрине, слышишь, как ты поешь этот твой гимн или молитву, ты знаешь, о чем я, – говорила Фемке. – Как там это: «Приди ко мне, дыхание Господне» – так, что ли? – Фемке знала и мелодию и тут же напела ее. – Это шотландский гимн.

– Англиканский, если точнее, – поправила Алиса. – Это он тебя научил?

– Он научил ему всех шлюх из Аудекерк. Он играл на органе, а они пели. Я уверена, он и тебе его играл, а ты пела.

– Мне незачем доказывать, что Уильям любил меня, – тебе-то мне уж точно ни к чему это доказывать, – сказала Алиса.

– Мне? Да при чем здесь я? – удивилась Фемке. – Себе – вот кому ты должна это доказать! Ведь Уильям не сможет это так снести, правда же, если вдруг ты выйдешь на панель и снимешь клиента, а потом еще одного и еще парочку. Не сможет, конечно, – но при одном условии: что ты ему небезразлична.

– Не надо при Джеке, – сказала Алиса.

– Ну так найди Джеку няню, – посоветовала Фемке. – У тебя же есть подружки в квартале красных фонарей.

– Спасибо, что приняла нас, – сказала Алиса и только тогда взяла Джека за руку.

Они прошли вниз по Бергстраат и вошли в квартал красных фонарей, попав на площадь Аудекерксплейн. Стоял ранний вечер, только начало темнеть. Орган Аудекерк безмолвствовал, но во всех витринах и дверях стояли женщины, словно знали, что к ним идут Алиса и Джек. Там была одна из пожилых, по имени Аня, она то дружила с Джеком и мамой, то нет. Наверное, в тот вечер она решила с ними поссориться, потому что как раз напевала мелодию «Приди ко мне, дыхание Господне». Была в этом какая-то жестокость.

Там ведь и мелодии толком нет, это просто молитва, только ее поют, а не читают, слова тут важнее музыки. Это была очень простая вещь, и Джек считал, что она прекрасна, как все простые вещи; а еще это была любимая мелодия мамы.

Затем они прошли мимо Маргрит, из молодых, она всегда обращалась к нему «Джеки», но на этот раз ничего не сказала. Затем они увидели Аннелис, Гадкую Нанду, Катю, Злючку Анук, Миссис Мис и Рыжую Роос; все как одна напевали «Приди ко мне, дыхание Господне»; Алиса не обращала на них внимания. Слова знала одна только Старуха Иоланда.

– Приди ко мне, дыхание Господне, – пела она.

– Ты ведь не сделаешь этого? – спросил Джек маму и затем солгал: – Мне наплевать, увижу я его когда-нибудь или нет.

– Это я хочу его увидеть, Джек, – кажется, сказала в ответ Алиса. А может быть, она сказала и так: – Это он хочет тебя увидеть, Джеки.

Алиса пересказала идею Фемке Тату-Петеру, одноногий стал ее отговаривать. На правом бицепсе у Петера жил Дятел Вуди, и Джеку казалось, что даже дятел не хочет, чтобы мама пела гимн из витрины, где стоят проститутки.

Много лет спустя Джек спросил маму, а что стало с фотографией, где он, Джек, снялся рядом с Петеровым Дятлом Вуди.

– Фотография не вышла, – только и сказала в ответ мама.

Покинув Дятла Вуди, Джек и мама пошли в «Красный дракон», там Робби де Вит скрутил Алисе пару самокруток, она убрала их в сумочку. Наверное, это Робби снимал их с Тату-Тео. Джек потом решил про себя: «Наверное, эта фотография тоже не вышла».

Они купили круассан с сыром и ветчиной для Саскии, но у нее был клиент, так что круассан достался Джеку, и он жевал его, пока они шли на угол Стоофстеег. Там мама нашла Элс и завела с ней беседу, Джек то слушал их, то думал о чем-то еще.

– На твоем месте я бы не стала, – сказала Элс, – но, если что, моя комната в твоем распоряжении, а я тем временем пригляжу за Джеком.

Из двери комнаты Элс не было видно ни витрины, ни двери Саскии на Блудстраат, так что им пришлось перейти на другую сторону канала, чтобы понять, ушел уже от нее клиент или нет. Клиент все еще был там. Когда они вернулись к Элс, к ней тоже пришел клиент, поэтому Джек и мама пошли обратно на Блудстраат и завели разговор с Яннеке, соседкой Саскии.

– Дался тебе этот гимн, или как его там, молитва, – сказала Яннеке.

Алиса только покачала головой. Они втроем стояли на улице, ждали, когда от Саскии уйдет клиент, это произошло несколько минут спустя.

– Вы только посмотрите на него, – сказала Яннеке. – Не мужик, а вылитый шелудивый пес с поджатым хвостом!

– Верно, лучше и не скажешь, – поддакнула Алиса.

Потом Саския раздернула занавески и увидела маму с Джеком. Она помахала им, улыбнулась до ушей, как никогда не улыбалась своим клиентам. Саския тоже сказала Алисе, что комната в ее распоряжении и что они с Элс отлично позаботятся о Джеке. Вдвоем верней.

– Большое вам спасибо, я так вам благодарна, – сказала Алиса Саскии. – Если тебе вдруг захочется сделать татуировку…

Алиса почему-то замолчала, а Саския почему-то не смела заглянуть ей в глаза.

– Знаешь, бывают вещи и похуже, – произнесла Саския в пространство.

Алиса снова покачала головой.

– Знаешь что, Джек, – сказала вдруг Саския, ей очень хотелось сменить тему, – кажется, я знаю одного маленького мальчика, который только что съел чужой круассан с сыром и ветчиной! Кажется, этому парнишке очень везет!

В Амстердаме всем проституткам полагалось регистрироваться в полиции. Там их фотографировали и заводили на них карточки, куда записывали все-все сведения об их личной жизни; наверное, большинство этих сведений были никому не интересны. Иные, впрочем, были весьма важны – например, имеется у проститутки друг или нет; чаще всего, если проститутку вдруг убивали или избивали, оказывалось, что это сделал ее друг, а вовсе не клиент. В те дни среди проституток не было несовершеннолетних, и полиция считала тружениц квартала своими лучшими подругами; полиция знала все или почти все, что там делалось.

Одним прекрасным, почти весенним утром Джек и Алиса отправились в полицейский участок на Вармусстраат вместе с Элс и Саскией. С Алисой говорил приятного вида полицейский по имени Нико Аудеянс. Это Саския его вызвала – потому что именно он первым прибыл на Блудстраат оба раза, когда с ней случались неприятности. Джек был несколько разочарован, ведь Нико вышел к ним одетым в гражданское, а не в полицейскую форму; но важно было не настроение Джека, а то, что Нико был всеобщим любимцем в квартале красных фонарей, и не просто хорошим знакомым для проституток, но полицейским, которому они доверяли, как никакому другому. Ему было или чуть меньше тридцати, или совсем чуть-чуть за тридцать.

На вопрос, есть ли у Алисы друг, она ответила «нет», но Нико засомневался в ее искренности.

– Вот как, значит, нет. А для кого же ты тогда поешь, Алиса? – спросил он.

– Это мой бывший друг, – сказала Алиса, сделав ударение на «бывший», и положила руку Джеку на шею. – Он Джеков папа.

– С нашей точки зрения, он подпадает под понятие «друг», – вежливо, но твердо сказал ей полицейский.

Кажется, в этот миг Элс сказала примерно так:

– Нико, это же всего на один вечер, максимум одну ночь.

Кажется, Алиса добавила:

– И я вовсе не собираюсь принимать клиентов, я просто буду сидеть в витрине или стоять в дверях и петь.

– Алиса, если ты станешь всем отказывать, кое-кто может и рассердиться, – заметил Нико.

Тут, наверное, вступила Саския:

– Кто-то из нас будет поблизости, или я, или Элс. Если Алиса будет в моей комнате, я буду следить за ней, если она будет у Элс, то Элс.

– Хорошо, а где будешь ты, Джек? – спросил Нико.

– Он будет или со мной, или с Элс! – недовольно ответила Саския.

Нико Аудеянс покачал головой:

– Мне все это очень не нравится, Алиса, такая работа не для тебя.

– Как это так, я же пела в хоре, – ответила Алиса.

– Квартал не место, чтобы петь молитвы, – возразил полицейский.

– Ну тогда, может, ты заглянешь разок-другой, – предложила Саския. – На всякий случай, если вдруг вокруг Алисы соберется толпа.

– Она, вне всякого сомнения, соберется, я готов спорить, – усмехнулся Нико.

– Ну и что? – сказала Элс. – Вокруг новых девчонок всегда собирается толпа.

– Штука в том, что толпа потом расходится – но только если новая девчонка берет клиента и уводит его за занавеску, – возразил Нико Аудеянс.

– Я же сказала, клиентов брать не буду, – наверное, ответила тут Алиса.

– А знаешь, иногда легче согласиться, чем сказать «нет», – вставила Саския. – Взять хоть девственников – с ними обычно очень весело.

– А еще они не отнимают у тебя много времени, – улыбнулась Элс.

– Не надо при Джеке.

– Только запомни, Алиса: твоим девственникам должно быть нужное количество лет, – нахмурил брови Нико Аудеянс.

– Спасибо вам большое, – сказала Алиса напоследок. – Если вы вдруг захотите сделать себе татуировку…

Она оборвала себя; наверное, решила, что предложение сделать бесплатную татуировку полицейский сочтет за взятку. А он был отличный парень, этот Нико Аудеянс, – голубоглазый, на левой щеке небольшой шрам в виде перевернутой буквы «Г».

Выйдя из участка, Алиса поблагодарила Элс и Саскию за помощь – без них она ни за что бы не получила в полиции разрешения стать на один вечер проституткой.

– Я просто решила, что нам будет проще уговорить Нико дать тебе разрешение, чем отговорить тебя от этой затеи, – объяснила Саския.

– Саския в своем репертуаре, она всегда выбирает путь наименьшего сопротивления, – сказала Элс.

Все три женщины громко рассмеялись. Они шли по улице на голландский манер, шеренгой, взяв друг друга под руки, Алиса посередине, а Элс вела Джека.

Улица Вармусстраат служила одной из границ квартала красных фонарей. Джек с мамой шли домой, в отель «Краснапольски». Элс и Саския намеревались помочь Алисе выбрать нужную одежду – она хотела выходить на панель только в своем. Саския говорила, что Алисины юбки не годятся для Блудстраат, да и все ее блузки с неправильным вырезом, слишком закрытые, а надо такую, как у Элс, она же знает, как привлекать нуждающихся в совете на улице Стоофстеег.

Часам к одиннадцати утра они оказались на углу улицы Синт-Анненстраат. На посту стояла всего одна проститутка, но она узнала их издали, помахала им рукой, они помахали в ответ. Пока они смотрели на Синт-Анненстраат, выяснилось, что по Вармусстраат им навстречу шагает не кто иной, как Якоб Бриль; времени скрыться от него у них не было, да и ему было некуда деться – девушки все так же шли стеной, уцепившись друг за друга. Он что-то громко крикнул им по-нидерландски – то ли выругался, то ли проклял их на веки вечные. Саския что-то рявкнула ему в ответ. Бриль понял, кто перед ним, хотя на Саскии с Элс не было «спецодежды», – роттердамский татуировщик знал всех тружениц квартала в лицо.

Женщинам пришлось опустить руки и расступиться, чтобы дать Брилю пройти; наверное, в тот день его впервые заставили остановиться посреди квартала красных фонарей. Разумеется, он узнал и Алису, она стояла между Элс и Саскией, прямо у него на дороге. Мальчика Бриль не видел, точнее, смотрел сквозь него, казалось, Джек для Бриля – человек-невидимка.

– Знай, у Господа тебе уготована такая же судьба, как тем, с кем ты водишь дружбу! – провозгласил Якоб Бриль, обращаясь к Алисе.

– Я обожаю всех, с кем вожу дружбу, – ответила Алиса.

– И почем тебе знать, какая у Господа для кого уготована судьба! – сказала Элс Брилю.

– Никто не знает, что там себе думает Господь, – добавила Саския.

– Он видит все, даже мельчайшие грехи! – возопил Бриль. – Он помнит каждое прелюбодеяние!

– Подумаешь, великое дело! Это все мужчины помнят, и с большой точностью, – открыла ему глаза Элс.

Саския пожала плечами:

– Наверное, а вот я почему-то забываю.

Якоб Бриль заторопился прочь от них вниз по Синт-Анненстраат, с видом кошки, гонящейся за мышью, они же глядели ему вслед. Одинокая проститутка пропала – должно быть, заметила, что Якоб направляется к ней.

– Вот и причина, по которой мне надо бы убраться с улицы до полуночи, – сказала Алиса. – Я вообразить боюсь, что будет, если Якоб увидит, как я сижу в витрине и пою гимны.

Она громко рассмеялась тем самым резким смехом, который, как хорошо знал Джек, всегда переходит у мамы в рыдания.

– Есть и другие причины убраться с улицы до полуночи, посерьезнее Якоба Бриля, – сказал кто-то, то ли Элс, то ли Саския.

Они вышли на площадь Дам.

– Что такое прелюбодеяние? – спросил Джек, когда они подошли к отелю.

– Это такое слово, означает то же самое, что «давать совет», – ответила Алиса.

– Но очень хороший совет, – сказала Саския.

– Уж во всяком случае, остро необходимый, – добавила Элс.

– А что такое грех? – спросил Джек.

– Что угодно, – ответила Алиса.

– Бывают хорошие грехи и плохие грехи, – сказала Джеку Элс.

– Не может быть! – сделала круглые глаза Саския, удивившись не меньше Джека.

– Ну, я хочу сказать, бывают хорошие советы, а бывают и плохие, – объяснила Элс.

Джек пришел к выводу, что грех – более сложная штука, чем прелюбодеяние.

Войдя в номер, Алиса сказала сыну:

– Главное в грехе – это вот что, Джек, – одни люди думают, что эта штука очень важная, а другие думают, что ее и вовсе не существует.

– А ты как думаешь? – спросил мальчик.

Кажется, в этот миг Алиса споткнулась, хотя вроде бы было не обо что: она просто вдруг ни с того ни с сего начала падать; хорошо, Элс ее поймала.

– Чертовы шпильки, – сказала Алиса, только вот ведь какая штука: туфли на ней были без шпилек.

– Послушай-ка меня, Джек, – перехватила инициативу Саския. – Нам тут нужно кое-что сделать, подобрать твоей маме правильную одежду, это очень важно. Поэтому будь добр, не отвлекай нас – грех слишком сложная штука, чтобы обсуждать его, выбирая одежду.

– Но мы обязательно поговорим про это потом, – успокоила мальчика Элс.

– Да-да, только без меня. Дождитесь, пока я начну петь, – сказала Алиса, но Элс уже тащила ее к шкафу.

Саския тем временем рылась в Алисином комоде, вынула оттуда лифчик – для Саскии ну невозможно велик, а для Элс явно мал. Саския сказала что-то по-нидерландски, Элс рассмеялась.

– Моя одежда вас разочарует, – сказала Алиса проституткам.

Насколько помнил Джек, после этого мама перемерила буквально весь свой гардероб. При Джеке Алиса всегда следила за тем, чтобы быть прилично одетой, – он никогда не видел маму ни голой, ни полуобнаженной, и в те полтора часа в «Краснапольски» он впервые увидел маму, на которой были только трусики и лифчик, и то она обхватывала себя руками, прикрывая грудь и живот. Правду сказать, Джек больше смотрел на Саскию и Элс, чем на маму, они все время прыгали вокруг Алисы, одевая и раздевая ее и не замолкая ни на минуту. За чем другим, а уж за советом эти две дамы в карман не лезли.

Наконец нашли нужное платье, Джеку показалось, что оно чересчур простое, хотя очень красивое, точь-в-точь как его мама – простая и очень красивая, особенно если сравнивать с тем, как одевались женщины в квартале красных фонарей. Платье было черное, без рукавов и почти без выреза, не очень обтягивающее, но точно по фигуре.

У Алисы не было настоящих шпилек, но она нашла у себя туфли на среднем каблуке (она-то сама считала, что для нее это высокий каблук), а еще надела жемчужное ожерелье. Оно принадлежало ее маме, папа подарил его Алисе, когда она отправилась из cтарой Шотландии в Новую. Алиса считала, что жемчуг искусственно выращенный, но наверняка не знала, впрочем, это было и не важно – так много ожерелье для нее значило.

– Я не замерзну в платье без рукавов? – спросила Алиса Элс и Саскию; те тут же нашли в шкафу черный шерстяной кардиган.

– Он мне мал, я не могу его застегнуть, – пожаловалась Алиса.

– И не надо, – сказала Элс, – просто надень, если рукам станет холодно.

– Да-да, распахни его как следует, а руки опусти, – поддакнула Саския и показала Алисе, как это надо делать. – Если женщина выглядит будто немного замерзла, мужчинам она кажется сексуальнее.

– Я не хочу выглядеть сексуально, – ответила Алиса.

– А что значит «сексуально»? – спросил Джек.

– Когда женщина выглядит сексуально, мужчины сразу понимают, что она может дать им очень хороший совет, – объяснила Элс.

Проститутки трудились над Алисиной прической, а нужно было еще решить насчет помады и косметики.

– Не хочу ни помады, ни косметики, – сказала Алиса, но они и слушать не хотели.

– Поверь мне, без помады никак нельзя, – сказала Элс.

– Да-да, и потемнее, – сказала Саския. – И еще тени для глаз.

– Я ненавижу тени для глаз! – едва не заплакала Алиса.

– Ты же не хочешь, чтобы Уильям заглянул тебе в глаза и узнал тебя? – спросила Элс. – Это если предположить, конечно, что он вообще появится.

Эта мысль успокоила Алису, и она позволила накрасить себя.

Джек просто следил за тем, как меняется мама. Черты ее лица стали резче, словно высечены из камня, выражение губ – бесстрашнее, но самым странным была тьма вокруг глаз; казалось, у нее умер кто-то из близких и теперь она единственная, кто стоит между Джеком и смертью. Плюс ко всему мама стала выглядеть куда старше своих лет.

– Ну как я выгляжу? – спросила Алиса.

– Сногсшибательно! – ответила Саския.

– Да какая там толпа, я не я буду, если весь, я говорю, весь город не сбежится на тебя посмотреть, – заявила Элс.

Кажется, впрочем, эта мысль не очень-то обрадовала Алису.

– Джеки, теперь ты мне скажи: как я выгляжу? – спросила мама.

– Ты очень красивая, – сказал он, – но на маму мою не похожа.

Это ее обеспокоило.

– С моей точки зрения, ты та же Алиса, что была, – уверенным тоном сказала Саския.

– Ну разумеется, еще бы, – поддакнула Элс. – Джек, мы просто сделали так, что твоя мама стала немного таинственнее.

– А зачем мне быть таинственнее? – спросила Алиса.

– Элс хочет сказать, мы решили немного тебя замаскировать, – объяснила Саския.

– Понимаешь, Джек, нам надо было немного замаскировать в твоей маме маму, – добавила Элс.

– Ведь только тебе позволено видеть в ней свою маму, правда же? – сказала Саския и взъерошила Джеку волосы.

– Спасибо, чувствую, все будет отлично, – сказала Алиса и отошла от зеркала, не обернувшись.

Амстердамский квартал красных фонарей меньше, чем представляют себе туристы. Просто в нем такая паутина мелких улиц и улочек и в горячие часы там такая толпа народу, что те, кто попадает туда в первый раз, чувствуют себя словно в лабиринте и им кажется, будто дома с проститутками в витринах и дверях уходят в бесконечность. На самом же деле из конца в конец – от Дамстраат до Зеедейк – квартал можно пройти шагом за десять минут, а от Аудекерк до комнаты Саскии на Блудстраат, а равно от комнаты Элс до Стоофстеег – менее пяти минут пешком.

Субботним вечером новость о новой девчонке распространилась быстро, мол, появилась какая-то новенькая, на вид не проститутка, стоит то на Стоофстеег, то на Блудстраат и поет что-то, вроде церковный гимн. Не прошло и часа, как весь квартал только о ней и говорил. Еще до заката пожилые дамы с Аудекерксплейн взяли друг друга под руки и отправились послушать своими ушами, как поет Дочурка Алиса. Пришли Аня с Аннелис и Гадкой Нандой, и Катя со Злючкой Анук, и Миссис Мис, ближе к ужину появились Рыжая Роос и Старуха Иоланда. Пожилые проститутки ничего не говорили и слушали недолго. Они надеялись увидеть, как по-дурацки выглядит Алиса на панели, но оказалось, что, если у красивой женщины к тому же еще и красивый голос, она никак не может выглядеть по-дурацки.

На мужчин, проходивших мимо, Алисино пение действовало так же сильно, как звон браслетов на руке у Саскии, однако от Алисы все получали отказ. Да, она была женщина и стояла в витрине, где стоят проститутки, и все же отрицательно качала головой каждому, кто бросал на нее вопросительный взгляд; порой ей приходилось прерывать на время пение и говорить «нет» более внятно. Одному особенно назойливому господину на Стоофстеег ей пришлось даже сказать, что она ждет своего друга и не хочет пропустить его; что, если он появится, пока она будет занята с клиентом? Тот не сразу понял, Саскии пришлось перевести, только тогда господин отстал. Чуть позже Алиса дала от ворот поворот группе молодых людей, те обиделись и принялись горланить хором какую-то свою песню, не отходя от Алисы.

Тогда она зашла внутрь к Саскии, закрыла дверь и села в окне, не переставая петь гимн, хотя ее уже никто не слышал. Элс сказала ребятам, чтобы те шли своей дорогой, они не хотели и стали ругаться, только один был готов уйти. Тут как раз появился Нико Аудеянс, они нехотя засобирались, Нико пришлось прикрикнуть на них, они побежали прочь; тот, который не ругался с Элс, бежал спиной вперед – так ему не хотелось терять из виду Алису.

Нико улыбнулся Джеку, а тот помахал маме в окне рукой. Она все пела и пела.

– Я за вами слежу, не беспокойтесь, – сказал Джеку полицейский.

Конечно, легче было бы пригласить мужчин в комнату; все они были чрезвычайно разочарованы отказом, у иных это вызывало недоумение, у других ярость, иные просто принимали растерянный вид и как бы украдкой шли на другие улицы, иные громко выражали свое недовольство. Алиса же все пела и пела, она не хотела делать перерыв даже на круассан с сыром и ветчиной, который ей принесли Саския и Джек. Вскоре после заката к Алисе зашел Тату-Тео, он принес целую корзину с бутылкой вина, фруктами и сыром, но Алиса отказалась принять ее, лишь поцеловала и обняла Радемакера, а потом подозвала Элс и Джека и отдала корзину им, а они тут же отнесли всю снедь вечно голодной Саскии.

Появился и Робби де Вит, вид у него был самый разнесчастный, а увидев, как Алиса беззвучно поет в витрине у Саскии, он совсем пал духом. Зато Алиса взяла у него две самокрутки с марихуаной, закурила и затягивалась между строчками гимна.

Лишь много лет спустя Джеку пришло в голову, что об этой ночи Боб Дилан мог бы написать совершенно сногсшибательную песню.

Около десяти часов вечера, когда в квартале стало особенно людно, Саския, Джек и Элс провожали Алису от Блудстраат до комнаты Элс на Стоофстеег. Элс несла Джека на руках, он почти спал, положив ей голову на плечо. Алиса шла молча.

– Как думаете, Уильям появится? – вдруг спросила она.

– Я думаю, он никогда не появится, – сказала Саския.

– А я думаю, Алиса, на сегодня хватит, – сказала Элс и отперла дверь в свою комнату.

Алиса встала в проем. Она уже было собиралась запеть, как вдруг увидела Фемке, та шла к ним по Стоофстеег.

– Ну и где же обещанное пение? – спросила Фемке.

– Он не придет, я правильно понимаю? – вопросом на вопрос ответила Алиса.

Тут на Фемке накинулись Саския и Элс, обе были очень на нее злы и не собирались этого скрывать. Джек проснулся, но не понял ни слова из перепалки – женщины ругались на голландском. Только Фемке так просто не возьмешь, она и не думала отступать, хотя Элс и Саския кричали все громче. Джек думал, что сейчас Элс повалит Фемке на землю, но тут Алиса начала петь, и все три дамы мигом замолкли. Никогда еще Джек не слышал, чтобы мама пела «Приди ко мне, дыхание Господне» так красиво. Кажется, ее голос лишил Фемке сил. Наверное, она сказала так:

– Я не думала, что ты в самом деле на это пойдешь.

Алиса все пела и пела, только теперь чуть громче. Джек, правда, почти спал, так что на самом деле Фемке могла сказать и так:

– Я не думала, что он в самом деле на это согласится.

Джек понял так, что вроде бы его папа устроился играть на пианино на круизный лайнер – а может, и не папа, а вовсе кто-то другой. Новость про пианино удивила Алису, но обычно органисты начинают образование с того, что учатся играть на фортепиано, во всяком случае, Уильям начинал именно так. Возможно, маму удивило решение Уильяма отправиться в Австралию и сделать себе татуировку у Синди Рей.

Алисе, видимо, наскучило «Дыхание», но петь она не перестала, правда перешла на повторение одной и той же фразы «Мой пастырь – вся моя любовь». Казалось, ей совершенно наплевать и на Уильяма, и на то, что он, возможно, уже в Австралии.

Интересно, почему он туда поехал, может, он подумал, что Джек с мамой не решатся отправиться за ним в такое далекое плавание? Джек снова заснул у Элс на руках, на этот раз положив голову на ее гигантские мягкие груди. Алиса снова сменила пластинку, теперь она повторяла «О сладость Тела Твоего». Фемке ушла, ее преследовал безупречно чистый Алисин голос. Когда она скрылась из виду, Алиса вернулась к «Приди ко мне, дыхание Господне», и тут Джек проснулся.

– Алиса, ну теперь-то ты можешь остановиться, – сказала Саския, но Алиса и не думала ее слушать.

– А где это, Австралия? – спросил Джек у Элс.

Он знал лишь, что Австралия не значится в их маршруте.

– Не бойся, Джек, Австралия тебе не грозит, это слишком далеко, – успокоила его Саския.

– Она на другом краю света, – сказала Элс.

Джек подумал, ага, папа сейчас, наверное, на другом краю света, и почему-то сразу почувствовал себя лучше, но это не помешало ему воображать, что папа каким-то образом все равно наблюдает за ним из толпы.

– Так, Алиса, в самом деле пора кончать, – сказала Саския.

– Мой пастырь – вся моя любовь, – снова затянула Алиса, словно нехотя.

Им было так приятно смотреть, как прочь по улице уходит побежденная Фемке, что они не заметили, как рядом появился Якоб Бриль. Время еще не перевалило за полночь, но вот он, тут как тут, собственной персоной, и вовсе даже не идет, а стоит как вкопанный, парализованный религиозной яростью.

– Это же!.. Это же гимн, это же молитва! Ты!!! Поешь молитву!!! – завопил Бриль, обращаясь к Алисе.

Она глянула ему прямо в глаза и сменила пластинку на «О, сладость Тела Твоего». Наверное, она пребывала в таком состоянии, что могла вспомнить только эти три гимна, точнее, их первые строчки.

– Богохульство!!! – вопил Бриль. – Святотатство!!!

Саския что-то сказала ему по-нидерландски, что-то не слишком уважительное в религиозном смысле, а Элс подскочила к Якобу и хорошенько толкнула его плечом; он упал на одно колено и оперся рукой о мостовую, пытаясь подняться. Это ему удалось, но Элс снова толкнула его плечом, как следует приложив о стену здания. На этот раз, правда, он удержался на ногах.

– Не надо при Джеке, – холодно сказала ему Элс и сделала вид, словно собирается приложить его еще раз.

Бриль отступил.

– Ну и где этот Нико, когда нам нужна его помощь? – с деланым возмущением (Элс отлично справилась самостоятельно) заметила Саския.

Алиса снова затянула «Приди ко мне, дыхание Господне». Тут-то они его и увидели – того самого юношу, который ранее не стал ругаться с Элс на Блудстраат и уходил оттуда спиной вперед. Ему очень хотелось еще раз поглядеть на Алису, потому-то он и пришел – но на сей раз без компании. Элс обратилась к нему по-нидерландски, казалось, она и его намерена приложить о мостовую, как Бриля.

– Не трогай его, он же единственный вел себя как подобает, – сказала Алиса, прекратив наконец свои песнопения. Она улыбнулась юноше; тот стоял перед ней с совершенно беспомощным видом.

– Кажется, ему срочно нужен совет, вы не согласны? – спросила Алиса.

– Алиса, ну зачем тебе это, – сказала Саския.

– Но мне кажется, ему очень нужен совет, – сказала Алиса.

– Ну, он может получить его от меня или Саскии, – резонно заметила Элс.

– Нет, он хочет получить совет от меня, – сказала Алиса.

– Алиса, на сегодня хватит, – настаивала Элс.

– Эй, хочешь ко мне? – обратилась Алиса к юноше.

Тот не понял – наверное, не говорил по-английски. Элс перевела, он кивнул.

– Так, Джек, нам пора, – сказала Саския и взяла мальчика за руку. – Умираю без круассана. А ты?

Бросалась в глаза кожа оливкового цвета и очень черные, коротко стриженные волосы юноши, он был небольшого роста, с круглыми глазами и тонкими чертами лица, вылитая девушка. Его пригласили зайти, но он все стоял как столб посреди улицы. Он только хотел еще разок посмотреть на Алису и никак не ожидал, что ему хватит смелости попросить ее снова, что ему выпадет такая возможность (это если считать, что в тот, первый раз он уже ее просил, – судя по его лицу, он был жутко перепуган, и тогда, наверное, к Алисе обратился кто-то из его приятелей).

Элс зашла ему за спину и подтолкнула к Алисе, та взяла юношу за руку и завела в комнату; он едва доставал ей до подбородка. Алиса закрыла дверь и задернула занавески, Элс подошла к Джеку и Саскии.

– Он что, девственник? – спросил проституток Джек.

– Вне всякого сомнения, – ответила Элс.

– А ему нужное количество лет? – вспомнив слова Нико Аудеянса, полюбопытствовал Джек.

– В это время суток всем нужное количество лет, – уверенно ответила Саския.

Джек уже немного поспал в этот день – сначала часок или вроде того в комнате у Элс, потом у Саскии, а потом еще на руках у Элс, пока та таскала его по кварталу, – и все равно он очень устал, до изнеможения. Дойдя до своей комнаты, Саския положила Джека на кровать и задернула занавески – пусть спит, а сама встала в дверях как часовой. Элс же каждые пятнадцать-двадцать минут совершала рейды к себе, проверяла, как там Алиса, все еще дает советы юноше или тот уже ушел.

Джек усилием воли не дал себе погрузиться в сон, пока Элс совершала первые два рейда.

– Элс же говорила, что девственники не отнимают много времени, – заметил он.

– Спи себе, Джек, – сказала Саския. – Этот юноша не понимает по-английски, поэтому он задерживается так долго. Твоей маме приходится все ему повторять по два, а то и по три раза.

– Вот оно что.

– Спи, Джек.

А потом он услышал шепот и проснулся; прошло, кажется, довольно много времени. Три женщины сидели на кровати, освещенные красным светом лампы; Джеку почти не осталось места, но он не подал виду, что проснулся. Мамино ожерелье порвалось, Элс и Саския помогали ей нанизать жемчужины обратно.

– Вот всегда так с этими молокососами, – сказала Саския. – Руки-крюки, одно расстройство.

– Он не хотел, просто он никогда в жизни не снимал с женщины ожерелье, – шепотом ответила Алиса. – Я думаю, это не настоящий жемчуг, а выращенный. Как по-вашему, можно починить?

– Алиса, надо было тебе сказать, чтобы он не снимал ожерелье.

– Он был так мил, так нежен – он еще никогда ничего такого не делал, – прошептала Алиса.

– Зато у него полные карманы денег, раз он так долго тебя занимал, – сказала Саския.

– Да ты что, я ни гроша с него не взяла – я же не проститутка какая-нибудь!

Они расхохотались.

– Тсс! Мы разбудим Джека.

– А я не сплю, – сказал мальчик. – Ты дала этому юноше хороший совет?

Мама обняла и поцеловала сына, а Элс и Саския продолжили попытки починить ожерелье.

– Думаю, я дала ему отличный совет, – ответила Алиса.

– Лучший совет за всю его жизнь, – сказала Саския.

– Уж точно лучший бесплатный совет, – добавила Элс.

Они снова рассмеялись.

– Алиса, придется тебе эту штуковину снести к ювелиру, – сказала Саския, возвращая Алисе порванное ожерелье и кучку жемчужин, которые им не удалось нанизать.

Алиса убрала все это в сумочку.

Саския и Элс вызвались проводить Джека с мамой в «Краснапольски», но Алиса захотела пойти кружным путем, через Аудекерксплейн, просто чтобы показать этим старухам, что она все еще на ногах.

– Уже поздно, они давно разошлись по домам, – сказала Элс.

– Нет, почему же, – возразила Саския. – Кроме того, даже если на посту осталась всего одна, она обязательно расскажет остальным.

Было то ли два, то ли три часа ночи; повернув с Аудекеннисстеег, они услышали музыку, лучше сказать, она камнем упала на них. На мосту через канал звук был даже громче, чем на набережной. Этот орган в Аудекерк в самом деле что-то вроде чудовища, хотя и священного.

– Это Бах? – спросил Джек маму.

– Верно, Бах, – сказала Алиса, – но играет не папа.

– Откуда ты знаешь? – спросила Элс. – Фемке же такая сука, надо нам зайти и посмотреть самим.

– Это Бах, фантазия соль мажор, – сказала Алиса, – очень популярная мелодия для свадеб.

Видимо, Алиса имела в виду, что Уильям редко играет свадебную музыку, но Элс и Саския настояли на проверке.

Алиса хотела пройти по Аудекерксплейн прежде, чем войти в церковь, они так и сделали. На улице и в самом деле оставалась одна-единственная проститутка, из молодых, по имени Маргрит; она стояла в дверях и слушала музыку.

– Джеки, что это ты не спишь в такой час? – спросила Маргрит.

– Да мы тут все не спим, такая наша судьба, – ответила Элс.

Они вошли в Аудекерк. На скамье сидели две старые проститутки, одна из них, Гадкая Нанда, уже спала, другая, Злючка Анук, увидев Алису, отвернулась.

Они дошли до лестницы, ведущей к мануалу, но наверх пошли только Элс, Саския и Джек; Алиса осталась внизу.

– Он уже в Австралии или на пути туда, – упрямо сказала она. – Только подумайте, сколько там на корабле дамочек, то-то он повеселится!

Сначала они учуяли запах пудры и только потом увидели Франса Донкера, от неожиданности он перестал играть – что это вдруг Элс и Саския делают у него за спиной? Но тут он заметил Джека.

– А, понимаю, ты подумал, играет твой папа, – сказал Франс.

– Вот уж нет, – ответила Саския.

– Ты не говори, ты играй, – сказала Элс.

Юный гений продолжил исполнять Баха, а визитеры отправились восвояси.

– Это малыш Донкер? – спросила Алиса; получив в ответ три кивка, она продолжила: – Ну еще бы! Вот он-то играет как самый настоящий настройщик.

Фантазия соль мажор донимала их даже на самой Тромпеттерстеег, где все еще работали несколько проституток помоложе, и только в конце Синт-Анненстраат оставила в покое.

– Ты же не поедешь в Австралию? – кажется, спросила Элс у Алисы.

– Нет, Австралия слишком далеко, для Джека это чересчур тяжелое путешествие, – вероятно, ответила Алиса.

– Верно, и не только для Джека, порой не выдерживают и люди постарше, – поддакнула Саския.

– Наверное, вы правы, – только и сказала Алиса.

Она говорила очень тихо и неразборчиво, что было для нее необычно, да и на ее лице – Джек заметил это сразу, как проснулся в комнате у Саскии, – было какое-то необычное выражение, мечтательное, беззаботное. Джек потом решил, что все дело в самокрутках из марихуаны, ведь до Амстердама мама травой особенно не баловалась, а в ту субботу и наутро в воскресенье очень близко с ней подружилась.

Саския и Элс проводили их до отеля, но не потому, что считали опасным ходить ночью по кварталу, нет, – они не хотели бросать Алису одну на Якоба Бриля, они знали, что он тоже живет в «Краснапольски».

Женщины обняли и поцеловали Джека с мамой, пожелали им спокойной ночи и ушли, а те отправились спать. Впервые на памяти Джека мама пошла в душ первой. Что-то ее там очень развеселило, из ванной донесся ее смех.

– Почему ты смеешься?

– Кажется, я забыла свое белье у Элс!

Давать советы, оказывается, непростое занятие, забываешь про все остальное, решил Джек, – когда он вернулся из ванной, почистив зубы, мама уже спала. Джек выключил свет в спальне, но оставил в туалете, немного приоткрыв дверь, пусть будет такой импровизированный ночник. Насколько он помнил, мама впервые в жизни заснула раньше его. Он лег рядом, а мама даже во сне продолжала петь. Слава богу, подумал Джек, это уже не гимны. И еще она поет с шотландским акцентом, давненько я его не слышал, наверное, дело в марихуане, акцент у мамы появлялся, только если она была под кайфом или выпила лишнего.

Песню Джек не узнал, может, это старинная народная баллада, заученная мамой, когда она была еще девочкой, а может, что-то ее собственного сочинения, и стихи, и мелодия (скорее последнее). В самом деле, она же пела целый день, наверное, сочинила что-нибудь по дороге.

Вот что Алиса пела во сне:

Ни за что не стану шлюхой,

я ж не вовсе без ума,

знаю точно – хуже Доков

только Литская тюрьма.

Нет, нет, шлюхой я не стану,

это клятва вам моя,

никогда не быть мне в Доках,

на панель не выйду я.

Джек решил, что это колыбельная, – мама всегда пела ему колыбельные, и пусть сегодня она заснула первой, все равно: не могла же она не спеть сыну песенку?

Джек помолился на ночь за них обоих – как обычно, с закрытыми глазами, но громче, чем обычно, ведь мама спала, так что ему пришлось отдуваться за двоих.

– День, что Ты даровал нам, Господи, окончен. Спасибо Тебе.

Они проспали до полудня, а там Джек спросил маму:

– А что такое шлюха?

– Ты где услышал это слово? Я его во сне сказала?

– Да, ты пела песенку, там было это слово.

– Шлюха – это вроде проститутки, она тоже дает мужчинам советы, Джеки.

– А что значит выходить на панель?

– Это тоже значит давать советы, Джек.

– Вот оно что.

Они шли рука в руке через квартал красных фонарей к Тату-Петеру, и мальчик снова спросил маму:

– А что это за Доки такие?

– Это место, где мне никогда не быть, – только и ответила мама, сколько он ни переспрашивал.

– А как Тату-Петер потерял ногу? – в сотый раз спросил Джек.

– Я же сказала тебе: спроси у него сам.

– Наверное, с велосипеда упал.

Было часа три пополудни, многие дамы уже вышли на панель давать советы. Все они здоровались с Алисой и Джеком, называли их по имени – даже старухи из района вокруг Аудекерк. Алиса специально прошла по Аудекерксплейн, мимо каждой двери и каждой витрины, словно Якоб Бриль, только медленнее. Никто не пропел им ни нотки гимна «Приди ко мне, дыхание Господне».

Они шли на Синт-Олофсстеег прощаться с Тату-Петером.

– Алиса, я всегда рад тебя видеть; если захочешь, приезжай снова ко мне работать, – сказал ей одноногий. – А ты, Джек, смотри не теряй ног, их у человека всего две! Ты уж мне поверь – передвигаться на двух ногах куда удобнее!

А потом они шли на Зеедейк прощаться с Тату-Тео и Робби де Витом. Робби захотел, чтобы Алиса сделала ему татуировку.

– Ладно, идет, только не очередное разбитое сердце: мне сердца уже осточертели, что целые, что разбитые.

Робби согласился на ее автограф у себя на правом плече; изящество букв произвело на Радемакера такое впечатление, что он не отстал от Алисы, пока она не вывела свою подпись и у него на теле – на левом предплечье. Радемакер сказал, что это место он берег для чего-нибудь особенного. Буквы шли от локтевого сгиба до запястья, а поскольку Тео носил часы, то отныне всякий раз, когда он смотрел, сколько времени, перед его глазами оказывалась «Дочурка Алиса».

– Ну, что скажешь, Джек, может, еще послушаем Дер Циммермана? – спросил Тео. Как всегда, «дер» вместо «ден», ведь Тео не знал немецкого – впрочем, Джек тоже, во всяком случае тогда.

Джек снял с полки какую-то пластинку Дилана и поставил ее. Робби де Вит сразу же стал подпевать, но Алиса не любила эту песню, так что пели только Боб да Робби, а Алиса работала.

– На рассвете встань и окно открой, – пели Боб и Робби. – Погляди мне вслед и помаши рукой. – (В этот момент Алиса выводила букву «А».) – Я ухожу, и пусть ты тому виной, – лезли в душу Боб и Робби, – я не в обиде, все путем.

Это была, конечно, полная чушь, и насчет обиды, и насчет «все путем», но Алиса не повела бровью и не сняла ногу с педали.

Элс проводила их в кассы порта, там царила полная неразбериха, без Элс они ни за что не смогли бы купить билеты. В результате они сначала должны были сесть на поезд до Роттердама, оттуда на корабль до Монреаля и только оттуда добраться до Торонто.

– Но почему Торонто? – спросила Алису Саския. – Канада же тебе чужая страна.

– Станет родной, что поделаешь, – ответила Алиса. – Я никогда не вернусь на солнечные берега речки Лит, ни за что, предлагайте мне хоть все виски Шотландии.

Она так и не объяснила почему. Наверное, слишком много призраков водится на берегу той речки.

– Кроме того, я нашла Джеку отличную школу, как раз для него, – услышал он слова мамы, обращенные к Элс и Саскии. А потом мама наклонилась к нему и шепнула на ухо: – Там девочки, а с девочками тебе будет хорошо.

Джек вздрогнул – мысль оказаться среди девочек школы Святой Хильды, особенно среди девочек постарше, не очень его обрадовала. И тогда он снова взял маму за руку – в последний раз по эту сторону Атлантики.

Часть вторая. Океан девиц

Глава 8. С девочками хорошо

Джеку казалось, что девочки в школе Святой Хильды, особенно те, что постарше, не очень-то довольны присутствием в школе мальчиков. Да, мальчики покидали их после четвертого класса, но все равно считалось, что они, даже самые маленькие, плохо влияют на девочек. А Эмма Оустлер добавляла:

– Особенно на тех, что постарше.

Эмма была как раз из тех, что постарше, и вид имела пугающий. Шестой класс – последний в начальной школе, и в обязанности шестиклассниц входило стоять у школьного входа на Россетер-роуд и открывать и закрывать дверцы машин, на которых в школу привозят малышей. Джек пошел в приготовительный класс осенью 1970 года; Эмма в тот год перешла в шестой, а школа Святой Хильды впервые открыла прием мальчиков. Стало быть, Джеку было пять, а Эмме – двенадцать (она пропустила год из-за каких-то проблем в семье). И в первый Джеков день в школе дверцу машины для него открыла как раз Эмма. Сие событие не прошло для Джека бесследно.

Уже в машине Джек почувствовал себя не в своей тарелке – уж слишком хорош был роскошный черный «линкольн-таун-кар» миссис Уикстид. Он не принадлежал ей, она нанимала его вместе с водителем в агентстве; ни она, ни Алиса, ни Лотти водить не умели. За рулем сидел миловидный ямаец, крупный мужчина по имени Пиви, такой же черный, как «линкольн». Миссис Уикстид любила его больше других.

Ну какой мальчик хочет начинать свой первый день в школе с появления в черном лимузине да с шофером? Однако Алиса до сих пор всегда соглашалась с идеями миссис Уикстид, и из этого всегда выходило только благо. Плюс старинная подруга платила не только за обучение Джека в школе, но и за лимузин.

Алиса частенько задерживалась по вечерам на работе в салоне Китайца, поэтому в школу Джека собирала Лотти, она же кормила его завтраком. Час был ранний, но у миссис Уикстид обычно хватало сил завязать мальчику галстук (казалось, впрочем, что она делает это автоматически, как бы не просыпаясь). По вечерам Лотти выкладывала Джеку одежду на завтра, а утром одевала его.

Джек обязательно заходил в полутемную мамину комнату и целовал ее на прощание, а затем Лотти выводила его на угол Спадайны и Лаутер-авеню, где их уже ждал Пиви. В первый день, впрочем, Алиса вызвалась проводить сына лично.

– Алиса, – укоризненно сказала миссис Уикстид, – не стоит, ведь Джек обязательно будет плакать.

Миссис Уикстид делала все, что в ее силах, дабы у Джека не было поводов плакать. Однажды утром, завязывая мальчику галстук, она сказала:

– Джек, тебя обязательно будут дразнить. Но запомни: ни в коем случае не позволяй себе плакать. Плакать можно, только если тебя ударили, – но вот уж если тебя ударили, то нужно плакать как можно громче.

– А что делать, когда меня дразнят? – спросил Джек.

По утрам миссис Уикстид, не вынимая из своей седой шевелюры бигуди, надевала поверх пижамы покойного мужа халат сливового цвета и садилась за кухонный стол, грела пальцы, сжав в руках чашку с горячим чаем, а после этого завязывала Джеку галстук, пока мальчик разглядывал ее намазанное маслом авокадо лицо.

– Тут требуется творческий подход, – сказала миссис Уикстид.

– Когда дразнят, требуется творческий подход?

– Да-да, – поддакнула Лотти. – Главное, будь вежлив.

– Именно, причем вежлив дважды, – добавила миссис Уикстид. – Это легко запомнить – «веж-лив», «дваж-ды».

– А на третий раз? – опять спросил Джек.

– Вот на третий раз потребуется творческий подход, – вернулась к своей изначальной версии миссис Уикстид.

Завязав галстук, миссис Уикстид целовала Джека в лоб и в переносицу, после чего Лотти вытирала масло с его лица. Лотти тоже целовала Джека – обычно в передней, перед тем как открыть входную дверь и отвести его за руку к Пиви.

Джек частенько разговаривал с мамой про Лоттину хромоту – как и отсутствующая нога Тату-Петера, она очень беспокоила его, он ничего не мог с собой поделать.

– Почему Лотти хромает? – спрашивал он маму в сотый раз.

– Спроси у Лотти сам.

Но и отправившись в первый раз в приготовительный класс, Джек не набрался храбрости спросить у няни, почему она хромает.

– А что тебе до ее хромоты, мой милый? – спросил его Пиви.

– Я не знаю, мне интересно. Можешь ты спросить ее, Пиви?

– Нет, мой милый, спроси сам. Ведь это ты у нас тут господин, хозяин дома. А я просто водитель.

Джек Бернс позднее думал, что и на смертном одре сможет, словно наяву, представить себе перекресток Пиктол и Хатчингс-Хилл-роуд, вспомнить, как Пиви замедлял ход, как девочки из тех, что постарше, очень скептически отнеслись к появлению очередного барчука на очередном лимузине. Стоял сентябрь, было тепло; Джеку снова бросились в глаза незаправленные в юбки блузки-матроски, перевязанные у горла серо-малиновыми платками в полоску (через два года их место заняли воротники на пуговицах, при этом верхнюю полагалось держать расстегнутой). Но лучше всего он запомнил выражение их лиц, точнее, губ – презрительное и упрямое.

Девочки не стояли на месте – они то обнимали друг друга, то вставали на одну ногу, а другой стучали по асфальту. Иногда они приседали на корточки и закидывали одну ногу на другую, постоянно балансируя. Юбки, их серые юбки в складку, оказались весьма коротки, и это привлекло внимание Джека к их ногам – он сразу заметил, какие тяжелые, крупные у них бедра. Девочки все время что-то делали пальцами, теребили кольца, рассматривали ногти, ворошили волосы, прикасались к бровям. Они даже заглядывали под ногти, словно там крылись какие-то тайны, – казалось, у девочек полным-полно тайн. Если они видели подруг, то махали им как-то по-особенному, у них явно имелась какая-то своя система знаков, вроде языка глухонемых.

Пиви остановил лимузин у входа в школу со стороны Россетер-роуд, и девочки, стоявшие там, показались Джеку особенно загадочными – и одновременно очень раскованными.

Когда девочкам исполняется одиннадцать или двенадцать лет, они начинают думать, что выглядят ужасно. Детство осталось позади (по крайней мере, такова их собственная точка зрения), но они еще не превратились в юных женщин. В этом возрасте все девочки очень разные – одни уже начали двигаться и выглядеть как девушки, у других все еще тела и движения как у мальчиков, только очень заносчивых.

Все это не про двенадцатилетнюю Эмму Оустлер, которая выглядела на все восемнадцать. Она открыла дверцу Джекова лимузина, и мальчик сразу заметил у нее усики на верхней губе, правда поначалу принял их за пот. У нее были загорелые руки, а волосы на них почти белые (выгорели на солнце), толстая темно-коричневая коса переброшена через плечо и, оттеняя лицо, почти красивое, достает до самого пупка, по дороге пролегая между ясно намеченными грудями, подчеркивая и разделяя их. Заметных размеров груди были примерно у четверти шестиклассниц.

Джек вышел из лимузина и встал рядом с Эммой; он едва доставал ей до пояса.

– Не споткнись о галстук, конфетка моя, – сказала Эмма.

Галстук у Джека и в самом деле доставал до колен, но, пока она не сообщила ему об этом, Джек и не думал, что есть опасность споткнуться. Еще на Джеке были серые бермуды, но он уже немного вырос из них, так что они оказались короче, чем «полагается» (по крайней мере, так сказала миссис Уикстид), и носки (только для мальчиков, девочкам полагалось носить гольфы).

Эмма бесцеремонно и грубовато взяла Джека за подбородок и повернула лицом к себе:

– Ну-ка, посмотрим на твои ресницы, конфетка… о боже ж ты мой!

– Что такое?

– Э-э… добром это не кончится, вот что, – сказала Эмма Оустлер.

Джек посмотрел на ее лицо и решил, что мог бы сказать ей то же самое. Еще он понял, что на губе у девочки не пот, а усики. Джеку было всего пять лет, и он не знал, что женщине нельзя так вот просто сказать, что у нее усики, можно и нарваться; Джеку же показалось, что усики Эмме очень идут, и ему тут же захотелось их потрогать – такие они были на вид мягкие.

Первый день в школе, как и первая татуировка, – откровение, и в тот день Джека ожидало его первое откровение, а именно прикосновение к усикам Эммы, во многом определившее его дальнейшую судьбу.

– Как тебя зовут? – спросила Эмма, наклоняясь все ближе.

– Джек.

– А фамилия?

На какой-то миг Джек совсем забыл, какая у него фамилия, – так его зачаровала верхняя губа Эммы, покрытая мягкой шерсткой. Правда, еще одно обстоятельство объясняло нерешительность Джека. При крещении его записали как Джека Стронаха, ведь отец бросил его, не женившись на матери, и Алиса не видела причин давать мальчику фамилию отца. Но миссис Уикстид придерживалась другого мнения. Алиса всем своим поведением подчеркивала, что «миссис Бернс» не существует, миссис же Уикстид считала, что мальчику ни к чему страдать от славы незаконнорожденного, и по ее настоянию Джеку поменяли фамилию, так что теперь он стал как законнорожденный. К тому же миссис Уикстид считала очень важным ассимилироваться, и, с ее точки зрения, «Джека Бернса» скорее станут принимать за канадца, чем «Джека Стронаха». В общем, она считала, что оказывает мальчишке услугу.

Пока Джек никак не мог решиться, что ответить Эмме, это заметила учительница; школьницы звали ее Серым Призраком. В самом деле, в миссис Макквот было что-то потустороннее – она мастерски овладела искусством возникать словно ниоткуда, когда ее никто не ждет. Наверное, в прошлой жизни она была покойницей – как еще объяснить холод, который она распространяла вокруг себя? Даже дыхание было ледяным.

– Что у нас тут такое? – спросила миссис Макквот.

– Некто Джек, но он не помнит свою фамилию, – ответила Эмма Оустлер.

– Я уверена, Эмма, под твоим благотворным влиянием он сразу ее вспомнит, – сказала миссис Макквот.

Среди предков миссис Макквот азиатов не числилось, и все же у нее были немного раскосые глаза – так туго она стягивала свои стального цвета волосы в пучок на затылке. Ее тонкие губы все время были плотно сжаты, в противоположность Эмме, которая всегда держала их раскрытыми. Ее рот походил на цветок, а тонкие усики на верхней губе – на пыльцу, просыпавшуюся на лепесток.

Джек старался удержать под контролем правую руку, особенно указательный палец. Миссис Макквот исчезла столь же неожиданно, как и появилась, – а может, Джек просто закрыл глаза, силясь не дать руке коснуться этой черной шерстки, и поэтому не заметил, как удалился Серый Призрак.

– Джек, сосредоточься, – выдохнула Эмма. Ее дыхание было столь же ярким и теплым, сколь дыхание Серого Призрака – холодным. – Скажи мне свою фамилию, я уверена, ты на это вполне способен.

– Джек Бернс, – через силу прошептал мальчишка.

Что же застало ее врасплох, звук его имени или его палец? Наверное, и то и другое. Он совсем не хотел, но так получилось само – он произнес свою фамилию и провел указательным пальцем по ее верхней губе в один и тот же миг. Усики оказались такими невозможно мягкими, что он прошептал:

– А тебя как зовут?

Эмма схватила Джека за палец и резко отогнула его назад, он упал на колени, вскрикнув от боли. Из-под земли немедленно возник Серый Призрак.

– Эмма, я сказала «под твоим благотворным влиянием», слова «пытка» я не произносила, – грозно изрекла миссис Макквот.

– Эмма, а как фамилия? – спросил Джек у девочки, пытавшейся сломать ему палец.

– Эмма Оустлер, – сказала она и отогнула Джеков палец еще раз и только потом отпустила. – Забудешь – пожалеешь.

Как же, забудешь ее. И сама Эмма, и ее имя оставили в жизни Джека неизгладимый след. Даже боль, что она ему причинила, показалась мальчику естественной, правильной – словно бы Джеку на роду было написано служить ей, а ей – вести его. Может быть, миссис Макквот увидела все это в искаженном болью лице Джека. Он только потом сообразил, что Серый Призрак работал в школе в то самое время, когда его папа переспал с девушкой из одиннадцатого класса и обрюхатил другую из тринадцатого. Как еще объяснить ее следующий вопрос:

– Уж не Уильяма ли Бернса ты сын?

Сию же секунду угасший было интерес Эммы Оустлер к ресницам Джека разгорелся с новой силой.

– Так это ты сын той татуировщицы! – воскликнула Эмма.

– Верно, – ответил Джек.

Боже, подумал он, а я еще боялся, что меня тут никто не знает!

За прибытием приготовишек наблюдала и другая учительница, Джек узнал ее четко поставленный голос сразу, словно слышал его раньше во сне. Звали ее мисс Каролина Вурц, именно она излечила маму от шотландского акцента. Ей не просто не было равных в искусстве ставить правильное произношение и технику речи – тон ее голоса ни с чьим нельзя было перепутать, даже во сне. На родине, в Эдмонтоне, мисс Вурц, несомненно, считалась первой красавицей; в более многонациональном Торонто ее хрупкая миловидность куда-то улетучилась, возможно, она пережила какое-то глубокое разочарование в жизни – безответную любовь, например, или скоротечный роман.

– Передай от меня привет маме, Джек, – сказала мисс Вурц.

– Спасибо большое, конечно передам, – ответил мальчик.

– У татуировщицы свой лимузин? – удивилась Эмма.

– Это машина и шофер миссис Уикстид, Эмма, – назидательно сказала мисс Вурц.

Серого Призрака уже и след простыл. Джек ощутил, как Эмма положила ему руку на плечо и ведет его куда-то, а еще заметил, что трется ей о бедро подбородком. Она наклонилась и шепнула ему на ухо, так чтобы не слышала мисс Вурц:

– Наверное, вы довольны такой заботой, ты и твоя мама, а, конфетка моя?

Джек подумал, это она о «линкольне» и Пиви, дело же заключалось в том, что весть о том, как миссис Уикстид помогает татуировщице и ее внебрачному сыну, пересекла порог школы Святой Хильды куда раньше Джека. Эмма Оустлер имела в виду сразу все, что делала для них миссис Уикстид, и продолжила:

– Да, Джек, тебе можно позавидовать. Не каждому выпадает возможность жить на всем готовом.

Джек не понял, о чем она, но ответил:

– Спасибо.

И потянулся взять Эмму за руку. Он был очень рад, что в первый же день в школе нашел себе друга.

Разведенная дочь миссис Уикстид тоже говорила, что они с мамой «живут на всем готовом»; Джек подумал: наверное, мама Эммы тоже разведенная. Наверное, решил он, разведенные женщины вообще вызывают у миссис Уикстид сочувствие.

– Твоя мама разведена? – спросил Джек Эмму Оустлер.

И попал в самую точку.

За несколько лет до этого мама Эммы прошла через очень болезненный развод, и был в этой истории один исключительно гадкий нюанс, из-за чего мама Эммы навсегда стала воспринимать себя как «миссис Оустлер». Рана же, нанесенная Эмме, жгла ее как пламя до сих пор.

Поэтому она с силой сжала Джеку руку, и он опять истолковал ее неправильно – решил, это знак доверия и близости, понимания без слов. Ему, конечно, было больно, но он понимал, что Эмма этого не хотела, просто у нее сильная рука, как у того администратора из отеля «Бристоль» в Осло.

– Ты родом из Норвегии? – спросил Джек, но Эмма пребывала в остром расстройстве чувств и не расслышала.

Она тяжело дышала, ее недавно обретенная грудь поднималась и опускалась, то ли оттого, что она хотела как можно сильнее сжать Джеку руку, то ли потому, что пыталась сдержать чувство отвращения к чудовищу, в какое обратилась после развода ее мужененавистница-мать. По щеке у Эммы стекла слеза (Джек принял ее за капельку пота) и застряла у нее в усиках, словно росинка на мху. Все страхи Джека перед школой для девочек совершенно рассеялись. Какая это отличная идея, что девочки из шестого класса встречают приготовишек в первый день учебы!

Джек споткнулся, поднимаясь по ступенькам к двери в школу, и Эмма не просто удержала его от падения, а взяла на руки и перенесла через порог – внесла его в школьную жизнь. Джек проникся к ней такой нежностью и благодарностью, что обнял, а Эмма в ответ обняла его так сильно, что он едва не задохнулся. Говорят, у задыхающихся бывают галлюцинации, наверное, поэтому Джек принял откуда ни возьмись появившегося Серого Призрака за галлюцинацию. Так или иначе, рядом с ними вновь возникла миссис Макквот и спасла Джека то ли от перелома позвоночника, то ли от смерти от удушья, которая неизбежно должна была наступить с минуты на минуту прямо на груди у двенадцатилетней Эммы.

– Эмма, отпусти его, – сказал Серый Призрак.

У Джека вылезла из шорт рубашка, ее края доставали почти до колен, хотя галстук свисал еще ниже. Джек тяжело дышал, у него немного кружилась голова.

– Помоги ему заправить рубашку, Эмма, – распорядился Серый Призрак и немедленно исчез, должно быть растворился в мире духов.

Эмма встала на колени, теперь они с Джеком были одного роста. Оказалось, его бермуды не просто короче, чем надо, они еще очень узкие – Эмме пришлось расстегнуть верхнюю пуговицу и молнию, иначе рубашку было никак не заправить. Эмма запустила руки в шорты, схватила его за ягодицы и, крепко сжав их, прошептала:

– У тебя шикарная попа, Джек.

Джек почти отдышался и смог ответить любезностью на любезность:

– А у тебя красивые усики.

Этими словами он спаял их дружбу на весь срок своей учебы в школе Святой Хильды – да что там, на всю жизнь. Джек решил, что эта школа и в самом деле хорошая, как и говорила мама, а встречу с Эммой – первую, неожиданную, волнующую – принял за доказательство, что ему и правда будет с девочками хорошо.

– О Джек, – прошептала ему на ухо Эмма, проведя своей невозможно мягкой верхней губой ему по шее, – нам с тобой будет так весело!

Арочные своды коридоров в начальной школе ассоциировались у Джека с раем – если есть дорога в рай, думал Джек, то на ней обязательно должны быть такие же своды и арки. На полу лежал линолеум с узором из черных и серых треугольников, и Джек решил, что и школа, и взрослая жизнь потом – это игра, в которую надо играть по правилам. Он, конечно, еще не умел играть в нее, но это же дело наживное.

Все в школе напоминало об играх – например, окно в туалете на третьем этаже (единственном туалете для мальчиков во всей школе), сквозь него было видно школьное поле, поделенное как бы на квадратики, потому что окно представляло собой черную металлическую решетку, в прямоугольники которой были вправлены маленькие кусочки полупрозрачного стекла. Один такой прямоугольник кто-то расколотил, и все четыре года Джековой учебы никто его так и не заменил. В туалете имелся ряд писсуаров; их специально вешали пониже, и все-таки весь свой первый школьный год Джеку приходилось вставать на цыпочки и целиться вверх, чтобы пописать как следует.

Еще на третьем этаже изредка появлялись устрашающего вида девочки (из тех, что постарше), жившие в интернате при школе; ход в интернат вел как раз через начальную школу. Интернат полагался девочкам начиная с седьмого класса, там имелось ровно сто мест, а всего в неполной средней и средней школе учились пятьсот девочек. Больше мест в интернате не требовалось – школа Святой Хильды располагалась в городе, и ученицы, как правило, жили у себя дома.

Девочки из интерната казались Джеку намного старше всех остальных. Их мрачные взгляды предназначались отнюдь не только дочкам всяческих дипломатов и иностранцев, и не сказать чтобы здесь играло роль происхождение – две двоюродные сестры по прозвищу Грязнули из Галифакса выглядели ничуть не приветливее, чем девочка из Британской Колумбии, которую Эмма Оустлер звала Колумбийской Крысой. У всех обитательниц интерната был такой вид, словно они беженцы, а интернатовский хор славился слезоточивостью своего репертуара.

В начальной школе девочек из интерната видели не часто, но однажды, будучи в третьем классе, Джек вышел из туалета, застегивая на ходу молнию на брюках, и увидел двух таких девчонок. Те шли прямо на него – блеск накрашенных ногтей, спущенные до икр гетры, изящные ноги, широкие бедра, налитые груди. Джека охватила паника, и он спешно попытался застегнуть ширинку – и, разумеется, его пенис попал в молнию. Джек вскрикнул от боли.

– Боже мой, смотри-ка, мальчик! – сказала одна из девочек.

– Еще бы не мальчик, гляди, он едва не отрезал себе молнией свой окаянный отросток, – ответила другая.

– Интересно, когда они начинают играть с этими своими штуками? – спросила первая. – А ну брось плакать! – резко сказала она Джеку. – Ты же не отрезал его на самом деле?

– Давай я все сделаю, – сказала другая, опускаясь на колени рядом с Джеком. – У меня есть младший брат, так что я знаю, как надо.

– Ты трогаешь у него это? – спросила первая девочка и встала на колени рядом с другой.

– Так, для начала убери руки! – скомандовала Джеку вторая.

– Мне больно! – вопил Джек.

– Ты просто зацепил кожу, у тебя даже кровь не идет.

Девочкам было лет по семнадцать, если не больше.

– А когда эта штука делается большая-большая? – спросила первая.

– Мередит, когда эта штука попадает в молнию, она совершенно не хочет делаться большой.

– Ого! Значит, она делается большой, только когда ей захочется? – спросила Мередит.

Девочка из тринадцатого класса взяла одной рукой пенис Джека, а другой схватила замок молнии и дернула вниз.

– Ой!

– Ну, чего ты от меня хочешь? – спросила невольная помощница. – Мне подождать, пока ты вырастешь?

– У тебя такие ресницы! Едва завидев их, девушки будут падать направо и налево, – сказала Джеку Мередит. – Когда ты вырастешь, у тебя будет масса возможностей засунуть свой пенис в самые разные места, куда только пожелаешь!

– Ой-ой!

– Вот, теперь и кровь пошла, – сказала подруга Мередит.

Пенис Джека освободился из молнии, но девочка и не думала выпускать его из рук.

– Аманда, что ты делаешь?! – воскликнула Мередит.

– Смотри, и увидишь, – сказала Аманда, не Джеку, Мередит.

Джеку и смотреть не надо было, он сам почувствовал, как его пенис делается больше.

– Как тебя зовут? – спросила Мередит.

– Джек.

– Ну как, тебе лучше, Джек? – спросила Аманда.

– Боже мой, ты только посмотри на эту штуковину! – ахнула Мередит.

– Это полнейшая ерунда, – ответила Аманда. – Он же умеет делаться куда больше, не так ли, Джек?

Джек посмотрел, – кажется, больших размеров его пенис покамест не принимал. Он боялся, что если он сделается больше, то лопнет.

– Мне снова больно, – сказал Джек.

– Это особая боль, не бойся, – сказала Аманда и дернула его за пенис напоследок.

– Смотри больше не попадай своей сосиской в молнию, Джек, – сказала Мередит и взъерошила Джеку волосы.

– Знаешь, может, мы еще приснимся тебе, Джек, – сказала Аманда.

Рана на пенисе зажила за пару дней, а вот девочки продолжали сниться.

В начальной школе Джека учила дама по имени мисс Синклер. По ее мнению, Джеку и в самом деле было хорошо с девочками – среди них, мол, ему самое место. Эту иллюзию поддерживало еще одно школьное правило. Девочкам из шестого класса полагалось приходить в начальную школу в тихий час и помогать укладывать приготовишек спать. Эмма Оустлер регулярно вызывалась добровольцем в «сонную команду», равно как и ее подруги Шарлотта Барфорд и Венди Холтон. Они помогали мисс Синклер; считалось, что с ними приготовишки лучше засыпают, на самом же деле они оказывали совершенно противоположный эффект.

Мисс Синклер больше всего запомнилась Джеку тем, что, во-первых, во время тихого часа почти всегда отсутствовала, а во-вторых, что этим обрекала его на необходимость спать с тремя шестиклассницами.

Тихий час начинался с «истории, под которую легко заснуть», как это называла Эмма Оустлер. Историю всегда рассказывала Эмма (здесь можно разглядеть ее будущее призвание). Венди и Шарлотта ходили меж кроватей, проверяя, чтобы резиновые коврики были на месте, одеяла подоткнуты, обувь снята, а Эмма тем временем вещала в полутемной комнате.

– У вас был плохой день, и вы очень устали, – было неизменное начало.

Разумеется, приготовишки сразу же пугались и речь о сне больше не шла. Чаще всего Эмма рассказывала, с небольшими вариациями, историю про то, как мисс Синклер потеряла целый класс приготовишек в Королевском музее Онтарио, в зале, посвященном летучим мышам. Сам Джек первый раз попал в Королевский музей только в третьем классе, под водительством мисс Каролины Вурц.

О мисс Вурц Джек сохранил самые теплые воспоминания; дело было не только в ее хрупкой красоте – она преподала ему много важных уроков. Именно благодаря ей Джек так рано научился правильно держать себя на сцене (развитие сценических навыков было ее коньком). Во всем, что касалось драматического искусства, мисс Вурц была настоящим знатоком; Джек сыграл в доброй сотне школьных постановок, и почти всегда мисс Вурц была режиссером. Напротив, в классе ее педагогический талант проявлялся реже, и как держать под контролем целую кучу третьеклашек, она совсем не знала. Сходя со сцены, покидая пространство, пронизанное огнями рампы, мисс Каролина Вурц превращалась в существо, которое то и дело путалось, терялось, в женщину, напрочь лишенную управленческих навыков и уверенности в себе. Школьный класс представлял для нее хаос, а внешний мир в этом плане отличался от школы крайне незначительно.

Эмма сочиняла истории про мисс Синклер, но на самом деле ей следовало поставить на ее место мисс Вурц – они много бы выиграли в убедительности, настолько мисс Вурц была не способна следить за детьми. Когда мисс Вурц привела свой класс в зал летучих мышей, на нее напал такой ужас, что детям показалось, будто прямо перед их глазами воплощается в реальность один из рассказов Эммы Оустлер. Детям тоже стало страшно – ну да, им было уже восемь, а не пять, зато про ужасы зала летучих мышей они знали уже три года.

Едва по громкоговорителю объявили, что в ряде залов, где выставлены млекопитающие, будет временно отключено электричество, как дети поняли – началось.

– Пожалуйста, оставайтесь на своих местах, нет причин для паники, – продолжил громкоговоритель, а мисс Вурц зарыдала. – Подача электропитания будет восстановлена в кратчайший срок.

Ультрафиолетовые лампы в зале летучих мышей почему-то не отключились, – правда, другого света в зале и не было, точь-в-точь как говорила Эмма.

В рассказе Эммы несчастным детям не осталось ничего другого, кроме как залезть в пещеру к летучим мышам и там заночевать. Эмма сказала, что детям обязательно нужно помнить очень важную вещь – существенную для выживания разницу между повадками мыши-вампира и гигантской мыши-фруктоеда. Кроме того, нужно все время держать глаза закрытыми, а то в ультрафиолетовом освещении можно каким-то неведомым образом ослепнуть.

Итак, закрыв глаза, нужно было ждать – через некоторое время дети обязательно почувствуют горячее, влажное дыхание. Главное – где они его ощутят. Если в районе горла – это прилетела мышь-вампир, ее надо отбить в сторону, а потом сразу же закрыть руками горло и вопить – или, в краткой версии рассказа, «нужно махать руками и кричать, словно вы обезумели». Если же дыхание чувствуется в районе пупка, то это гадкая мышь-фруктоед. Она делает так: сначала долго греет детские животики своим дыханием, а потом начинает лизать им пупки, потому что питается спрятанной в них солью. Ощущение, конечно, не из приятных, зато это безболезненно. Иначе говоря, при появлении мыши-фруктоеда надо лежать неподвижно. Да и в любом случае – это же гигантская мышь, и отогнать ее руками просто не получится; хуже того, эти мыши представляют большую опасность, если их бить.

– Но что же мышь-фруктоед сделает, если ее ударить? – такой вопрос, как помнится Джеку, задал его одноклассник Джимми Бэкон.

– Эмма, лучше им этого не знать, – сказала Шарлотта Барфорд.

Конец Эмминой истории был ужасен. Разумеется, никто и не думал спать, поэтому дети прекрасно понимали, что дышат на них не страшные летучие мыши, а Эмма, Венди и Шарлотта. Однако они вели себя точно так, как им наказала Эмма. Приготовишки, которым дышали в пупки, лежали неподвижно. Поскольку историю рассказывали не один раз, вскоре Джек научился отличать языки трех девочек друг от друга. Языки были не шершавые, и в самом деле, если не считать последующих ночных кошмаров, вся процедура протекала для приготовишек совершенно безболезненно.

Те же, кому дышали на горло, старательно отбивались от летучей мыши и орали как резаные.

– А теперь пора просыпаться, Джек, – говорили под конец Эмма, Венди или Шарлотта.

Но Джек ни разу не засыпал.

Шарлотта Барфорд походила на Эмму Оустлер – почти сформировавшаяся женщина, правда нормального для ученицы шестого класса роста. Венди Холтон, напротив, была худющая и какая-то дикая на вид. Если не обращать внимания на круги под глазами и набухшие, покусанные губы (знаки наступления пубертатного периода и связанных с ним проблем), ее можно было принять за девятилетнюю. Несмотря на незначительные габариты, способности к лизанию пупков у Венди были развиты не хуже прочих; в ее исполнении мышь-фруктоед оказывалась агрессивнее той, что у Эммы, и настырнее, чем у Шарлотты (у той язык размерами был под стать бедрам, и в пупок Джеку не помещался даже кончик).

Интересно, что думала мисс Синклер, когда возвращалась в начальную школу после тихого часа? Принимала ли она возбужденность детей за свидетельство того, что они хорошо выспались и отдохнули? Плюс к этому дети выглядели довольными – еще бы, очередной ужас от рассказов Эммы Оустлер был позади, так что на их лицах читалось большое облегчение.

У истории с летучими мышами был серьезный конкурент – тоже повторявшаяся из раза в раз драма о раздавленном ребенке. У нее было три конца, но начиналась она так же, как и все остальные:

– У вас был плохой день, и вы очень устали.

Джек спал между двойняшками Гордоном и Каролиной Френч. Они друг друга на дух не выносили, и Джек служил демаркационной линией. Вторая пара близнецов в классе мисс Синклер, Хизер и Пэтси Бут, две совершенно одинаковые девочки, напротив, не выносили разлуки друг с другом. Когда одна болела, другая тоже сидела дома – грустила, а может, ждала своей очереди заболеть. Сестры-близнецы Бут спали под одним одеялом, наверное изображая свое пребывание в одном чреве.

Обе пары вели себя чрезвычайно возбужденно, когда рассказывалась история про раздавленного ребенка, но по-разному. Сестры Бут сосали свое общее одеяло, издавая какое-то мокрое жужжание; оно очень быстро доводило Джимми Бэкона, и он начинал стонать. Гордон и Каролина Френч же принимались совершать бессмысленные, но крайне мощные телодвижения – синхронно (даром что не касались друг друга, разделенные Джеком) стучали ногами по кровати. В этом было что-то очень странное и неприятное, но самая жуть наступала, когда они вдруг переставали сучить ножками, – это всякий раз происходило так неожиданно и так синхронно, что казалось, они одновременно умерли от общей болезни.

Поскольку у истории имелось три разных конца, дети ни на миг не могли расслабиться.

– Но для троих из вас плохой день вдруг стал еще хуже, – неизменно провозглашала Эмма.

Тут же двойняшки Френч начинали стучать ногами, но вскоре неожиданно замирали, словно убитые, а близнецы Бут – сосать одеяло под аккомпанемент стонов Джимми.

– Итак, вы ночуете у папы, он с вами давно не живет, мама с ним развелась, – продолжала Эмма. – Он только что упал без сознания, потому что у него было слишком много секса.

Эту часть истории Джек терпеть не мог.

Морин Яп, нервная девочка, дочь китайского папы, как-то раз перебила Эмму, спросив:

– А что такое – «слишком много секса»?

– Это то, чего у тебя никогда не будет! – сказала как отрезала Эмма.

В другой раз этот же вопрос задал Джек, но получил совсем другой ответ:

– Ты очень скоро узнаешь, Джек.

Джек дрожал под одеялом. Дело в том, что он хорошо помнил плохо им понятый разговор мамы с Элс и Саскией. Элс говорила, что если выглядишь сексуально, значит можешь дать мужчине хороший совет. Стало быть, секс как-то связан с советами; следовательно, как и советы, секс может быть хороший или плохой. А поскольку разведенный папа из Эмминой истории потерял сознание, так как у него было слишком много секса, Джек сделал вывод, что этот секс был очень плохой.

– У твоего папы и раньше были подружки, – продолжала Эмма, – но та, что с ним сейчас, просто ребенок. Тощий, злобный ребенок, – уточняла она. – Но она очень сильная, у нее кулаки крепче камня, и она хочет сжить тебя со свету! Ты стоишь у нее на дороге – если бы не ты, у нее могло бы быть куда больше секса с твоим папашей. И вот, когда твой папа падает без сознания, она начинает сдавливать тебе череп своими кулаками! Ой-ой-ой, она вот-вот раздавит тебе голову!

Двойняшки Френч немедленно начинают мучить кровать, их соседи – сосать одеяло и стонать.

– А еще, – непременно добавляла Эмма, – у одного из вас есть мама, она мать-одиночка, и она тоже потеряла сознание.

Эту часть истории Джек просто ненавидел.

– У нее тоже было слишком много секса!!! – вопила тут Морин Яп.

– Плохого секса? – иногда спрашивал Джек.

– Нет, у нее был плохой дружок, – извещала приготовишек Эмма. – Ее дружок – самый здоровенный и самый плохой из всех, что живут на планете Земля. И вот, когда твоя мама теряет сознание, он идет к тебе и ложится на тебя сверху! Он закрывает тебе животом лицо.

– А как дышать-то? – задавал свой вечный вопрос Грант Портер, записной тупица.

– Видишь ли, в этом-то и проблема! – бодрым голосом отвечала обычно рассказчица. – Думаю, дышать никак не получится.

К этому моменту двойняшки Френч были так перепуганы, что принимались стучать по кровати несинхронно, близнецы Бут начинали рыдать, не вынимая изо рта одеяло, а Джимми Бэкон, казалось, сейчас и правда задохнется.

– Но это еще не все. Потому что есть третья мама – и у нее не дружок, у нее подружка! – победно заявляла Эмма.

Эту часть истории Джек ненавидел сильнее всего.

– У нее очень большие груди, больше, чем у всех матерей вселенной, вместе взятых. А еще они крепче, чем груди самых юных подружек твоего папы. У нее кибергруди, – говорила Эмма. – У них внутри металлический каркас! Они здоровенные и очень, очень крепкие!

Мысль о том, что внутри грудей может быть металл, будет пугать Джека еще очень долго – они будут ему сниться, и он будет просыпаться в холодном поту. Стоит ли говорить, что ни один приготовишка ни на минуту не смыкал глаз, когда Эмма рассказывала историю про раздавленного ребенка.

– Итак, выбирайте себе родителя! Есть добровольцы? – вопрошала наконец Эмма.

– Я никем не хочу быть! – всякий раз в ужасе пищала Морин Яп.

– А я совсем не хочу, чтобы мне было невозможно дышать, потому что у меня на лице лежит плохой дружок, – обычно вставлял Грант Портер.

– Только не железные груди! – вопил Джеймс Тернер, еще один законченный тупица.

Иногда Джеку хватало храбрости сказать:

– Я думаю, что больше всего боюсь злой, тощей подружки с каменными кулаками.

Фокус, однако, заключался в том, что Эмма, Венди и Шарлотта заранее выбирали, кто будет кем. Лежа с закрытыми глазами, Джек каким-то шестым чувством знал, что три девочки уже идут между кроватей к своим жертвам.

Тощая, злая подружка разведенного папы с кулаками из камня – разумеется, ее роль исполняла Венди Холтон. Она сжимала виски избранного приготовишки коленями. Колени у нее были маленькие и жесткие, как бейсбольные мячи. Всего минута этой пытки – и у Джека начинала болеть голова; плюс никакого удовольствия – под юбкой у Венди темно и ничего не видно.

Груди с железом внутри – разумеется, это были колени Шарлотты Барфорд, здоровенные, как дыни. Пока не появились имплантаты, в мире не было грудей, на ощупь похожих на колени. Под юбку ей Джек даже и не думал заглядывать – он дрожал от одной мысли, к каким последствиям это может привести.

А плохой дружок, душивший детей животом, – разумеется, это была роль Эммы Оустлер. Первым делом Джек находил носом ее пупок – так он мог немного дышать. Однажды он попробовал ее там лизнуть. Эмма отреагировала так:

– Мама дорогая, Джек! И как только ты это делаешь, ведь ты еще ничегошеньки не знаешь!

В реальности приключение в пещере летучих мышей оказалось почти таким же страшным, как в школе. Третьеклашки хорошо понимали, что опасность может исходить только от мышей-вампиров и мышей-фруктоедов. Во-первых, мисс Каролина Вурц стоит, парализованная страхом, во-вторых, подружки разведенных пап, а равно дружки и подружки матерей-одиночек им точно не угрожают – ну что им делать в пещере летучих мышей! А летучие мыши по сравнению с этими страшными сексуальными хищниками – сущий пустяк. Но бдительность терять нельзя.

Те, кто не ходил в приготовительный класс, сначала и вовсе не думали бояться: ну отключили электричество, и что? Они же не слышали страшных историй про пещеры и мышей. Впрочем, одноклассники, знакомые с Эммой и ее историями, видимо, источали страх, поэтому скоро бояться начали все.

Страх мисс Вурц тоже поначалу казался естественным – дети видели, какой ужас ее охватывает при входе в класс. Но в Королевском музее Онтарио она не могла прибегнуть к помощи палочки-выручалочки – то есть не могла вызвать Серого Призрака; миссис Макквот не раз спасала коллегу в самых неожиданных ситуациях, появляясь, как обычно, словно из воздуха. Однако, как было сказано, музей не школа, призраки в нем не водятся, и, когда дети вокруг мисс Вурц стали один за другим закрывать глаза, воя от ужаса, бедная учительница окончательно перестала понимать, как быть.

– Дети, откройте глаза немедленно! Не засыпайте! Пожалуйста, только не здесь! – завопила мисс Вурц.

Каролина Френч, зажмурившись, тут же дала бьющемуся в истерике педагогу отличный совет:

– Мисс Вурц, только ни в коем случае не бейте мышей-фруктоедов, они очень опасны, если их ударить. А так они вам ничего не сделают.

– Каролина, открой глаза! – кричала мисс Вурц.

– Но если вы ощутите у себя в районе горла мокрое, горячее дыхание – тогда совсем другое дело! – продолжила Каролина Френч.

– Что-что в районе горла? – воскликнула мисс Вурц, схватившись за шею руками.

Ее состояние вызвало у Джека противоречивые чувства. С одной стороны, ему было за нее стыдно – ну как же можно настолько не уметь вести себя в реальной жизни, так хорошо делая это на сцене; с другой стороны, он находил ее красивой. Он даже был тайно в нее влюблен.

– Каролина ведет речь о мышах-вампирах, – попытался объяснить Джек, несмотря на то что знал, как Каролина не любит, когда ее перебивают (особенно в этом усердствовал ее брат-близнец).

– Джек, не надо пугать мисс Вурц, – недовольно сказала Каролина. – Мисс Вурц, слушайте меня – если вы ощутите у себя на горле мокрое, горячее дыхание, ведите себя так, словно обезумели. Бейте ее, машите руками, кричите!

– Кого я должна бить? – застонала мисс Вурц.

– Но если вдруг вам станут дышать в пупок, ничего не делайте, стойте спокойно, – сказал Гордон Френч.

– Да-да, в этом случае просто не двигайтесь, – поддакнул Джек.

– В какой еще пупок, ради бога! – орала мисс Вурц.

– Вот видишь, Джек? – укоризненно сказала Каролина Френч. – Все стало только хуже!

– Нет причин для паники, – повторил голос из репродуктора. – Электричество включат через несколько минут.

– Кстати, я забыл, а почему мы вообще должны лезть в пещеру к мышам, – сказал Джимми Бэкон.

В этом он был не одинок – эту часть истории Эммы никто не помнил.

– Так, в пещеру никто не лезет!!! – закричала мисс Вурц. – Вы все, откройте глаза немедленно!

Джек думал было рассказать, что в ультрафиолетовом свете она ослепнет, но решил, что лишняя информация мисс Вурц ни к чему, она и так напугана.

– Ого, я чувствую! Ко мне прилетела мышь-фруктоед, – сказал Джек и застыл.

Оказалось, это Морин Яп упала на колени рядом с ним и дышит изо всех сил.

– Да что это, черт побери! – опять закричала мисс Вурц.

Джимми Бэкон стонал и терся головой о ее бедро. Наверное, мисс Вурц схватила его за горло ненамеренно, но он отреагировал, как полагается при атаке мыши-вампира, – завопил и замахал руками изо всех сил. Мисс Каролина Вурц, забыв обо всем на свете, завопила пуще прежнего. (Кто бы мог подумать! И это та самая женщина, что учит вести себя на сцене «сдержанно и с самообладанием»!)

Так прошла первая Джекова школьная экскурсия в музей. И если бы не тщательная подготовка, полученная от Эммы Оустлер, самопровозглашенной путеводной звезды Джека, означенное происшествие не стало бы для мальчика событием. Впрочем, это касалось почти всего его опыта жизни в начальной школе.

Какой же Джек, в самом деле, везунчик! Воистину, ничего не скажешь – с девочками ему хорошо.

Глава 9. Мал еще

Джек перешел в первый класс, а Эмма Оустлер и ее подружки – в седьмой, то есть первый в средней школе. Новоиспеченные же шестиклассницы оказались совсем не страшными, и Джек их не запомнил. Теперь выпадали дни, когда Джек ни разу не виделся с Эммой; правда, она пообещала ему «постоянно быть на связи», поэтому такие дни редко шли подряд. Периодически Джек видел и Венди Холтон, и Шарлотту Барфорд, но, слава богу, с некоторого расстояния. Про себя он давно называл их Холтон Каменные Кулаки и Барфорд Железные Груди и не отказался от этой привычки уже никогда.

В первом классе преподавала мисс Вонг. Она родилась на Багамских островах во время урагана, но от бури в ней ничего не осталось, если не считать привычки постоянно извиняться. Как назывался тот ураган, она никогда не говорила, и первоклашки решили, что, наверное, ужас, пережитый ею во время рождения, до сих пор живет у нее в подсознании.

Итак, в ее вялом теле не осталось и намека на ураган, как и в ее тихом голосе.

– Прошу прощения, милые, но должна вас огорчить – между первым классом и приготовительным есть важная разница. У нас нет тихого часа, – известила своих подопечных мисс Вонг в первый день учебы.

Разумеется, извинения были встречены единодушным вздохом облегчения и радостными, хотя и нечленораздельными звуками – топотом, устроенным двойняшками Френч, свистом (имитировавшим сосание одеяла) сестер Бут и стенаниями от Джимми Бэкона. Если дети ожидали по этому поводу урагана любопытных вопросов от «мисс Багамские острова» (так дети называли за глаза мисс Вонг), то были разочарованы и решили, что новая учительница не очень интересная.

Каждый день детей собирали в Большом зале, а раз в неделю вместо этого проводилась служба в школьной часовне. Однажды во время службы Морин Яп шепнула на ухо Джеку:

– Слушай, а ты не скучаешь по Эмме Оустлер и ее рассказам?

У Джека перехватило дыхание, он не мог ни ответить Морин, ни петь.

– Я тебя понимаю, – продолжила девочка. – А скажи, по чему ты скучаешь больше всего?

– По всему сразу, – выдавил из себя Джек.

– Мы все скучаем, Джек, – сказала Каролина Френч.

– Мы все скучаем по всему сразу, – назло Каролине поправил ее брат.

– Гордон, заткни рот, – ответила сестра.

– Я тоже скучаю, – сказал Джимми Бэкон, – так хочется постонать, а повода нет.

Сестры Бут издали свои любимые звуки, снова без помощи одеяла.

О чем скучали первоклашки? Они что, правда хотели еще раз услышать рассказ про разведенного папу, который потерял сознание, так как у него было слишком много секса? Про мать-одиночку и ее страшных дружков и подружек? Они что, действительно хотели еще раз пережить ужас пещеры летучих мышей в Королевском музее Онтарио? Или на самом деле они скучали по Эмме Оустлер? По Эмме, Шарлотте Железные Груди и Венди Каменные Кулаки, какими те были год назад – на пороге периода полового созревания или уже за его порогом.

В первый класс пришла новая девочка, Люсинда Флеминг, – высокая, тощая, с бледно-синими глазами и хвостом почти белоснежных волос. У нее была особая болезнь, мисс Вонг назвала ее «тихое бешенство» – девочка имела привычку наносить себе травмы (а еще все время засовывала волосы в рот, словно зубную нить). Мисс Вонг рассказала об этом перед всем классом, но так, словно бы Люсинды в этот момент там не было.

– Запомните: за Люсиндой нужен глаз да глаз, – сказала мисс Вонг; ученики как один уставились на Люсинду, та и бровью не повела. – Если увидите ее с чем-нибудь острым в руках, не стесняйтесь, сразу говорите мне. Если вам покажется, что она куда-то собралась одна, то тоже говорите мне – кто знает, куда она забредет, там ей может грозить опасность. Прости меня, Люсинда, может, я и не права, но тебе не кажется, что именно так мы должны поступить?

– Я не против, – сказала Люсинда и безмятежно улыбнулась.

Каролина Френч спросила, а опасно ли, что Люсинда ест волосы, – ее интересовало, не знак ли это скорого наступления приступа «тихого бешенства».

– Я прошу прощения, Каролина, но вынуждена не согласиться, – ответила мисс Вонг. – Ты ведь не пытаешься сделать себе волосами больно, Люсинда?

– В данный момент нет, – пробубнила Люсинда, немедленно засунув в рот прядь волос.

– По-моему, тут ничего опасного, – сказала Морин Яп (она и сама периодически делала то же самое).

– Опасности нет, но это отвратительно, – сказала Хизер Бут, а ее сестра Пэтси согласно закивала.

Джек подумал: а хорошо, что Люсинда Флеминг пришла к ним только сейчас. Кто знает, как наложились бы на ее «тихое бешенство» экзерсисы Эммы Оустлер. Как-то Люсинда, прожевав очередную порцию волос, доложила Джеку, что ее мама забеременела от инопланетянина. Джеку было всего шесть, но он догадался, что за рассказом про папу-инопланетянина, скорее всего, стоит очередной развод. А раз так, решил Джек, то Эммина интермедия про раздавленного ребенка обязательно привела бы Люсинду в такое бешенство, какого еще никто не видывал.

Джек Бернс избегал появляться на школьном дворе даже весной, когда цвели вишни. На двор выходили окна классов, где занимались музыкой, и ее было отлично слышно. Джек то и дело воображал, что там до сих пор преподает папа, и звуки музыки в школьном дворе стали ему невыносимы.

А белые круглые плафоны в столовой ассоциировались у него с глобусами – обычными, но без наклеенной карты, без границ, без стран, без океанов, без континентов. В такой-то мир и сбежал его папа; наверное, Джек тоже может говорить, что его отец – инопланетянин.

Джек все время следил за Люсиндой Флеминг, пытаясь уловить признаки наступления «тихого бешенства», но безуспешно. Он периодически сомневался, что сможет опознать симптомы, – а вдруг у него тоже бывали приступы бешенства, только он не понимал, в чем дело? Интересно, у кого можно поподробнее разузнать про бешенство (уж точно не у мисс Вонг, она давно утратила внутренний контакт с ураганом)?

Джек не привык так редко видеть маму; он уходил в школу, пока она еще спала, и засыпал прежде, чем она возвращалась. Алиса, наверное, могла бы рассказать ему кое-что про бешенство – и как для него полезны иглы, которыми она оставляет неизгладимые следы на людях, как правило на мужчинах.

Миссис Уикстид продолжала с несколько отсутствующим видом завязывать Джеку галстук и наставлять его на путь истинный, особенно с помощью формулы «будь вежлив дважды»; сколько Джек ни пытал ее, а что делать, если его будут донимать трижды, миссис Уикстид хранила молчание. Совет применять «творческий подход» казался Джеку слишком общим, но, судя по всему, среди подпадающих под это описание манер поведения бешенство не значилось. Лотти тоже, хотя и потеряла ребенка, оставила все свое бешенство на острове Принца Эдуарда, – по крайней мере, так она намекнула Джеку.

– Джек, я давно ни на кого не злюсь, – сказала Лотти, когда Джек спросил ее, что она знает о бешенстве, особенно о «тихом». – Могу только одно сказать – если тебя подмывает взбеситься, лучше попробуй совладать с собой.

Позднее Джек подумал, что Лотти, наверное, принадлежала к тому типу женщин, в которых сексуальность просыпается очень ненадолго; в случае Лотти намеки на желание можно было видеть только в каких-то редких жестах, – например, она изредка как-то по-особенному разглядывала свой профиль в зеркале. В молодости Лотти, наверное, была привлекательной, но Джек видел отголоски этого лишь в моменты, когда та не могла уследить за собой: например, когда Джек будил ее среди ночи (мальчику разрешалось это делать, если ему снился страшный сон) или когда она будила его рано утром, забыв привести себя в порядок.

Прямо спрашивать Люсинду Флеминг про ее «тихое бешенство» Джек не стал – слишком это простой и очевидный метод для шестилетнего мальчика. Вместо этого он набрался храбрости и решил спросить Эмму Оустлер; в самом деле, кому еще знать, как не ей? Но Эммы Джек боялся, поэтому его храбрости хватило лишь на то, чтобы получить у нее ответ, задав вопрос ее подружкам, Венди Холтон и Шарлотте Барфорд. Сначала он пошел к Венди Холтон – все-таки она поменьше ростом.

В начальной школе обед начинался на полчаса раньше, чем в остальных. Джек решил поговорить с Венди в столовой – какой подходящий антураж эти круглые плафоны, словно глобусы без карт, миры без границ и географии. Джек навсегда запомнил ее перепуганные глаза, ее нечесаные грязно-белые волосы, ее исцарапанные колени, твердые, как каменные кулаки, ее плотно сжатые губы. Как же хорошо он это все запомнил!

– Какое-какое бешенство, Джек?

– Тихое.

– Ты чего это задумал, хитрюга?

– Я ничего не задумал, просто хочу знать, что это такое – тихое бешенство, – сказал Джек.

– Ты белены объелся? – спросила Венди, с ужасом смотря ему в тарелку.

– Ни в коем случае! – ответил Джек и отодвинул вилкой белую капусту на край.

– Значит, хочешь узнать, что такое бешенство?

– Наверное, – осторожно произнес Джек, не сводя с Венди глаз.

Она странно вела себя, все время прижимала кулаки к тому месту, где у нее должны были быть груди, Джек даже начал бояться.

– Тогда нам надо поговорить наедине. Как насчет туалета?

– Туалета для девочек?

– Разумеется, болван; если нас поймают, я предпочитаю находиться в женском, а не в мужском туалете!

Джек понял, что речь идет о чем-то важном, но хорошо подумать у него не получилось – Венди встала из-за стола и наклонилась над ним; он испугался. Еще ему не понравилось слово «болван» – слишком грубое для школы, где учатся одни девочки.

– Прошу прощения, что встреваю в ваш разговор, но я хотела узнать, Венди, разве ты не хочешь пообедать? – спросила мисс Вонг.

– Я лучше умру с голоду! – ответила Венди.

– Прошу прощения, мне жаль! – сказала мисс Вонг.

– Ну что, пошли, или ты трус? – шепнула Венди на ухо Джеку и пихнула его коленом в ребра.

– Ладно, – ответил Джек.

Вообще-то, ему следовало отпроситься у мисс Вонг, но та временно испытывала особенно острую потребность перед всеми извиняться (наверное, винила себя за попытку заставить Венди поесть, в то время как девочка хотела, наоборот, умереть с голоду).

– Мисс Вонг… – начал было Джек.

– Разумеется, конечно да, Джек! – не сказала, а выплюнула мисс Вонг. – Я очень прошу прощения, я не хотела ставить тебя в неловкое положение, тем более задерживать тебя за столом. Раз ты куда-то собрался, значит так надо, иди. О боже! Не смею тебя больше отвлекать!

– Я мигом, – только и сумел сказать Джек.

– Не сомневаюсь, – сказала мисс Вонг.

Наверное, возродившийся в ней было ураган оказался подавлен раскаянием.

Венди завела Джека в ближайший к столовой женский туалет, закрылась с ним в кабинке и поставила его с ногами на унитаз, просто схватила за руки и подняла; так он стал с ней одного роста и мог заглянуть ей прямо в глаза, а чтобы он не отвернулся, Венди держала его за пояс.

– Что, Джек, хочешь узнать, что такое бешенство, внутреннее?

– Я говорил «тихое», «тихое бешенство».

– Это одно и то же, пенис мой сладенький, – ответила Венди.

О, это что-то новое! Оказывается, пенисы бывают сладкими! Эта мысль преследовала – и беспокоила – Джека еще много лет.

– Ну вот, что чувствуешь? – сказала Венди, взяла Джековы руки и приложила себе к грудям – точнее, к тому месту, где они должны были быть, так как Джек ничего не почувствовал.

– Что я должен чувствовать? – удивленно спросил он.

– Джек, не будь тупицей, ты же знаешь, что у меня тут.

– У тебя тут бешенство? – спросил мальчик.

Что там еще может быть, подумал он, грудей-то явно нет.

– Я единственная во всем седьмом классе, у кого они не растут! – гневно воскликнула Венди.

В эти слова было вложено столько силы, что Джек испугался, как бы кабинка не вспыхнула. Вот уж правда, бешенство так бешенство.

– Вот оно что.

– И это все, что ты можешь сказать?

– Прошу прощения, – сказал Джек; мисс Вонг хорошо научила его извиняться.

– А, Джек, да что с тобой делать, ты мал еще, – заключила Венди и убрала руки; Джек испугался, что упадет сейчас с унитаза. – Подожди тут, а когда я постучу в дверь трижды, можешь выходить.

– Бешенство, понимаешь, – бросила в пространство Венди, покидая кабинку.

– Тихое бешенство, – снова уточнил Джек.

Он понял, что с Шарлоттой Барфорд ему придется говорить как-то иначе, но как именно?

В дверь трижды постучали, и Джек вышел в коридор – едва не сбив с ног мисс Вурц. Кроме нее, там никого не было.

– Джек Бернс, – удивленно, но, как всегда, идеально поставленным голосом произнесла учительница, – я весьма тобой разочарована. Что это ты делал в женском туалете?

Джек тоже был разочарован и, не стесняясь, известил об этом мисс Вурц, что, видимо, заставило ее его простить; она очень любила, чтобы люди разделяли ее чувства. Как правило, однако, разочарование не покидало ее так быстро, как в тот раз.

От Шарлотты Барфорд Джек ожидал узнать куда больше; в конце концов, у нее-то груди имелись, и еще какие. Если в ней и живет бешенство, то причина его – явно не недопустимо малый объем бюста. К сожалению, прежде чем Джек придумал, как ему подойти к Шарлотте, та подошла к нему сама.

Раз в неделю после обеда Джек пел в главном хоре школы; исполнялась обычно музыка для главных праздников – Дня благодарения, Рождества, Дня памяти погибших, Пасхи. Джек старательно прятал глаза от органиста – он слишком хорошо был знаком с этой братией, и пусть за мануалом в школе Святой Хильды сидела женщина, она все равно напоминала Джеку папу.

Джек бежал по коридору, напевая что-то из хорового репертуара, какие-то молитвы, и неожиданно столкнулся с Шарлоттой Барфорд. Точнее, он пробегал мимо того самого туалета, где Венди дала ему потрогать свои отсутствующие груди (кабинку, где это произошло, Джек не забудет и на смертном одре), как вдруг дверь туалета открылась и оттуда вышла Шарлотта. Еще мокрыми и пахнущими этим гадким жидким мылом руками она немедленно затащила его в туалет.

– Что за бешенство тебя интересует, Джек? – спросила она, прижав его коленом к раковине.

Вот тут-то он и ощутил «железные груди» – одна такая упиралась ему прямо в живот.

– Тихое, внутреннее, такое, которое тебя не покидает, – нерешительно произнес Джек.

– Ага. Ну так знай – это такое состояние. Его вызывает все, чего ты не знаешь, все, что люди отказываются тебе говорить, сколько бы ты их ни спрашивал, все, что ты вынужден узнавать в одиночку, без посторонней помощи, – сказала Шарлотта и еще поднажала коленом. – Все эти вещи приводят тебя в бешенство, то есть в такое состояние, когда ты испытываешь ярость, когда ты очень зол.

– Но как мне понять, зол я или не зол? – спросил Джек.

– А тут и понимать нечего, Джек. Ты очень, очень зол, – сказала Шарлотта. – Ведь твой папаша – бессовестный ходячий болт! Он бросил тебя и маму на произвол судьбы, вам повезло, что на свете есть добрые люди! А еще, Джек, все знают, кем ты будешь.

– И кем же?

– Бабником, как твой папа.

– А что это значит – быть бабником?

– Ты очень скоро узнаешь, кролик мой ненасытный, – ответила Шарлотта. – Кстати, свои груди я тебе трогать не дам. – И добавила шепотом, прикусив ему мочку уха: – Я имею в виду, пока не дам.

Джек знал, что будет дальше. Дождавшись, пока в дверь туалета постучат трижды, Джек вышел в коридор и, к своему удивлению, не обнаружил там мисс Вурц, только Шарлотта удалялась прочь, качая бедрами, точь-в-точь как Ингрид My. Правда, окажись Шарлотта в Осло зимой в своей юбке, она бы замерзла – слишком короткая.

Да, он в самом деле очень многого не знает – ни что такое бабник, ни что такое добрые люди, ни как они связаны с ним и мамой и почему им с мамой повезло, что такие люди есть. Ему все это надо обдумать, а особенно значения слов «сладкий пенис», «ходячий болт» и «ненасытный кролик».

Джек каким-то шестым чувством понял, что обсуждать эти вещи с миссис Уикстид, когда та завязывает ему по утрам галстук, не стоит, равно как и с Лотти. Трудные вопросы ей лучше не задавать, слишком многое было у нее в жизни – и таинственная хромота, и остров Принца Эдуарда, и всякое другое. Знал Джек и то, что ответит ему мама, задай он эти вопросы ей:

– Мал еще, обсудим, когда подрастешь.

Любопытно, некоторые вопросы – как первая татуировка: пока ты «мал еще», тебе ее не видать (по крайней мере, от Алисы).

Ну да это не беда – была у Джека знакомая, которая не следовала «правилу первой татуировки». Пока за Джеком присматривала вечно извиняющаяся мисс Вонг с ее неураганным темпераментом, Эмме Оустлер исполнилось тринадцать, а выглядеть она стала на все двадцать. Эмма никогда не отшивала Джека этим «мал еще», с ней можно было обсудить что угодно; проблема только в том, что она все время чем-то недовольна (Джек хорошо себе представлял, чем угостит его Эмма, когда узнает, что первым делом он обратился к Венди и Шарлотте).

Не следует так уж осуждать поведение девочек в коридорах и туалетах школы Святой Хильды. Школа-то была очень хорошая и даже строгая – во всем, что касалось учебы как таковой. Возможно, именно высокие требования, предъявляемые к ученицам в классе, и заставляли девочек постарше вести себя вне занятий как бог на душу положит; возможно, им жизненно необходимо было таким вот образом реагировать на вкладываемые в них правильное произношение и технику речи, да и на прочее, – коллеги мисс Вурц по школе Святой Хильды мало чем отличались от нее в стремлении и способности сделать из своих учеников воплощение идеала. Девочкам в силу этого требовался их собственный язык – с коридорным произношением и туалетной грамматикой. Между собой и с Джеком девочки использовали исключительно формы вроде «падумаишь» и «пашла вон, дуррра» – как еще им было выпустить пар, ведь если бы они позволили себе такое в классе, мисс Вурц устроила бы им головомойку, а коллеги поддержали бы ее.

Но только не Пиви, ямайский водитель миссис Уикстид. Статус Пиви не позволял ему критически отзываться о лексике и грамматике, какими Эмма Оустлер потчевала Джека на заднем сиденье лимузина. Когда она в первый раз туда запрыгнула, и Пиви, и Джек вздрогнули от неожиданности. Случилось это одним холодным дождливым днем. Эмма жила на Форест-Хилл-роуд и в школу ходила пешком, а после уроков обычно сидела в кофейне на углу Спадайны и Лонсдейл-роуд с другими девчонками. В тот важный день привычка была нарушена, и вовсе не из-за дождя или холода.

– Джек, ты помнишь, мы договорились, я помогу тебе с домашним заданием, – заявила Эмма.

Каким-то образом никто не обратил внимания, что Джек всего-то в первом классе и домашних заданий у него считай что и нет (а настоящая помощь с ними ему впервые потребуется только в четвертом классе).

– Куда прикажете мне отвезти эту леди, сэр? – спросил Пиви у Джека.

– К Джеку домой, – ответила Эмма. – Ему столько всего задали, он никак без меня не справится, правда, Джек?

– Похоже, сэр, приказы здесь отдает ваша леди, – усмехнулся Пиви.

Джек не посмел возразить. Эмма устроилась поудобнее на заднем сиденье и прижала Джека к себе.

– Запоминай, Джек, пригодится в будущем, – шепнула Эмма ему на ухо.

– Что запоминать? Что пригодится?

– Если ты не видишь лицо водителя в зеркале заднего вида, значит он тебя тоже не видит.

– Вот оно что.

Джек посмотрел в зеркало и лица Пиви не увидел.

– Итак, нам с тобой многому надо выучиться, – продолжила Эмма. – Урок первый: если ты чего-то не понимаешь, первым делом надо идти ко мне. Венди Холтон – мерзкая сука, никогда ничего не спрашивай у Венди! А Шарлотта Барфорд – она спит и видит, как отсасывает у первого встречного! Только подумай – каждый раз, когда ты с ней говоришь, ты подвергаешь свою жизнь и свой юный болт страшной опасности! Поэтому запоминай крепко: если в твоей жизни случится что-то новое, ты первым делом сообщишь об этом мне.

– О чем ты?

– Поймешь в свое время, – ответила Эмма. – Например, когда тебе впервые в жизни захочется потрогать девочку. Вот когда у тебя появится такое желание, причем не просто желание, а непреодолимое желание, скажи мне.

– Потрогать девочку где?

– Поймешь в свое время, – ответила Эмма.

– Вот оно что.

Он задумался, надо ли признаваться Эмме в неодолимом желании потрогать ее усики, вроде он уже и так их потрогал.

– Хочешь потрогать меня, Джек? – спросила Эмма. – Не бойся, мне ты можешь сказать что угодно.

Он с трудом доставал ей до плеч, даже сидя; ему вдруг захотелось положить голову ей на грудь, ровно между подбородком и тем местом, где у Эммы начинали расти груди. Но все равно Джек решил, что самое привлекательное в Эмме – это ее усики, и он не забыл, как она отреагировала в тот раз.

– Хорошо, с этим разобрались, – сказала Эмма. – Пока что ты не хочешь меня потрогать, ну и ладно.

Джек расстроился – упустил момент. Видимо, на его лице отразилось разочарование, так как Эмма сказала:

– Не стоит, Джек, это все равно рано или поздно произойдет.

– Что произойдет?

– Что-что! То, что ты станешь как твой папа. Мы все очень на это рассчитываем. Тебе предстоит распахнуть много, много дверей, Джек.

– Каких еще дверей?

Эмма не ответила ему, Джек решил, что мал еще задавать такие вопросы.

– А что такое бабник? – спросил он тогда, думая, что сменил тему.

– Это тот, конфетка моя, кому сколько женщин ни дай, ему все мало. Это тот, кто хочет одну женщину за другой, и желательно без перерыва между ними.

Ну, это точно не я, подумал Джек. Вот уж я плаваю в целом океане девочек, куда уж больше. В школе Святой Хильды от женщин было некуда деться – что там, даже над алтарем располагался витраж, где самого Иисуса окружали четыре женщины, видимо святые. Самого Иисуса, вы только подумайте!

– А что такое «добрые люди» и как они связаны со мной и мамой?

– Это люди, которые помогают тем, кто в беде. На случай, если ты не понял, Джек, ты и мама – в беде. Обучение в нашей школе стоит денег, и в мире нет ни одного татуировщика, который мог бы заработать столько. Ты ходишь в школу только потому, что у миссис Уикстид много денег и она добрый человек.

– Приехали, госпожа моя, – сказал Пиви, словно вез одну лишь Эмму.

Он остановил машину на углу Спадайны и Лаутер-авеню, где их уже ждала Лотти.

– Гляжу, Хромоножка тебя встречает, конфетка моя, – шепнула Эмма на ухо Джеку.

– Ой, Эмма, здравствуй! Боже, как ты выросла! – только и сумела сказать Лотти.

– У нас нет времени на разговоры, Лотти, – сказала Эмма. – У Джека проблема – он покамест не понимает кое-каких важных вещей, так что я взялась ему помочь.

– Ничего себе, – сказала Лотти, едва успевая за ними: у Эммы был широкий шаг.

– Надеюсь, старуха дрыхнет, Джек, – шепнула Эмма. – Нам с тобой надо вести себя потише, ни к чему ее будить.

При Джеке еще никто не называл миссис Уикстид старухой, но раз Эмма сказала, значит так надо. Она знала все – даже где находится черная лестница, ведущая в комнаты мамы и Джека.

Позднее все прояснилось – Эммина мама, разведенное чудовище-мужененавистница, дружила с разведенной же дочерью миссис Уикстид, отсюда их представление, будто мама с Джеком живут у «старухи» на всем готовом. К тому же и Эммина мама, и дочь миссис Уикстид состояли в Ассоциации старинных подруг, они даже учились в школе Святой Хильды в одном классе, Алиса была лишь чуть-чуть их младше.

С верхней ступеньки лестницы Эмма обратилась к Лотти, ходившей по кухне из угла в угол:

– Лотти, если нам что-нибудь будет нужно, ну там чай или что-нибудь в этом роде, мы спустимся сами. Пожалуйста, не надо подниматься – дай своей несчастной ноге отдохнуть!

Оказавшись в комнате Джека, Эмма первым делом разобрала постель и тщательно осмотрела простыни. Результат, как заметил Джек, чем-то Эмму разочаровал. Она заправила кровать обратно и сказала:

– Запоминай, Джек. Однажды произойдет вот что: ты проснешься и все твое белье будет кое-чем измазано.

– Чем?

– Поймешь в свое время.

– Вот оно что.

Джек задумался, о чем это она, а Эмма тем временем ушла в комнату к маме.

В Алисиной комнате стойко пахло травой; Джек ни разу не видел, чтобы мама курила марихуану дома, наверное, запах впитывался в одежду. Он знал, что у Китайца она иногда затягивается – Джек порой чувствовал запах у нее в волосах.

Эмма Оустлер потянула любопытным носом воздух, обернулась к Джеку и подмигнула, а затем принялась изучать, что у мамы в ящиках, – вынув какой-то свитер, приложила его к себе и повертелась перед зеркалом, потом проделала то же самое с какой-то юбкой.

– Твоя мама – вылитая хиппи, правда, Джек?

Джек никогда не воспринимал маму как хиппи, но теперь задумался и решил, что Эмма права. Во всяком случае, в глазах не слишком осведомленных девочек из школы Святой Хильды и их мам, одна за другой вступавших в армию разведенных, Алиса однозначно сходила за хиппи. Возможно, слово «хиппи» – наименее оскорбительное из тех, какими можно было назвать мать-одиночку, зарабатывающую на жизнь татуировками.

Позднее Джек Бернс перестал удивляться этой способности женщин – оказавшись в спальне у незнакомки, сразу понять, в каком ящике у той лежит нижнее белье. Эмме было всего тринадцать, но она открыла нужный ящик с первой попытки. Вытащив какой-то лифчик, она приложила его себе к груди; пока что он был ей велик, но даже Джек сразу понял, что в один прекрасный день он станет Эмме как раз. Вдруг он ощутил, что его пенис стал твердый, как карандаш, – отчего, он не знал. Размером он был с мамин мизинец, а руки у мамы были маленькие.

– Ой, конфетка моя! Да у тебя же стоит, ну-ка, покажи мне, – сказала Эмма, не выпуская из рук Алисин лифчик.

– Что у меня стоит?

– Джек, не глупи, покажи мне его!

Эмма таким тоном сказала «его», что Джек понял и спустил штаны. Эмма внимательно осмотрела его пенис, но осталась крайне разочарована; наверное, впечатление ей испортил шум снизу – Лотти снова стала ходить по кухне, а в соседней комнате проснулась миссис Уикстид.

– Ох, Джек, Джек! Видимо, ты еще не готов к этому. Так что некоторое время, даже довольно длительное, нам придется подождать.

– К чему я не готов?

– Поймешь в свое время.

– Чайник кипит! – крикнула Лотти снизу.

– Ну так сними его! – заорала Эмма. Обернувшись к Джеку, она продолжила шепотом: – В общем, так, Джек: следи за этой своей штукой и, как только она начнет плеваться, сразу скажи мне.

– В каком смысле плеваться? Я каждый день хожу писать.

– Ты хорошо помнишь, что из нее льется, когда ты писаешь? Ну так вот, когда из нее польется что-то ну совсем другое, сразу скажи мне.

– Вот оно что!

– И вообще, запомни главное – рассказывай мне все, вообще все, – сказала Эмма и взяла его рукой за пенис; Джек очень испугался, он не забыл, как Эмма чуть не сломала ему палец. – Но только, ради бога, ничего не говори маме про сегодня, она с ума сойдет, зачем тебе это. И Лотти тоже не говори: она только сильнее станет хромать.

– А почему она хромает? – спросил он; Эмма знала все, Джек решил, она сумеет ему ответить.

Она и ответила – к ужасу Джека.

– Что-то не так было с эпидуралкой, – объяснила Эмма, – да и ребенок умер. Очень, очень грустная история.

О-го-го! Оказывается, если роды прошли плохо, можно захромать! А насчет «эпидуралки» Джек решил, разумеется, что это орган в теле человека, и, наверное, он есть только у женщин. Еще немного раздумий – и логика первоклашки, в свое время определившая, что «кесарево» – это название отделения в больнице, постановила, что, кроме ребенка, Лотти потеряла при родах заодно и свою эпидуралку. Конечно, ведь эпидуралка – очень важная часть женского тела, решил Джек, именно она позволяет ходить не хромая. Много позже, не сумев найти в именном указателе к учебнику анатомии слова «эпидуралка», Джек вспомнил о своей ошибке с «кесаревым» (как же он был ошарашен, узнав, что и кесарева маме не делали).

– Я заварила чай! – позвала Эмму и Джека Лотти.

Лишь гораздо позже Джек догадался, что Лотти, конечно, знала, как Эмма умеет наводить на малышей страх и заставлять их делать то, что она хочет.

– Милый, пожалуйста, ты знаешь, что мне нужно, сделай это поскорее, – обратилась Эмма к пенису Джека.

Какая она хорошая все-таки – сама засунула пенис на место, в трусы, и очень аккуратно застегнула молнию на штанах.

– Ты с ним разговариваешь! Я не знал, что пенисы понимают речь.

– Еще как понимают и умеют говорить сами! Твой-то еще не умеет, но он обязательно научится. А ты не забудь – как только он научится, сразу скажи мне.

Глава 10. Единственный зритель

Во втором классе Джека учил мистер Малькольм, редкий мужчина-учитель в школе Святой Хильды (в те годы у него был лишь один коллега его пола). Мистера Малькольма везде сопровождала жена, точнее, это он ее сопровождал. Она почти ничего не видела, была прикована к инвалидной коляске, и, как говорили, звук голоса мистера Малькольма успокаивал ее боли. Сам он был отличный педагог, добрый и терпеливый. Его все любили, а второклашки еще и жалели, так как его жена представляла собой подлинное чудовище. В школе Святой Хильды девочки, из тех, что постарше, вели себя жестоко по отношению к окружающим, а к себе так и вовсе были беспощадны; считалось, что виной тому – жуткие разводы их родителей. Так вот, на фоне всего этого второклашки едва не молились, чтобы мистер Малькольм развелся. Если бы он убил свою жену, они бы его простили, а сделай он это у них на глазах, устроили бы ему овацию.

Мистер же Малькольм, напротив, вел себя исключительно миролюбиво. Он и выглядел не так, как все, – опережая время, он, начав лысеть, брил голову (в семидесятые это было не принято), кроме того, носил щетину (бриться начисто он не брился, но и отпускать бороду не хотел). В те годы тот факт, что школа Святой Хильды взяла его на работу, следовало считать знаком либерализма администрации; как и второклашки, коллеги и начальство решили, что на долю мистера Малькольма и так выпало достаточно испытаний. Один лишь взгляд на его слепую жену в коляске вызывал к нему жалость.

Второклашки очень старались сделать так, чтобы мистер Малькольм был ими доволен. Ему никогда не приходилось кричать на них или наказывать, дети сами вели себя как следует. Они считали, что жизнь и без них обошлась с мистером Малькольмом чересчур круто.

Разумеется, мнение Эммы о нем было окрашено ее собственным знакомством с человеческой жестокостью, но в данном конкретном случае она, вероятно, была полностью права. Джейн – так звали жену мистера Малькольма – упала с крыши на церковном празднике. Она оканчивала школу, была красивая и всеми любимая девушка – и на тебе, нежданно-негаданно у нее парализовало ноги. Если верить Эмме, мистер Малькольм был одним из ее воздыхателей, несколько ее младше, и влюбился в нее после травмы – так как она стала куда доступнее.

– Я думаю, на него в школе никто и смотреть не хотел, до травмы Джейн и не думала его замечать, – говорила Эмма. – Но после падения с крыши Колясочнице Джейн пришлось позабыть о своей былой разборчивости.

Если так оно и было, то выбор Джейн сделала идеальный. Ей, можно сказать, повезло.

Ослепла она спустя много лет, уже состоя в браке. У Джейн Малькольм началась макулярная дегенерация – старческая болезнь, поразившая ее раньше срока. Как объяснял второклашкам мистер Малькольм, его жена ничего не видела прямо перед собой, различала только свет-тьму и движение, сохраняя лишь боковое зрение. Впрочем, и тут было не все в порядке, так как боковым зрением Джейн не различала цвета, то есть страдала дальтонизмом.

Вдобавок Джейн начала терять и рассудок, и тут у мистера Малькольма не имелось для второклашек нужных слов. Слова не могли защитить от ужаса ни детей, ни его самого. Слова «дальтонизм» и «макулярная дегенерация» считались во втором классе «словарными трудностями» – то есть новыми и незнакомыми, каждый день мистер Малькольм дарил детям по два слова из этой категории, у него имелся длинный список. В списке этом не нашлось места для слов «параноидальный» и «бред», однако именно они лучше других описывали поведение Колясочницы Джейн, чей разум давно выкатился за пределы разумного.

Она любила громко скрежетать зубами и, хорошенько разогнавшись, врезаться на своей коляске в парту Пэтси Бут. Джек в такие моменты оглядывался на Люсинду Флеминг – он боялся, как бы этакое поведение не вызвало у нее еще один приступ «тихого бешенства». Это же полное безумие – атаковать сестер-близнецов; вместо одного вопля обязательно раздавались два – Хизер вторила Пэтси.

Иногда Джейн начинала качать головой из стороны в сторону – с силой, агрессивно, словно хотела избавиться уже и от бокового зрения; наверное, казалось ей, полная слепота лучше неполной. Когда кто-либо из подопечных мистера Малькольма поднимал руку, чтобы ответить на вопрос, Джейн обязательно прятала голову между колен – словно бы кто-то попытался перерезать ей горло, а она увернулась. Такие эпизоды повторялись регулярно, благодаря чему второклашки во всякую минуту были все внимание – то есть они очень внимательно слушали мистера Малькольма, смотря при этом – тоже очень внимательно – на миссис Малькольм.

Пару раз в неделю, не более, мистеру Малькольму приходилось делать в своей плавной речи паузы, – видимо, он так отдыхал, он вообще выглядел уставшим. Как только муж замолкал, Колясочница Джейн немедленно трогалась с места, разгонялась между рядами парт и принималась кататься туда-сюда, задевая парты костяшками пальцев (они у нее все были в ссадинах).

Мистеру Малькольму ничего не оставалось, как бежать за школьной медсестрой или аптечкой (в зависимости от тяжести травм жены), и на некоторое время Джейн оставалась под присмотром учеников мужа – кто-то один держал сзади ее коляску, чтобы она не носилась по классу как очумелая, а остальные в страхе дрожали, отойдя от нее подальше. Детям строго наказали пресекать попытки Джейн выбраться из коляски; сомнительно, чтобы им это удалось, попробуй она в самом деле покинуть инвалидное кресло. Она и не пыталась, просто размахивала руками и вопила что есть мочи, выкрикивая имена мужниных учеников и учениц, заученные ею по перекличкам.

– Мооооорин Яаааап!!! – вопила миссис Малькольм.

– Здесь, мэм! – вопила в ответ Морин Яп, и слепая женщина поворачивала лицо в ее сторону.

– Джииииимми Бэээээкон! – голосила миссис Малькольм.

Джимми в ответ испускал стон. Ясно, со слухом у Колясочницы Джейн проблем не имелось, она сразу же поворачивала лицо туда, где сидел Джимми.

– Джеееек Беееернс! – крикнула она однажды.

– Я к вашим услугам, миссис Малькольм, – ответил Джек.

Уже во втором классе умение говорить четко и правильно отличало его от одноклассников.

– Твой папа тоже умел говорить красиво, – изрекла миссис Малькольм. – Твой отец – исчадие ада. Не позволь диаволу проклясть тебя, дабы не стать тебе как твой отец.

– Ни в коем случае, миссис Малькольм, я не позволю ему, – ответил Джек.

Ему-то казалось, что он говорит весьма уверенным тоном, однако учился он в школе для девочек, школе Святой Хильды с ее эммами и шарлоттами, так что силы в этой битве за нравственную чистоту, конечно, были неравны. Считалось, что гены Уильяма Бернса чрезвычайно сильны и обязательно себя проявят – поэтому-то в «Большом тотализаторе», как это называла Эмма (она произносила эти слова с уважением, словно бы вела речь о любимых книгах и фильмах), все и ставили на то, что Джек станет бабником. Иначе говоря, предполагалось, что это – свойство быть бабником – передается по наследству, а потому Джек просто обязан им стать. Не было человека, связанного со школой Святой Хильды, в чьих глазах Джек не был бы сыном своего отца – даже в ослепших глазах миссис Малькольм.

– Джек, не стоит обижаться – люди просто не могут совладать с любопытством, – философски рассуждала Эмма. – Гадать, кто из тебя выйдет, – это же жутко интересно, пойми и смирись.

Миссис Малькольм явно придерживалась того же мнения.

Худший час наступал, когда мистер Малькольм возвращался обратно в класс с медсестрой или аптечкой.

– А вот и я, Джейн, я снова с тобой! – всякий раз восклицал он.

– Вы хорошо расслышали, дети? – вопрошала миссис Малькольм. – Он снова со мной! Он никогда не уходит надолго и обязательно возвращается!

Но это было только начало.

– Пожалуйста, Джейн, не надо, – говорил мистер Малькольм, зная, что будет дальше.

– Мистер Малькольм просто обожает за мной ухаживать, – объясняла детям Колясочница Джейн. – Он делает за меня все, ну просто все – все, что я не могу сама.

– Джейн, ну что ты, что ты, – пытался урезонить ее мистер Малькольм, но она не давала ему обработать ссадины у себя на костяшках пальцев.

Вместо этого она давала ему пощечину – сначала одну, затем другую, затем постепенно обращалась в подлинную ветряную мельницу.

– Мистер Малькольм делает за меня все! – верещала Джейн. – Он кормит меня, он одевает меня, он моет меня, слышите, вы!..

– Джейн, милая…

– Он подтирает мне задницу!!! – раздавался последний и решительный вопль, после чего миссис Малькольм переходила на стоны и рыдания.

В тот же миг к ней присоединялся Джимми Бэкон, за ним – сестры Бут (и как им удавалось издавать эти звуки, ведь одеял у них с собой не было), чуть позже – двойняшки Френч. Услышав барабанную дробь, Джек оборачивался к Люсинде Флеминг – как она там; всякий раз их взгляды встречались, и всякий раз на ее лице сияла блаженная улыбка, за которой, казалось, не может крыться ничего похожего на пресловутое «тихое бешенство». Джеку чудилось, что эта улыбка говорит ему: «Ну что, ты хочешь увидеть, как это? Я знаю, хочешь. Ну так я тебе покажу, будь покоен, только не в этот раз».

«Невэтотраз». Джек порой думал, что это хорошее название для мира, в котором он живет с самого приготовительного класса.

Научиться жалеть мистера Малькольма – важный жизненный опыт, важная ступень в образовании. Но образованием Джека занимался не только и не столько мистер Малькольм; куда большее влияние на него оказала Эмма Оустлер.

Когда шел дождь или снег, Эмма садилась в лимузин рядом с Джеком и обращалась к водителю так:

– Пиви, будь добр, просто покатай нас по городу. Только уговор – не оборачивайся. Заднего сиденья для тебя не существует, понял?

– Сэр, вы утверждаете этот приказ? – спрашивал Пиви у Джека.

– Разумеется, Пиви, спасибо, что спросил, – отвечал мальчик.

– Мэм, что и говорить, вы у нас начальник, – подытоживал обмен репликами Пиви.

Джек и Эмма устраивались на заднем сиденье и жевали жвачку, то мятную, то фруктовую. Эмма разрешала Джеку распустить ей косу, но не давала снова ее заплести. Волос у нее было столько, что они, как вуаль, закрывали их обоих.

– Если твоя жвачка окажется у меня в волосах, конфетка моя, я тебя убью, – частенько говорила Эмма.

Джек в ответ смеялся.

Однажды в ответ на его смех Эмма ответила тоном его мамы:

– Когда жуешь жвачку, не смейся – подавишься.

Дальше они всегда смотрели на ее лифчик – Эмма унизительно называла его «тренировочный». С Джековой-то колокольни «тренировки» давали эффект – груди у Эммы постепенно делались больше. Разве не для этого надо носить «тренировочный» лифчик?

Не то с его пенисом.

– Ну как там твой малыш? – обязательно спрашивала Эмма, и Джек показывал ей как.

– Малыш, скажи мне, о чем ты думаешь? – однажды спросила Эмма у Джекова пениса.

Джек не удивился – он уже знал, что пенисы понимают речь, а раз так, то, наверное, должны уметь и думать. Правда, судя по всему, его пенис пока что не очень старался.

Перейдя в третий класс, Джек простился с мистером Малькольмом. Встречались они лишь случайно, обычно в туалете – несчастный учитель порой заходил туда поплакать, хотя чаще Джек заставал педагога перед зеркалом за изучением собственной щетины. Видимо, в изучении состояния недоусов и недобороды проявлялось то немногое, что было в мистере Малькольме от тщеславия.

Еще реже Джек видел миссис Малькольм. Раз-другой в день на двери какого-нибудь женского туалета появлялась табличка «Не работает», это значило, что там мистер Малькольм производит с женой какие-то операции. Девочкам было приказано не беспокоить их в такие моменты.

Однажды Джек, проходя мимо туалета с означенной табличкой, четко услышал, как миссис Малькольм охаживает мужа по физиономии. В ужасе он побежал прочь, и, пока в коридоре не появились девочки – их было семь-восемь, но шуму от них как от пары-тройки дюжин, – мольбы мистера Малькольма («Ну что ты, Джейн», «Джейн, милая, пожалуйста») звенели в его ушах.

Джек провел в школе Святой Хильды еще два года и все это время скучал по мистеру Малькольму – но только по нему самому, а не по зрелищу его унижения. Видя людей в инвалидных колясках, Джек всегда испытывал к ним жалость – как до знакомства с миссис Малькольм, так и после. Изменилось другое – со второго класса он стал испытывать жалость к людям, которые ухаживают за людьми в инвалидных колясках, и куда большую, чем к самим парализованным.

Джеку и его малышу исполнилось восемь лет, и они вместе пошли в третий класс. Позднее «малыш» научился думать и говорить совершенно независимо от Джека, но чем-то вроде собственной жизни зажил уже тогда.

Как было сказано, мисс Вурц отличалась «хрупкой миловидностью», и эту хрупкость только подчеркивал ее небольшой рост. Она была меньше многих матерей своих учениц. Еще она душилась какими-то особыми духами, чей запах вдохновлял мальчиков-третьеклассников притворяться, будто они плохо понимают задание по математике. В таких случаях мисс Вурц подходила к парте очередного «тупицы» и наклонялась над ней, что позволяло притворщику хорошенько вдохнуть этот запах, а заодно насладиться видом родимого пятна у нее на правой ключице и шрама в форме рыболовного крючка на той же стороне шеи.

Когда мисс Вурц волновалась, и шрам, и родимое пятно словно вспыхивали. Джек хорошо помнил, как они светились и пульсировали в ультрафиолетовых лучах пещеры летучих мышей. Джеку очень хотелось знать, откуда у нее шрам, – не меньше, чем как Тату-Петер потерял ногу и отчего хромает Лотти (впрочем, возможности Джека разобраться в последнем вопросе были ограниченны в силу того, что мальчик считал «эпидуралку» частью женского тела).

В начальной школе все знали, что любимый писатель мисс Вурц – Шарлотта Бронте, а «Джейн Эйр» – ее библия. Вклад начальной школы в репертуар школьного театра в основном и сводился к постановкам отрывков из этого романа. Наверное, те девочки, что постарше, лучше бы могли изобразить столь непростой материал на сцене (а здесь и несгибаемая воля Джейн, и слепота Рочестера, и его превращение в верующего), однако мисс Вурц стояла на том, что играть в «Джейн Эйр» – неотъемлемое право учеников начальной школы. Джеку и в третьем, и в четвертом классе выпала честь играть Рочестера.

Ну кто еще, кроме Джека, сумел бы запомнить фразы вроде: «Мисс Эйр, опасайтесь угрызений совести, особенно когда вас искушают, когда вам хочется сойти с пути истинного; знайте – совесть есть яд, она отравляет человеческую жизнь».

Джек умел произнести эти слова так, словно понимал их смысл.

В постановке третьего класса партнершей Джека в роли Джейн оказалась Конни Тернбулл, девочка из шестого класса. Мрачная, замкнутая, она отлично подходила на роль сироты. Сам Станиславский не произнес бы свое «Не верю!», услышав, как Конни изрекает:

– Говорят, человеческие существа довольны покоем. Какая чушь!

Чем-чем, а покоем Конни никогда не осталась бы довольна.

Разумеется, зрители лопались со смеху, когда Джек – Рочестер обнимал Конни – Джейн и рыдал у нее на груди:

– Никогда, никогда еще я не видел женщину столь хрупкую и столь мужественную! Я мог бы переломить ее двумя пальцами!

Еще бы, Джек едва-едва доставал Конни до грудей (и не только Конни). Но Джек плакал, зрители смеялись, а Конни Тернбулл смотрела на него так, словно хотела сказать: «Только попробуй, пенис мой сладенький!»

Однако Джек брал не способностью запоминать сложные реплики. Мисс Вурц научила его держать себя на сцене как полагается; там он был король.

– Но как мне это сделать?

– Джек, вообрази, что в зале – всего один зритель, один-одинешенек, – сказала мальчику мисс Вурц. – Вообрази, что на тебя смотрит единственный зритель, и вот ты должен проникнуть ему в самое сердце.

– А кто этот зритель?

– А в чье сердце ты хотел бы проникнуть?

– В мамино?

– Нет, Джек, в ее сердце ты можешь проникнуть во всякую минуту.

Ну а в чье сердце мог проникнуть старина Рочестер? Разве это не Джейн проникала в сердца окружающих? Но кажется, мисс Вурц вела речь не об этом. Она имела в виду кого-то, кто хотел бы видеть Джека, а сам оставаться невидимым; так кто же этот неведомый зритель, чужак в театре, кому есть дело только до Джека, до Джека, и ни до кого другого? Кто хотел бы восхититься способностями Джека и в то же время скрыться от его глаз?

Конечно, Джеков единственный зритель был папа. И как только Джек научился воображать себе, что в зале сидит Уильям, он завоевал сцену. С тех пор он чувствовал – каждый шаг его, каждый миг жизни он в объективе камеры, на виду у всех. Джек позднее узнал, что искусство актера – несложное, в нем всего две тайны. Первая – ты должен уметь заставить зрителей влюбиться в тебя; вторая – затем ты должен разбить им сердце.

Как только Джек научился воображать, что в любом зале где-то в темном углу прячется папа, он победил – с тех пор он мог сыграть все, все, что угодно.

– Подумай, Джек, – упорствовала мисс Вурц. – К кому в сердце ты хочешь проникнуть? Ну, кто это?

– Папа?

– Отличная идея, для начала очень неплохо! – восхищенно сказала мисс Вурц, полыхнув родимым пятном и шрамом. – Давай посмотрим, как это работает в твоем случае.

Все и в самом деле сработало на отлично – даже когда крошке Джеку приходилось обнимать великаншу Конни. Все сработало с первой же попытки.

– Джейн! – сказал Рочестер – Джек. – Осмелюсь сказать, вы полагаете меня презренным атеистом…

И с этого момента зал принадлежал ему. Все выглядело донельзя, до колик смешно, но Джек завоевал даже Конни Тернбулл. Вот как он понял, что завоевал ее, – в ответ на эту реплику она взяла его руку и поцеловала ее, но не притворяясь, а раскрыв губы, прикоснувшись к ней и языком, и зубами.

– Отлично сыграно, Джек, молодчина, – шепнула Конни ему на ухо.

Джек сразу почувствовал, как возненавидела Конни сидящая в зале Эмма, ее ревность ворвалась на сцену как ураган.

А больше всего в «Джейн Эйр» Джеку нравилась возможность побыть слепым; разумеется, моделью для этой части роли Рочестера служила миссис Малькольм. Почему Джеку нравилось быть слепым? Потому что, когда он спотыкался и падал, на помощь к нему бежала мисс Вурц. Разумеется, она не могла ничем ему помочь (тем более что Джек только притворялся, будто ему больно), зато восхищала Джека своими глупыми вопросами:

– Джек, но почему же ты упал? Как же так получилось?

Первую сознательную реакцию вызвал у Джекова пениса вовсе не «французский» поцелуй Конни Тернбулл – ну что вы, конечно нет! Первую мысль в малыше пробудила мисс Вурц. Страсть к женщинам постарше – она пробудилась в Джеке еще в Осло, во время разговора с Ингрид My, а преследовала его всю сознательную жизнь.

Руки у мисс Вурц были не больше рук ее же учениц-третьеклассниц; когда она утешала одну из них – или одного из мальчиков, – она всегда клала руку ребенку на плечо, и тот сразу чувствовал, как дрожат ее пальцы, словно там не рука, а маленькая трепещущая птица. Казалось, ладонь мисс Вурц собирается с минуты на минуту вспорхнуть и улететь прочь. Если бы одним прекрасным утром мисс Вурц и в самом деле выпорхнула из окна класса и не вернулась, никто бы из третьеклашек не удивился. Такая она была хрупкая и изящная, словно из перьев.

Но управлять детьми мисс Вурц не умела. Дети вели себя, в общем, нормально – не хуже других третьеклашек (один только Роланд Симпсон впоследствии стал вести себя хуже прочих и в итоге попал в тюрьму). Джимми Бэкон, конечно, стонал, но с ним вообще было не очень весело – однажды он вырядился на Хеллоуин привидением, то есть напялил на себя простыню, под которой не было ничего, совсем ничего, даже нижнего белья. И когда неожиданно, как из-под земли, перед ним появился Серый Призрак, Джимми так перепугался, что обкакался прямо в этой самой простыне.

Мисс же Вурц была столь хрупкой, что не справилась бы даже с приготовишками, да что там, со своими собственными детьми. Интересно, наверное, ее сила умела проявляться лишь на сцене. Интуиция подсказала Алисе такое вот безжалостное объяснение характера мисс Вурц:

– Бедная Каролина! Глядя на нее, думаешь, что кто-то разбил ей сердце, а она так и не смогла это пережить.

Главное, чему научила Джека мисс Вурц: жизнь – не пьеса, жизнь – импровизация. Мисс Вурц совершенно не выносила импровизации; у нее дети железно заучивали реплики и произносили их точно так, как те были напечатаны. В театре мисс Вурц Джекова способность к запоминанию пришлась ко двору как нельзя лучше; а ее подсказка вообразить себе единственного зрителя стала для Джека настоящим даром – и от нее, и от папы. Но Джек был внимательный ученик – он извлек урок и из беспомощности мисс Вурц в классе, и из ее безупречного знания, как достичь успеха на сцене. Ему сразу же стало ясно, что успеха в жизни без умения импровизировать не достичь. Нет, кто бы спорил, роли-то надо знать назубок, это верно. Но в иных ситуациях ты должен сам придумывать себе реплики, экспромтом. Мисс Вурц полностью завладела мыслями Джека – и потому, что многому могла его научить, и потому, что многое не способна была исполнить; неудивительно, что в своей памяти Джек отвел ей куда больше места, чем девочкам. Более того, она стала частью его жизни.

Мисс Вурц частенько снилась Джеку, он ее, конечно, целовал, а одета она была, конечно, не как школьная учительница. Во сне она являлась Джеку в старомодном дамском белье, какое Джек впервые увидел в каталогах у Лотти. В связи с этим его очень беспокоила одна вещь – почему-то это белье каталоги предлагали для двух категорий женщин: тинейджеров и незамужних. Джек так никогда и не понял, почему это женщины, выйдя замуж, начинают носить другое белье.

Изредка мисс Вурц и правда появлялась перед учениками и ученицами в кремовой, почти прозрачной блузке; но в классе было холодно, так что обычно поверх блузки красовался свитер, каждый день новый. Все это очень мисс Вурц шло. Алиса сказала сыну, что это кашемировые свитеры, а значит, денег, что мисс Вурц получает в школе, на них никак не может хватать.

– У этой Вурц точно есть дружок, – говорила Эмма. – Причем богатенький, и уж точно с хорошим вкусом. Так я думаю, по крайней мере.

Джек не уставал опровергать обвинения Эммы, что у него стоит на Конни Тернбулл, особенно – что стоит всякий раз, как она целует ему руку. Он клялся, что малыш ну никак не реагирует, когда Джек обнимает Конни – Джейн, зарывшись (по необходимости) ей в груди. Секрет простой – у Джека отчаянно стоял все время, что рядом была Каролина Вурц, только до Эммы это никак не доходило. При этом понятие «рядом» распространялось как на реальную действительность, так и на мир снов.

Джек очень не хотел, чтобы Эмма оказалась права и у Вурц в самом деле был дружок. Уж очень он боялся, что этот дружок проникнет в его сны и застанет их с Вурц, одетой в разные корсеты, пояса и лифчики из старомодных каталогов.

Ни одна из одноклассниц, даже Люсинда Флеминг, которая как-то умудрилась за целых два года так ни разу и не проявить свое «тихое бешенство», и не думала сниться Джеку. Правда, у мисс Вурц во сне периодически возникал на верхней губе намек на усики – но тут уж всему виной Эмма Оустлер. Джек ничего не мог поделать со своей страстью к верхней губе Эммы, даже во сне. И постепенно малыш стал оживать, причем все чаще – по собственной воле, а не по желанию Джека.

– Ну, есть ли новости, Джек? – непременно шептала Эмма ему на ухо, сидя на заднем сиденье лимузина.

– Пока нет, – отвечал Джек; он как-то почувствовал, что это самый правильный, то есть самый безопасный, ответ, – и на сей раз угадал.

После того как Лотти подтыкала ему одеяло, Джек частенько вылезал из кровати и отправлялся к маме в спальню, ложился у нее и засыпал. Режим дня у них был разный, и чаще всего Джек спал в маминой спальне один. Она приходила поздно и ложилась рядом с Джеком, который уже спал там не один час. Засыпая, мама частенько перекидывала через Джека ногу, обычно он от этого просыпался. От мамы пахло табачным дымом и травой, а еще чем-то вроде бензина (перегар от белого вина, объяснили Джеку). Иногда они начинали перешептываться, лежа рядышком в полутьме. Джек не понимал, зачем они шепчут – явно не из опасений, что миссис Уикстид или Лотти подслушают их беседу.

– Ну ты как, Джеки?

– Я ничего, ты-то как?

– Мы с тобой так говорим, будто совсем не знакомы друг с другом, – шепнула однажды мама.

Джек расстраивался, что мама ни разу не видела, как он играет.

– Что ты, Джеки, я много раз видела, как ты играешь! – возразила она.

Джек-то имел в виду игру на сцене, в «Джейн Эйр» и других постановках мисс Вурц. Мисс Вурц обожала драму, но обычно ставила не пьесы, а перерабатывала романы. Джек лишь позднее сообразил, что таким способом мисс Вурц могла контролировать в постановке буквально все. Никакой чуждый ей драматург не мог дать детям неправильную команду. Мисс Вурц перерабатывала романы в пьесы так, как она одна считала нужным. Да, она требовала от детей, чтобы на сцене они как актеры были хозяевами – но сама как драматург и режиссер контролировала каждое их движение, каждое их слово.

Позднее Джек заметил, какие восхитительные вещи не попадали в постановки мисс Вурц. Она была не только драматургом и режиссером – она была еще и цензором. Ставя «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», мисс Вурц очень много материала взяла из главы «Девушка» и почти ничего из главы «Больше не девушка». Хуже того, она доверила роль Тэсс Джеку.

«Никто не корил Тэсс так, как она сама» – так начиналась постановка (мисс Вурц обожала роль рассказчика, блистая своей дикцией). Джек, конечно, был идеальный выбор для роли существа, известного миру как «сосуд, переполненный эмоциями без малейшей примеси опыта».

Мальчик, однако, умел завоевать сцену, даже одетый в женское платье (мало того, в белое!), даже играя доярку.

– Разные эпохи детства до сих пор проявлялись в ее облике, – извещала зрителей мисс Вурц, а тем временем на сцене Энджел Клэр не мог набраться храбрости и пригласить Джека – Тэсс на танец.

Этот Энджел – какой же он слабак и трус! Какой отличный режиссерский ход – поручить эту роль Джимми Бэкону, любителю постонать и накакать в простыню.

– Несмотря на яркую женственность, щеки ее иной раз наводили на мысль о двенадцатилетней девочке, сияющие глаза – о девятилетней, а изгиб рта – о пятилетней крошке.

Джеку – Тэсс, одетому во все белое, было нечего делать на сцене. Он стоял и излучал в зал бесполую невинность своей героини. Он больше гордился ролью Рочестера, но даже тут у него были свои любимые моменты – взять хоть эту самую бесполую невинность. А еще была реплика Тэсс в адрес д’Эрбервилля (его, свинью этакую, играла не кто иная, как Шарлотта Барфорд, которую Вурц позаимствовала у средней школы):

– Вам не приходило в голову, что может найтись на свете женщина, которая будет чувствовать то, о чем другие женщины лишь говорят?

Глядя на Шарлотту Барфорд, можно было подумать, что она чрезвычайно рада соблазнить Джека – Тэсс.

Хороня своего мертвого ребенка на церковном кладбище, Джек отлично слышал, как девочки в зале, из тех, что постарше, плачут в голос. А ведь история падения Тэсс только начиналась! Джек зачитывал прозу Гарди, словно это был диалог над могилой ребенка:

– В Богом забытом уголке Его же земли, где растет одна лишь крапива… – начал Джек, а девочки в зале уже вообразили, что это может в будущем ожидать и их; именно такого эффекта и хотела добиться мисс Вурц (а возможно, и ее соавтор Томас Гарди). – Там, где лежат все некрещеные дети, известные на весь свет пьяницы, самоубийцы и прочие, кому, предположительно, уготован ад… – продолжал Джек, раззадоренный рыданием, доносящимся из первых рядов.

Мисс Вурц терпеть не могла импровизацию и поэтому не позволила Джеку пропустить наречие «предположительно», хотя он старался пропускать его на репетициях.

Когда Джек сказал слабаку Джимми Бэкону – Энджелу Клэру «но ты не смеешь танцевать со мной», он снова пронзил сердца своих зрительниц из тех, что постарше.

– Надеюсь, это не дурной знак для нас с тобой, – сказал Джек – Тэсс Джимми – Энджелу, а у девочек в зале началась истерика, ведь у Гарди что ни возьми, все дурной знак.

Девочки точно знали, что Тэсс обречена. Именно этого и добивалась мисс Вурц.

Вот что она хотела сказать им – будьте бдительны! Каждая из вас может забеременеть! А любой мужчина – или слабак, как Джимми – Энджел, или грязная похотливая свинья, как Шарлотта – д’Эрбервилль. И Джек – Тэсс отлично донес эту мысль мисс Вурц до зала. Постановки Вурц, хотя играли в них младшеклассники, служили моралью для учениц старших классов.

Джек, однако, учился в третьем всего классе! Все эти чувственные тонкости «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» были ему совершенно непонятны. Но мысль, вложенная мисс Вурц в постановку, предназначалась не Джеку. В школе Святой Хильды все самые важные мысли предназначались для девочек из тех, что постарше. А Джек был просто актер. Мисс Вурц знала, что с репликами у него проблем нет, даже если он не понимает их смысла. А на случай, если среди учениц попадались какие-нибудь законченные идиотки (из тех, разумеется, что постарше), до которых с одного раза не доходит, мисс Вурц предусмотрела вот что – весь репертуар ее театра состоял без исключения из пьес о женщинах, которым приходится преодолевать трудности.

Джеку выпало также играть Хестер Принн из «Алой буквы», но он не сумел уговорить маму прийти в школу смотреть на него в роли прелюбодейки с красной буквой «П» на груди.

– Ненавижу этот роман, – шепнула Алиса сыну в полутьме своей спальни, – там творится такая чудовищная несправедливость. Я попрошу, чтобы Каролина сделала несколько фотографий. На них я посмотрю обязательно, Джеки, но на сцене я эту историю видеть не хочу.

Мисс Вурц глазом знатока сразу увидела в тощем теле Венди Холтон, в ее несгибаемых коленях, в ее каменной твердости, в жестокости, которую она излучала, идеального двойника злобного, одержимого мстителя Роджера Чиллингворта. Снова мисс Вурц позаимствовала из средней школы одну из мучительниц Джека.

С преподобным Димсдейлом удача оставила мисс Вурц – на эту роль она определила Люсинду Флеминг, которая в третьем классе была на голову выше Джека. Мисс Вурц рассчитывала, что в тот момент, когда преподобный переживает самый острый момент своего грехопадения, «тихое бешенство» Люсинды сыграет, вырвется на сцену и перепугает весь зал до полусмерти. Мисс Вурц явно рассчитывала, что, когда преподобный обращается к Хестер, чуть не плача: «О Боже, прости нас обоих! Ведь мы, Хестер, мы с тобой – не худшие грешники на свете! Есть еще один человек, и он мерзее даже падшего священника!», Люсиндино «бешенство» проявит себя. В самом деле, могло и получиться, если бы у девочки прямо на сцене начался приступ и она принялась бы душить себя или биться головой об осветительные приборы.

Но Люсинда и не думала сходить на сцене с ума. Возможно, ее душа выла от боли не меньше души преподобного Димсдейла, но в тот раз она решила оставить этот вой при себе. Джек был совершенно уверен, что она бережет этот момент специально для него. И все же играть на сцене с Люсиндой – Димсдейлом было лучше, чем с Венди – Чиллингвортом; Венди, когда знала, что мисс Вурц не видит, лупила Джека что есть мочи. Она винила именно Джека в том, что на роль Чиллингворта выбрали ее (нечего и говорить, роль в самом деле неблагодарная). «Алая буква» оставила на теле Джека алые ссадины.

– О боже мой, – шептала Алиса на ухо сыну в полутьме своей спальни; мама сразу поняла, что мальчику больно даже от прикосновения, и зажгла свет. – Что эти пуритане с тобой сотворили? Они что, решили, буквы «П» на одежде маловато, надо вывести ее у тебя на теле?

Отказалась мама и смотреть, как Джек бросается под поезд в роли Анны Карениной («Я попрошу Каролину сделать несколько фотографий»). Арсенал несчастных женщин мисс Вурц был поистине неисчерпаем. А как вам решение мисс Вурц поставить на роль Вронского Эмму Оустлер? У нее даже усы были, как требуется по сюжету!

После школы – в комнате у Джека или на заднем сиденье лимузина Пиви – ведущей в их беседах по-прежнему оставалась Эмма. Ее Джек не мог завоевать, подчинить себе, ведь шла не пьеса, а импровизация, а этому искусству Джек еще только учился.

– Джек, это же восхитительно! У нас с тобой любовный роман!

– Правда? – с ужасом спросил Джек.

– Ну конечно – на сцене, ты понимаешь.

– А что у нас с тобой происходит тут? – спросил Джек, имея в виду заднее сиденье лимузина.

Он не раз лежал там, прижатый сверху ногой Эммы (она перекидывала ногу примерно так же, как Алиса); то же самое происходило и у него в комнате, когда Эмме удавалось убедить Лотти, что она помогает Джеку делать домашнее задание.

– Лотти, он очень отстает, но я могу ему помочь. Мне нужно только, чтобы он научился наконец меня слушать.

Интересно, о чем это она? Джек только и делал, что слушал ее; как ее не слушать, когда она физически сильнее? Вдобавок она знала, что Джек не в силах совладать со страстью к ее усикам, и принялась теперь гладить его верхнюю губу своей, а еще стала проводить ею по тыльной стороне его ладони, точь-в-точь как Конни Тернбулл. Надо сказать, у Эммы получалось лучше. А еще она щекотала его губой по щекам и, расстегнув рубашку, – по груди и животу, уделяя особое внимание пупку.

– Джек, ты вообще моешь себе там? У тебя же там нитки от одежды и одеял!

Все это была лишь прелюдия. Эмма могла играть Вронского, а могла быть самой собой (роль Эммы Оустлер в пьесе «Жизнь Джека Бернса» всегда была главной) – все это вело к последней реплике. Последняя реплика – это самое главное, не уставала повторять мисс Вурц.

– Последнюю реплику нужно сказать так, Джеки, чтобы зрители ахнули. Так ее сказать, чтобы ее до самой смерти никто не забыл, понимаешь?

В пьесе, которую играли Джек и Эмма, последняя реплика была такая:

– Ну а как поживает малыш? Он ничего себе не надумал, а, Джек?

Время было самое критическое – они репетировали «Анну Каренину», потом им предстояли «Разум и чувства» (мисс Вурц в соавторстве с Джейн Остин). А Джек и Эмма делали в постели у Джека «домашнее задание». Снизу доносились звуки – Лотти копошилась на кухне. На вопрос Эммы Джек всегда отвечал:

– Да так, ничего пока не надумал.

– Ну дай мне посмотреть, конфетка моя.

Джек показывал, Эмма вздыхала. Какая же грусть заключалась в этом вздохе (правда, Джек мог ее и вообразить – он слишком много думал о судьбе бедняжки Анны). Во всяком случае, он хотел, чтобы разочарованиям Эммы был скорее положен конец.

– Ну, иногда ему снятся сны, – продолжил однажды Джек.

– Какие сны? Кто тебе снится, Джеки?

– Ты, – отвечал мальчик (ну это еще не так страшно, вот как ей сказать про мисс Вурц?).

– А что я делаю?

– Ну, как бы это… твои усики, они играют важную роль.

– Ах ты, юный извращенец, пенис мой сахарный, негодник Джек…

– А еще на мисс Вурц только нижнее белье! – выпалил от неожиданности мальчик.

– Я чего-то делаю вместе с мисс Вурц? Джек, о боже мой!

– Нет-нет, мисс Вурц совершенно одна, просто у нее твои усики, – признался Джек. – И нижнее белье.

– Чье нижнее белье?

Джек сбегал в комнату Лотти и принес Эмме ее каталоги.

– Джек, ты полный кретин! Только подумайте – он вообразил, что я это надену! Побойся Бога, Джек, вот я тебе сейчас покажу настоящее нижнее белье!

Джек уже видел ее старый «тренировочный» лифчик – теперь на ней был новый, на первый взгляд лишь чуть-чуть побольше. Тут Эмма его сняла, и оказалось, что под ним кроется нечто более массивное, чем прежде; а потом Эмма сняла и трусики и приложила их к юбке. Кружева, украшавшие предмет интимного туалета, произвели на Джека и его малыша новое, невиданное раньше впечатление.

– О-го-го, он дернулся, – сказала Эмма.

– Кто?

– Кто-кто, а то сам не знаешь.

Джек и Эмма вместе смотрели на малыша, который вдруг стал совсем не такой уж маленький. Эмма наклонилась к пенису Джека.

– Мисс Вурц, – сказала Эмма. – Джек, закрой глаза.

Джек немедленно закрыл.

– Каролина Вурц, – шепнула Эмма пенису Джека. – Вот что, милый, я тебе принесу настоящее нижнее белье, вот увидишь!

Не открывая глаз, Джек чувствовал – малышу идея понравилась.

– Джек, ну, я скажу, кажется, у нас наметился прогресс.

– Эмма, можно я расплету тебе косу?

– Прямо сейчас?

– Ага.

Эмма позволила ему расплести себе косу, но не спускала с его пениса глаз. Волосы ниспадали ей до бедер, Джек почувствовал, как они ласкают ему ноги.

– Конфетка моя, заработало! – сказала Эмма. – Ты угадал!

– Чайник кипит! – донесся снизу крик Лотти.

– Так, скажи мне еще раз, – уточнила Эмма. – Тебе снится мисс Вурц, у нее мои усики, а одета она в Лоттино нижнее белье.

– Нет, не Лоттино – просто белье из ее каталога, – ответил Джек.

Вид мисс Вурц в белье самой Лотти не казался Джеку привлекательным.

– А чьи у нее волосы?

– Твои, наверное. Они длинные.

– Отлично, – сказала Эмма; Джек не видел ее лица – волосы закрывали его целиком. – Кажется, мы выделили нужные приоритеты.

– Какие?

– Значит, ясно – тебя возбуждают волосы, конфетка моя. И еще женщины старше тебя, но это обычное дело.

– Вот оно что.

Ничем обычным тут для Джека и не пахло.

– О, ты посмотри, у нас в самом деле прогресс! – провозгласила Эмма и откинула волосы за спину.

У Джека стоял так, как не стоял еще никогда. А если бы малыш сделался подлиннее, его тень дотянулась бы до самого пупка.

– Боже мой, Джек, что ты намерен с этим делать?

– А я должен что-то с ним делать? – в полном изумлении спросил Джек.

Эмма обняла его, прижалась к нему обнаженными грудями; пенис Джека терся о ее шерстяную юбку, Джек немного подвинулся, чтобы пенис касался Эмминого бедра, так ему было удобнее.

– О, Джек, – сказала Эмма, – сладкий мой, какие слова! Ты такой милый, слова тебе вообще не нужны! Разумеется, тебе ничего не надо с ним делать! Просто в один прекрасный день ты захочешь сделать с ним кое-что, в тот день ты заодно узнаешь, что именно. И этот день будет не просто день, а о-го-го какой день!

Джек накрыл грудь Эммы рукой, Эмма сжала его лицо сильнее. А потом – ну, это все придумал малыш, Джек тут ни при чем. Эмма и Джек сидели рядом на кровати, обнимались, но пенис каким-то образом все еще касался Эмминого бедра. Стало быть, Джек чувствовал пенисом бедро Эммы; раз так, то и Эмма должна была чувствовать бедром его пенис. Ему было восемь, Эмме – пятнадцать. И тут Джек перекинул ногу через другое бедро Эммы, и получилось, что он лежит на ней сверху, а малыш зажат у нее между ног и касается обоих ее бедер.

– Джек, ты понимаешь, что делаешь? – спросила Эмма.

Разумеется, ни черта Джек не понимал. Эмма жевала мятную жвачку, Джек чувствовал запах.

– Ну, зато малыш, наверное, понимает, – ответила сама себе Эмма.

Джек не мог дотянуться руками до ее бедер, только до кружев на трусиках, которые Эмма положила поверх юбки.

– Ну, конфетка моя, покажи мне, что знает твой малыш, – дразнила Джека Эмма.

Ласкательное «конфетка моя» в устах Эммы служило заодно и дразнилкой.

– Я не знаю, что знает малыш, – не стал скрывать Джек, и тут и он, и малыш сделали одно важное открытие.

Оказалось, между бедер у Эммы растут волосы!

Едва пенис коснулся этих волос, Джека пронзила мысль – сейчас Эмма его убьет. Она изо всех сил сжала ноги и перевернула его на спину. Малыш весь запутался в складках ее юбки. Эмма не сразу нашла его рукой, Джек боялся, что она его вовсе оторвет. Ничего подобного – она лишь немного грубо его сжала.

– А это что такое? – спросил Джек; ему было страшно – не от того, как Эмма держит его пенис, а от этих странных волос.

– Нет, это я тебе не покажу, конфетка моя. Это уже будет надругательство над несовершеннолетними.

– Чего-чего?

– Ты не поймешь, но тебе будет очень страшно и неприятно, – сказала Эмма.

Джек сразу же поверил. Странно было другое – и Джек, и «малыш» почему-то очень хотели быть там (другое дело, что Джек и правда боялся увидеть, что там спрятано).

– Я не хочу туда смотреть, – быстро сказал он.

Эмма разжала ноги, отпустила пенис, затем снова взяла его в руки, но куда нежнее.

– Итак, одну вещь мы установили – тебя и правда возбуждают волосы, – сказала Эмма.

– Эй, чай будет слишком крепкий! – закричала снизу Лотти.

– Ну так вынь пакетики из чашки! – крикнула в ответ Эмма.

– Стынет! – не унималась Лотти.

Эмма повернулась спиной к Джеку и надела трусики; затем лифчик. Джек понял, что малыш прикоснулся к чему-то интимному, но почему там волосы?

– Как там ваше домашнее задание? – снова крикнула Лотти.

Судя по тону, еще немного, и у нее начнется истерика, – наверное, она так себя вела, когда потеряла эпидуралку.

– Эх, тяжелая жизнь у твоей Лотти, а, Джек? – спросила Эмма, глядя на пенис.

Малыш на глазах принимал свои обычные небольшие размеры.

– Джек, тебе нужно следить за этим твоим другом ежесекундно, это же надо, какое у тебя карманное чудо! Причем не маленькое! Восхитительно! Кажется, он решил пока от нас спрятаться, – сказала Эмма.

– Наверное, ему грустно, – сказал Джек.

– Вот-вот, конфетка моя, запомни эти слова. Однажды они тебе пригодятся.

Джек не мог взять в толк, при каких обстоятельствах ему могут пригодиться слова «моему пенису грустно». Мисс Вурц много знала о словах, и Джеку почему-то показалось, что эти слова ей не понравятся. Наверное, в них слишком много импровизации.

Через неделю Эмма принесла Джеку лифчик своей разведенной мамы, черного цвета. Джек сказал бы, что это пол-лифчика: в чашки вправлены жесткие металлические дуги, а сами чашки маленькие, но выглядят на удивление агрессивно. Эмма сказала, что это «пышный» лифчик, такой, который приподнимает груди вверх. Да, решил Джек, более агрессивным лифчик и быть не может.

– А зачем приподнимать груди вверх? – спросил мальчик.

– У моей мамы маленькие груди, – сказала Эмма, – вот она и пытается выжать из них максимум.

У лифчика имелась и другая особенность – он очень сильно пах духами и потом (запах пота был лишь чуть слабее). Эмма утащила его из бака с грязным бельем.

– Но ведь так оно и лучше, – сказала Эмма.

– Не понял.

– Чего тут понимать – ты чуешь ее запах!

– Я твою маму даже не знаю. Зачем мне ее запах?

– Ты просто попробуй, конфетка моя, откуда тебе знать, что понравится малышу.

Черт, а ведь точно! Жалко только, что Джек это понял лишь много лет спустя.

Много лет спустя Джек узнает и другое, например что салон Китайца на углу Дандас-стрит и Джарвис-стрит закрывался довольно рано, часов в пять вечера. Джек забыл, кто ему раскрыл эту тайну, наверное какой-нибудь «подсевший на чернила» посетитель салонов на Квин-стрит. Когда – это Джек помнил, мама как раз открыла свой салон на этой же улице.

В семидесятые Алисе и ей подобным нечего было искать на Квин-стрит – в те времена туда ходили выпить виски мексиканцы в белых футболках, на дух не выносившие хиппи. Может, один из таких ему и сказал про салон Китайца. Наверное, говорил правду. Безымянный салон по ночам был закрыт, в крайнем случае – работал в пятницу и субботу до восьми вечера.

Так где же она проводила вечера все эти годы, что Джек учился в школе Святой Хильды? Джек не знал, что и думать. После долгих размышлений он решил, что, наверное, мама пыталась сломить свою болезненную привязанность к сыну, ведь чем старше он становился, тем больше походил на Уильяма, а чем больше он на него походил, тем больше от мальчика отдалялась Алиса.

Наверное, виной этому был и лифчик миссис Оустлер, принесенный Эммой Джеку. Алиса должна была найти его рано или поздно. Джек же ложился с ним спать каждый вечер – и даже брал с собой в постель к маме, когда ночью переползал к ней в спальню. И вот однажды мама пришла и перекинула, как обычно, ногу через спящего Джека. Джек проснулся – но Алиса проснулась тоже. Ей в ногу впились жесткие металлические дуги лифчика Эмминой мамы. Она села на кровать и зажгла свет.

– Что это у тебя тут, Джек? – спросила мама, взяв в руки вонючий лифчик.

Как она посмотрела на сына в этот миг! Джек на всю жизнь это запомнил. Казалось, она нашла в постели не лифчик, а саму Эммину маму; казалось, она застала ее и Джека в момент совершения страшного – то есть когда малыш касался того странного места, покрытого волосами.

– Это «пышный» лифчик, – объяснил Джек.

– Я знаю, что это такое, я хотела спросить, чей он.

Алиса понюхала лифчик и состроила гримасу, затем откинула одеяло и уставилась на малыша, который стоял по стойке смирно, натягивая пижамные штаны хозяина.

– Джек, рассказывай.

– Это лифчик мамы Эммы Оустлер, Эмма украла его и дала мне. Я не знаю зачем.

– А вот я знаю, – сказала Алиса.

Джек заплакал. Лицо Алисы изменилось, куда-то подевалось чудовищное омерзение, которое Джек видел только что, да и «малыш» стал уменьшаться в размерах.

– Так, не глотай сопли, не глотай, кому сказала! – рявкнула Алиса.

Джеку нужен был платок, мама протянула ему лифчик, Джек замялся.

– Давай сморкайся! Я все равно выстираю его, прежде чем отдать ей.

– Вот оно что.

– Рассказывай, Джек. Все как есть, начистоту. Например, вот с чего начни – в какие такие игры вы тут играете с Эммой?

Сын рассказал маме все – ну почти все. Наверное, он умолчал, что Эмма показывала ему свои обнаженные груди, наверное, он преуменьшил число случаев, когда Эмма просила показать ей «малыша», разумеется, не сказал, как малыш касался странных волос у Эммы между бедер. Но мама и так прекрасно поняла, в чем дело.

– Ей всего пятнадцать, а тебе, Джек, всего восемь! Боюсь, мне придется хорошенько поговорить с миссис Оустлер.

– Она накажет Эмму?

– Я искренне на это надеюсь.

– А ты меня станешь наказывать?

Как она посмотрела на него! Сначала Джек не понял, что мама хотела сказать своим «Мы с тобой так говорим, будто совсем не знакомы друг с другом». Вот теперь он понял – они с мамой друг другу чужие, так она на него глянула.

– Чего тебя зря наказывать, все равно вляпаешься во что-нибудь в этом духе, дай только срок, – только и сказала Алиса.

Глава 11. Папа, который сидит внутри

Отношения Джека и Эммы, как мы видели, развивались весьма драматически, этот же путь был уготован и отношениям Алисы и миссис Оустлер (им, впрочем, еще только предстояло зародиться). На фоне этой драмы последствия неспособности мисс Вурц держать класс в руках выглядели незаметными; впрочем, драма (импровизационного свойства) крылась и тут.

В классе Джек сидел за спиной Люсинды Флеминг. Девочка она была высокая, из-за нее бедняга Джек не видел доску, но мало этого – Люсинда еще завела привычку регулярно (и намеренно) хлестать его по лицу своим хвостом, толщиной с хорошую швабру и длиной до середины спины. Джек не знал уже, что и делать, и в ответ стал хватать Люсинду за хвост и изо всех сил дергать; силенок едва хватало, чтобы притянуть Люсинду затылком к парте, поэтому Джеку приходилось еще и нажимать ей на лоб подбородком. Но ему было больно, а Люсинде – хоть бы что, и Джек уже начал сомневаться, а правда ли она любит наносить себе травмы. Может, она просто невзлюбила Джека после того, как ей пришлось играть преподобного Димсдейла (на пару с Джеком в роли Хестер), а может, за то, что была выше его на голову. Наверное, решил мальчик, Люсинда подумала, что если хлестать его хвостом по лицу, то он, то есть Джек, вырастет.

Каролина Вурц не видела, что Люсинда охаживает Джека хвостом. Она обратила на них внимание, когда Джеку впервые удалось притянуть Люсинду затылком к парте.

– Джек, будь так добр, – сказала мисс Вурц, – не надо меня расстраивать.

Когда Вурц снилась Джеку, ее «Не надо меня расстраивать» произносилось тоном томной соблазнительницы, в классе же – совсем иначе. Расстраивать мисс Вурц – себе дороже, она очень не любила расстраиваться и плохо умела с расстройствами справляться. А третьеклашки частенько – и намеренно – ее расстраивали. Уж слишком идеальным тираном она была в своей другой роли, когда учила их играть на сцене; поэтому они с удовольствием пользовались ее слабостями в классе.

Как-то раз Гордон Френч запустил своего хомяка в волосы ненавистной сестре-двойняшке. Глядя на бедную Каролину Френч, можно было подумать, что хомяк укусил ее, да к тому же заразил бешенством, на самом же деле тот просто бегал у нее по голове туда-сюда. Мисс Вурц заплакала – наверное, испугалась, что хомяку несдобровать. Рыдание было ее последним средством защиты, и она прибегала к нему с пугающей регулярностью.

– О боже мой, не думала, что вы можете так меня расстроить! – надрывалась мисс Вурц. – Вы совершенно, совершенно не щадите мои чувства!

Когда мисс Вурц начинала рыдать, дети уже не обращали внимания на ее слова, думая лишь о том, что будет дальше и к чему невозможно подготовиться. Речь шла, конечно, о внезапном появлении Серого Призрака – все знали, что она обязательно появится, и все равно каждый раз жутко пугались.

В класс вела единственная дверь, и, несмотря на свой статус призрака, миссис Макквот не умела проходить сквозь стены; но все-таки, даже видя, как поворачивается ручка двери, дети не могли не вздрогнуть. Иногда бывало так – дверь распахивалась, а там – никого! Лишь из коридора доносится тяжелое дыхание Серого Призрака; Джимми Бэкон начинал стонать, а две пары близнецов – производить свои обычные звуки. Иногда же миссис Макквот влетала в класс, а ручка двери перед этим даже не дергалась! И только Роланд Симпсон, единственный во всем классе будущий преступник, намеренно закрывал глаза (он любил, когда его пугали).

Миссис Уикстид утверждала, будто Серый Призрак потерял на войне одно легкое. Какое легкое и на какой войне, Джек так и не узнал. Миссис Макквот служила полковой медсестрой и попала под газовую атаку (где и что был за газ, Джек тоже не знал), отсюда ее тяжелое дыхание. Серому Призраку вечно не хватало воздуха.

Третьеклашки заучили реплики миссис Макквот наизусть. После своего неожиданного появления Серый Призрак вел себя как персонаж пьесы в постановке мисс Вурц. Холодным как могила, прерывающимся на вдохи голосом миссис Макквот неизменно спрашивала:

– Кто из вас… довел мисс Вурц… до слез?!

В тот же миг все как один указывали на виновного. Когда третьеклашкам задавали этот ужасный вопрос, они были готовы предать кого угодно. В тот миг у них не было ни друзей, ни правил, ничего. Ибо они рассуждали так: если правда, что миссис Макквот попала под газовую атаку и потеряла легкое, то, значит, она умерла. Кто поручится, что она и взаправду не призрак? Ее кожа, волосы, одежда – все серое, серое, серое! И почему у нее такие холодные руки? Почему никто никогда не видел, как она приходит в школу, почему никто никогда не видел, как она ее покидает? Почему она всегда появлялась именно там, где ее никто не ждал?

Джек на всю жизнь запомнил, как Серый Призрак спросил у Гордона Френча:

– Как-как?.. Что ты там такое… запустил в волосы… своей сестре?

– Хомяка, просто хомяка, доброго и ручного! – отвечал Гордон.

– Гордон, я решила, что это мерзкая вонючая собачонка! – ответила Каролина.

Гордон знал, как себя вести: стоял, вытянув руки по швам, рядом с партой и с трепетом ожидал, когда настанет неизбежное наказание.

– Надеюсь, Каролина… ты не сделала… хомяку больно, – изрекла миссис Макквот, временно забыв о Гордоне.

– Знаете, когда у тебя хомяк в волосах, об этом не думаешь, – отвечала Каролина.

– Где хомяк? – внезапно всхлипнула мисс Вурц.

Она перепутала – миссис Макквот обращалась к ее тезке, сестре Гордона.

– Пожалуйста, Каролина… отыщи хомяка, – сказал Серый Призрак.

Мисс Вурц немедленно, опередив Каролину Френч, встала на четвереньки и залезла под ее парту.

– Милая, я не тебя имела в виду, – укоризненно изрекла миссис Макквот, но поздно: все дети последовали примеру учительницы и стали ползать под партами.

– Как его зовут, Гордон? – спросила Морин Яп.

Но Серый Призрак не собирался так просто отпускать виновника.

– Гордон, ты… пойдешь со мной… и молись, чтобы хомяк… не потерялся… потому что если он… потерялся, то он обязательно… обязательно умрет, – сказала миссис Макквот и вывела за руку Гордона из класса.

Дети проводили их взглядом.

Все знали, куда Серый Призрак ведет Гордона – в школьную часовню. Обычно там никого не было, но даже если шла репетиция хора, миссис Макквот ставила провинившегося на колени посреди каменного пола в центральном проходе спиной к алтарю.

– Ты посмел… повернуться к Господу спиной, – обращалась к провинившемуся миссис Макквот. – Тебе остается лишь надеяться… что Господь не заметил.

Гордон с ужасом рассказывал, какое это мерзкое чувство – знать, что ты повернулся к Господу спиной, и не знать, заметил Он или нет. Минут через пять Гордон почувствовал, как кто-то смотрит на него сзади, откуда-то из алтаря или с кафедры. Наверное, какая-то из четырех женщин вокруг Иисуса (они ведь тоже призраки теперь) вышла из витража и прикоснулась к нему, Гордону, своей ледяной рукой.

Занятия в третьем классе прерывались на подобный манер столько раз, что дети никогда не помнили, кого последним водили в часовню и ставили спиной к Господу. Миссис Макквот никогда никого не приводила из часовни назад – она лишь уводила детей туда (Роланд Симпсон фактически жил в часовне, повернувшись спиной к Господу на веки вечные). По прошествии некоторого времени кто-нибудь из детей, обычно Морин Яп, задавал неизбежный вопрос:

– Мисс Вурц, как вы думаете, может, стоит кого-нибудь послать в часовню посмотреть, все ли в порядке с Гордоном (или кого туда нынче забрал Серый Призрак)?

– О боже мой! – всякий раз восклицала мисс Вурц. – Как же я могла забыть!

И тут же кого-нибудь посылали за Гордоном или Роландом, чтобы спасти их от неизбежной Божьей кары за то, что они стояли в церкви спиной к алтарю. Очень это было неприятно – стоять к алтарю спиной, ты словно напрашивался на наказание.

Зато таким способом третьеклашки хорошо подготовились к жизни в четвертом – где как раз и преподавала миссис Макквот. Единственные, кому доставалось от нее в четвертом классе, были новенькие ученики и ученицы, которым не выпало счастье лицезреть рыдания мисс Вурц. Кому-кому, а Серому Призраку не требовалась в классе помощь – ее дети слушались беспрекословно; другое, конечно, дело – класс мисс Вурц, где без явления потусторонних сил царил хаос.

Третьеклассники регулярно посещали часовню спиной вперед, потому что, несмотря на страх перед Серым Призраком, не имели сил отказать себе в удовольствии лицезреть очередную истерику мисс Вурц. Дети обожали, как она рыдает, и терпеть ее за это не могли, потому что даже в своем нежном возрасте понимали – именно из-за ее слабости им приходится переносить наказания от миссис Макквот. А что до Джека, так рыдания мисс Вурц даже снились ему; на мисс Вурц, как обычно, был «пышный» лифчик миссис Оустлер (несмотря на то, что мама вернула интимный предмет хозяйке).

Слава богу, Серый Призрак Джеку никогда не снился. Юный ум мальчика пришел поэтому к заключению, что миссис Макквот и правда мертва – несмотря на ее весьма регулярные появления в третьем классе, столь же регулярные, сколь и истерики мисс Вурц. Особенно сильное впечатление произвел на учительницу Джимми Бэкон – он сказал Морин Яп, что под маскарадным костюмом на Хеллоуин (он вырядился призраком) у него ничего нет, и в доказательство задрал простыню. Мисс Вурц снова заявила, что дети не щадят ее чувств и что она ужасно расстроена, расстроена навсегда! С неизбежностью в классе снова появился Серый Призрак и потащил Джимми в часовню, где несчастный, одетый призраком мальчик от ужаса обкакался, причем виной тому, по его словам, был не только страх перед Серым Призраком, но и полная уверенность, что от отвращения Иисус покинул витраж за алтарем.

– Что и говорить, Джимми, костюм ты выбрал неудачно, – только и сказала на это мисс Вурц.

Люсинда, не стесняясь, продолжала провоцировать Джека, а тот – прижимать ее за волосы к парте; но подобные шалости были не способны довести мисс Вурц до слез. Как бы жестоко они ни дрались, мисс Вурц решительно отказывалась плакать. Но если они думали, что тем самым спасены от Серого Призрака, то жестоко ошибались.

Люсинда отправилась в часовню за то, что закрасила ручкой Роланду Симпсону контрольную работу по математике, пока тот отбывал срок на каменном полу спиной к Господу. Одноклассники удивились, зачем ей это, – скорее всего, все ответы Роланда и так были неправильные.

Джек тоже разок посетил часовню, зато повод был что надо. Он таки довел мисс Вурц до слез – но не тем, что дергал Люсинду за хвост, а тем, что поцеловал ее. Разумеется, Джек представлял себе, что целует мисс Вурц, – но поскольку это было невозможно, взамен он поцеловал в затылок Люсинду.

Кто, как вы думаете, подбил Джека на такую мерзость? Конечно, Эмма Оустлер. Она была очень зла на Джека, что тот «донес» на нее Алисе, – хотя, правду сказать, ей не сильно за это влетело, так как миссис Оустлер подняла Алису на смех, когда та заявила ей, что Эмма «надругалась» над Джеком. Если верить миссис Оустлер, женщина – и девочка – в принципе не способна «надругаться» над мужчиной или мальчиком; Джеку, сказала она, вне всякого сомнения, нравились игры, в которые с ним играла Эмма. И все-таки мама ее наказала – в течение месяца она была обязана сразу же после школы идти домой.

– Больше нам с тобой не поворковать на заднем сиденье, конфетка моя, не поставить твоего малыша по стойке смирно.

– Но это же всего только на месяц, – напомнил Эмме Джек.

– Кстати, я надеюсь, что у тебя ни на кого из третьего класса не встает, – со значением сказала Эмма. – Ну, кроме Вурц, естественно.

Тут Джек совершил ошибку – пожаловался Эмме на Люсинду Флеминг, ему надоело получать от нее по лицу хвостом, и вообще это несправедливо – начинает всегда она, а попадает только ему. А Эмме в данный момент очень хотелось, чтобы Джеку за что-нибудь попало.

– А-а, ну, дело ясное, Джек. Люсинда хочет, чтобы ты ее поцеловал.

– Правда? – ошарашенно спросил Джек.

– Она еще этого не осознает, но она однозначно хочет, Джек.

– Она больше меня, – сказал Джек.

– Это ничего, просто поцелуй ее – и она станет навечно твоей рабой.

– Зачем мне рабы, я не хочу!

– Ты еще этого не осознаешь, но я клянусь тебе, на самом деле ты хочешь, – сказала ему Эмма. – Ты только вообрази, что целуешь Вурц.

Судьба пробовала предостеречь Джека – но ее намек в виде обнаруженного в коробке для мела дохлого хомяка Гордона Френча мальчик пропустил мимо ушей. Он долго, очень долго не мог набраться храбрости и поцеловать Люсинду Флеминг – но одновременно не мог выкинуть эту идею из головы. Это и правда было непросто – вот она, сидит перед ним, размахивает вправо-влево хвостом, вот она, ее обнаженная шея, прямо перед глазами. И вот в один прекрасный день, когда мисс Вурц отвернулась к доске написать домашнее задание, Джек встал на цыпочки, перегнулся через парту, приподнял хвост Люсинды Флеминг и поцеловал ее в затылок.

Малыш никак не отреагировал – еще один намек судьбы, на сей раз не проигнорированный Джеком. И что это вообще за ерунду им рассказывали про Люсиндино «тихое бешенство»! Хорошенькое «тихое»! Пока Джек дергал Люсинду за хвост и притягивал ее к парте, она не издавала ни звука, но едва он ее поцеловал, поднялся такой шум, словно Люсинду укусил мстительный призрак дохлого хомяка Гордона Френча. Чего только Джеку не снилось, но мисс Вурц, в чем бы ни была одета, ни разу не реагировала на его поцелуи с такой безумной энергией.

Люсинда Флеминг покраснела как рак и заорала как резаная. Она упала в проход и принялась колотить ногами, руками и хвостом, словно ее заживо пожирали кровожадные крысы. Справиться с таким было не под силу мисс Вурц. Она, наверное, решила, что это разминка перед попыткой самоубийства.

– О бедная моя Люсинда, что тебя так расстроило? – вскричала в ужасе учительница; возможно, в реальности она произнесла какие-то иные слова, но можно поручиться, что они были такие же идиотские, – мисс Вурц, как никто другой, отличалась способностью произносить совершенно неуместные вещи.

Наверное, детям было просто любопытно, какую глупость она сморозит в следующий раз, поэтому-то они и шалили.

У мисс Вурц был талант выбирать из классической литературы лучшие фразы – они прекрасно ложились в ткань ее постановок, чаще всего она же сама их и зачитывала (роль «рассказчика» всегда оставалась за ней). Умение не изменило ей и в постановке «Разума и чувств», где Джек играл Элинор, – рассказчик голосом мисс Вурц охарактеризовал Джекова персонажа так: «Ее сердце было безупречно, нрав – добр, а чувства – сильны; и однако, она умела владеть собой – ее матери сей навык еще только предстояло приобрести, сестра же решительно отказывалась от самой мысли учиться этому искусству».

Увы, в следующем классе мисс Вурц решила дать Джеку роль невоздержанной Марианны, которую мальчик терпеть не мог. Сам-то он хотел играть назойливую мамашу миссис Дешвуд, однако мисс Вурц сказала, что Джек «мал еще» и не может играть мать троих детей. Возмутительное лицемерие – за год до того возраст Джека не мешал ему играть ни слепого Рочестера, ни давно-уже-не-деву Тэсс, ни Хестер с красной буквой «П» на груди, ни Анну, которая не нашла настоящего мужчину и легла под поезд.

Итак, мисс Вурц рассыпалась в прах, едва лишь происходило что-либо неожиданное, но даже в такие моменты ее голос звучал внушительно и серьезно, пусть произнесенные слова ясно свидетельствовали, что учительница ни черта не понимает, что стряслось. Это ее свойство не уставало повергать детей в замешательство.

И поэтому, когда Люсинда Флеминг ни с того ни с сего вытянулась между партами, как в столбняке, и принялась биться головой об пол, мисс Вурц обратилась к классу с таким вот вопросом:

– Кто из вас, о безмозглые чада, стал причиной мук и страданий несчастной Люсинды?

– Чего-чего? – сделав круглые глаза, спросила Морин Яп.

– Люсинда описалась! – вставила Каролина Френч.

В самом деле, вокруг Люсинды растекалась порядочная лужа, ее юбка потемнела. Двойняшки Френч стали стучать ногами по полу, пытаясь попасть в такт с бьющейся в конвульсиях Люсиндой, – получалось не слишком хорошо, этой ритм-секции явно требовались репетиции. Близнецы Бут вместо своих обычных сосательных звуков стали синхронно изображать, как их душат, – или, скорее, как они душат свое одеяло. Означенная какофония была куда адекватнее происходящему (Люсинда продолжала истекать мочой и колотить головой по полу), чем самые изысканные слова мисс Вурц.

– Дети, у Люсинды приступ, – сообщила детям, которые и без нее это прекрасно поняли, учительница. – Что бы нам такое сделать, чтобы ей стало лучше?

Джимми Бэкон, по обыкновению, застонал. Джек тоже хотел помочь, но как?

– Я просто ее поцеловал, – объяснил он.

– Что ты сделал? – спросила мисс Вурц.

– В шею, – добавил Джек.

Тут он заметил, как у Люсинды закатываются глаза и она начинает в унисон с сестрами Бут издавать звуки, словно ее душат; казалось, она отправляется в мир иной. Даже Роланд Симпсон – будущий ученик школы для трудных подростков, а впоследствии и заключенный – испугался и временно решил вести себя как полагается. Что же до Джимми Бэкона, то здесь нам остается только поблагодарить Бога, что в тот день он пришел в школу в обычной одежде, а не в простыне.

Каролина Френч сделала такое лицо, словно у нее в голове завелась сразу целая сотня хомяков. Тупицы Грант Портер и Джеймс Тернер, а с ними и Гордон Френч – что там, все мальчики в классе, включая Роланда Симпсона и Джимми Бэкона, – не скрывали своего возмущения поступком Джека. Еще бы – он поцеловал умственно отсталую Люсинду Флеминг (вот уж в самом деле несмываемый позор)! А Морин Яп зарыдала – наверное, испугалась, что ее-то никто никогда целовать не станет; впрочем, на фоне мисс Вурц рыдания Морин выглядели детским лепетом.

Что же это за звуки издает Люсинда, она что, проглотила язык?

– Вот у нее и кровь пошла! – закричала Каролина Френч.

В самом деле, изо рта у Люсинды текла красная струйка. Но язык тут был ни при чем – девочка прокусила себе нижнюю губу.

– Она сейчас сама себя съест! – завопила от ужаса Морин Яп.

– Ох, Джек, ты даже не представляешь, как я расстроена, – всхлипывала мисс Вурц.

Ее послушать, так Джек не поцеловал Люсинду, а сделал ей ребенка. Ясно, на этот раз ему не избежать часовни. Значит, вот что бывает от поцелуев – моча, кровь, столбняк и все прочее; подумать только, а ведь я ее всего лишь в шею поцеловал!

Тут Джимми Бэкон потерял сознание, – как обычно, ниоткуда появился Серый Призрак. Так неожиданно, что Джимми даже обкакаться не успел. Еще секунду назад в классе были только дети и мисс Вурц – и вот уже миссис Макквот стоит на коленях рядом с Люсиндой, раскрывает ей челюсти (спасая тем самым нижнюю губу) книжкой и запихивает ее поглубже.

– Вот так, Люсинда… лучше жуй это, – сказал Серый Призрак. – Губу ты уже порядочно… попортила, скажем так.

Джек хорошо запомнил, что это была за книжка. Память у Джека всегда работала странно, не умела отличать важное от неважного; впрочем, в нашем случае книга Эдны Мей Берном «Курс игры на фортепиано, часть вторая», которую Джек частенько видел на парте у Люсинды, едва ли попадала в последнюю категорию. Мальчик думал, что по этой самой книге, вот по этому самому экземпляру, преподавал папа, он был в этом совершенно уверен. Конечно, он задавал по ней уроки тем самым девочкам, с которыми развлекался в школе Святой Хильды! Интересно, они обе читали ее или только одна из них?

Тут упала в обморок и Морин Яп – лицезреть происходящее, начиная с поцелуя и заканчивая книгой у Люсинды во рту, оказалось выше ее сил. Наверное, она решила, что миссис Макквот – ангел смерти, когда та склонилась над ее одноклассницей; на самом же деле такое поведение совершенно естественно для бывшей полевой медсестры – если она и правда была на войне, то видала куда больше крови.

Мисс Вурц, конечно же, продолжала рыдать, чем спровоцировала неизбежное.

– Кто из вас… – как всегда, тяжело выдохнула миссис Макквот, – довел мисс Вурц… до слез?

– Это я, – немедленно ответил Джек.

Одноклассники и одноклассницы ахнули – так не полагается! Серый Призрак, однако, не удивился, услышав голос мальчика.

– Я прошу прощения, – добавил Джек, но миссис Макквот уже глядела в другую сторону – Люсинда пришла в себя и поднялась на ноги.

Ее шатало, из прокушенной губы сочилась кровь, блузка и юбка насквозь пропитались кровью и мочой, – впрочем, Люсинда ничего этого не заметила. Она лишь безмятежно улыбалась – как всегда.

– Люсинда… тебе надо… наложить швы, – сказал Серый Призрак. – Каролина… отведи ее… к медсестре.

Мисс Вурц снова решила, что коллега обращается к ней, но та имела в виду двойняшку Френч, которая сразу это поняла.

– Нет, я не про тебя… милая, – сказал мисс Вурц Серый Призрак. – Это же твой класс… стало быть, тебе… нужно остаться здесь.

Затем она скомандовала сестрам Бут отвести к медсестре заодно и Морин Яп – та тоже пришла в себя, но голова у нее все еще кружилась. Очнулся и Джимми Бэкон, и тоже не до конца – стоял на четвереньках на полу, словно собирался искать дохлого хомяка Гордона; его к медсестре выпало сопровождать Гранту Портеру и Джеймсу Тернеру. Джек подумал, эти двое такие тупые, они небось и не знают, где ее кабинет.

Миссис Макквот тем временем взяла Джека за ухо; он удивился, как нежно она это сделала. Ее пальцы, большой и указательный, были жутко холодные, но, выходя из класса, Джек не чувствовал боли, а в коридоре миссис Макквот и вовсе отпустила его, только положила руку (очень холодную) на шею и завела с Джеком весьма любезный, учитывая сложившиеся обстоятельства, разговор.

– Так что же… вызвало у мисс Вурц… истерику на этот раз? – прошептала миссис Макквот.

Джек очень боялся говорить про поцелуй, но лгать Серому Призраку было никак невозможно.

– Я поцеловал Люсинду Флеминг, – признался он.

Миссис Макквот кивнула, – кажется, она ожидала такой ответ.

– Куда?

– В шею, в затылок.

– Ох… вот оно что… слава богу… я думала, все куда хуже, – вздохнул Серый Призрак.

В часовне никого не было. Джек с ужасом представил себе, как сейчас его развернут спиной к алтарю посреди прохода, но миссис Макквот провела его в самый первый ряд, усадила на скамью и села рядом с ним.

– А почему вы не приказываете мне повернуться спиной?

– Нет, это не для тебя, Джек.

– Почему?

– Мне кажется, тебе стоит стоять к алтарю лицом, – сказал Серый Призрак. – Вот что, Джек, запомни – никогда, слышишь, никогда не поворачивайся к Богу спиной. Потому что я уверена… Он смотрит на тебя… всегда, каждую секунду.

– Правда?

– Однозначно.

– Вот оно что.

– Джек… тебе же всего восемь… а ты уже целуешь девочек!..

Подумать только, восемь лет… а ты уже!

– Я же только в шею.

– Твой поступок сам по себе… совершенно невинный… но ты видел… к чему он привел.

В самом деле, несчастная описалась, билась головой об пол, прокусила губу, теперь ей нужно наложить швы!

– Что мне делать, миссис Макквот?

– Молись, – сказала она. – А молясь… нужно стоять к алтарю лицом… так полагается.

– О чем мне молиться?

– Молись… о силе воли… о способности контролировать свою похоть.

– Что-что?

– Молись… о способности… держать себя в руках, Джек.

– А зачем мне держать себя в руках? Чтобы не хотелось целовать девочек?

– Чтобы не хотелось… делать вещи похуже, Джек.

Такие, какие делал твой папа, который сидит у тебя внутри, вполне могла продолжить миссис Макквот. Произнося последнюю фразу, она не смела глянуть Джеку в глаза – она смотрела ему между ног! Она явно вела речь про малыша, про вещи, которые тот может делать. Джек не очень понимал, что это за штуки такие, которые хуже, чем целовать девочек, но изо всех сил молился о том, чтобы их не делать. Он молился, молился и молился.

– Прошу прощения… что отвлекаю тебя, Джек… но у меня есть вопрос.

– Да, пожалуйста.

– Ты когда-нибудь… делал что-нибудь похуже… чем поцеловать девочку?

– А что может быть хуже?

– Ну… что-нибудь… серьезнее, чем поцелуи.

Джек взмолился, чтобы Серый Призрак простил его за то, что он сейчас скажет.

– Я спал с лифчиком миссис Оустлер.

– Ты про Эмму Оустлер? Она дала тебе свой лифчик?

– Нет, она дала мне лифчик своей мамы.

– Эмма дала тебе лифчик своей мамы?

– Да, именно так. А моя мама у меня его отобрала.

– О боже мой! – воскликнула миссис Макквот.

– Это был «пышный» лифчик, – уточнил Джек.

– Джек… молись дальше.

Она ушла, как полагается призраку, – встала на колени посреди прохода и перекрестилась. Она была так добра к нему, Джек решил, что сегодня она живее, чем он думал; но ее слова пробирали до костей не хуже, чем глас покойника из могилы.

Бог, значит, следит за Джеком Бернсом. И если Джек повернется к Нему спиной, Бог увидит. Ясно, почему Бог так пристально за ним следит, – Он знает, что Джек свернет с пути истинного, Серый Призрак был в этом совершенно уверен. Кто в этом виноват, он ли, папа ли, который сидит внутри, или независимый и своенравный малыш, – не важно, главное, Джеку, вне всякого сомнения, уготована судьба совершать сексуальные грехи, как и предсказывала Эмма Оустлер.

Он молился, молился изо всех сил; колени саднили, спина болела. Но вскоре он учуял запах фруктовой жевательной резинки.

– Что это ты тут делаешь, конфетка моя? – прошептала Эмма.

Джек не посмел обернуться.

– Молюсь, что же еще.

– Я слышала, ты таки поцеловал ее. Ей на губу наложили четыре шва! Малыш, надо нам с тобой хорошенько поработать над техникой! Девочку нельзя так целовать, она тебе не бифштекс!

– Она сама себе губу прокусила, я тут ни при чем, – ответил Джек, но Эмма и не думала верить.

– Потерял контроль над собой в момент страсти?

– Я молюсь, вообще-то, – сказал Джек, не оборачиваясь.

– Молитвы тебе не помогут, конфетка моя. Нужны тренировки, а не молитвы.

Вот так Эмма Оустлер и отвлекла Джека от молитвы. Если бы она не нашла его в часовне, Джек обязательно бы выполнил наказ Серого Призрака до конца. И если бы он сумел вымолить себе силы держать себя в руках, то есть контролировать малыша, – кто знает, от чего Джек Бернс оказался бы избавлен в будущем сам и от чего избавил бы других?

Глава 12. Еще одна иерихонская роза, но необычная

Джек в течение многих лет регулярно получал на Рождество открытки от Люсинды Флеминг (не чтение, а скука адская). Он не понимал, почему она ему пишет, и не отвечал. И уж конечно, больше не целовал ее.

Эмма Оустлер предположила, что поцелуй Джека – первый и лучший в жизни Люсинды, а скорее всего, и последний. Но Джек отверг эту теорию – количество ее детей, перечисление возрастов и дней рождения которых занимало значительную часть открытки, было слишком велико. Джек пребывал в восхищении от детородных способностей Люсинды и делал естественный вывод: муж Люсинды целует ее регулярно и, кажется, оба этим довольны. Кроме того, видимо, мужчина, который значительную часть жизни занят тем, что целует Люсинду Флеминг, скорее всего, не вызывает у нее ту реакцию, что вызвал Джек, – она не прокусывает себе насквозь нижнюю губу и не писается от ужаса.

Вспоминая школьные дни, Джек сознавал, что не скучает ни по Люсинде, ни по «бешенству», которое, как думал он некогда, одноклассница хранила специально для него. Зато он скучал по Серому Призраку. Миссис Макквот сделала все, что могла, дабы помочь Джеку не повторить путь отца. Не ее вина, что Джек мало и плохо молился, что не нашел в себе сил контролировать свою «похоть». Джек все-таки стал спиной к Богу – но это целиком его дело, ни папа, ни Серый Призрак тут ни при чем.

В четвертом классе ему стали задавать домашние задания, и пребольшие. Эмма честно помогала ему их делать, заодно трудясь не покладая рук над его сексуальным просвещением.

В четвертом классе Джека учила, как было сказано, миссис Макквот, два дня в неделю она оставалась в школе после уроков помогать Джеку с математикой. Ему было нетрудно сосредоточиваться на математике – в присутствии Серого Призрака его ничто не отвлекало, она никогда ему не снилась, ни в своем белье, ни в чужом. Джеку надо было бы сказать ей спасибо – не только за слова в часовне, но и за то, как она старалась дать ему противоядие от мисс Вурц – силу противостоять ее власти над Джеком, когда он ступал на сцену.

Джеку выпало играть Адама в слащавой версии «Адама Бида» (мисс Вурц в соавторстве с Джордж Элиот). «Целуются, охваченные глубокой радостью», – говорилось в ремарках. Никакой радости от поцелуя с Люсиндой Флеминг Джек не испытал, но на сцене ничто не могло ему помешать. Задача, однако, оказалась не из простых – в роли Дины выступала Хизер Бут. Мало того что сама Хизер на протяжении всего спектакля издавала свои любимые «одеяльные» звуки – ее сестра, стоявшая за задником, вторила ей.

Пэтси Бут мисс Вурц доверила роль Хетти, женщины, которая предает Адама. Нет, вы только подумайте, какой ужас! Джек – Адам в итоге женится на точной копии женщины, которая предает его! Бедная Джордж Элиот не иначе перевернулась в гробу.

Еще Вурц испытывала чрезвычайно сильные чувства к одному месту в пятьдесят четвертой главе. Как обычно, она превратила повествование в диалог и вложила его в уста Джека. Тот мужественно справился с трудностями – реплики были ужасно тяжелые, а взгляд влюбленных глаз Хизер Бут ничуть не помогал ему.

– Разве бывает в жизни двух людей лучший миг, чем тот, когда они понимают, что соединены навеки – что им предстоит всю жизнь помогать друг другу, давать друг другу силы, опираться друг на друга во время любого ненастья, облегчать друг другу боль и разделить друг с другом все до единого воспоминания в час, когда смерть разлучит их навсегда? – таким вот слогом вопрошал Джек – Адам Хизер – Дину, а та все посасывала да посасывала невидимое одеяло, словно бы поцелуй возлюбленного вызвал у нее рвотный рефлекс.

– Джек, – сказала миссис Макквот, посмотрев пьесу, – тебе не следует воспринимать слова мисс Вурц как истину в последней инстанции. Щепотка соли не помешает.

– Чего?

– Это такое выражение – добавить щепотку соли, то есть не относиться к чему-либо слишком серьезно.

– Вот оно что.

– Лично я, к примеру, вовсе не думаю, что в жизни двух людей лучший миг – тот, когда они понимают, что соединены навеки. По мне, большего ужаса и представить себе нельзя.

Джек немедленно сделал вывод, что либо миссис Макквот несчастлива в браке, либо ее муж умер и оставил ее несчастной вдовой, по привычке именующей себя «миссис», и при этом перед тем, как смерть разлучила их навеки, не успел поделиться с ней всеми своими воспоминаниями.

И естественно, Эмма Оустлер доводила Джека до исступления своей ревностью – да как он смеет целоваться с Хизер Бут на виду у всей школы, к тому же «охваченный глубокой радостью»!

– А ты языком воспользовался? – спросила Эмма. – Из зала мне показалось, что у вас настоящий французский поцелуй.

– Как я должен был им воспользоваться?

– Так, это еще один пункт в наше домашнее задание. Черт, по этой программе мы отстаем, и еще как! Кажется, ты чересчур много времени тратишь на математику.

– По какой программе мы отстаем?

– Дубина, из зала мне казалось, ты ее душишь!

Разгадка-то простая – свои сосущие звуки сестры Бут начали издавать еще в приготовительном классе, Эмма могла бы и припомнить, ведь породили их, скорее всего, ее собственные «рассказы в тихий час»!

– Ты погоди, Джек, вот дойдете до «Миддлмарча», там ты вздохнешь с облегчением, – говорил Серый Призрак. – И роман этот лучше, чем «Адам Бид», да и мисс Вурц еще не нашла способа превратить его в моралите.

Вот так, благодаря миссис Макквот, Джек уже в четвертом классе научился видеть дальше собственного носа. Он потом долго жалел, что Серый Призрак не учил его вплоть до окончания школы, но ему и так повезло. Целый год с миссис Макквот не прошел даром.

Научиться видеть дальше собственного носа непросто, особенно с Каролиной Вурц. Она была из тех читателей, которые занимаются вивисекцией – извлекают из книг истины, моральные уроки, впечатляющие цитаты, не обращая внимания на то, какой непоправимый ущерб наносят своему (и чужому) восприятию текста. Если бы Серый Призрак, как заправский фармацевт, не прописал Джеку щепотку соли, кто знает, он, может быть, до старости думал бы, что в самом деле знает, о чем и как написаны «Джейн Эйр», «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», «Алая буква», «Анна Каренина», «Разум и чувства», «Адам Бид», «Миддлмарч». Ведь к четвертому классу он еще не прочел этих книг – он лишь играл в кастрированных мисс Вурц инсценировках.

Джек хорошо знал добрую природу женщин – ее славу поддерживала доска объявлений в школе Святой Хильды. Там регулярно появлялись, например, такие цитаты из Эмерсона: «В значительной степени мы обязаны своей цивилизованностью женщине». Джек не открыл еще пьесы мисс Вурц по «Миддлмарчу» (не говоря о романе), а уже прочел немало цитат из Джордж Элиот на той самой доске. Разумеется, сначала он думал, что писательница – мужчина, причем мужененавистник, если судить по самой популярной цитате: «Ум мужчины – в той мере, в какой он вообще существует, – всегда превосходит все уже тем, что он мужской, – в том же смысле, в каком самая маленькая из карликовых берез ценнее самой высокой пальмы, – и даже мужское невежество более высокого качества, чем все прочие». Но что же это, черт побери, значит, не уставал раздумывать Джек.

Джеку досталась роль Доротеи. Он излучал со сцены «совершенно детские представления о браке» (еще бы, он только в четвертый класс перешел!), «несмотря на все свое желание познать истину жизни».

– Гордость помогает человеку, – лепетал Джек – Доротея, – гордость вовсе не плоха, если заставляет нас скрывать наши раны. Конечно, когда она заставляет нас ранить других, это плохо.

Разумеется, это снова слова автора, вложенные в уста Джека – Доротеи волею мисс Вурц.

Она полагала, что сценические таланты Джека восхитительны, что предела его «актерским возможностям» нет. Миссис Макквот нашла на это контраргумент как раз на страницах «Миддлмарча».

– Мир битком набит натянутыми аналогиями и красивыми, но гнилыми внутри яйцами, известными человеку под именем «возможностей», – шепнул как-то на ухо Джеку Серый Призрак.

– Это Джордж Элиот? «Миддлмарч»? – удивленно переспросил он.

– А то, – ответила миссис Макквот. – Эта книга – не простецкая проповедь, Джек, она куда глубже и сложнее.

Мисс Вурц не стеснялась предсказывать Джеку блестящее будущее великого актера – нужно только старательно заучивать ее сценические уроки. Миссис Макквот и на это нашла что возразить.

– Из всех многообразных форм того, что люди называют «ошибкой», легче всего стать жертвой пророчества, – снова процитировал Серый Призрак невурцифицированный текст «Миддлмарча».

– Чего?

– Я имею в виду, Джек, что тебе нужно, нет, ты обязан играть в своей жизни более активную роль. Не мисс Вурц, а ты должен определять свое будущее.

– Вот оно что.

– Ты разве не понимаешь, в чем проблема Вурц, конфетка моя? – спрашивала его Эмма.

– А у нее есть проблема?

– Джек, ну это же очевидно – она незавершенный человек, – сказала Эмма. – Я, наверное, ошиблась, сказав, что у нее есть дружок. Наверное, дорогую одежду ей покупают родственники. Ты же не думаешь, что в ее жизни есть секс? Что он вообще хоть когда-нибудь в ее жизни был?

Надеюсь, подумал Джек, что он был у нее только в моем сне. Он не мог не признать (правда, Эмме об этом не говорил), что его весьма смущал этот контраст – как много он узнавал от мисс Вурц и сколь очевидны были ее недостатки и слабости.

Вслед за Каролиной Вурц Джек искал мудрых изречений и советов, – правда, учительница искала их в книгах, а Джек на доске объявлений школы Святой Хильды. Разными были и результаты – мисс Вурц находила много, Джек почти ничего. В те времена девочкам, из тех, что постарше, особенно нравился Халиль Джибран; Джек снял с доски одну цитату из него и принес Серому Призраку – ему потребовался перевод.

Пусть в вашей близости будут интервалы,

Пусть между вами танцуют ветры небес.

– Что это значит?

– Это чушь собачья, бред сивой кобылы, – не стесняясь, ответил Серый Призрак.

– Что?

– Это полная ерунда, Джек, эти слова не значат ни-че-го.

– Вот оно что.

Миссис Макквот скомкала бумажку с текстом Халиля.

– Я хотел вернуть ее на доску, – извиняющимся тоном сказал Джек.

– Джек, давай поставим эксперимент. Если мистеру Джибрану в самом деле место на доске, то, я уверена, он сумеет вернуться туда без нашей помощи.

Джек тоже был уверен – он вообще верил миссис Макквот. И не боялся задавать ей такие вопросы, какие не мог набраться смелости задать никому другому. Например, он очень многого не смел спросить у мамы, – к его ужасу, список таких вопросов рос изо дня в день. Она все больше и больше отдалялась от него, и Джек понял, что это знак, но только знак чего? Он устал получать все время один и тот же ответ («вырастешь – узнаешь», «мал еще»), ему, честно говоря, стало уже плевать, отчего мама ведет себя с ним так свысока.

А Лотти – она же Лотти. Когда-то он очень тепло к ней относился – особенно тепло, когда был от нее далеко, в Европе, путешествуя из порта в порт, – но вот он вырос, и Лотти больше не прижимала его к груди, не слушала биение его сердца. Джек уже находился в том возрасте, когда в такую игру приятнее играть с девочками вроде Эммы, что он и делал. Эмма говорила так:

– Самая интересная часть жизни у Лотти позади.

Миссис Уикстид, и без того старая, все больше старела; теперь она грела пальцы, не обхватывая ими чашку с горячим чаем, а опуская их туда (а когда вынимала, то иногда случайно брызгала чаем на Джека). В годы, когда ее покойный муж страдал от артрита, она научилась мастерски завязывать галстук.

– А теперь, Джек, эта болезнь поразила и меня, – говорила мальчику старуха-благодетельница. – Вот скажи мне, разве это справедливо?

Тема справедливости занимала и самого Джека.

– Ведь это же несправедливо, если я превращусь в папу, – сказал как-то мальчик миссис Макквот. С ней он всегда был откровенен, а с Эммой стал себя сдерживать, особенно в разговорах на эту тему. – Скажите, ведь это же несправедливо?

Он уже точно знал, видел сам, что она и вправду была полевой медсестрой на войне (а сколько правды было в истории про легкое, потерянное после газовой атаки, Джека уже не интересовало).

– Миссис Макквот, скажите, пожалуйста, вот вы как думаете – я стану как папа?

– Джек, пойдем пройдемся.

Он сразу понял, куда его ведут, – в часовню.

– Я наказан?

– Да нет же, что тебе в голову взбрело! Просто там мы сможем спокойно пораскинуть мозгами, нам никто не будет мешать.

Они сели на скамью в первом ряду, как полагается, лицом к алтарю. В центральном проходе стоял на коленях спиной вперед мальчик из третьего класса. Наверное, Серый Призрак оставил его в этой позе довольно давно – миссис Макквот удивилась, увидев наказанного, но тут же забыла о его существовании.

– Джек, если и вправду выйдет так, что ты станешь таким же, как папа, запомни – не вини его в этом.

– Но почему?

– Видишь ли, человек делается жертвой обстоятельств только и исключительно по собственной, понимаешь, по собственной воле. Ну еще иногда по воле Божьей, – сказал Серый Призрак.

Судя по лицу наказанного третьеклашки, тот решил, что миссис Макквот говорит о нем.

Слава богу, Джек никогда не задавал следующего вопроса Эмме Оустлер. Его услышали лишь уши миссис Макквот и стены часовни.

– Скажите, а если у человека на уме один только секс, каждую минуту, – это воля Божья или что?

– О боже мой! – воскликнула миссис Макквот и перевела взгляд с алтаря на Джека. – Ты серьезно?

– Каждую минуту, – повторил он. – Мне еще снятся сны – исключительно сны о сексе, больше ни о чем.

– Джек, ты говорил об этом с мамой?

– Я знаю, что она ответит. «Мал еще говорить об этом».

– Но ты уже не мал думать и видеть об этом сны!

– Может, когда я пойду в школу для мальчиков, мне станет легче, – сказал Джек.

Он знал, что у мамы есть план – после школы Святой Хильды отдать его в школу для мальчиков. Через дорогу от Святой Хильды располагался колледж Верхней Канады, чьи воспитанники все время крутились вокруг девочек из Святой Хильды (тех, что постарше). Разумеется, миссис Уикстид хорошо знакома с кем-то из колледжа, разумеется, учителя из Святой Хильды напишут ему лучшие рекомендации (по крайней мере, в плане успеваемости). Он даже прошел собеседование в колледж. Привыкнув к серому и малиновому в Святой Хильде, Джек решил, что в колледже слишком много синего – мальчики носили галстуки в сине-белую полоску. А те, кто играл за первые команды колледжа, носили уже целиком синие галстуки. Алиса решила, что у спортсменов в колледже слишком много поклонников; их превращают в кумиров, говорила она Джеку, и это очень плохо. По сей причине на собеседовании она сказала, что ее сын не очень спортивный.

– Откуда ты знаешь? – спросил Джек, ведь он ни разу не пробовал заниматься спортом.

– Джек, верь мне, ты не спортивный.

Но он верил маме все меньше и меньше.

– И в какую же школу ты идешь? – спросил Серый Призрак.

– В колледж Верхней Канады – так мама решила.

– Я поговорю с твоей мамой, Джек. Мальчики из колледжа заживо спустят с тебя шкуру.

Джек верил миссис Макквот, так что сильно перепугался и поделился страхами с Эммой.

– Как это они спустят с меня шкуру? Зачем, почему?

– Ну просто ты не спортивный, Джек.

– И что?

– Ничего, они заживо спустят с тебя шкуру, и дело с концом. Ты будешь чемпионом в другом виде – в спорте по имени «жизнь», конфетка моя.

– Спорте по имени…

– Так, заткнись и поцелуй меня, – приказала Эмма.

Они, как обычно, сидели на заднем сиденье лимузина Пиви. С недавних пор Джеков малыш стал небезразличен к Эмме – от нее требовалась лишь малая толика усилий. Правда, если у малыша было плохое настроение, то, что бы Эмма ни делала, вставать он отказывался. Эмма ходила в десятый класс, ей было шестнадцать, а на вид – то ли тридцать, то ли сорок, и еще ей поставили на зубы пластинки, что ее чрезвычайно бесило. Из-за них Джек боялся целовать ее.

– Нет, не так! – учила мальчика Эмма. – Я что, птица в клетке? Ты что, пытаешься накормить меня червячками?

– Это мой язык!

– Я знаю, что ты там мне суешь в рот. Я говорю о другом, о важном – о том, как я это воспринимаю.

– Тебе кажется, будто это червяк?

– Нет, мне кажется, что как ты меня целуешь, так я задыхаюсь.

Она притянула его за голову, затем посмотрела ему в лицо с необыкновенной теплотой и одновременно жгучим нетерпением. С каждым годом Эмма делалась все крупнее и сильнее. Про себя же Джеку казалось, что он и вовсе не растет. Но у него теперь стоял, и еще Эмма всегда каким-то образом знала, стоит у него или нет.

– Этот твой дружок – ух, он будет знаменит!

– В каком смысле?

– В таком, что очень скоро он будет нарасхват.

– Сэр, ваша подружка вешает вам на уши лапшу, – сказал Пиви.

– Сам ты сэр! А ну закрой рот и веди машину, – приказала Эмма.

Как и Джек, Пиви не в силах был возражать.

Джек часто задумывался, что же такое произошло между мамой и миссис Оустлер, когда Алиса возвращала ей лифчик, если его снова оставили наедине с Эммой. И не просто оставили – они очень много времени проводили друг с другом, более того, частенько оставались наедине дома у Эммы. Даже если ее мама тоже была дома, она не беспокоила их – никаких бессмысленных криков про чай и тому подобное.

Оустлеры жили в трехэтажном особняке на Форест-Хилл, он достался миссис Оустлер от бывшего мужа; Эмма и мама разбогатели на разводе. В торонтских таблоидах женщин, которые заработали на разводе много денег, поливали ядом, но миссис Оустлер говорила, что этот способ разбогатеть ничуть не хуже любого другого.

Уже по лифчику можно было предсказать, какова миссис Оустлер на вид – маленькая, невысокого роста, а по Эмминым усикам – что растительность у нее на теле весьма пышная. Усиков не имелось только потому, что мама Эммы регулярно эпилировала верхнюю губу (а то, говорила Эмма, у нее были бы самые настоящие усы!). Иной наблюдатель посоветовал бы ей эпилировать заодно и руки, однако единственной видимой глазу мерой по контролю за волосяным покровом являлась у миссис Оустлер стрижка – очень короткая, как у мальчиков. Женщина она была привлекательная и даже красивая, но Джеку все равно казалось, что она похожа на мужчину.

– Верно, но на очень привлекательного мужчину, – поправляла сына Алиса.

Она полагала, что мама Эммы «просто красавица», и говорила, что ей жаль Эмму, мол, та пошла «в отца».

Джек ни разу не видел Эмминого папу. Каждый раз после зимних каникул Эмма приходила в школу загорелая – отец возил ее то в Мексику, то еще куда-то на юг. В другое время года они не встречались. Еще Эмма проводила один летний месяц в сельском доме на берегу озера Гурон, но там за ней следила или няня, или хозяин дома, папа там появлялся только по выходным. Эмма никогда ничего про него не рассказывала.

Миссис Оустлер считала, что Эмма «мала еще» эпилировать себе усики на губе; мама и дочь постоянно ссорились по этому поводу.

– Да их же почти не видно, – говорила мама Эмме, – к тому же в твоем возрасте это не имеет ни малейшего значения.

Они ссорились и по другим поводам, что естественно для одинокой матери, растящей единственного – и «трудного» – ребенка, то есть шестнадцатилетнюю дочь, которая давно сильнее и больше ее и не собирается прекращать расти.

Миссис Оустлер считала также, что Эмма «мала еще» для татуировок, – невыносимое лицемерие в глазах Эммы, ведь мама совсем недавно сделала себе татуировку у Дочурки Алисы. Джек даже не подозревал, – впрочем, что бы Эмма ему ни говорила, для него это почти всегда оказывалось новостью.

– А какую? Где? – страшно заинтересовался Джек.

Как удивительно! Оказывается, Эммина мама сделала себе татуировку, чтобы скрыть шрам.

– У нее было кесарево, – сказала Эмма.

Ага, вот опять, подумал Джек.

– Вот она и решила закрыть шрам.

Подумать только, когда-то Джек думал, что «кесарево» – это название отделения для трудных родов в больнице города Галифакса!

– Ей сделали надрез «бикини», – сказала Эмма.

– Чего?

– Ну, горизонтальный, а не вертикальный.

– Я все равно не понимаю.

Пришлось им отправиться в спальню к миссис Оустлер (ее не было дома). Там Эмма показала Джеку мамины трусики – черные, маленькие, точная пара к тому самому лифчику. Надрез у миссис Оустлер назывался «бикини» потому, что проходил ниже трусиков.

– Хорошо, а какая татуировка-то?

– Какая-то дурацкая роза.

Вот уж неправда, подумал Джек. Он готов был спорить, что знает, какую именно розу вывела мама на миссис Оустлер; если это так, то трусики не закрывают ее целиком.

– Иерихонская?

На этот раз, едва ли не впервые, опешила Эмма:

– Какая-какая?

Не так-то просто девятилетнему мальчику объяснить, что такое иерихонская роза. Джек показал Эмме кулак:

– Ну, вот такого примерно размера.

– Да, ты прав. Продолжай.

– Значит, это цветок, но в нем скрыты лепестки другого цветка.

– Какого другого цветка?

Джек слышал много разных слов, только не понимал смысла. Были какие-то «половые губы», еще было какое-то «влагалище», наверное, это все названия цветов. Значит, цветок, скрытый в иерихонской розе, – вроде эти самые «половые губы» и есть, они там и спрятаны, и это что-то такое, что бывает у женщины, то есть в розе спрятано влагалище. Джек даже представить себе не мог, какую белиберду он нес, объясняя все это Эмме, но та прекрасно поняла, о чем он ведет речь.

– Ты шутишь, Джек.

– Ну, чтобы этот цветок увидеть, надо знать, что он там, а то не найдешь, – сказал мальчик.

– Конфетка моя, только не рассказывай мне, будто знаешь, как выглядит влагалище.

– Ну, там же не настоящее влагалище, – поправился Джек.

Но уж иерихонских роз он за свою недолгую жизнь навидался. И лепестки того цветка («розовые губки», как называл их Бабник Мадсен) он изучил довольно подробно, так что умел сразу их находить – те самые лепестки-да-не-совсем, которые и делали обычную на первый взгляд розу иерихонской.

– Наверное, ты просто не очень внимательно смотрела, – сказал Джек Эмме, которая до сих пор не могла поверить и стояла с открытым ртом. – Я имею в виду, ты не очень внимательно разглядела татуировку.

Эмма взяла Джека за руку и отвела к себе в спальню, не выпуская из другой мамины трусики, словно в знак того, что нижнее белье миссис Оустлер – ключевой элемент в его жизни.

Как выглядела спальня Эммы? Соберите воедино все предрассудки о том, что может быть в комнате у девочки, которая переживает самый острый момент перехода от детства через половое созревание к разнузданной похоти, – и вы получите точную картину. Повсюду валялись забытые плюшевые мишки и другие мягкие игрушки, на стене висел плакат с концертом «The Beatles» и еще один с Робертом Редфордом (наверное, реклама фильма «Иеремия Джонсон», так как у Редфорда была борода). А поверх мишек – разнообразные трусики и лифчики Эммы (у одного из мишек лифчик был затянут на шее удавкой). Взгляд знатока сразу определил бы, что Эмме страсть как хочется пройти вышеозначенный процесс побыстрее, уж точно быстрее сверстниц.

Джек, конечно, не мог этого понять, он-то сам никуда в этом смысле не торопился. Ему просто повезло (или не повезло) встретиться с Эммой Оустлер, которая знала историю его папы; несмотря на разницу в семь лет, Эмма очень хотела, чтобы Джек был таким же, как она.

– Значит, ты знаешь, как выглядит влагалище, – сказала Эмма и легла на кровать посреди лифчиков, трусиков и плюшевых мишек.

– Я знаю, как выглядит то, что скрыто в иерихонской розе, – уточнил Джек.

Эмма и не думала отпускать его руку, так что ему пришлось лечь на кровать вместе с ней.

– Значит, ты знаешь, что такое влагалище – ну там половые губы и все такое прочее, – сказала Эмма, задрала юбку и стащила трусики.

Бедра у нее такие здоровенные, что в мамины трусики Эмме ни за что не поместиться. Снимать трусики до конца Эмма не стала – такая у них в школе Святой Хильды была мода; Эмма освободила правую ногу, и интимный предмет остался болтаться на левой лодыжке, контрастируя своей белизной с Эммиными серыми носками, спущенными, как обычно, до середины икры (они словно служили символом Эмминой привычки раздеваться – или одеваться, с какой стороны посмотреть, – не до конца).

– У тебя большие ноги, – заметил Джек.

– Черт с ними, с ногами, Джек. Ты же смотришь на свое первое влагалище, и ты хочешь мне сказать, что ничем не удивлен?

Нет, волосы на этом месте снова удивили его – впрочем, не так сильно, как в первый раз, когда Джек их лишь почувствовал. Остальная же «амуниция» – что же, он был к этому готов, он помнил, что это штука непростая, всякие складочки и прочее. У них оказался особый, нежно-розовый цвет, какой не умел повторить ни один татуировщик, однако саму изящную дверь (это же ясно, влагалище – это проход куда-то) Джек сразу же узнал, верно, она такая же, как на иерихонской розе, а уж роз этих Джек видел сотню-другую. В общем, он не нашел для себя ничего нового; а теперь скажите, сколько на свете девятилетних мальчиков, которым впервые показывают влагалище, а они даже бровью не ведут?

– Джек, ты что, язык проглотил?

– Ну, волосы другие, то есть я хотел сказать – на татуировке их нет.

– Ты хочешь сказать, тебя привлекли только волосы? Ты что, не видел всего остального?

– Ну да, это же иерихонская роза, – сказал Джек. – Я ее узнаю в любом виде.

– Конфетка моя, но это же влагалище!!!

– Но это одновременно иерихонская роза, – настаивал Джек. – Тебе нужно только внимательнее посмотреть у своей мамы, я имею в виду, посмотреть на ее татуировку.

– Ну, может быть, малыш проявит больший интерес к настоящей «розе», чем ты, Джек.

Увы, малыш явно проявил маловато интереса, Эмма была раздосадована.

– Боже мой, конфетка моя, с тобой что-то не в порядке.

Еще бы, Джеку и десяти не было. Да, его пенис вел себя непредсказуемо – то встает, то никак не реагирует, – но Джека это не беспокоило, не то что Эмму.

– Ну поцелуй меня, – приказала она. – Это иногда помогает.

Но не в этот раз. Да, Эмма целовалась куда агрессивнее обычного, и ее язык привлек в некоторой мере внимание малыша (Джек хотел было заметить, что Эмма ворочала им у него во рту не хуже иного червяка, так что же она раньше его ругала за это, но не стал). Но едва только его юный пенис стал подавать признаки жизни, Джек попал губой меж зубных пластинок Эммы. Они и глазом моргнуть не успели, как Джекова кровь залила и Эмму, и его, и кровать, и мягкие игрушки, и трусики с лифчиками, и даже тот самый, что душил плюшевого мишку.

Итак, повсюду кровь, и это еще полбеды – Джек никак не мог оторваться от Эммы, губа застряла в пластинке. Эмма искала зеркало, а он стонал от боли. Зеркало нашлось, но толку от него вышло мало – неудобно, изображение перевернутое. Так что, когда Эммина мама вернулась, Джек и Эмма все еще пытались извлечь губу из пластинки; в таком-то виде их и застала миссис Оустлер.

Не потратив и секунды на решение проблемы, она сказала:

– Знаешь, Эмма, наверное, тебе и правда стоит эпилировать верхнюю губу.

Интересно, мне нужно накладывать швы или нет, подумал Джек. Крови было столько же, сколько от Люсинды Флеминг, а она-то прокусила себе губу насквозь! Что и говорить, девятилетний Джек Бернс – не новичок в поцелуях на грани фола!

– Нет, это просто порез, – сказала мама Эммы, сжав Джекову губу указательным и большим пальцем.

Кровь ее не пугала. Джек сразу узнал ее духи – он много ночей провел с «пышным» лифчиком. Едва Джек вспомнил про него, как в тот же миг миссис Оустлер заметила свое белье на окровавленной кровати Эммы.

– Эмма, я скажу тебе спасибо, если ты будешь впредь играть в эти игры только со своим бельем, – сказала миссис Оустлер.

Впрочем, улика в виде белых кружевных трусов Эммы, болтающихся у нее на левой ноге, говорила, что Эммино белье уже задействовано в означенных играх. Весь интерес миссис Оустлер, однако, ограничивался судьбой ее трусиков.

– Что и говорить, Джек, ты у нас молодой, да ранний, – сказала она мальчику.

– Джек много знает про татуировки, – сказала Эмма. – А про твою он вообще все-все знает.

– В самом деле? Джек, это правда? – спросила миссис Оустлер.

– Если у вас иерихонская роза, то да, я кое-что про нее знаю, – сказал Джек.

– Ну что ты стоишь, покажи ему! – приказала Эмма маме.

– Я думаю, Джеку ни к чему смотреть на мою розу, что нового он в ней найдет? – ответила та.

– Ну тогда на нее хочу посмотреть я, и повнимательнее, – сказала Эмма. – Ведь я теперь знаю, что это такое на самом деле.

– Позже, Эмма, – ответила миссис Оустлер. – Не можем же мы отправить Джека домой в крови.

– У тебя над влагалищем еще одно влагалище, – завопила от злости Эмма, – а мне ты не разрешаешь сделать какую-то несчастную бабочку на лодыжке!

– О-о, это больно – на лодыжке, – вставил Джек. – Когда татуируют место, где нет мышц, а только кости, это очень больно.

– Эмма, слушай Джека, он в самом деле все-все знает про татуировки.

– Я хочу какую-то несчастную бабочку! Мне больше ничего не надо! – кричала Эмма.

Мать не обращала на нее внимания.

– Джек, вот как мы поступим. Я отведу тебя к себе в ванную, ты там вымоешься. Эмма тоже примет душ, но у себя.

Миссис Оустлер взяла Джека за руку и провела его знакомой дорогой к себе в спальню, а оттуда – в большую ванную комнату с зеркалами. В другой руке миссис Оустлер несла свои трусики, крутя их на указательном пальце. Джек снова остро ощутил запах ее духов, – видимо, трусики сыграли роль вентилятора.

Миссис Оустлер сняла с Джека запачканные кровью рубашку и галстук, налила полную раковину теплой воды, окунула туда какую-то тряпочку и протерла Джеку шею и лицо, а губу лишь очень бережно промокнула (из нее до сих пор сочилась кровь). Джек принялся мыть руки, миссис Оустлер тем временем мыла ему плечи. Какие у нее нежные, словно шелковые, руки. Крови на плечах у Джека и подавно не было, но маме Эммы нравилось трогать Джека не меньше, чем дочери.

– Джек, ты станешь сильным парнем; не очень большим, но сильным.

– Вы правда так думаете?

– Я не думаю, я знаю. Уж мне можешь поверить.

– Вот оно что.

Тут Джек понял, почему руки у миссис Оустлер такие нежные и шелковистые, – она гладила ему плечи своими трусиками.

– Сразу видно, ты не по годам развит, – продолжила она, – я имею в виду, ты довольно взрослый, а вот Эмма, напротив, в целом ряде вопросов недоразвита. Вот тебе пример – ей очень сложно общаться с мальчиками ее возраста.

– Вот оно что, – снова сказал Джек, вытирая руки полотенцем (а миссис Оустлер все гладила его по плечам трусами).

Он видел в зеркале отражение ее лица – какая она сосредоточенная и серьезная, особенно с этой своей мальчиковой стрижкой.

– Что до тебя, Джек, то ты, я гляжу, комфортно чувствуешь себя в обществе и девочек постарше, и женщин.

Тут Эммина мама провела трусиками ему по затылку, а потом надела их ему на голову, словно шляпу или, скорее, берет, – уши попали в дырки для ног. Джек как раз почувствовал себя весьма некомфортно.

– Но что же мы скажем твоей маме про губу? – спросила миссис Оустлер. Джек не успел ответить, она продолжала: – Боюсь, Алиса еще не готова услышать, что ее сын целуется с шестнадцатилетними.

О-го-го! Оказывается, миссис Оустлер называет маму по имени! Впрочем, Джек не очень удивился; конечно, подумал он, как я сам не догадался. Иерихонская роза – это долгая песня, как минимум несколько часов, а тут еще ее выводили на такой интимной части тела. Джек легко представил себе, как мама и миссис Оустлер беседуют, – да уж, за это время можно о многом переговорить. А если ты лежишь на кровати или на столе и у тебя выводят иерихонскую розу в трех сантиметрах от влагалища – разве есть темы, которые нельзя обсудить в такой ситуации? Люди делались друзьями на всю жизнь за куда меньшее время. Алиса много часов провела, глядя на лобок миссис Оустлер, как же им близко не познакомиться? И однако, подумал мальчик, несмотря на то что после истории с лифчиком Алиса и миссис Оустлер не поссорились, порез на губе Джека, кажется, может положить их дружбе конец. Во всяком случае, Джек решил, что, по крайней мере, не станет рассказывать маме, как целовался с Эммой.

– Джек, можешь сказать, что порезал губу о скрепку от степлера. Я пыталась разжать скрепку, чтобы разделить несколько листов, а ты вызвался помочь, взял скрепку в рот и порезался.

– А с какой стати мне брать скрепку в рот?

– С такой, что ты еще ребенок, – сказала миссис Оустлер и потрепала Джека по голове, точнее, по своим трусам, которые все еще играли роль шляпы; затем сняла их и зашвырнула в открытый ящик для грязного белья в другом углу ванной. Отлично попала, кстати, – она вообще выглядела как спортсмен, причем именно как юноша-спортсмен.

– Пойду найду тебе футболку, в ней отправишься домой. Скажи маме, что твои рубашку и галстук я отдам в химчистку сама.

– Так и сделаю, – сказал Джек.

Эммина мама вышла в спальню и открыла ящик комода. Джек все смотрел на себя в зеркало над раковиной, на свой обнаженный торс – словно ждал, что сию секунду начнет расти. Вернулась миссис Оустлер с футболкой, черной, как ее трусики, с очень короткими и узкими рукавами, как носят женщины. Эммина мама была очень маленькая, ее футболка оказалась Джеку почти впору.

– Это моя, разумеется, – сказала миссис Оустлер. – Эммина одежда тебе будет очень велика, – добавила она с укоризной.

Кровь наконец перестала идти, но губа распухла; в зеркале Джек хорошо видел шрам. Миссис Оустлер бережно помазала ему губы помадой; тут в ванную вошла Эмма.

– В этой футболке ты вылитая девчонка, – сказала она.

– Наш Джек такой красивый, из него выйдет отличная девочка, – шутливо парировала миссис Оустлер.

Эмма ссутулилась, ее лицо приняло обиженное выражение. Казалось, она поняла маму буквально: мол, Джек-то красавец и девочка из него выйдет отличная, не то что она, Эмма.

– Мы скажем Джековой маме, что он порезал губу о скрепку от степлера, пытался, глупыш, разжать ее зубами.

– Иди в жопу! Я хочу увидеть эту чертову иерихонскую розу! – твердо сказала Эмма. – И я хочу, чтобы Джек тоже смотрел.

Не говоря ни слова, миссис Оустлер расстегнула серебряный пояс и плотно сидящие черные джинсы и закатала заправленную в них кофту. Затем она немного спустила джинсы с бедер, весьма стройных, и Джек увидел, как из черных же трусов растет иерихонская роза (половина скрыта под ними). Миссис Оустлер запустила под резинку большие пальцы, но прежде, чем спустить трусики, сказала:

– Джек, если твоя мама об этом узнает, она очень, очень расстроится. Это еще хуже, чем целоваться с шестнадцатилетней девочкой, понимаешь?

– Вот оно что, – сказал Джек, и миссис Оустлер спустила трусы.

Ну вот и он, цветок этот. Разумеется, на иерихонскую розу Джек даже смотреть не стал – он верил в мастерство мамы и думал, что все ее розы совершенные копии друг друга. Пока Эмма, ахая, разглядывала тот, другой цветок внутри татуированной розы, Джек внимательно, тщательно рассмотрел «настоящий» цветок. Да, вот уж улов так улов – целых два настоящих влагалища в один день! Лобковые волосы Эммы торчали во все стороны, словно стремились отразить ее непокладистый характер, не то у миссис Оустлер – все причесано и аккуратно подстрижено. Если раньше Джек немного сомневался в истинности Эмминого вердикта (в ее формулировке «страсть к женщинам постарше»), то теперь убедился в этом окончательно. Влагалище Эммы не произвело почти никакого впечатления на малыша, а тут он повел себя… ну совершенно иначе!

– Это отвратительно! – сказала Эмма, имея в виду мамину татуировку.

– Это самая обычная иерихонская роза, таких полно, – не уступал Джек. – Моя мама умеет делать ее лучше всех.

И продолжил глазеть на влагалище миссис Оустлер, а та лишь взъерошила ему волосы и сказала:

– Ну конечно, дитя мое, конечно.

Тут вдруг Эмма возьми и ударь его со всего маху; от неожиданности Джек оступился, упал на пол у ящика с грязным бельем и сразу же приложил палец к губе, проверить, не пошла ли снова кровь.

– Конфетка моя, ты вовсе не на татуировку смотрел.

– Эмма, мальчики – это мальчики, их не переделаешь, – сказала миссис Оустлер. – А ты гляди будь с ним поласковей. Да и крови на сегодня хватит.

Эмма схватила Джека за футболку матери и рывком поставила его на ноги; в одном из многочисленных зеркал Джек успел заметить, как миссис Оустлер возвращает трусы на прежнее место и натягивает обратно джинсы.

– Ну и что подумал малыш по поводу иерихонской розы моей мамы? – угрожающим тоном спросила Эмма.

Миссис Оустлер не поняла, что Эмма имеет в виду пенис Джека. Наверное, решила она, дочь издевается над небольшим ростом мальчика.

– Эмма, а ну брось, стыдно пугать маленьких, – сказала она. – Приличные люди так себя не ведут.

На прощание Джек столкнулся еще с одной неожиданностью – его поцеловала и Эмма, и ее мама: Эмма в здоровую верхнюю губу, миссис Оустлер в щеку. Что-то в этом странное, подумал Джек, но счел, что рассказывать маме не станет, ни к чему ее расстраивать; да и вообще решил, что о большинстве событий, случившихся в тот день в особняке Оустлеров на Форест-Хилл, стоит умолчать.

Вечером Джек лег спать в футболке миссис Оустлер, хотя Лотти заметила мальчику, что пижама идет ему больше. Она завернула в тряпочку немного льда и приложила к губе, а сама стала, как обычно, молиться.

– Боже, храни Джека и не дай ему делать больно другим, – так всегда начинала Лотти (сам мальчик думал, что вторая просьба какая-то глупая, зачем ему делать больно другим, он совсем этого не хочет). – Боже, сделай так, чтобы миссис Уикстид прожила подольше, – продолжала Лотти. – Боже, дай мне умереть здесь, в Торонто, и избавь меня от необходимости возвращаться назад, на остров Принца Эдуарда.

– Аминь, – пытался обычно вставить Джек в этот момент, надеясь, что тут молитве и конец.

Но он ошибался.

– Господи, прошу тебя, избавь Алису от ее наклонностей…

– Чего?

– Знаешь ты все прекрасно, Джек, от ее… от ее друзей, она не очень-то хорошо их выбирает, – говорила Лотти.

– Вот оно что.

– Господи, храни маму Джека, пусть она никогда не повредит себе, во всех смыслах слова, – не унималась Лотти. – Господи, благослови землю, по которой ступает нога Джека Бернса, и не введи его во искушение. Господи, пусть Джек станет таким, какими мужчины должны быть, а не таким, какими они обычно бывают.

– Аминь, – снова сказал Джек.

– Нет, сначала это должна сказать я, а только потом ты.

– Ах черт, верно.

– Спасибо вам за все, миссис Уикстид, – шептала Лотти, словно миссис Уикстид сама была Бог и Лотти с самого начала обращалась именно к ней. – Аминь.

– Аминь.

Завершив молитву, Лотти сняла лед с губы Джека, тот ее не чувствовал. Спать ему не хотелось (столько впечатлений в один день, так просто не уснешь), и как только Лотти ушла, он пошел к маме в спальню и залез к ней в кровать, где и заснул некоторое время спустя.

Как обычно, Джека разбудила мамина нога, а ее – его футболка, то есть футболка миссис Оустлер. Алиса включила свет.

– Джек, почему на тебе футболка Лесли? Эмма что, начала таскать у матери футболки?

Ах вот как, значит, миссис Оустлер зовут Лесли, и мама тоже называет ее по имени. Вот так новость. Более того – маме хорошо знакома даже ее футболка. Джек осторожно объяснил маме, что миссис Оустлер дала ему футболку вместо его одежды, та-то вся в крови, она сама отнесет ее в химчистку, а Эммины футболки Джеку велики. Джек показал маме и распухшую губу, которую он якобы порезал о скрепку степлера.

– Я думала, ты уже достаточно взрослый, чтобы не разжимать скрепки зубами, – сказала Алиса.

Затем Джек, так же осторожно, сообщил маме следующее: ходят слухи, что Алиса сделала миссис Оустлер татуировку, Эмма толком не смогла объяснить, она в этом плохо понимает, но Джек догадался, что речь идет об иерихонской розе (звучало не очень убедительно). Миссис Оустлер сказала, будто бы татуировка в таком интимном месте, что ему нельзя ее видеть.

– То есть она тебе не стала ее показывать? Надо же, не думала, – сказала мама.

– А зачем мне смотреть на иерихонскую розу, – сказал Джек чересчур уверенно, – что такого особенного в розе миссис Оустлер?

– Ничего, просто я ее сделала в особенном месте, Джек.

– Вот оно что.

Тут Джек, наверное, отвел глаза. Мама ведь такая профессиональная лгунья, что соврать ей очень сложно.

– Она очень необычно бреет себе лобок, далеко не все женщины способны на такое, – сказала Алиса.

– Что бреет?

– Лобок, лобковые волосы, Джек.

– Вот оно что.

– У тебя их еще нет, но они обязательно вырастут.

– А ты бреешь свой лобок так, как она? – спросил Джек.

– А вот это вас, молодой человек, совершенно не касается, – объявила Алиса Джеку.

Тут он заметил, что мама плачет, и замолчал.

– Лесли… запомни, кстати, ты должен звать ее миссис Оустлер… она очень… очень независимая женщина, – начала было Алиса, словно читала первый абзац длинной-длинной книги. – Она прошла через развод, крайне тяжелый, но она… она очень, очень богата. Она настроена решительно – все, что с ней происходит, происходит отныне лишь по ее воле. Она очень… сильная, властная женщина.

– Она такая маленькая, ну меньше Эммы, – вставил Джек; он совсем не понимал, куда клонит мама.

– Джек, с миссис Оустлер следует вести себя очень осторожно.

– Я очень осторожно веду себя с Эммой, – на всякий случай сказал Джек.

– Да-да, с Эммой веди себя как можно осторожнее, – сказала Алиса, – но с ее мамой – в сто раз осторожнее, чем с Эммой.

– Хорошо.

– Я не сержусь, что она показала тебе, – сказала мама. – Я же знаю, ты не просил ее сам.

– Это Эмма потребовала, чтобы она показала мне.

– Отлично. А теперь выкладывай про свою губу.

Джек уже сообразил, что взрослые лучше детей умеют скрывать правду, и был готов поспорить, что мама знает куда больше, чем рассказывает ему. Например, она знала правду про состояние здоровья миссис Уикстид. Джек знал, что у благодетельницы артрит, – потому, что заметил сам, и потому, что миссис Уикстид сказала ему. Но никто не говорил ему про рак – пока в один прекрасный день миссис Уикстид оказалась не в состоянии встать с постели и повязать ему галстук; и то тайну сию раскрыла Джеку Лотти, не мама. Наверное, мама слишком занята, наверное, это случилось в ту неделю, когда она татуировала миссис Оустлер.

Стало быть, вдруг, ни с того ни с сего, оказалось некому завязать Джеку галстук! Есть, конечно, миссис Уикстид, но она же при смерти!

– А от чего она умирает, от артрита?

– Нет, милый мой, у нее рак.

– Вот оно что.

Так вот почему Лотти молится каждый день, просит Бога, чтобы миссис Уикстид прожила подольше.

В то утро галстук Джеку завязал Пиви. Он, в конце концов, водитель лимузина, галстук полагается ему по форме, он каждый день завязывает его себе сам. Завязал как-то небрежно, словно это обычное дело, а вот миссис Уикстид любила посуетиться да покряхтеть, даже до того, как заболела артритом.

– Миссис Уикстид умирает, Пиви.

– Какая печальная весть, сэр. Ах, что же будет с нашей хромой госпожой Лотти, когда она умрет?

Ах вот оно что, вот почему Лотти просила Бога дать ей умереть в Торонто. Все, даже Пиви, знали, что Лотти не хочет возвращаться на остров Принца Эдуарда.

Наверное, сделал вывод Джек, у каждого человека где-то спрятана иерихонская роза. Только это хитрая роза, ее не всегда показывают, она особенная – вроде легендарной бесплатной татуировки. Как и все татуировки, она – печать на всю жизнь, только не оставляет следов на коже.

Глава 13. Невеста по почте, тоже необычная

Беспокоясь о здоровье миссис Уикстид, Джек попросил мисс Вурц отпустить его с репетиций «Джейн Эйр» на неделю; в конце концов, он уже играл Рочестера и знал роль наизусть. Но вот незадача – вместо Конни роль Джейн теперь исполняла Каролина Френч. Джек еще ни разу не обнимался с девочкой своего роста, волосы Каролины попали ему в рот, это ему не понравилось. В самый острый момент, когда Джек – Рочестер говорит Каролине – Джейн, что она, должно быть, считает его «презренным атеистом», та начала топотать ножками по сцене. За задником стоял ее брат, и Джек живо вообразил себе, как тот тоже «бьет копытом». А когда Джейн – Каролина целовала ему руку, Джека чуть не стошнило – руки у нее оказались потные, а рот липкий.

Джек хотел пропустить неделю репетиций не только потому, что миссис Уикстид при смерти; главное – в те дни мисс Вурц не переставая рыдала. Алиса сказала сыну, что миссис Уикстид однажды «спасла» мисс Вурц. Что там была за история и не по этой ли причине у мисс Вурц имелся целый шкаф дорогой одежды, Джек так и не узнал. Так или иначе, ему разрешили не ходить на репетиции, а Каролине Френч пришлось напрягать воображение, представляя рядом отсутствующего партнера.

У Джека появилось свободное время, но он не смог потратить его на помощь миссис Уикстид – ее увезли в больницу на обследование, и Лотти сказала, что мальчику не пристало видеть пожилую даму в таком состоянии. Алиса ничего не говорила Джеку о том, что чувствует сама, но сын хорошо понимал, что мама сильно переживает, находится едва ли не на грани нервного срыва. Все же она сообщила мальчику в полутьме спальни следующее: после смерти миссис Уикстид Лотти придется отправиться восвояси на остров Принца Эдуарда, и это еще не так плохо, ибо они с Джеком попросту очутятся на улице. Джек спросил: а не найдется ли в салоне Китайца для них комнатка? Мама ответила лишь:

– Мы больше никогда не будем спать на иголках.

Интересно, кто их враг? Разведенная дочь миссис Уикстид? Она, конечно, всегда была недовольна тем, что Джек с мамой живут у ее матери «на всем готовом». Но ведь она дружит с миссис Оустлер! Они вместе ходили в школу Святой Хильды! А теперь и Алиса с Лесли друзья, так почему бы миссис Оустлер не замолвить за них словечко перед дочерью миссис Уикстид? На это Алиса ответила, что миссис Оустлер и дочь миссис Уикстид уже давно не слишком ладят.

Разумеется, Джек обратился за разъяснениями к Серому Призраку, но оказалось, что и у миссис Макквот есть от мальчика секреты. Единственный ее совет – больше молиться, и вот они молились с Джеком в часовне как одержимые. Потом Джек спросил у Серого Призрака, получилось ли убедить маму, что мальчики в колледже Верхней Канады «сдерут с Джека шкуру», и услышал неожиданный ответ. Не в ее правилах было темнить, и все-таки бывшая полевая медсестра сказала так:

– Видишь ли, Джек… может быть, колледж… оказался бы в итоге не так уж и плох.

Что это за «оказался бы»?

– Прошу прощения, миссис Макквот…

– Джек… ты еще маловат для интерната… но в Штатах… есть школы… где интернат – норма.

– О чем вы?

Они сидели на второй скамье, слева от центрального прохода. Алтарь заливали золотые лучи света, в них святые о чем-то шептались с Иисусом. Как ему повезло, он один, а за ним ухаживают целых четыре женщины! Миссис Макквот обняла Джека за плечи своей холодной рукой и прижала к себе, затем поцеловала в лоб, едва коснувшись губами. Позднее Джеку попадется на глаза сценарий с ремаркой «Целует его, формально», и он вспомнит этот миг.

– Для мальчика… в твоем положении, Джек… известная доля независимости… может пойти на пользу… я даже в этом уверена.

– Независимость?

– Джек, поговори с мамой.

Он попробовал, но безрезультатно и пошел к Эмме Оустлер. Та устроила ему экскурсию по своему особняку, показала, в частности, «гостевое крыло» (так его называла ее мама) о трех спальнях, каждая со своей ванной. А что, в самом деле крыло.

– Нет, правда, – сказала Эмма, – я, ей-богу, не понимаю, почему вам с Алисой не переехать к нам. А тебя отсылают, это же глупо.

– Куда отсылают?

– Джек, поговори со своей мамой, это ее идея. Она считает, нам с тобой надо поменьше общаться. Она не хочет, чтобы процесс твоего полового созревания протекал в доме, где живу я.

– Процесс моего чего?

– Короче говоря, нам с тобой не придется спать в одной постели, – сказала Эмма, толкая его на самую большую кровать. – У наших с тобой мам мозги работают, как у администрации школы Святой Хильды. Девочкам, видишь ли, можно видеть мальчиков только до девяти лет! А потом они исчезают!

– Куда?

Эмма произвела очередной замер прогресса Джекова пениса и осталась недовольна; каждый такой осмотр повергал ее в меланхолию. Она стянула с него штаны и трусы и улеглась головой ему на бедро.

– У меня новая теория, – сказала Эмма, обращаясь не к Джеку, а к его пенису, – возможно, ты уже вовсе не мал. А дело во мне – это я для тебя недостаточно взрослая.

– Куда исчезают? – снова спросил Джек. – Куда меня отсылают?

– В школу для мальчиков в штате Мэн, конфетка моя. Говорят, это дикая глушь.

– Чего?

– Вероятно, малыш любит женщин еще старше, чем я думала поначалу, – снова обратилась к пенису Эмма.

Тот, маленький и неподвижный, лежал себе у нее в ладони. Джека отсылали в Мэн, а малышу хоть бы что.

– Я тут говорила с девочками из тринадцатого класса, они про пенисы знают все. Может быть, они смогут помочь.

– С чем помочь?

– Тут одна проблема – они интернатские, живут в общежитии. И к ним в комнаты нам тебя никак не затащить, для этого ты должен быть девочкой.

Ну как я сам не догадался, подумал Джек, вот к чему клонит Эмма. Интересно, а это сложно – быть девочкой? Миссис Оустлер сказала, что он достаточно красив для этого, да и у Вурц он чаще играл особ женского пола.

Впрочем, последнюю по времени женскую роль Джека она считала нежелательной. Несмотря на протесты мисс Вурц, его взяли играть главную героиню в пьесе «Невеста по почте на Северо-Западных территориях». Ее ставила средняя школа. Мисс Вурц на дух не переносила эту мелодраму. Сюжет пьесы затрагивал разные «взрослые» проблемы, в зал допускались только старшеклассницы, поэтому Алисе пришлось подписать официальную бумагу, разрешающую Джеку играть. Впрочем, мама не читала пьесу и вообще ничего о ней не слышала. Ей повезло, что она росла не в Канаде, – у местных девочек-подростков и женщин ее поколения «Невеста по почте» навязла в зубах.

В те годы, по крайней мере в школе Святой Хильды, девочек взращивали на строгой диете из канадской литературы. Мисс Вурц не уставала громко выражать свое возмущение, что масса ее любимой мировой классики заменяется здесь «канлитом», как это тогда называли. Нет, говорила мисс Вурц, я не против канадской литературы как таковой, в Канаде есть и хорошие писатели, например Робертсон Дэвис, Маргарет Этвуд или Элис Монро. Много лет спустя она писала Джеку, рекомендуя прочесть книгу последней «Станция в глуши», словно бы спор о пьесе шел до сих пор. Дело в том, что в книге Монро речь тоже шла о «невесте по почте» – только в глазах мисс Вурц «Станция» была шедевром, а «Невеста» – низкопробным чтивом. Видимо, она хотела подчеркнуть, что не сюжет причина ее отвращения.

Автора пьесы – в самом деле плохого драматурга – звали Абигайль Кук, она жила как раз на Северо-Западных территориях и была весьма несчастлива в браке. Тот факт, что означенная пьеса Кук входила в список обязательной литературы в старших классах, мисс Вурц объявляла «кощунством», а то, что ее еще и ставили в школе каждый год, и вовсе «надругательством над театром». Пьесу опубликовало какое-то никому не известное издательство литературы для школьников; однажды мисс Вурц с нехарактерной для нее грубостью обозвала его «Пенис бобра пресс» и сразу же извинилась перед Джеком за слово «пенис», а еще добавила, что пьеса много ниже его актерского таланта. Фактически, сказала она, от Джека потребовали публичного унижения на глазах девочек из тех, что постарше.

Джек вздохнул свободно, когда Серый Призрак поднес ему свою традиционную щепотку соли. Верно, пьеса ужасная, чудовищная, согласилась сразу миссис Макквот, «бредни любительницы, которой место в клинике для истеричек». Еще бы! В 1882 году Абигайль Кук лишила жизни мужа, который якобы частенько ее бивал, а затем застрелилась; потом у нее на чердаке нашли пьесу. В 1950 году ее посмертно напечатали, и целая плеяда женщин, среди них многие старинные подруги и лично миссис Уикстид, возвела Абигайль Кук в ранг гения и объявила ее феминисткой, опередившей время.

Миссис Макквот без обиняков сказала Джеку, что в пьесе всего одна приличная роль – та самая, что ему и досталась, роль «невесты по почте». Она считала, что это для Джека возможность «выразить себя свободнее, чем обычно», – в переводе на человеческий язык это означало, что пьесу ставит не мисс Вурц, а холерик мистер Рэмзи, большой знаток драмы, второй мужчина-учитель в школе после мистера Малькольма, преподаватель старших классов и «закоренелый холостяк», как людей его ориентации называли в те времена. Ростом ниже метра шестидесяти, длинноволосый блондин с белоснежной бородой лопатой, этакий викинг-карлик, иным девочкам-старшеклассницам он едва доставал до подбородка, весил меньше любой из них и голос имел выше, чем у иной девочки, зато относился к своим подопечным с неиссякаемым энтузиазмом. Мистер Рэмзи полагал юных девочек средоточием всех земных достоинств, за что они чрезвычайно его любили.

Если бы мистер Рэмзи преподавал в смешанной школе или школе для мальчиков, ему бы несдобровать, в школе же Святой Хильды никто и не думал устраивать скандал из-за того, что он голубой (хотя это бросалось в глаза); более того, если бы какому-нибудь грубияну пришло в голову обозвать мистера Рэмзи пидором, старшеклассницы закатали бы наглеца в асфальт и были бы правы.

Мистер Рэмзи обожал чудовищную пьесу Абигайль Кук; Джек был благодарен ему за другое – тот оказался первым в жизни Джека творческим режиссером, то есть таким, который посылает актера в бой, а не сажает на цепь.

– Кого я вижу, неужели самого Джека Бернса? Клянусь, мы не заслужили такого счастья! – воскликнул на первой репетиции мистер Рэмзи, всплеснув руками. – Вы только посмотрите на него! – обратился режиссер к старшеклассницам, которые и без его приглашения глаз не могли от Джека оторвать. – Скажите, ну разве он не создан для этой роли, разве он не родился с наказом разбить наши сердца вдребезги в этой пьесе? Посмотрите, какая безупречная красота, какая бесценная невинность! Разве не эти качества в те жестокие времена приводили «невест по почте», одну за другой, к их ужасному концу?

Об ужасном конце Джек знал все, Тэсс он уже играл. До романа Томаса Гарди «Невесте по почте на Северо-Западных территориях» было, конечно, как до Японии, однако же судьба главной героини, как верно утверждал мистер Рэмзи, не могла не заставить плакать и даже биться в истерике полный зал девочек, готовящихся стать девушками.

Описана в пьесе жизнь на Северо-Западных территориях в середине XIX века. Мужчин, а особенно женщин в тех местах тогда было мало, и поэтому один поселок трапперов и рыбаков нанимает для своих брачных нужд за немалые деньги компанию под названием «Невесты на Востоке». Заказы она принимает по почте (отсюда понятие «невеста по почте»), а девушек выбирает среди квебекских сирот, которых никто не согласился удочерить. Многие из этих девиц даже не говорят по-английски, но мало этого – на момент отправки в длительное путешествие из Квебека на запад к неведомым мужьям, заказавшим их по почте, некоторые из заказанных даже не вступили в период полового созревания. Дорога меж тем долгая, и бизнесмены разумно рассчитывают, что по прибытии на место девочки успеют стать девушками; да трапперам и рыбакам старухи и не нужны. Главный герой пьесы, будущий муж Джека по имени мистер Халлидей, так и пишет в заказе: «Нужна невеста помоложе. Надеюсь, у вас найдется что-нибудь подходящее».

Жестокая мадам Обер отправляется в путь с четырьмя девочками; одну она продает кузнецу в Манитобе, другую – фермеру в Альберте; обе несчастные говорят только по-французски. Мадам Обер и сама француженка, но к девочкам она испытывает лишь презрение. Две другие добираются до Северо-Западных территорий; первую, заику, знавшую английский, по имени Сара, заказчик лишает девственности прямо в запряженных собаками санях, после чего она убегает, теряется среди снегов и замерзает в пургу.

Джек играет четвертую девушку, Милашку Дженни. Она молит Бога, чтобы тот отложил наступление дня ее первой менструации, и Бог отвечает на ее мольбу. Это существенно – Дженни знает, что, как только у нее «пойдет кровь», мистер Халлидей сразу же возьмет ее в оборот; его не волнует ни ее реальный возраст, ни душевное состояние, а лишь «кровавая» сторона дела. Однако с помощью одной лишь молитвы Дженни сумела отдалить этот ужасный момент, и месячные у нее не начинаются. Именно этот сюжетный поворот и потребовал от Алисы подписи на бумаге, а от Джека – визита к школьной медсестре, юной мисс Белл, которая раскрыла ему глаза на «ряд фактов о человеческой жизни», главным образом касающихся девочек, и прежде всего менструаций.

Джек, надо признать, не сразу понял, зачем ему идти к медсестре, но, выслушав ее рассказ, не слишком удивился. В конце концов, он уже видел влагалище, даже целых два, знал, что это шутка сложная, складочки и все такое, и потому новость, что сей сложный механизм периодически кровоточит, не стала для него откровением. Другое дело, что мальчик решил, будто менструации бывают как у женщин, так и у мужчин; и все из-за Эммы! Она слишком часто спрашивала, не льется ли кое-что у него из пениса, и вот, услышав про кровотечения у женщин, Джек сделал несложный вывод: что Эмма ждет от него именно этого. Он даже испугался – зачем это его пенису истекать кровью? – и весьма смутил школьную медсестру.

Мисс Белл имела богатый опыт бесед с девочками о месячных, поэтому, хотя и испытывала некоторое неудобство, рассказывая о них мальчику, самого предмета рассказа не стеснялась. Но ничто не могло подготовить ее к вопросу девятилетнего собеседника, который уже знает, что из пениса должно что-то литься, и интересуется, не менструация ли это. Мисс Белл посмотрела на мальчика круглыми глазами – да как же можно такое перепутать; но объяснить Джеку разницу между поллюциями и менструациями оказалось не так-то просто.

– Скорее всего, Джек, ты даже не заметишь, когда впервые эякулируешь во сне.

– Впервые сделаю что?

Мисс Белл была честная юная девушка, благодаря чему Джек покинул ее кабинет, зная о менструациях больше, чем ему хотелось. К сожалению, приложением к этим знаниям послужил ужас от мысли, что из малыша непременно когда-нибудь пойдет кровь. Как там сказала мисс Белл… он даже не заметит, когда впервые эякулирует ночью? Это что же, значит, Джек умрет во сне от потери крови и даже не проснется? Это будет пострашнее пещеры летучих мышей в Королевском музее Онтарио!

Мужа Джека играла самая крупная из тринадцатиклассниц, Джинни Джарвис, вылитый охотник-траппер, здоровенная, на вид почти взрослая женщина, старше и Эммы, и Шарлотты, усы куда рельефнее Эмминых. На «пышный» лифчик миссис Оустлер она и глядеть бы не стала: невозможно мал. Перед репетицией Эмма объявила Джеку, что Джинни – одна из тех, кто знает про пенисы все; этим же тайным знанием владела и ее подруга Пенни Гамильтон, на сцене – мадам Обер. Пенни некоторое время жила в Монреале и блестяще умела изображать французский акцент, одноклассницы помирали со смеху.

Эмма нашла еще одного эксперта по пенисам, Бонни Гамильтон, сестру Пенни, из двенадцатого класса. Пенни была красавица и знала это; Бонни же побывала в автомобильной аварии, и сколько операций ей ни делали, от хромоты избавить не смогли, по сравнению с ней Лотти выглядела чемпионом по бегу. Бонни волочила правую ногу; Джек находил в этом что-то привлекательное, но она решительно отказывалась с ним соглашаться.

Бонни не играла в пьесе; из-за хромоты она отказывалась выходить на сцену. Джек видел ее на репетициях – она сидела на складном стуле и суфлировала, а также следила за ошибками в репликах. Хромать сидя весьма затруднительно, и Джек решил, что она красивее Пенни.

На первой репетиции в один прекрасный момент вся труппа ахнула и замерла. Причина – реплика Джинни – Халлидея; он задал Джеку – Дженни вопрос:

– Ну что, пошла кровь?

Всем стало неловко. На помощь пришел режиссер, мистер Рэмзи:

– Да-да, дети, я понимаю. Разумеется, это грубый, ужасный вопрос. Я вас понимаю – но в этом все дело, в этом ужасе.

Джек ответил, как полагалось по сценарию, реплики свои он выучил наизусть. Бонни не пришлось ему подсказывать.

– О чем вы? Какая такая кровь?

Меж тем Дженни прекрасно знала, о чем толковал мистер Халлидей.

По пьесе траппер постепенно теряет терпение. Он поверить не может – сколько же времени требуется его жене, чтобы стать женщиной! И в один не очень прекрасный вечер, когда Дженни садится на качели на веранде спеть грустную песню об оставленном навсегда доме, мистер Халлидей переходит к решительным действиям. Но Дженни умная девочка, она давным-давно украла у мадам Обер оружие (для натуральности мистер Рэмзи позаимствовал у легкоатлетов из колледжа Верхней Канады стартовый пистолет, стреляющий холостыми), и вот в конце второго акта Джек – Дженни палит в Джинни – Халлидея из этой игрушки. Джек дважды жмет на спуск, целясь Джинни в живот, и она с грохотом (еще бы, телосложение как у хоккеиста!) падает на сцену.

В третьем акте Дженни судят за убийство Халлидея. В свое оправдание она говорит, что стала замужней, будучи ребенком, и до сих пор им остается; Халлидей пытался совершить изнасилование малолетней, она законно оборонялась. Обвинение объявляет сомнительным, что у девушки до сих пор нет месячных, и требует доказательств; Дженни, однако, отказывается подвергнуться медосмотру – потому что местный врач мужчина. Немногие женщины-соседки (две из них – присяжные) полностью поддерживают Дженни, так как ненавидят врача.

Судьба Дженни теперь зависит от женщины-медика, которая направляется в поселок из города Йеллоунайфа. Но еще до ее приезда Дженни снова спасает чудо – разумеется, очередная молитва. Давая показания в суде, Дженни неожиданно встает, кричит от боли – и на тебе, вот она, долгожданная кровь!

Тут мистеру Рэмзи потребовался реквизит посложнее стартового пистолета. Под платьем у Джека поместили пакет, наполненный водой, смешанной с красным пищевым красителем. На суд Джек выходит со связанными спереди руками и в нужный момент встает, сгибается пополам, словно ему больно, и хватается за низ живота, давя на пакет. Тот лопается, и его белое платье заливает кровавая жидкость.

Присяжные сразу же понимают: дикий вопль Дженни – свидетельство, что это ее первая менструация. Значит, она говорила правду, она невиновна. Суд окончен! Занавес. Но на спектакле все вышло немного не так, ведь Джек репетировал с пластиковым пакетом (наполненным чистой водой) лишь один раз до премьеры. Оглядываясь назад, он признал, что еще парочка репетиций с пакетом отнюдь не помешали бы.

После прогона в костюмах за кулисами Джека обступили Эмма Оустлер, Джинни Джарвис, Пенни и Бонни Гамильтон. Следя, чтобы никто не заметил, они переодели Джека в девичью форму, заранее позаимствованную у подруг-шестиклассниц, – серую юбку и гольфы. Это они хорошо придумали – Джек как раз загримирован под женщину, румяна на щеках, помада, нужно только парик поправить. Впятером – Джинни впереди, за ней Джек, по бокам от него Пенни и Эмма, а сзади Бонни волочит ногу – компания отправилась по своим делам. Уроки давно кончились, никто и не заметил, как они вошли в крыло интерната.

Сестры Гамильтон жили в отдельной комнате, а Джинни – напротив них через коридор. Замков на дверях комнат общежития не было, но надзирательница проверяла их только после ужина, когда девочкам полагалось заниматься. Джеку предложили лечь на кровать. Он, наверное, выглядел испуганно – Эмма наклонилась и шепнула ему на ухо:

– Не бойся, конфетка, тебя никто не тронет, уж поверь мне.

Но он видел, что другие девочки побольше Эммы, и все равно боялся.

– Джек, на кого из нас тебе больше всего нравится смотреть? – спросила Джинни Джарвис таким тоном, словно заранее знала, что Джек ее не выберет.

Пенни Гамильтон, напротив, изучала его устрашающим и самоуверенным взглядом. Бонни стояла поодаль, у стены, выставив левую ногу вперед.

– По-моему, самая красивая – Бонни, – сказал Джек.

– Вот видите! – обратилась Джинни к заговорщицам. – Это непредсказуемо! Одного мужчину возбуждает одно, другого – совсем другое.

Джек знал – Пенни сильно на него разозлилась, что он выбрал не ее; от этого ему стало еще страшнее.

– Ну-ка, Бонни, подойди поближе, – сказала Джинни. – Пусть Джек тебя получше разглядит.

Бонни приблизилась, волоча правую ногу. Джек испугался, что она на него упадет; она и упала – рядом с ним, на колени, правда ей пришлось опереться руками ему на живот. Смотреть на Джека она все равно не желала, вперила взгляд в простыню; казалось, она все еще играет роль суфлера, ждет, когда кто-нибудь перепутает реплику. Джек вдруг застеснялся на нее смотреть – потому что она не хотела смотреть на него; тут он почувствовал, как Джинни Джарвис задрала ему юбку и стянула с него трусы. Он не видел, кто это сделал, просто решил, что Пенни слишком зла, чтобы подходить близко. Как и обещала Эмма, никто его не трогал – в смысле, не касался его тела.

– Ну, как Эмма и говорила, маленький, – сказала Пенни, осмотрев интересующий собравшихся предмет.

– Погоди, то ли еще будет, – пообещала Джинни.

– Что такое? – спросил Джек.

– Ничего, конфетка моя, не бойся.

– Вот именно, ничего; даже, я бы сказала, меньше, чем ничего, – сказала Пенни Гамильтон.

– Вы пугаете его! Так нельзя, – сказала Бонни, – он же совсем еще малыш! – И наклонилась к нему.

Она смотрела ему в лицо, как будто перед ней лежал сценарий; словно хороший суфлер, она точно знала, что будет в пьесе дальше, то есть в данном случае понимала, что чувствует Джек.

Джек подумал о ее правой ноге, а потом стал воображать себе аварию, после которой Бонни стала хромой. В тот день он впервые заметил, что физическая привлекательность (и половое возбуждение, которое она вызывает) связана не столько с пропорциями фигуры или красотой лица. Его, Джека, манило прошлое Бонни, ему было жутко любопытно знать все, что с ней случилось прежде, всю историю ее боли, все ее травмы и ссадины. Именно ее хромота интересовала Джека. Эмма ошибалась – Джека интересовали не столько женщины постарше, сколько травмы, уродства, раны в теле и душе; Бонни когда-то физически пострадала, и это сделало ее желаннее для него. Джек задумался над этим, и ему стало страшно, он заплакал.

– Ну, я видала такое, с пенисами это бывает, – заявила Джинни.

– Наверное, он заснул, – предположила Пенни.

– Джек, не давай им себя пугать! – решительно сказала Бонни.

Джек удивился – она единственная из трех девочек была словно парализована ужасом; казалось, она сидит, привязанная к пассажирскому сиденью, и наблюдает, как машина летит в столб, а водитель ничего не видит. Бонни закусила нижнюю губу и смотрела на Джека как завороженная: словно столб – это он, Джек, словно это он причина аварии и сама авария и она не в силах ее, то есть его, Джека, предотвратить.

– Что такое? – спросил Джек Бонни. – Что ты видишь?

Бонни залилась слезами.

– Бонни, не плачь – это твои слезы его пугают! – сказала Пенни.

– Глядите-ка, а у нас прогресс, – объявила Джинни. – Наверное, слезы как раз и помогли.

– Ладно, плачь себе, мне плевать, – сказала Пенни сестре.

– Джек, тебе страшно? Если да, мы немедленно прекращаем, – сказала Эмма.

– Уж скорее Бонни страшно, – усмехнулась Пенни.

– Бонни, тебе страшно? Если да, надо немедленно прекратить, – сказал Джек, хотя и не понимал, что именно следует прекратить.

С его точки зрения, Бонни была просто вне себя от ужаса, и Джек испугался, что он и есть причина ее страха.

– Что вы делаете! Мальчик ужасно напуган! Он такой маленький, вы чего! – рыдала Бонни.

– Конфетка моя, я с тобой, – сказала Эмма, наклонилась к Джеку и поцеловала его в губы.

Джек не запомнил, «пользовалась она языком» (как она говорила) или нет, его слишком интересовали ее усики. Наверное, поэтому он и задержал дыхание.

– Эмма, не останавливайся, – сказала Джинни.

– И правда, кое-что началось, – с некоторым интересом отметила Пенни.

Джеку ничто не мешало дышать, он просто решил проверить, сколько сможет вытерпеть без вдоха. В глазах начали сверкать огоньки, словно северное сияние, любимое жителями Канады.

– Эмма, он у тебя там не задохнется? – спросила Бонни.

– Эй, осторожнее! – воскликнула Джинни, и в этот же миг исторгнутое Джеком содержимое попало прямой наводкой в Пенни; та наклонилась, чтобы получше разглядеть интересующий собравшихся предмет, и попала под обстрел. Подумать только, никто и не помышлял прикасаться к Джеку, а тут – бабах!

– Конфетка, ты залепил ей аккурат между глаз, – рассказывала потом Эмма. – Я так тобой горжусь! Мне было неудобно, это ведь из-за меня ты к ним попал и так перепугался. Короче, эти девочки больше на километр к тебе не подойдут, можешь мне поверить. С этих пор я буду за тобой смотреть куда лучше.

Тем временем Джек и Бонни смотрели друг на друга.

– А что ты видишь? – спросила она. – Джек, что?

– Ты самая красивая во всей школе, – сказал он, глотая воздух.

– Не слушайте его, он бредит, – отрезала жестокая Эмма, но Бонни пропустила ее слова мимо ушей, она просто смотрела на Джека.

Пенни в ярости вытирала лицо бумажным полотенцем. Джек, разумеется, попросил показать ему его кровь.

– Что, конфетка моя?

– Он вообразил себя Милашкой Дженни! – воскликнула Джинни Джарвис. – Да, мальчишки и в самом деле тупые.

Эмма Оустлер взяла Джека за руку, вывела его из общежития тем же путем, каким они пришли (через начальную школу), дальше в зал и за сцену. Там Джек переоделся в свою одежду. Он хотел еще порепетировать с пакетом, но мистер Рэмзи уже ушел домой.

Пиви спал в лимузине. Эмма и Джек разбудили его, и он отвез их в дом на углу Лаутер-авеню и Спадайны; Лотти там не было, она дни и ночи проводила в больнице у постели миссис Уикстид, а Алиса торчала то у Китайца, то у миссис Оустлер. Джек был тронут – Эмма заступилась за него и пообещала защищать его от всех девочек. Но надолго ли? Что, если он и правда поедет в Мэн в следующем году? Кто тогда защитит его от мальчиков?

Его испугала и другая новость, – оказывается, в следующем году Эмма переедет в школьное общежитие. Почему, недоумевал Джек, ведь у Эммы отличный дом, в двух шагах от школы, она же и так ходит туда пешком!

– Мама не хочет меня видеть, – только и отвечала на расспросы Эмма.

Перспектива жить в общежитии ее явно не радовала.

Они сидели в спальне у Джека, Эмма изучала малыша.

– Так, повреждений нет, – заключила она. – Дай я угадаю – ты ведь не помнишь, о чем думал, когда это произошло?

Джек помнил только, что задержал дыхание, а думал сейчас о том, увидит ли миссис Уикстид, когда умрет, те же огоньки, что и он перед этой своей, как ее, эякуляцией, от которой он сам чуть не умер. А еще он пытался объяснить Эмме толком, что его так привлекло в Бонни Гамильтон: не просто ее хромота, а вся эта ее аура – аура пережитой некогда боли. Джек, однако, не имел средств объяснить это Эмме, равно как и рассказать ей про взгляд Бонни; а ведь Джек понял, что она втюрилась в него по самые уши, хотя сама этого, скорее всего, не осознала.

Он даже попробовал рассказать обо всем этом Серому Призраку – опустив, разумеется, историю с прицельной эякуляцией промеж глаз.

– Девочка старше тебя? – переспросила миссис Макквот. – Так как, говоришь, она на тебя смотрела?

– Словно она потеряла волю, словно она не в силах отвернуться, – сказал Джек.

– Как ее зовут, Джек?

– Бонни Гамильтон.

– Она же в двенадцатом классе!

– Я же говорил, девочка старше меня.

– Джек, запомни: если девочка старше тебя смотрит на тебя так, отвернись сам.

– А если я тоже не в силах этого сделать?

– О боже ж ты мой! – воскликнула миссис Макквот и решила сменить тему; откуда ей было знать, что с Джеком это не сработает? – Ну а как твои дела с невестой по почте?

– С кровью не очень получается.

– Что, в этот раз мистер Рэмзи таки использует настоящую кровь?

– Нет, что вы, это просто реквизит, вода с пищевым красителем!

– Реквизит, понимаете ли! По мне, делать так делать, сказано «кровь», значит надо настоящую кровь. Пожалуй, пойду поговорю с мистером Рэмзи как следует!

Состоялась эта беседа или нет, никто не знает, но на субботней премьере под платьем у Джека был пакет с водой и красным пищевым красителем. Зал был полон, присутствовала не только Вурц, но и Серый Призрак, обе дамы сидели в первом ряду. Наверное, миссис Макквот решила, что ее визит смягчит излучаемые мисс Вурц волны ненависти к пьесе Абигайль Кук.

А вот это уже сюрприз – Алиса и миссис Оустлер, тоже в первом ряду, и Эмма с ними рядом. Где же Лотти? Ах да, она не может прийти, она не отходит от постели бедной миссис Уикстид. Зато вместо нее – кто бы вы думали? – Пиви! Наверное, подслушал их с Эммой разговоры на заднем сиденье. А с ним какая-то восхитительная красавица-негритянка. Значит, у Пиви есть или жена, или подружка! Вырядилась-то как, выглядит новогодней елкой на фоне разведенных мам и пап учениц Святой Хильды (обычной публики на школьных постановках). На миссис Пиви, назовем ее так для определенности, цветастое платье с глубоким-глубоким вырезом, а шляпа! Из-за кулис кажется, что это не шляпа, а чучело попугая.

Вот уж правда, зал так зал, самая изысканная аудитория, особенно в сравнении с той, что ходит на спектакли младшеклассников, поставленные мисс Вурц. Джек был доволен, а вот кое-кто из его партнеров задрожал от страха.

С Пенни Гамильтон, например, случился настоящий припадок, когда она надевала костюм злобной мадам Обер. Наверное, думал потом Джек, вспомнила, как я ей промеж глаз залепил этой, как ее, эякуляцией, и испугалась. А Сандра Стюарт из девятого класса, ростом меньше сверстниц и занятая в роли заики Сары, которая теряет девственность в санях и замерзает в пургу! Ее вообще стошнило за задником. Мистер Рэмзи на это сказал только:

– Нервы, самые обычные нервы! Так всегда перед премьерой.

Джинни – Халлидей, обливаясь потом в костюме траппера, заметила на это:

– Тут далеко не только нервы!

Джек, конечно, подумал, что они обсуждают состав исторгнутой Сандрой массы.

Пока играли первые два акта, он все старался поглядывать на Бонни Гамильтон; оказалось, она пристально следит за ним, их взгляды не раз встречались. Кроме Бонни, Джек сумел разглядеть из-за кулис еще нескольких зрителей. Вот Пиви, кажется, он очень доволен, а вот его спутница, сняла своего попугая с головы, вот Вурц, все время что-то бурчит на ухо Серому Призраку, а сама миссис Макквот хранит молчание, по ее лицу не поймешь, что она себе такое думает; вот миссис Оустлер, ей откровенно скучно, наверное, с ее богатством ей случалось бывать в театрах получше, а вот Эмма, ерзает на кресле, ей не терпится, когда же последний акт, она была на всех репетициях и жаждет крови!

Наконец Джек – Дженни стреляет в Джинни – Халлидея. Стартовый пистолет дважды разрывает тишину зала, Пиви от неожиданности вскакивает и потрясает кулаками, миссис Макквот, напротив, заранее закрывает уши, а Алиса – лицо которой по ходу пьесы меняет выражение со скучающего на ошарашенное и даже глубоко обеспокоенное – нервно вздрагивает.

После окончания второго акта дали занавес и зажгли в зале свет. Джеку стало лучше видно, но он все равно наблюдал только за первым рядом. Пиви все еще пребывал в возбуждении после стрельбы, Эмма жевала жвачку, мисс Вурц исходила желчью по поводу низких литературных достоинств пьесы, особенно нападая на автора за то, какую роль он отвел менструациям в сюжете, а ее единственный слушатель, миссис Макквот, как и прежде, хранила молчание. Алиса и миссис Оустлер сидели, держась за руки.

Постой-ка, а что это они держат друг друга за руки? Джек не понял; он знал, что это обычное дело для женщин в Европе, особенно в Голландии, но в Канаде он еще ни разу не видел, чтобы две женщины держали друг друга за руки (ну разве только какие-то девочки в школе Святой Хильды). Ну да, молодые женщины и девочки порой ходили, взявшись за руки, но женщины возраста Алисы и Лесли Оустлер – никогда. А еще мама Эммы сбросила туфли и гладила ногой Алису по икре. Джек смотрел на это очень внимательно, но ничего не понимал; чем это они заняты, в самом деле? До него еще не дошло, как вскоре дойдет до Эммы, с чего это вдруг мама и миссис Оустлер захотели жить в ее большом доме одни, без Джека и Эммы, – неуместность дружбы между их детьми была лишь второстепенной причиной.

Но мысли Джека прервал мистер Рэмзи – пора было надевать пластиковый пакет с «кровью» и платье для сцены суда. Наверное, костюмер думал изобразить Джека этакой Жанной д’Арк (правда, Джеку была уготована лучшая судьба, несмотря на то что ему устроили месячные, да к тому же в первый раз, да к тому же на сцене) – вместо платья на него надели нечто вроде мешка из-под картошки из грубой бежевой ткани. Кровь, как объяснил мистер Рэмзи, лучше всего видна на нейтральном фоне. Сначала Джек чувствовал неудобство – холодный пакет, не то липкий, не то мокрый – в общем, какой-то не такой, – привязанный к голому животу, вызывал неприятные ощущения. Мистер Рэмзи выбрал пакет поменьше и все равно боялся, как бы зрители не решили, что Дженни беременна, поэтому перед выходом на сцену он немного распустил узел на пакете и надавил, чтобы выпустить лишний воздух. Наверное, поэтому-то пакет и начал протекать, медленно-медленно; Джек сразу и не понял. Он заметил неладное, лишь когда сел на стул, чтобы давать показания, и даже тогда поначалу решил, что просто сильно вспотел, но потом поглядел вниз и увидел, как по ноге течет красная струйка: значит, это или кровь, или содержимое пакета. О ужас! У меня опять эякуляция, пенис истекает кровью, подумал Джек. Ах нет, нет, это просто пакет протек; ой, а хватит ли там воды для самого важного, когда нужно будет давить на пакет?

После мистер Рэмзи очень хвалил Джека за «подготовку» к моменту, когда он встал, завопил и обдал кровью сцену. Мальчик просто великолепно ерзал на стуле, демонстрировал, что ему что-то очень мешает (Джек и правда не мог усидеть спокойно в луже), – а ведь именно так и должна была бы вести себя Дженни перед началом менструации! Ей уже больно, но еще не очень сильно, и она еще не знает почему.

Дженни, давая показания, вдруг запнулась; как же мистер Рэмзи хвалил Джека за эту неожиданную паузу! Бонни Гамильтон, прилежный суфлер, в беспокойстве глянула на Джека, тот даже увидел, как она губами подсказывает ему. Он понял, что зрители тоже охвачены беспокойством, и лишь надеялся, что никто не заметил, как у него по ноге течет кровь. Тщетно – ее заметил Пиви. А Пиви не часто бывал в театре, он пришел только ради Джека, которого очень любил. Пиви понятия не имел, что такое реквизит, – уже стрельба во втором акте едва не довела его до инфаркта. А тут он видит, как Джек истекает кровью. Что это, от перенапряжения, или у бедного мальчика геморрой, или это его злая девочка, из тех, что постарше, пырнула за сценой ножом? Джеку оставалось произнести всего пару фраз до ключевого момента с менструацией, когда Пиви вскочил и показал на него пальцем:

– Джек, да у тебя кровь идет!

Мисс Вурц прошиб холодный пот – вот он, ужас по имени импровизация. Джек тут же решил укоротить показания своего персонажа, верный суфлер Бонни прямо ахнула. Но кровь же уже пошла. А разве не кровь его, то есть ее, лучший союзник, а его, то есть ее, реакция на эту кровь – ее-его единственное спасение? Джек немедленно вскочил на ноги и ударил себя в живот, туда, где под платьем был спрятан пакет. Увы, пока шел суд, из него вытекло куда больше, чем Джек думал, с первой попытки тот не лопнул. Милашка Дженни принялась бить себя в живот, снова, и снова, и снова. Пакет не рвался, и тут Джек ударил что было сил и согнулся пополам от самой настоящей боли! Пакет с треском лопнул, из-под мешка хлынула оставшаяся красная жидкость.

– Джек, милый, ты что, не делай так, хуже будет! – возопил несчастный Пиви.

Но Джек достиг того момента в игре, когда вокруг не осталось никого, только он сам и его единственный зритель. Джек вопил как резаный, сколько хватало воздуха в легких, затем поднял связанные руки над головой; кровь с них залила ему лицо. Вместо первой менструации, казалось, у Дженни разом полопались все сосуды во всем теле. По сценарию в этот момент кому-то из присяжных (одной из двух женщин) полагалось заявить, что перед ними, несомненно, первая менструация подсудимой, так как несчастная явно не понимает, что с ней, но Джек не расслышал реплику. Да и аудитория ее не расслышала, даже верный суфлер Бонни перестала подсказывать. Зачем, если Джек верещит, будто его режут заживо?

Его отсылают прочь, в какой-то Мэн! Он недавно впервые эякулировал, не только потому, что ему очень понравилась Бонни Гамильтон, а еще и потому, что ему очень нравились усики Эммы – и он чуть не умер, задерживая дыхание, пока Эмма его целовала. А миссис Уикстид при смерти. А Лотти предстоит дорога на остров Принца Эдуарда. Снова его мир, Джеков мир, меняется! И Джек никак не мог замолчать. В роли Дженни он навопил на пять первых менструаций сразу!

Лицо мисс Вурц выражало удивление, какое бывает, когда неожиданно открываешь для себя что-то новое и прекрасное. В своем литературном снобизме она недооценила как импровизаторские способности Джека, так и сценические возможности пьесы «Невеста по почте на Северо-Западных территориях». Партнеры Джека словно окаменели. За сценой снова вырвало Сандру Стюарт; Джинни Джарвис, убитая Джеком – Дженни, сказала, что это Джек во всем виноват.

Эмма перестала жевать жвачку и сидела, раскрыв рот. Обилие крови и воплей, кажется, произвели впечатление даже на миссис Оустлер. Миссис Пиви так сжала свою шляпу, что, будь попугай живой, она бы его задушила, сам Пиви полез на сцену спасать Джека, тот едва это заметил, продолжая вопить и истекать кровью. Один лишь раз Джек забыл про своего единственного зрителя – взглянув на маму.

Алиса переживала трудный период в жизни. Она недавно поймала Джека, когда тот залез к ней под одеяло в поисках шрама от кесарева. Под одеялом было темно, Джек не разглядел хорошенько. Он объяснил маме, что ему любопытно, какой у нее разрез – «бикини», как у миссис Оустлер, или нет.

– Джек, это мое личное дело, не смей в это лезть! – что было мочи закричала на него мама.

И почему такой пустяк так ее разозлил, подумал Джек.

Наверное, Алиса как раз вспомнила про этот момент, а может, подумала о бедной миссис Уикстид, а может, о Лотти, а может, о будущем – как-то ей будет жить с миссис Оустлер?

Джек все вопил и вопил, но одновременно сознавал, что мама, как и Пиви, скажем так, не театрал. Она-то думала, что все знает про актерское мастерство сына, но к тому, что произошло в тот вечер, она явно оказалась не готова. Как и Эмма, она сидела, раскрыв рот, сжав руки в кулаки и прижав их к вискам, изо всех сил сдвинув колени, словно это у нее, а не у Дженни на сцене кровотечение. Джек был оглушен собственным криком, поэтому не слышал, как мама плачет, но увидел слезы у нее на щеках. Она рыдала, ничто не могло ее утешить, даже миссис Оустлер. У нее началась настоящая истерика, уже Эмма отвернулась от Джека и в удивлении смотрела на его маму.

– Пиви, я в порядке, – сказал Джек; верный шофер поднял мальчика на руки и кричал: «Доктора, доктора!» – Пиви, это театр, это спектакль, Пиви!

– Ты потерял слишком много крови!

Джек не слушал – смотрел на маму, не понимая, что с ней. А она рыдала:

– Джеки, Джеки! Прости меня, милый, прости, пожалуйста!

– Мам, да со мной все в порядке, – сказал Джек, но мама его не услышала – помешал грохот аплодисментов.

Зал встал, даже мисс Вурц поднялась. На край сцены вышла вся труппа и Пиви с Джеком. Пора было кланяться, но Пиви и не думал отпускать мальчика.

– Пиви, это вода с красным пищевым красителем, – шепнул Джек на ухо шоферу. – Это реквизит. Я не порезался, со мной все в норме.

– Черт, ну у вас тут и порядочки, так что мне с тобой теперь делать?

– Кланяйся.

Пиви и поклонился, не выпуская Джека из рук.

В понедельник после спектакля мистер Рэмзи осведомился, нельзя ли попросить Пиви присутствовать и на всех других представлениях, но Пиви отказался – этот опыт он не желал переживать заново. Много лет спустя он признался Джеку, что так никогда от того вечера и не оправился.

Джек заметил, как рядом с мамой из воздуха возник Серый Призрак, несгибаемая полевая медсестра, но даже ее усилия не могли привести маму в чувство. Всхлипы Алисы снова исчезли за общим гулом восхищения, но Джек все равно видел ее лицо и читал по губам – она без конца повторяла его имя и просила за что-то прощения.

Джек думал после спектакля спросить маму, а не станут ли они с ней жить «на всем готовом» у миссис Оустлер, а заодно – сделала мама ей бесплатную татуировку или нет. Но, увидев, как Алиса рыдает в первом ряду, Джек сразу понял – нет, сегодня лучше ее ни о чем не спрашивать. Не понимая еще до конца сути отношений мамы и миссис Оустлер, Джек как-то догадался, что ничто в этом мире (ничто по-настоящему ценное и важное) нельзя получить ни «готовым», ни бесплатно.

Несмотря на аплодисменты, Джек едва снова не закричал – ему помешало только падение занавеса. Неожиданно между ним и залом встала стена, он словно очутился за кулисами (продолжая находиться на руках у Пиви, который поначалу принял падение занавеса за очередную непредвиденную катастрофу). Окруженный океаном девиц – партнерш Джека, Пиви успокоился, поздравил мальчика с успехом и наконец вернул его на твердую землю.

– Джек Бернс! – провозгласил мистер Рэмзи. – Все невесты по почте должны лежать у твоих ног! Они у тебя в неоплатном долгу!

Мистер Рэмзи держал в руках фотоаппарат, он снял Джека в костюме Дженни.

– Можешь палить в меня столько, сколько тебе захочется, – громыхнула Джинни Джарвис Джеку на ухо, а Пенни Гамильтон, услышав это, добавила:

– Готова поклясться, Джек, что стрелять ты будешь, и отнюдь не холостыми!

Она не забыла, что ее лоб стал мишенью его «не-до-конца-смертельной» эякуляции.

– Чего?

– Ладно, хватит его терзать, – сказала, обняв Джека, Эмма Оустлер, пробравшаяся незаметно за сцену.

Пробралось за сцену и еще одно лицо – оно будет преследовать Джека всю жизнь. Издали на него смотрела Бонни Гамильтон, – казалось, ее сердце разорвется, если она подойдет ближе. Она больше не подсказывала ему реплики, но Джек четко понимал, что говорят ее губы.

– Видишь? – шепнул он на ухо Эмме. – Вон, смотри на Бонни – она точно так на меня смотрела, теперь ты понимаешь?

Но за сценой бушевало слишком много эмоций, и Эмма не расслышала Джека – или же была слишком занята защитой его от других девочек.

– Знаешь что, конфетка моя? Может быть, не так уж и плохо, что ты отправляешься в школу для мальчиков в Мэне, – сказала она.

– Почему вдруг?

Теперь нужно было снять грим, смыть помаду, не говоря уже о крови. Мистер Рэмзи, режиссер-победитель, все никак не мог успокоиться – подпрыгивал, словно ему в подошвы вставили пружинки.

– Подумайте только, мисс Вурц, – говорил он появившейся за сценой дважды коллеге, – а я уже было начал считать, что Абигайль Кук устарела.

Мисс Вурц, вся в слезах, в ответ лишь поздравляла его с успехом.

За кулисы проникли и подружки Эммы Венди Холтон и Шарлотта Барфорд.

– Джек, если бы у меня хоть раз в жизни была такая вот менструация, я бы концы отдала! – сказала Венди, а Шарлотта смотрела на него, словно он самый вкусный десерт на столе.

Пиви тем временем незаметно испарился; никто этого не заметил, хотя в конце пьесы рослый шофер привлек к себе всеобщее внимание. За сценой и вокруг царил такой счастливый хаос, что Джек позволил себе забыть про расстроенную маму. Но была у него и совесть в школе Святой Хильды, и звали ее миссис Макквот. Грандиозный успех Джека не застил ей глаза, как всем остальным, и она, как обычно, возникла будто из воздуха рядом с мальчиком, и у того словно руки отнялись; если бы у него и правда были раны, то снова начали бы кровоточить; если бы он не потерял голос после последней сцены, он бы снова завопил как резаный, только еще громче, чем на суде.

Джек собирался домой с Эммой, та была на седьмом небе.

– Подумай, Джеки, мы впервые будем спать под одной крышей! – объявила Эмма и удалилась в поисках мамы, которая ни на шаг не отходила от Алисы.

На несколько мгновений Джек каким-то чудом оказался за сценой один, исчез даже его верный суфлер.

Вот в этот-то миг как из-под земли и появился рядом с ним Серый Призрак и взял Джека за руки, в том самом месте, где они были связаны веревкой в последней сцене.

– Великолепно сыграл, Джеки, – выдохнула миссис Макквот. – Но у тебя еще много… очень много работы… и вовсе не на сцене… понимаешь, о чем я?

– Нет, – сказал Джек.

– Джек, тебе нужно быть ближе к маме… тебе нужно смотреть за ней… ты долго будешь корить себя… если не станешь как следует смотреть за ней… не упусти ее…

– Вот оно что.

Что она хочет сказать? Как смотреть за мамой? Зачем смотреть за ней? Как не упустить ее?

Но Серый Призрак, как полагается, уже растворился в воздухе.

Позднее Джек снова откроет для себя это ощущение – как одиноко и пусто на сцене, когда зрители и партнеры ушли. Нет, Джек никогда не был и не стал «невестой по почте», но именно его роль в кровавой мелодраме мистера Рэмзи легла в фундамент жизни сына Уильяма Бернса. В тот день он сделал свой первый шаг, в тот день зародилась его слава.

Глава 14. Миссис Машаду

Как правило, мальчики из школы Святой Хильды не появлялись на собраниях одноклассников после ее окончания. В самом деле, такие собрания для выпускников, а мальчики покидали школу после четвертого класса, и никаких торжественных проводов им не устраивали.

Встречи старательно организовывала Люсинда Флеминг. Самой регулярной их участницей была Морин Яп, за ней – сестры Бут, всегда появлявшиеся вместе. Джек про все это узнавал из открыток Люсинды, которая, правда, умалчивала, производят близнецы свои любимые сосательные звуки или нет (а Джеку было любопытно).

Каролина Френч, напротив, никогда не приезжала (поэтому никто не знал, топает она ногами по полу до сих пор или нет). Ее нелюбимый брат Гордон утонул, катаясь на лодке, вскоре после четвертого класса (они с Джеком пошли в разные школы). Новость о Гордоне открыла Джеку глаза, – оказывается, тебе может очень не хватать людей, которых ты почти не знал, и даже тех, к которым ты относился с большой прохладцей.

В последний свой день в школе Святой Хильды весной 1975 года Джек отправился после уроков домой в необычной компании – до лимузина его проводили и Эмма, и миссис Оустлер. За рулем сидел все тот же Пиви – миссис Уикстид на смертном одре пожелала, чтобы он возил Джека в школу до самого конца учебы.

Эмма и Джек сели на заднее сиденье с таким видом, словно для них ничего не меняется. Пиви же рыдал, его жизнь уже изменилась – сразу после смерти миссис Уикстид и отбытия Лотти восвояси на остров Принца Эдуарда. В открытое окно заглянул Серый Призрак и погладил Джека по голове своей холодной как лед рукой – этакое дуновение зимы посреди лета.

– Джек, если хочешь… пиши мне, – сказала миссис Макквот. – Нет, даже так… я тебе очень советую… пиши мне.

– Непременно, миссис Макквот, – ответил мальчик.

Пиви, всхлипывая, нажал на газ.

– Ты мне тоже пиши, конфетка моя, а то я разозлюсь, ты же знаешь, – сказала Эмма.

– А вы, сэр, следите получше за своей задницей, – проговорил Пиви. – Отрастите себе на спине глаза, если сможете, – чтобы следить за ней получше!

Джек сидел на заднем сиденье и молчал – точно так же, как на похоронах миссис Уикстид. Мама все время повторяла ему, что «летом каникул не будет», Джеку предстоит готовиться к отъезду в школу.

– Тебе надо выучиться общаться с мальчиками.

Алиса несколько преувеличивала неспортивность Джека, но по большому счету была права и по сей причине наняла четверых мужчин, своих бывших клиентов. Им предстояло обучить Джека искусству самообороны. Какому именно, мама предоставила выбирать сыну.

Трое из этих четверых были русские, точнее, один украинец и два белоруса, все – борцы, а четвертый – таец, кикбоксер, экс-мистер Бангкок, носивший спортивный псевдоним Крунг. Крунг и украинец (по фамилии Шевченко, для Алисы просто Ченко) были лысые и в возрасте. У Крунга на щеках красовались вытатуированные ножи, на лысине у Ченко – волк, разевающий пасть (с тем чтобы ее видел противник, когда Ченко кланяется ему перед началом схватки).

– Обоих татуировали соотечественники, – с отвращением охарактеризовала Джеку татуировки Ченко и Крунга Алиса; сама она вывела обоим на груди по разбитому сердцу, это Джек увидел и понял сам.

В видавший виды тренировочный зал на Батхерст-стрит ходили и борцы, и кикбоксеры, последние немного чаще, в основном – черные и азиаты, реже – португальцы и итальянцы. Двое белорусов, Борис Гинкевич и Павел Маркевич, великолепные борцы родом из Минска (Ченко звал их «минские»), работали таксистами и были целиком покрыты татуировками. Ченко их тренировал.

У Бориса и Павла имелись типичные борцовские татуировки – прямо под самым затылком, посередине между лопатками, так чтобы их было видно из-под трико. Борис выбрал китайский иероглиф со значением «удача», Джек его сразу узнал – мамина работа, из новых; Павел – хирургический держатель (острый проволочный крючок с ручкой). Как он рассказал Джеку, этой штукой захватывают и удерживают артерии.

На стенах зала висели «блестки» Дочурки Алисы и Китайца – едва ли не единственная их реклама во всем Торонто. Зеркала обрамляли Алисины разбитые сердца, ее «Грехопадения» украшали раздевалку, все остальное пространство занимали китайские иероглифы и другие символы. Джек опознал иероглиф «долголетие» и пятерку летучих мышей, так называемые «пять удач», и еще любимую татуировку Китайца – скипетр в виде короткого меча (означала эта татуировка «все будет так, как я захочу»); Джек сказал маме, что это и его любимая татуировка, Алиса немедленно ответила:

– Даже думать об этом забудь!

Еще мальчику нравился лимон в виде пальца («Голова Будды») на бедре у Крунга (работа или Алисы, или Китайца), а еще – иероглиф «олень», счастливое число шесть, «пион», китайская ваза и карп, выпрыгивающий из ворот дракона. Ворота дракона – это водопад, карп прыгает вверх по течению, силясь перепрыгнуть его; если ему удается – он превращается в дракона. Гигантская татуировка, во всю спину, работа на неделю минимум, а то и на несколько. Алиса говорила, что людям с татуировками по всей спине остаток жизни будет холодно, Татуоле возражал – якобы холодно делается лишь людям с татуировками, покрывающими все тело целиком, и то не всем (а Алиса говорила, что почти всем).

Еще была богиня Луны и так называемая восточная королева-мать из даосской легенды (дарует, говорят, бессмертие) и двойной иероглиф «счастье». Алиса решительно отказывалась выводить его кому бы то ни было – второе его значение было «брак», а в эту вещь Алиса давно перестала верить.

Раньше в зале продавали ковры, поэтому там были огромные витрины, выходившие на Батхерст-стрит; сквозь них на атлетов всегда глазели любопытные. Особенно много зрителей привлекали занятия Крунга по кикбоксингу. Несмотря на угрожающие татуировки, тайца очень любили; он вел занятия для всех уровней подготовки. Джек записался в группу для новичков, разумеется. По причине малого роста в спарринг-партнеры ему годились только женщины.

Мама отдала мальчика в надежные руки (а лучше сказать, ноги) экс-мистера Бангкок, чтобы Джек научился защищаться от хулиганов в будущей школе; такие обязательно есть в школах для мальчиков. Но Джек-то снова оказался в ситуации, когда его партнерами были не мужчины, а женщины из тех, что постарше. Мальчик спросил одну посетительницу, крупнозадую даму с Ямайки, знакома ли она с его другом Пиви, на что та ответила:

– Держи своего пиви при себе, малыш.

Джек вздохнул с облегчением – слишком велика, чтобы быть его партнершей.

В результате ему досталась португалка миссис Машаду, дама за сорок. Она рассказала, что ее взрослые дети разъехались по другим городам, оставив ее без защиты, – бывший муж частенько ее поколачивал и до сих пор периодически наведывался к ней в квартиру (хотя они и развелись, он считал, что исполнять супружеский долг она все равно обязана). Чтобы он не мог туда проникнуть, ей приходится, объясняла она Джеку, регулярно менять замки. Но что, если он станет ждать ее под дверью? Тут замки не помогут, вот поэтому миссис Машаду и учится драться.

Мотивы миссис Машаду были далеко не уникальны – многие женщины в зале проявляли особый интерес к удару ногой в пах (для человека Джекова роста этот удар приходился в грудь или подбородок). Экс-мистер Бангкок считал, что этот удар – «нечестный» и неуместен в «чистом спорте»; подобные резоны совершенно не беспокоили ни Джека, ни его партнерш. Джек знал, что ему придется противостоять мальчикам старше его, и с удовольствием освоил бы удар в пах.

Спарринговать с миссис Машаду – занятие не из приятных. Приземистая – рост всего сто шестьдесят сантиметров, но Джек на десять сантиметров ниже, – крепко сбитая, с жесткими блестящими черными волосами и тяжелыми, большими грудями, она блокировала почти все удары Джека, принимая их на бедра – либо прямо, либо поворачиваясь боком. К тому же миссис Машаду больше весила, так что ее удары были куда сильнее.

– Лучше тебе с ней борьбой заниматься, хоть шансы есть, – сказал Ченко. – И то, не дай бог, она ляжет на тебя сверху.

Ченко уважал Крунга и его лучших учеников, но женщин в классе для новичков – и среди них миссис Машаду – откровенно презирал. Била она мощно, но быстроты ей не хватало. Ченко полагал, что от мужа ей никак не защититься, если только она не отправит его в нокаут первым же ударом; украинец и ей посоветовал заняться лучше борьбой.

Джеку же он поведал, что никаких успехов мальчику не достичь ни в кикбоксинге, ни в борьбе, пока он не вырастет хотя бы еще сантиметров на пятнадцать и не наберет веса.

– Не знаю, за что платит твоя мама, пока это просто бессмысленно, – говорил Ченко Джеку, а ведь прошла уже неделя тренировок с миссис Машаду.

Стоп, а разве за него платит мама, а не миссис Оустлер? Если миссис Оустлер, то, наверное, это не бессмысленно, сделал вывод Джек. В зал его отвозила как раз Эммина мама (Алиса по утрам спала) и оставляла на попечение борцов с кикбоксерами на весь день. Он спарринговал с миссис Машаду, прыгал по пять минут кряду на одной ноге и растягивался, растягивался, растягивался – без этого невозможно наносить удары над головой, не теряя равновесия.

Джек раскатывал вместе с Ченко маты, дезинфицировал их, затем вытирал насухо, приносил чистые полотенца, бутылки с водой и вазы с нарезанными четвертинками апельсинами. После полудня приходили «минские», Джек садился на мат рядом с Ченко и смотрел, как белорусы мутузят друг дружку. Ростом они были не выше миссис Машаду, зато куда стройнее – такие два крутых таксиста, под тридцать или чуть за тридцать. Вместо ушей у них и Ченко было нечто похожее на раздавленную цветную капусту – это обычная вещь для борцов и боксеров; у всех троих почти отсутствовали шея и брови.

Джека они учили только самым азам борьбы – в основном защитным приемам, русскому захвату, переднему головному захвату, тройному нельсону и другим. Борис обладал хорошим поперечным захватом, Павел лучше умел уворачиваться, захватывать руки и лодыжки. Ченко предпочитал захваты выше по бедру, «минские» – захваты одной ноги снаружи. Ченко еще обожал бросок через бедро, но только если соперник одного с ним роста – а Джек был ниже всех. Бороться ему приходилось с тенью – он просто повторял движения Ченко и Павла с Борисом.

Иногда ему удавалось уговорить миссис Машаду «поваляться» (после долгой кикбоксерской тренировки, особенно если у нее прошел один-другой удар Джеку в грудь). Бросить ее через бедро Джек не мог – она выше ростом, но зато захват лодыжки у него проходил великолепно, к чрезвычайной досаде миссис Машаду; а если Джеку удавалось повалить ее, то он умел удерживать ее поперечным захватом, как Борис. Вырваться она никак не могла.

Ченко, впрочем, научил ее другому приему, и если ей удавалось поставить Джека на четвереньки, то уже он не мог вырваться – миссис Машаду укладывалась сверху и держала его весом.

– Ха! – вскрикивала она в таких случаях; такое же восклицание слышали от нее, когда у нее хорошо проходил удар в пах.

Джек не знал, как ему проверить, научился он чему-нибудь или нет. Эмма каждый вечер нападала на него – на ковре в гостиной, в спальне (две спальни Оустлеры выделили на лето Алисе и ее сыну). Эмме исполнилось семнадцать лет, она была тяжелее и выше миссис Машаду и могла раздавить Джека в лепешку. Против нее он не мог провести ни одного приема, что крайне негативно сказывалось на его уверенности в себе.

В середине июня миссис Оустлер отправила Эмму в Калифорнию на «программу по контролю за весом», в заведение, которое Эмма называла «жироферма».

Джек не считал Эмму жирной, но миссис Оустлер имела противоположное мнение. Свою роль сыграла здесь, видимо, и стройность и красота Алисы.

Программа была рассчитана на две недели (бедняжка Эмма!), на это время Алиса наняла миссис Машаду готовить Джеку обед и сидеть с ним, пока она и миссис Оустлер не вернутся (обычно миссис Машаду укладывала Джека спать, а две дамы и не думали появляться еще несколько часов). Так Джекова спарринг-партнерша стала ему няней, нежданной наследницей Лотти.

Перед тем как ложиться спать, Джек и миссис Машаду повторяли в укороченном виде тренировку – без «полного контакта», как говорил Ченко, «не завершая приемы»; потом португалка укладывала его в постель, оставляя дверь открытой, а свет в конце коридора – непогашенным. Засыпая, Джек частенько слышал, как она говорит по телефону по-португальски, наверное, думал мальчик, со своими детьми, которые уехали. Правда, уехали, видимо, недалеко – миссис Машаду говорила так долго, что ее собеседники никак не могли находиться дальше пригородов Торонто, она же не миллионер – говорить часами с какой-нибудь Флоридой. Не раз и не два миссис Машаду вешала трубку в слезах.

Джек засыпал под ее рыдания и скрип полов в коридоре – она ходила туда-сюда, а потом Джек слышал характерный скрип кожи по дереву, это она разворачивалась, нанося по воздуху удар ногой. Джек знал – она воображает, что прицельно бьет в пах своему бывшему мужу или другому какому врагу.

Одной прекрасной теплой ночью в конце июня миссис Машаду, как обычно, рыдала, ходила взад-вперед и наносила удары ногой по воздуху – но громче, чем в другие ночи; Джек хорошо слышал все это, несмотря на шум от вентилятора под потолком (вообще-то, у Оустлеров был кондиционер, но не в гостевом крыле, там были только вентиляторы). На теплые месяцы Алиса купила Джеку «летнюю пижаму» – то есть набор его первых трусов-шорт, в серую и малиновую клетку, точь-в-точь форма в школе Святой Хильды. Они оказались немного велики.

Мальчик вылез из кровати и отправился вдоль по коридору, к свету, чтобы по возможности успокоить миссис Машаду. Он увидел, как она ходит вокруг напольных часов в главном холле (видимо, воображая часы противником). Остановившись, она перенесла вес на левую ногу, и Джек восхитился, как правильно она выставила другую, ударную ногу, как верно согнуто колено, как четко она держит ступню под прямым углом, словно это голова готовящейся к броску кобры.

Наверное, Джеку надо было кашлянуть или как-то иначе заявить о своем присутствии, но он видел, как сосредоточенна миссис Машаду, и не хотел ее напугать, внезапно подав голос. А слышать шаги мальчика, спускавшегося по лестнице, она не могла – слишком тяжело дышала, а заодно всхлипывала. Лицо все залито слезами и потом, черная футболка выбилась из синих шорт, тяжелые груди раскачиваются вправо и влево, когда она разворачивается на левой ноге.

Наверное, миссис Машаду увидела отражение Джека в стекле напольных часов – полуобнаженный мужчина, ее роста или даже выше, тихонько подбирается к ней сзади. Джек стоял на третьей ступеньке снизу, когда она его заметила, – наверное, она еще и поэтому не смогла правильно рассчитать высоту удара (почему она вообще атаковала? Ну, ее муж, видимо, имел привычку нападать на нее, раздевшись до трусов). Джек замер – такой раздался пронзительный скрип туфли по полу, когда миссис Машаду стала разворачиваться. Нанесенный ею удар заслужил бы у экс-мистера Бангкок аплодисменты, несмотря на его возражения против «нечестных» приемов. Джек стоял на ступеньке, поэтому, наверное, миссис Машаду попала ему ниже, чем он ожидал, – а именно прямо по яйцам. Полный, до конца проведенный удар, за ним обычное и гордое:

– Ха!

Джек рухнул на лестницу как подкошенный, скатился вниз, сжался, подтянул ноги к подбородку. Ему казалось, что его несчастные яйца неожиданно приобрели размеры грейпфрутов и оказались у него в горле.

– Ой-ой-ой! – заплакала миссис Машаду, все еще прыгая на одной ноге.

Джек хотел или отдать концы, или чтобы его стошнило. Ни то ни другое не спешило произойти.

– Я сейчас прибегу со льдом! – раздался из кухни голос миссис Машаду.

Она подняла Джека на ноги и потащила его вверх по лестнице, зажав пакет со льдом в зубах.

– Ох, Джек, мой бедный, бедный Джек!

Она расстелила на кровати полотенце и сняла с Джека шорты. Джек уже показывал малыша Эмме и ее подружкам, поэтому ничего не стеснялся – его пугал, напротив, лед. Миссис Машаду же беспокоил размер его пениса. Наверное, у нее были только дочери (а может, если у нее были сыновья, то давно, и она забыла, какие маленькие у них пенисы и яйца).

– Он меньше? – в ужасе спросила миссис Машаду.

– Меньше чего?

– Меньше, чем был до того, как я тебя ударила?

Джек посмотрел – вроде ничего не изменилось. Да, в паху очень больно, пенис словно пульсирует – и уменьшается от холода (миссис Машаду как раз в этот момент положила ему туда пакет со льдом).

– Мне холодно! Мне еще больнее!

– Да-да, это всего на несколько минут.

– А на сколько?

– На четверть часа.

Да за это время в лед обратится он сам, подумал Джек.

– Вам приходилось замораживать пенисы раньше?

– Так, как сегодня, не приходилось.

Пенису стало так холодно, что Джек заплакал. Миссис Машаду легла рядом с ним, обняла его и стала укачивать, спела ему песенку по-португальски. Через десять минут Джек все еще дрожал, но у него хотя бы перестали стучать зубы. Чтобы согреть его получше, миссис Машаду легла на него сверху, ее груди словно подушки, подумал Джек.

– Кстати, мне тоже холодно, – сказала миссис Машаду минуты через две. – В общем, ничего страшного.

Боль и в самом деле отступала; пениса Джек вообще не чувствовал, яички были словно деревянные.

По истечении четверти часа миссис Машаду убрала пакет со льдом. Джек не смел глянуть себе между ног – вдруг все, что там было, отвалилось? Миссис Машаду тем временем вылила воду и остатки льда из пакета в раковину в ванной, затем вернулась в спальню и села рядом с Джеком.

– У тебя там все красное, – сказала она.

– Я ничего не чувствую, наверное, он умер.

Миссис Машаду нежно прикоснулась к пенису полотенцем.

– Не бойся, он обязательно оживет, – сказала она.

Джек чувствовал сквозь полотенце тепло ее пальцев. Она сидела к нему в профиль, волосы, грубые, блестящие, черные, собраны на затылке в хвост («боевая прическа», как она это называла). Джек заметил, как отвисла у нее кожа под подбородком, заметил, что груди достают до живота. Не красавица, никогда ею не была. Но когда тебе десять лет и когда твой пенис держит в руках женщина – разве тебе нужна ее красота?

– Ха! – сказала миссис Машаду, сняв полотенце. – Мистер Пенис ожил, и у него грандиозные планы!

Малыш не привык, чтобы к нему обращались так изысканно; раньше он знал лишь недовольные вздохи и упреки. Внимание миссис Машаду явно льстило ему и помогло оправиться от удара в пах; пенис Джека, как настоящий джентльмен, поднялся, чтобы сделать даме комплимент, вытянулся, можно сказать, во весь рост.

– Мистер Пенис, чего изволите? – сказала миссис Машаду. – Я поражена! Вы просто красуетесь или что-нибудь имеете в виду?

Пенисы, конечно, всегда чего-нибудь да хотят – только Джек в свои десять лет еще этого не знал и уж точно не умел выразить это словами. Но миссис Машаду, видимо, была телепатом.

– Мистер Пенис, о чем это вы думаете? – обратилась к пенису миссис Машаду.

– Я не знаю, миссис Машаду, – честно ответил Джек.

Затем он случайно коснулся ее бедра тыльной стороной ладони; но когда она прижала его руку к своему бедру, это уже была никакая не случайность. Она запустила руку себе за спину, сняла резинку с хвоста, распустила волосы – одним легким движением – и закрыла лицо волосами, наклоняясь к его пенису.

– Мне кажется, я знаю, чего хочет мистер Пенис, – сказала она.

Затем она вставила его пенис себе в рот, а Джек почувствовал, как на живот упали ее тяжелые груди. Впоследствии, оглядываясь назад, Джек пришел к выводу, что с того самого дня мистер Пенис и получил свой безрассудный характер. Джек случайно, неосознанно дернул бедрами; он был возбужден, но это возбуждение не было до конца приятным – мальчик боялся, что миссис Машаду проглотит его!

– Что происходит? – спросил он.

Все-таки Ченко недооценил проворство миссис Машаду – она сменила позу так внезапно, что Джек не успел и оглянуться. Чудеса она творить не умела, но мальчик мог поклясться, что не видел, как она сняла футболку и лифчик, а заодно и шорты с трусиками; как ей это удалось, Джек так и не узнал. Он только увидел, какое гигантское у нее то место с волосами, между ног, – гигантское в сравнении с тем, что у Эммы и миссис Оустлер. Мама всегда татуировала одну и ту же иерихонскую розу, всегда одного размера, но сейчас Джек понял (в тот миг, когда миссис Машаду села на него сверху), что настоящий цветок всякий раз разный. Бедный Джек Бернс! Этот его опыт (три опыта) стал ключевым для его развития, с тех пор он уверовал, что всякое влагалище совершенно уникально и не похоже ни на какое другое.

Миссис Машаду плотно уселась сверху, сжала его ноги своими, и Джек снова спросил ее, очень волнуясь:

– Что происходит?!

Когда она направила малыша себе внутрь, он испугался, но меньше, чем мог бы, – все-таки он уже видел эти загадочные складочки и все такое. Он знал, куда направляется мистер Пенис. Он испугался лишь одного – а что, если миссис Машаду засосет внутрь его целиком, ведь Джек такой маленький.

Тут бедра снова сказали Джеку, что хотят двигаться, – но он не мог и пошевелиться, так тяжело придавила его миссис Машаду. Между грудей у нее потекла струйка пота, а поскольку она обняла грудями его лицо, то пот тек ему прямо в глаза.

– Вот что – мистер Пенис немного поплачет.

– Как это – поплачет? – спросил Джек; говорить, когда твое лицо зажато между двумя огромными грудями, очень неудобно.

– Слезами счастья, мой милый, – сказала миссис Машаду.

Джек уже слыхал эти слова, но не в применении к пенису, его это испугало.

– Я не хочу, чтобы мистер Пенис плакал.

– Сейчас все случится, малыш. Не бойся, больно не будет.

Но Джеку было страшно, ведь Ченко предупреждал его – если миссис Машаду окажется сверху, ему несдобровать.

– Мне страшно, миссис Машаду! – закричал он.

– Уже почти конец, Джек.

Он почувствовал, как что-то покинуло его. Попробуй он описать свои чувства Серому Призраку, та сказала бы, что он испустил дух. Что-то важное покинуло его навсегда, но почти незаметно – как человека покидает детство. Джек с тех пор воображал себе, что именно в тот миг повернулся к Господу спиной – совершенно не собираясь этого делать. Наверное, Господь ушел, пока Джек смотрел в другую сторону.

– Что это было? – спросил Джек миссис Машаду, которая перестала тереться об него.

– Слезы счастья. Готова спорить, это у тебя впервые.

Нет, не впервые, в первый раз слезы счастья прямой наводкой попали промеж глаз Пенни Гамильтон.

– Нет, во второй раз, – возразил он. – В первый раз я забыл, что надо дышать. В этот раз все куда лучше.

– Ха! – воскликнула миссис Машаду. – Не вешай мне на уши лапшу, милый.

Он не стал пытаться ее переубедить. Когда поверх тебя сидит женщина в семьдесят кило, а сам ты тянешь всего на тридцать четыре, спорить ни к чему. Джек с большим любопытством наблюдал, как миссис Машаду одевается – так легко, небрежно, неторопливо, особенно в сравнении с тем, как молниеносно она разделась. Надевая лифчик и футболку, она сидела на Джеке и встала, только чтобы надеть трусики и шорты.

На кровати было мокрое пятно, миссис Машаду вытерла его полотенцем, которое отправила в бак для грязного белья; затем наполнила наполовину ванну и наказала Джеку хорошенько вымыться, уделив мистеру Пенису особое внимание. Джек учуял сильный незнакомый запах; после ванной он пропал. Странный запах – Джек не мог понять, нравится он ему или нет.

Пятно на кровати все еще было влажное, когда Джек вернулся; миссис Машаду принесла ему чистую пару шорт. Джек надел их и лег рядом со влажным пятном, так чтобы можно было положить на него руку; пятно оказалось холодным, Джек тоже замерз – словно долго стоял на каменном полу в часовне спиной к Господу, словно рядом с ним улеглась призрачная женщина из тех, что изображены с Иисусом на витраже.

Он знал, что призрачная женщина – святая, потому что невидимая. Миссис Машаду и не подозревала о ее присутствии, а Джек явственно чувствовал холод, исходящий от ее невидимого тела – которое, однако, было твердо, как каменный пол часовни, и к нему нельзя прикасаться, как и к витражу за алтарем.

– Не уходите, – сказал мальчик миссис Машаду.

– Пора спать, милый.

– Ну пожалуйста, не уходите! – взмолился Джек.

Он был уверен, что святая из витража только и ждет, когда уйдет миссис Машаду, но не знал, что за планы у нее насчет Джека. Он потрогал влажное пятно, но дальше протянуть руку не посмел – кто знает, что там!

– Завтра мы с тобой будем бороться как очумелые! – сказала миссис Машаду. – Больше никаких ударов, одна борьба!

– Мне страшно, – сказал Джек.

– Тебе больно?

– Что – больно?

– Я хотела сказать, мистеру Пенису больно?

– Нет, но ему как-то не так, как раньше, – сказал Джек.

– Ну разумеется! Ведь теперь у него есть секрет.

– У мистера Пениса есть секрет?

– Да, Джек. То, что произошло с мистером Пенисом, – наш с тобой секрет, малыш.

– Вот оно что.

Он что, согласился хранить этот секрет миссис Машаду? Джек почувствовал, как в этот миг святая куда-то исчезла, а может, это он сам, Джек, исчез. Что, святая снова вернулась в алтарь? Или это исчезло детство Джека?

– Boa noite[10], – по-португальски шепнула миссис Машаду.

– Что?

– Спокойной ночи, малыш.

– Спокойной ночи, миссис Машаду.

С кровати Джек смотрел на ее силуэт, высвеченный лампой в коридоре; крупная, приземистая, на кого она похожа? Джек вспомнил, как Ченко называл ее медведем на задних лапах, казалось, ей и вправду естественнее ходить на четвереньках.

Из коридора донесся голос миссис Машаду. Наверное, она хотела напомнить Джеку про секрет. Она шепнула:

– Boa noite, мистер Пенис.

Спал Джек плохо, разумеется, ему снились сны. Он страшился, наверное, что святая с витража снова ляжет к нему в постель, а может, боялся, что она не случайно легла к нему спиной (плохой знак?) – как когда-то он повернулся спиной к Богу?

Он понял, что домой вернулись Алиса и миссис Оустлер, – не потому, что мама зашла поцеловать его на ночь (она говорила, что каждую ночь так делает), а потому, что изменилось освещение в коридоре. В конце его больше не горел свет, зато была распахнута мамина дверь в коридор, оттуда – а точнее, из ванной комнаты – лился наружу свет. Еще свет горел в ванной Джека – оттуда на пол падал тонкий луч.

Джек также понял, что мистер Пенис снова плакал, на этот раз во сне, – старое мокрое пятно высохло, а вот теперь рядом с ним появилось другое такое же, еще мокрее. Наверное, ему снилась миссис Машаду. Джек подумал, не рассказать ли Эмме, ведь она так долго этого ждала (об истории с миссис Машаду он боялся ей говорить – да что там ей, кому бы то ни было).

Он вылез из кровати и отправился в мамину комнату, но мамы там не оказалось, даже кровать не расстелена. Джек пошел искать ее по темному дому. Миссис Машаду, должно быть, ушла – свет внизу погашен. Он вышел из гостевого крыла, прошел мимо спальни Эммы и наконец увидел свет, бьющий из-под двери спальни миссис Оустлер.

Наверное, они смотрят телевизор, подумал Джек и постучал; никто не ответил, не слышат, должно быть. А может, он не стал стучать и просто зашел. Телевизор не работал – только свеча мерцала на столе.

Сначала Джек решил, что миссис Оустлер мертва. Тело выгнуто, словно ей сломали позвоночник, голова свисает с края кровати, лицом к Джеку – только лицо вверх подбородком. Мальчик сразу понял, что она его не видит. Совершенно голая, глаза расширены, смотрят в бесконечность, словно Джека там и нет, – наверное, он сам умер и стал призраком, вот миссис Оустлер и смотрит сквозь него. Наверное, он умер, когда мистер Пенис снова заплакал. А что тут удивительного – кто сказал, что от таких вещей, какие он проделывал с миссис Машаду, нельзя умереть?

Неожиданно с кровати поднялась Алиса, закрыв груди руками. Она тоже была без одежды, Джек не замечал ее, пока она не пошевелилась. Она резко вытянулась вверх, ноги миссис Оустлер обнимали ее; Джек заметил, что глаза Эмминой мамы наконец заметили его. Уфф, слава богу.

– Я не умер, мне приснился сон, – сказал Джек.

– Джек, иди к себе, я скоро приду, – сказала мама.

Алиса стала искать ночную рубашку, та валялась у кровати. Лесли Оустлер и не подумала пошевелиться, лежала обнаженная на кровати и смотрела на Джека. В пламени свечи розовые и красные лепестки ее иерихонской розы казались черными – только одни чернее, а другие светлее.

Джек пошел по коридору к себе, тут раздался голос миссис Оустлер:

– Не надо тебе спать с ним в одной кровати, Алиса, он большой уже.

– Я сплю с ним, только когда ему снятся плохие сны, – объяснила мама.

– Ты спишь с ним всякий раз, стоит ему только попросить, – сказала миссис Оустлер.

– Прости меня, Лесли, – услышал Джек слова мамы.

Мальчик лег в кровать, не зная, как рассказать маме про мокрое пятно и что с этим делать. Может, вообще ничего говорить не надо. Но едва мама легла с ним рядом, как сразу же обнаружила пятно.

– А-а, понятно, что у тебя был за сон, – сказала Алиса, словно это обычное дело, а не ночной кошмар.

– Это не кровь, это не писанки, – продолжил мальчик.

– Ну еще бы, конечно, Джек, это сперма.

Джек ни черта не понял.

– Я не хотел, оно само так получилось, – объяснил он. – Я даже не помню, как я это сделал.

– Джеки, ты ни в чем не виноват – эти вещи происходят сами собой.

– Вот оно что.

Он хотел, чтобы мама обняла его; он хотел зарыться в нее, как он делал раньше, когда был маленький и ему снились плохие сны. Но, обнимая ее, он случайно коснулся ее грудей, и мама оттолкнула его.

– Пожалуй, ты уже слишком большой, чтобы спать со мной в одной кровати.

– Нет, я еще маленький! – крикнул Джек.

Как это может быть, еще вчера ему говорили «мал еще», а сегодня – уже «слишком большой»! Так не бывает! Ему захотелось заплакать, но он не заплакал. Мама сразу это поняла.

– Даже не думай плакать, Джек. Ты слишком большой, чтобы плакать. Когда пойдешь в школу для мальчиков, забудь о слезах. Будешь плакать – тебя засмеют.

– Почему я должен идти в эту школу? Почему я должен уехать?

– В создавшихся обстоятельствах так лучше для всех. Просто лучше.

– В каких таких обстоятельствах?

– Просто так будет лучше, понял?

– Ни черта мне не лучше! – закричал Джек; тогда мама обняла его и приласкала.

Именно так он засыпал в Европе.

Наверное, ему стоило рассказать маме про миссис Машаду – если бы он это сделал, возможно, Алиса поняла бы, что сын в самом деле «мал еще», что «слишком большой» – это не про него, во всех смыслах слова. Но Джек ей не рассказал. Он заснул у нее на руках, как в старые добрые времена, – точнее, почти. Она как-то не так пахла; Джек узнал этот странный запах – он шел от его ванной, наверное, так пахла миссис Машаду. Снова Джек не понял, нравится ему этот запах или нет. Даже во сне он его чувствовал.

Интересно, сколько времени у него на кровати просидела миссис Оустлер? Джек проснулся и увидел ее, только узнал не сразу, подумал сначала, это святая с витража. Ой-ой-ой, она все-таки пришла за ним! Наверное, так святые женщины и забирают тебя – сначала раздеваются донага, видимо, иначе нельзя.

Лесли Оустлер сидела совершенно обнаженная и массировала Алисе точку между лопатками, ту самую, где у Бориса китайский иероглиф «удача», а у Павла – хирургический инструмент.

Наверное, Джек проснулся на полсекунды раньше мамы, та сказала:

– Лесли, тебе не мешало бы что-нибудь на себя накинуть.

– Алиса, мне приснился плохой сон, – ответила Лесли.

– Лесли, иди к себе, я скоро буду, – сказала мама.

Джек проводил миссис Оустлер взглядом; слишком уж она гордится своим телом, решил мальчик. Мама поцеловала его в лоб. Снова этот запах; Джек закрыл глаза и задумался опять, нравится он ему или нет. Мама поцеловала ему веки. Не так-то просто любить этот запах, решил Джек, но потом постановил, что запах ему нравится.

– Прости меня, Джек, – сказала мама.

Он не стал открывать глаза, просто слушал, как ее босые ноги шлепают по полу вслед за Лесли Оустлер.

Ну почему Эмма все еще в Калифорнии? Уж она-то поможет ему разобраться во всех этих странных «обстоятельствах», как Алиса обозначала свои отношения с миссис Оустлер.

Поскольку миссис Машаду стала теперь партнером Джека и по борьбе, к нему пришли успехи. Впрочем, к ней тоже. Она оказалась хитрым и умным соперником, даже Ченко оценил ее; к тому же она была вдвое больше Джека, а против такого преимущества никакой прием не помогал. Он все же мог удерживать ее поперечным захватом, но ее стало куда сложнее повалить; пока они боролись стоя, миссис Машаду контролировала ход поединка, а сделать захват за лодыжку Джеку теперь практически не удавалось. Лишь иногда проходил единственный прием – захват руки с броском через ногу, а прижать миссис Машаду к мату удавалось только лицевым захватом. Просто-напросто она была сильнее Джека. Но все равно мальчик ясно понимал – он делает успехи.

Миссис Машаду тоже это понимала и подзадоривала его как могла. Зарабатывала она ровно вдвое больше очков, чем Джек, – но зато ей приходилось брать тайм-ауты, чтобы отдышаться, а мальчик не уставал совсем.

Ченко все время напоминал ему: борьба – это спорт весовых категорий; Борис и Павел кивали и говорили, что, как только Джеку выпадет бороться с мальчиком его роста и веса, он в два счета выйдет победителем. Но такого мальчика не нашлось до самого конца лета.

Эмма вернулась домой, сбросив пять килограммов, но с тем же настроением и с теми же привычками в еде.

– Эти гнойные пидоры попросту морили меня голодом! – не стесняясь, говорила она.

Несмотря на все усилия «пидоров», Эмма до сих пор весила больше миссис Машаду, которая временно уступила ей обязанности няни Джека. Всего на неделю – затем Эмма опять уехала, на этот раз на берег озера Гурон, к отцу. Однако несколько ночей Джек с ней провел и за это время мог рассказать ей про миссис Машаду. Но он не рассказал – слишком уж большое расстройство вышло, когда он поведал ей про мам. Расстроился Джек, и очень сильно, – а особенно потому, что Эмма нисколечко не удивилась.

– Ну, это я все знаю, я разве только своими глазами не видела, как они лижутся, – с отвращением сказала Эмма. – Ничего удивительного! Еще бы они после этого не отсылали тебя в этот сраный Мэн, а меня в гадкое общежитие!

– Лижутся?

– Не будь тупым, Джек. Они любовницы, понял? Они любят друг друга так, как обычно девочки любят мальчиков и наоборот.

– Вот оно что.

– Мне насрать, что они там выделывают! – закричала Эмма. – А что меня больше всего бесит, конфетка моя, так это что они не говорят об этом со мной и тобой. Они просто избавляются от нас, вот что!

Джек решил, что тоже имеет полное право взбеситься, раз с ним не говорят. Мало этого – по всему дому раскиданы и расставлены фотографии Эммы и Джека, и на многих дети вместе. Эти фотографии словно говорили – вот, мы все одна семья, это дом Эммы и Джека; а ведь по правде детей в это самое время выгоняли на улицу!

А раз мама не рассказала Джеку про свою любовницу, то с какой же стати ему рассказывать ей про миссис Машаду? Эмме, правда, ему надо было рассказать обязательно – точнее, сделать это пораньше. Но Джек и оглянуться не успел, а она уже укатила на озеро Гурон, и миссис Машаду снова превратилась в его няню и спарринг-партнера.

Глава 15. Друзья на всю жизнь

Если действия миссис Машаду подпадали под статью «надругательство над несовершеннолетними», то почему Джек в те дни совсем не чувствовал себя объектом надругательств? Очень скоро частью его жизни станут отношения, сексуальная природа которых уже не будет для него секретом; но лишь тогда он сообразит, что с миссис Машаду занимался тем же, чем теперь со своими подружками. А покамест Джеку не с чем было сравнивать свой новый опыт, он не в силах был осознать, какое кощунство вся миссис Машаду и ее поведение по отношению к нему.

Иногда она причиняла Джеку настоящую физическую боль, правда всегда ненамеренно. Более того, она казалась мальчику мерзкой, отвратительной – но очень часто, порой одновременно с этим, Джек испытывал необыкновенную к ней тягу. Еще ему постоянно было страшно, что объяснялось просто – Джек не понимал, что, зачем и почему она делает с ним, чего хочет от него и как он должен это исполнять.

Но в одном Джек не сомневался – он очень дорог миссис Машаду. Эту истину не поколебали никакие позднейшие размышления и переосмысления; он ясно помнил – глубоко в душе миссис Машаду восхищалась им, обожала его. Более того, Джек чувствовал, что по-настоящему любим – и это в тот момент, когда родная мать готовилась отослать его прочь в далекий штат Мэн!

Любопытно, впрочем, из-за чего миссис Машаду единственный раз разозлилась на Джека – из-за вопроса про ее детей. Он-то думал, они просто выросли и уехали, но для миссис Машаду тема оказалась чрезвычайно болезненной.

Она сказала Джеку, что больше всего в жизни хочет одного – чтобы мистер Пенис никогда не попал в плохие руки. Но чьи же это плохие руки, своевольных девиц и жадных до денег женщин?

Много лет спустя, уже взрослым, Джек впервые попал на прием к психиатру, и тот все объяснил ему: женщины, склонные к сексуальному и иному насилию над детьми, часто искренне верят, что заботятся о них и оберегают их от беды. То, что мы с вами полагаем надругательством и насилием, для них – форма реализации материнского инстинкта (одна девушка, с которой Джеку предстояло познакомиться позже, сказала бы, услышав такое: «Это не странно, это страшно»).

Джек заметил другое – как в одну ночь превратился из мальчика, который ничего не может от мамы утаить, в мальчика, у которого одно-единственное желание: утаить от мамы как можно больше. Чем полнее он отдавался сексу с миссис Машаду, тем сильнее крепла его убежденность, что он никогда и ни за что не расскажет о ней маме – может быть, кому-то другому при случае и расскажет, но маме никогда и ни за что.

Алиса, впрочем, тоже весьма глубоко погрузилась в отношения с миссис Оустлер (убивая одним махом двух зайцев, то есть заодно успешно дистанцируя себя от Джека), так что мальчику не составило бы труда утаить от нее все, что угодно. Тот факт, что миссис Машаду как-то уж слишком тщательно заботится о стирке, собирая простыни, полотенца и белье не только одного Джека, но равно Алисины вещи и вещи миссис Оустлер, совершенно ускользнул от внимания хозяйки дома и ее любовницы. Если бы миссис Машаду вдруг от Джека забеременела (при допущении, что такое могло случиться), можно поклясться, что миссис Оустлер и Алиса не заметили бы и этого!

Но когда с берегов озера Гурон в августе вернулась Эмма – вся загорелая, с побелевшими на солнце волосами на руках и теле, – она сразу поняла: Джек переменился, и причиной тому не только любовь мамы и миссис Оустлер.

– Что это с тобой такое, а, конфетка моя? – допытывалась она. – С чего это ты с такой страстью занимаешься борьбой? Посмотреть на вас, подумаешь, ты не борешься, а трахаешь миссис Машаду!

Оглядываясь назад, Джек никак не мог взять в толк, почему ни Ченко, ни Борис с Павлом ничего не поняли. От них ведь не укрылся повышенный интерес женщин из группы кикбоксинга к борцовским спаррингам между Джеком и миссис Машаду. Эмма, вернувшись с озера Гурон, снова стала ночной няней Джека. И уж конечно, и Ченко, и Борис, и Павел много раз видели, как Джек покидает тренировочный зал в компании миссис Машаду на пару-другую часов, либо ранним утром, либо сразу после полудня.

– Мальчик растет, а нынче август! Ему нужно дышать свежим воздухом! – объясняла миссис Машаду.

Они отправлялись в ее квартиру (на Сент-Клер-авеню, недалеко от зала, пешком можно дойти) – по сути дела, комнату, с минимумом мебели, на третьем этаже грязного темно-коричневого дома. Из ее окон, если постараться, можно было увидеть овраг, тянущийся позади парка имени сэра Уинстона Черчилля и резервуаров на Сент-Клер, а также двор самого дома с выцветшей травой и заброшенной тарзанкой. Казалось, все дети, жившие в этом доме, давно выросли и уехали и уже больше никогда не вернутся, а новых никто и не думает здесь производить на свет.

Воздух в квартире миссис Машаду был не свежее, чем в спортзале на Батхерст-стрит, а еще Джека очень удивило отсутствие фотографий семьи хозяйки. Ну, положим, то, что нет фотографий ее мужа, – это даже естественно, говорят, он ее бил и периодически возвращается снова. Но почему всего две фотографии детей, на одной один сын, на другой – другой? Обоим столько, сколько Джеку, а ведь миссис Машаду говорила, что между ними четыре года разницы, а теперь они уже «давно взрослые». Правда, она не сказала Джеку, сколько им лет сейчас – словно бы сами эти числа несчастливые, а может, ей было больно признаться себе, что они уже больше не дети.

Квартира с одной спальней, без гостиной, один-единственный комод, кровати нет, просто матрас на полу, кухня, совмещенная со столовой, ни одного шкафа для посуды. Да и посуды самой тоже не наблюдалось. Джек сделал вывод, что если миссис Машаду вообще ест, то ходит в кафе или бары. Как она кормила свою семью, когда та у нее была, он и вовсе вообразить себе не мог – в доме ни обеденного стола, ни стульев, только одинокая табуретка у кухонного стола, на котором ничего не лежит.

Казалось, миссис Машаду лишь недавно въехала в эту квартиру, а не растила здесь своих детей. В любом случае Джек и она приходили туда лишь заняться сексом и быстренько принять душ. Джек не спросил, где спали ее дети, не спросил, почему она зовет себя «миссис» Машаду (вроде развелась и мужа терпеть не может), почему на табличке у двери написано просто «М. Машаду», словно бы слово «миссис» заменяет ей имя.

Визиты в эту квартиру в итоге сказались на внешнем виде Джека сильнее, чем занятия борьбой. Он все время ходил усталый, Ченко недоумевал, как это мальчик потерял два килограмма (Алиса просто предложила Джеку пить больше молока), плюс мистер Пенис отчего-то перестал плакать (еще бы он не перестал, Джек трахался едва не каждый день).

Джеку снился кошмар за кошмаром, вдобавок он очень близко принял к сердцу мамины слова, что он «большой уже», чтобы спать с ней в одной постели. Он знал, что в постель к маме и миссис Оустлер ему залезать не следует; маму же прийти к нему удавалось уговорить редко, и приходила она ненадолго. Джек знал – скоро появится Лесли и уведет ее.

«Семейные обеды», как с нескрываемым презрением называла это Эмма, превращались в сплошное мучение. Алиса не умела готовить, миссис Оустлер не любила есть, а Эмма снова набрала вес, сброшенный в Калифорнии.

– Нет, а что ты ожидала после озера Гурон? – спросила Эмма маму. – Кто-нибудь из твоих знакомых похудел, каждый день поедая жареное мясо?

Поэтому обедали они так – или заказывали доставку на дом, или шли в какое-нибудь тайское заведение. Эмма говорила:

– Обед – это или тайцы, или пиццы.

– Ради бога, Эмма, – восклицала миссис Оустлер, – кто мешает тебе заказать салат?

За одним таким гастрономическим мероприятием (пицца с салатом, для разнообразия) Лесли и Алиса решили обсудить, как все-таки доставить Джека в новую школу в Мэне. Оказалось, вообще добраться туда – дело непростое. Для начала нужно лететь самолетом в Бостон, оттуда – самолетом поменьше в Портленд, а уже там брать напрокат машину, но Алиса не умеет водить. Миссис Оустлер водить умела, но в Мэн ехать не желала.

– Если бы этот Реддинг стоял на побережье, я бы еще подумала, – сказала Лесли.

Однако морем в Реддинге – так называлась Джекова школа для мальчиков, а заодно и город, где она находилась, – не пахло; юго-западная часть Мэна не выходит к океану. Джек вскоре узнает, что между этими двумя Мэнами – приморским и континентальным – большая разница.

– Господи, о чем вы, у меня же права есть, я могу его отвезти! – сказала Эмма.

Однако ей было только семнадцать, и в Портленде машину бы ей не дали, а ехать на маминой машине из Торонто – даже Эмма согласилась, что это слишком далеко.

Не прикасаясь к салату, она изучала карту автодорог штата Мэн.

– Так, вот он, Реддинг, – на юге от него Велчвиль, на севере Рамфорд, на западе Бетель, на востоке – Ливермор-Фолс. Мама родная, да это же самая распроклятая дыра на свете!

– Давай наймем Пиви, он довезет Джека, – предложила миссис Оустлер.

– Пиви – гражданин Канады, но родился на Ямайке, – напомнила Алиса.

Наверное, решил Джек, американцы не любят, когда канадцы – бывшие иностранцы пытаются попасть в Штаты.

– Меня могут отвезти Борис или Павел, они же таксисты, – сказал Джек.

А еще они борцы, думал он, с ними ему будет хорошо. Правда, у Бориса с Павлом еще не было канадского гражданства, они лишь недавно подали документы для получения статуса беженцев.

Ченко не умел водить, а Крунг, мало того что водил как сумасшедший, выглядел устрашающе. Плюс он таец, а с окончания Вьетнамской войны прошло совсем немного времени, и Алиса с Лесли решили, что пограничники в США тоже не слишком ему обрадуются.

– А что, если попросить миссис Макквот? – предложил Джек.

Мама сжалась, словно он дал ей пощечину.

– Не стоит беспокоить учителей летом, – загадочно произнесла миссис Оустлер.

Джек почуял, что у мамы были какие-то особые причины дать отвод Серому Призраку; наверное, та слишком ясно выразила свое несогласие с планами Алисы отослать Джека.

Про мисс Вурц мальчик знал, что каникулы она проводит в своем родном Эдмонтоне, – впрочем, он не слишком хотел иметь ее в качестве сопровождающего. Она обязательно сделает из поездки спектакль.

– А как насчет миссис Машаду? – спросила Алиса; кроме Эммы, никто не заметил, что при звуке ее имени Джек перестал есть и как-то поник.

– Думаю, она не умеет водить, – презрительно отвела ее кандидатуру Лесли Оустлер. – Она же тупая как пробка, никогда не может положить вещи в нужные ящики.

– Милый, тебе не нравится пицца?

– Джек, допей молоко, мне не важно, хочется тебе или нет. Тебе нужно перестать худеть, – сказала Алиса.

– Не хочешь доедать пиццу? Я тебе помогу, – вызвалась Эмма.

– А этот пидор, твой режиссер, как его, мистер Рэмзи? – спросила миссис Оустлер.

– Мистер Рэмзи – хороший учитель и добрый человек, не смей называть его пидором! – сказала Эмма.

– Он пидор, хочешь ты этого или нет, – сказала миссис Оустлер. – Не беспокойся, он совершенно безобидный, – обратилась она уже к Алисе. – Случись что, про это знал бы весь город.

– Вы же только что говорили, что нельзя беспокоить учителей на каникулах, – заметил Джек.

– Мистер Рэмзи не станет возражать, – сказала миссис Оустлер. – Он готов целовать землю, по которой ты ходишь, Джек.

– Ну, не знаю… – начала было Алиса.

– Чего ты не знаешь? – оборвала ее Лесли.

– Ну, мистер Рэмзи все-таки гомосексуалист, – ответила Алиса.

– Вообще-то, если кто и донимает Джека, то точно не мужчины, – заметила Эмма.

– Я обожаю мистера Рэмзи, было бы отлично, если бы он смог меня отвезти, – сказал Джек.

– Есть одна проблема, конфетка моя, – при его габаритах я не уверена, что он из-за руля видит дорогу.

– Наверное, если мы поинтересуемся у него, вреда не будет, – сказала Алиса. – Кто знает, вдруг ему хочется сделать себе татуировку.

– Алиса, он учитель, у него ни шиша за душой. Ему нужны не бесплатные татуировки, милочка, а деньги, – сказала миссис Оустлер.

– Ну…

И Алиса с миссис Оустлер ушли в кино, а Эмма и Джек остались мыть посуду, после чего собирались ложиться спать. Эмма прикончила остатки пиццы (со всех тарелок), Джек посочувствовал ей – еще бы, она ведь к салату даже не притронулась, вот и осталась голодная.

– Конфетка моя, поставь какую-нибудь музыку, будь так добр.

Эмма любила петь за едой, лучше всего у нее получалось изображать Боба Дилана с набитым ртом. Джек поставил альбом под названием «Another Side of Bob Dylan» – на полную громкость, как любила Эмма, – и пошел наверх укладываться. Даже на фоне Боба и льющейся воды он отлично слышал, как Эмма горланит «Motorpsycho Nightmare». Песенка, должно быть, сказалась на его настроении.

Джек разделся и осмотрел свой пенис, красный и натруженный, одна большая ссадина. Он думал смазать его чем-нибудь, но решил, что будет щипать, и просто надел свежие шорты и лег, ожидая, когда Эмма придет поцеловать его на ночь.

Джек лежал и скучал по тем вечерам, когда молился вместе с Лотти. Сам он лишь одну молитву повторял в последнее время, и то изредка, – ту, что когда-то читал вместе с мамой (она тоже давным-давно перестала молиться вместе с ним, наверное, опять потому, что он «большой уже»). Да и эта молитва казалась ему теперь неуместной на фоне его новой жизни с миссис Машаду.

– День, что Ты даровал нам, Господи, окончен. Спасибо Тебе.

Теперь по вечерам Джек не хотел никого благодарить за прожитый день.

Лотти прислала ему открытку с острова Принца Эдуарда, на ней красовались сосны, ели, серые скалы и темно-синий океан; разве может в таком месте быть плохо?

– Нет-нет-нет-нет, малышка, – пела Эмма, – не меня ты ищешь здесь.

Джек без конца думал о том, как мистер Рэмзи повезет его в Мэн, и настроение у мальчика испортилось еще больше. Ему стало себя так жалко – а это отличная почва для плохих снов. Боб Дилан все пел, а Джек уже спал; он вообразил себе, что мама и миссис Оустлер вернулись домой и зашли поцеловать его на сон грядущий раньше, чем Эмма; он лежал и думал, кто же придет первой, Эмма или мама. Это все ему, конечно, снилось – снилось, как он лежит в постели и не спит.

Боб Дилан все выл себе где-то неподалеку, а может, он выл только во сне у Джека.

«Не знаю, в чем тут дело, мама, но я все время думал о тебе» (лучше и не скажешь, прямо в яблочко!).

Кто-то зашел к Джеку в спальню; он открыл глаза, думал, это мама или Эмма, а это миссис Оустлер, совершенно обнаженная, легла рядом с ним под одеяло. Такая маленькая, с ней в кровати куда просторнее, чем с миссис Машаду, да еще она куда лучше пахнет! Она издала какой-то гортанный звук, вроде рычания, словно она дикая кошка и может Джека укусить. Ее длинные накрашенные ногти царапали ему живот, щекотали пупок, а потом ее маленький кулачок возьми да и залезь ему в трусы, ноготь чиркнул по пенису, как раз там, где малыш покраснел. Джек дернулся от боли.

– Что с тобой, я тебе не нравлюсь? – шепнула ему на ухо Лесли, сжав малыша в своей крохотной ладони.

Джека словно парализовало.

– Нет, ты мне нравишься, просто у меня пенис болит, – попытался сказать Джек, но не смог; он вообще во сне никогда не мог ничего сказать.

Джек почувствовал, как малыш растет внутри кулака миссис Оустлер. Да ведь ее рука не больше моей, думал Джек, а музыка играла.

«Мне плевать, где ты проснешься завтра, мама, но я все время думал о тебе», – пела Эмма.

– Мистер Пенис отправляется кое-куда, и там ему уже никогда не будет больно, – шепнула Лесли на ухо Джеку.

Но откуда Лесли знает слова «мистер Пенис», подумал мальчик, откуда она узнала, что его пенису больно, ведь Джек не мог сказать ни слова?

– Что ты говоришь? – попытался спросить он, но снова не услышал себя.

Говорила только миссис Оустлер, повторяя одно и то же.

У нее к тому же изменился голос; не было сомнений – рядом с Джеком лежала именно она, ее жесткое маленькое тело терлось о него, но голос был как у миссис Машаду.

– Мистер Пенис отправляется кое-куда, и там ему уже никогда не будет больно, – шептал ему низкий португальский голос.

– Не надо, моему пенису очень больно, пожалуйста, не надо больше, – все пытался сказать Джек.

Но как же миссис Оустлер услышит его, если он сам себя не слышит? А уж о том, слышит ли его мама, Джек и думать не стал – он знал, это бессмысленно: даже если она услышит его, все равно и не подумает прийти его спасти.

Только бы Боб Дилан наконец заткнулся, глядишь, Эмма сможет услышать Джека и прийти на помощь, думал он. Музыки он больше не слышал, но ведь это не значит, что Боб в самом деле закрыл рот. Лесли Оустлер так громко дышала ему в ухо, что перекричала бы Боба, ори тот во всю глотку в соседней комнате.

– Ты снова забыл про дыхание, конфетка моя, – отчетливо услышал Джек голос Эммы; он думал, его целует миссис Оустлер, а это была Эмма! – Целуй меня дальше, если хочешь, но не забывай дышать!

– Я спал, мне снился сон, – сказал он.

– Он мне рассказывает! Ты едва себе шланг свой не оторвал, красавец мой, еще бы он у тебя не болел!

– Вот оно что.

– Покажи-ка мне малыша, Джек, – сказала Эмма, – я хочу знать, в чем дело.

– Да ни в чем, – сказал Джек; ему было стыдно – что она скажет, увидев, какой он теперь.

– Джек, да это же я, твоя Эмма, ради всего святого! Я не сделаю тебе больно.

Горел и свет в ванной, и ночник на столе. Эмма хорошенько разглядела мистера Пениса.

– В самом деле, не пенис, а одна большая ссадина! Как же так можно!

– Что – можно?

– Ну, Джек, ты же его едва не стер в кровь! Тебе нужно оставить его в покое на пару-другую ночей. Ты когда это начал?

– Я его не тер.

– Конфетка моя, не вешай мне на уши лапшу. Ты совсем задрочил своего малыша, так нельзя, это же садизм какой-то!

– Что значит «задрочил»?

– Джек, не ерунди, ты отлично знаешь, что это такое. Ты же мастурбировал дни и ночи!

– Что я делал?

– Брал пенис в руку и доставлял себе удовольствие!

– Я этого не делал! То есть это делал не я.

– Джек, ты это делал сам, во сне!

Тут Джек зарыдал. Он очень хотел, чтобы Эмма ему поверила, но не знал, как ей сказать.

– Не плачь, конфетка моя, мы все исправим.

– Как?

– Ну, мазью смажем или еще что-нибудь придумаем. Не бойся, Джек. Мальчики всегда дрочат, это неизбежно. Я просто думала, ты мал еще этим заниматься, ну что же, я ошибалась.

– Я ничего такого не дрочил! – настаивал Джек; ему пришлось кричать, так как Эмма ушла в спальню Алисы за мазью.

– Щипать будет?

– Нет, эта не щиплет; только разные штуки с дрянью внутри щиплют.

– С какой дрянью?

– С химией всякой, – сказала Эмма, – с искусственными запахами и всяким другим говном.

Она принялась втирать мазь в пенис Джека, больно не было, но мальчик все плакал.

– Милый, возьми же себя в руки. Тоже мне, великое дело, онанизм.

– Какой еще онанизм, я даже слова такого не знаю! Это все миссис Машаду!

Эмма в ужасе выпустила пенис из рук:

– Миссис Машаду прикасается к тебе, Джек?

– Она много чего делает, засовывает мистера Пениса внутрь себя.

– Мистера Пениса?

– Она его так называет.

– Куда внутрь, милый? В рот?

– И в рот тоже.

– Джек, как ты не понимаешь! Миссис Машаду совершает преступление!

– Что-что?

– То, что она делает, – неправильно! Ты тут ни при чем, ты-то ничего плохого не сделал. А вот она – да.

– Только не говори маме.

Эмма обняла Джека:

– Конфетка моя, нам нужно остановить миссис Машаду. Это не может дальше продолжаться.

– Ты сможешь ее остановить, я уверен.

– Еще бы, конечно смогу! Дай только срок, – мрачно сказала Эмма.

– Не уходи! – взмолился он и вцепился в нее изо всех сил; он знал, что Эмма может обнять его и сильнее, но она не стала.

Она погладила его плечи, спину, поцеловала веки, красные от слез, и уши.

– Конфетка моя, не бойся, я с тобой. А ты просто спи. Я никуда не ухожу.

Он заснул так глубоко, что мог бы и не проснуться от криков.

– Черт, да ему же приснился кошмар! – услышал Джек Эммин голос. – Я обняла его, чтобы он заснул снова. А потом заснула сама. Чего вы тут себе навоображали? Я с ним тут что, по-вашему, трахалась? А почему на мне одежда?

– Тебе нечего делать в постели у Джека, Эмма, – сказала миссис Оустлер. – Особенно под одеялом.

– Лесли, мне кажется, все в порядке. Джек чувствует себя отлично, – сказала Алиса.

– Твою мать, я просто счастлива это слышать! Какое, твою мать, облегчение, что ты так думаешь! – заорала Эмма.

– Эмма, не смей разговаривать с Алисой в таком тоне, – сказала Лесли.

– Джек, ты проснулся? – спросила Эмма.

– Ага, – ответил он.

– Значит, если тебе приснится кошмар, скажи мне, – сказала Эмма. – Ты знаешь, где меня найти.

– Спасибо! – крикнул ей вслед Джек.

– Эмма… – начала было миссис Оустлер.

– Лесли, оставь ее в покое, – сказала Алиса, – я вижу, что ничего не случилось.

– Джек, ты уверен, что с тобой все в порядке? – спросила Лесли.

– Еще бы, все отлично, – сказал он ей, а затем посмотрел на маму таким взглядом, словно она его единственный зритель (Джек просто притворялся, он-то знал, что это неправда). – Ничего не было, я просто спал, и мне приснился кошмар.

Услышь его сейчас мисс Вурц, она наградила бы его аплодисментами за тон и дикцию. Джек удивился – солгать маме оказалось так просто и легко; впервые ему это удалось.

Мальчик услышал, как вдоль по коридору удаляется миссис Оустлер, затем – грохот (это Эмма захлопнула дверь к себе прежде, чем Лесли успела до нее дойти). Он знал, что мама и миссис Оустлер сидят у Эммы в печенках – она злее его самого, а уж он так зол, как никогда в жизни.

Джек улыбнулся, когда мама поцеловала его на ночь. Он знал, какую его улыбку мама любит больше всего, и изобразил именно такую. Он очень устал, был жутко на всех обижен и раздосадован, но почему-то знал, что сегодня очень хорошо выспится. Миссис Машаду предстоит сразиться с Эммой Оустлер, и Джек ни секунды не сомневался, кто выйдет победителем.

На следующее утро Эмма разбудила Джека раньше, чем проснулась Лесли (Алиса по утрам никогда не вставала, в зал мальчика отвозила миссис Оустлер). Джек обычно вставал сам и сам же делал себе завтрак (тарелку хлопьев с молоком или тост и стакан апельсинового сока); когда он заканчивал, как раз спускалась мама Эммы приготовить себе кофе.

По утрам миссис Оустлер вела себя с Джеком дружелюбно, правда больше молчала. Она приглаживала мальчику волосы или трепала по загривку, делала ему сэндвич на ланч (еще ему полагались яблоко и немного печенья – Лесли прятала его от Эммы).

На этот раз Джек, проснувшись, увидел, что над ним на полных оборотах крутится вентилятор, а Эмма запихивает в его борцовскую сумку свои шорты, носки и футболку.

– Сегодня мы отправляемся в зал пораньше, конфетка моя, и я – твой новый спарринг-партнер, отныне и до второго пришествия. Однако прежде я хочу, чтобы Волкоголовый показал мне пару-другую приемов.

– Ченко?

– Ну да, Волкоголовый.

– А почему нам надо в зал пораньше?

– Потому что я – большая девочка, а большим девочкам требуется длинная разминка.

– Вот оно что.

Они на цыпочках спустились вниз, Джек заметил, что на кухонном столе уже лежит записка, наверное, Эмма написала ее еще вчера вечером («Пошла с Джеком в спортзал. Эмма» или что-нибудь в этом роде). Покинув дом, они отправились в Форест-Хилл-Виллидж и позавтракали в кафе на Спадайне. Джек съел кекс с изюмом, запив его обычным стаканом апельсинового сока и стаканом молока, а Эмма взяла только кофе (ну и хорошенько откусила от Джекова кекса). Поев, они пошли на Сент-Клер, там Джек показал Эмме грязно-коричневый дом миссис Машаду. Ему было немного не по себе – слишком уж целеустремленно Эмма шагала вперед; на ее лице пылала такая ярость, что Джек подумал, не рассказать ли ей что-нибудь хорошее про миссис Машаду, чтобы как-то разжалобить. Хуже того, ему было стыдно – ведь в целом португалка ему нравилась (он лишь позднее сообразил, что в этом и заключалась значительная часть проблемы).

– Миссис Машаду приходится регулярно менять замки в своей квартире, потому что ее бывший муж все время пытается туда проникнуть, – сообщил Джек Эмме.

– Ты сам-то видел новые замки? – спросила она.

Тут Джек подумал и понял, что на самом деле ни разу новых замков в двери не видел.

– Ты знаешь, я не помню, кажется, нет.

– Конфетка моя, ответ простой – на самом деле никакие замки она, скорее всего, не меняет.

Похоже, попытка разжалобить не удалась, подумал Джек.

Они так рано попали в зал, что опередили Крунга; двое довольно опытных кикбоксеров мутузили друг друга, а Ченко сидел на свернутых матах и пил кофе.

– Джеки, малыш! – сказал он, затем заметил Эмму. – Не иначе, привел свою подружку?

– Я его новый спарринг, – объявила Эмма. – А для подружки Джек еще мал.

Ченко встал, поклонился Эмме и пожал ей руку. Ему недавно перевалило за шестьдесят, появился легкий жирок, однако из-под него проступали совершенно железные рельефные мускулы. Он прыгал как на пружинках – неплохо для мужчины весом восемьдесят с лишним килограммов и ростом метр семьдесят восемь.

– Знакомьтесь, это Эмма, – сказал Джек.

Эмма с таким видом разглядывала волка на лысом черепе Ченко, словно это был пушистый котенок (Джек ей все уши про татуировку прожужжал).

– Эмма, да в тебе целых метр восемьдесят.

– Метр восемьдесят два, и я все еще расту! – гордо сказала она.

Эмма с Джеком помогли Ченко раскатать маты и отправились переодеваться. Борцовских тапочек у Эммы не было, только носки.

– Я поищу для тебя что-нибудь, – сказал Ченко. – В этих носках будешь скользить.

– Я не очень-то скользливая, скажем так, – ответила она.

– Сколько она весит, не знаешь? – шепотом спросил Ченко у Джека, пока искал Эмме обувь; та услышала.

– В хороший день семьдесят пять кило.

– В хороший день, говоришь… – Ченко копался в ящике для обуви.

– Ну, сегодня, наверное, кил восемьдесят, – сказала Эмма.

– Боюсь тебя огорчить, но ты не вписываешься в Джекову весовую категорию.

– Ну тогда я для начала позанимаюсь с тобой, – сказала Эмма, – ты побольше моего мальца будешь.

– Да ведь я… – начал было Ченко, но Эмма уже встала на мат и принялась ходить вокруг него.

– Для начала расскажи мне правила, – потребовала она. – Если они у вас вообще есть, я хотела бы их знать.

– Ну, кое-какие имеются, – усмехнулся Ченко. – Например, нельзя тыкать пальцем сопернику в глаз.

– Черт, какая досада!

Ченко для начала поработал с ней на руках – хватал Эмму за запястья и удерживал ее; она быстро догадалась, что делать, и стала скидывать его пальцы с запястий, одновременно хватая самого Ченко за руки.

– Молодец, так и надо, – сказал украинец. – Кажется, руками ты владеешь. Только запомни – всякий раз надо пытаться схватить сразу несколько пальцев, лучше три или все четыре. Не пытайся схватить один большой палец или только мизинец и ни в коем случае не выгибай пальцы назад.

– А почему? – невинно поинтересовалась Эмма.

– Так можно сопернику палец сломать, – сказал Ченко, – а это запрещено правилами. Поэтому надо захватывать сразу несколько пальцев.

– И кусаться ведь тоже нельзя? – разочарованно протянула Эмма.

– Разумеется, нельзя! Нельзя дергать соперника за волосы, за трико, а также душить его после удачного захвата.

– Вот это интересно, покажи мне такой захват, – попросила Эмма.

Ченко поставил ее в позу для захвата спереди, резко пригнул ей голову и навалился сверху, прижав ее затылок грудиной и одновременно держа руку у Эммы на горле.

– Вот такой захват правилами запрещен, – объяснил Ченко. – Но если я захвачу еще и твою руку, то тогда захват будет признан правильным.

Ченко дал Эмме возможность обнять свою шею рукой, теперь получилось, что рука Ченко не касается Эмминого горла.

– Запомни: делаешь захват головы – не забывай прихватить оппоненту руку. Просто заплетать руку вокруг шеи противника запрещено, потому что так ты его задушишь.

– Черт, какая досада! – снова сказала Эмма.

Ченко показал ей еще основную стойку и самый простой бросок с захватом колена, затем одинарный и двойной захваты верхней части туловища снизу, затем как перейти из позиции с захватом загривка к фронтальному захвату головы.

– Не забывай, при захвате головы нужно прихватывать руку, – постоянно напоминал Ченко.

Затем он показал Эмме боковой бросок и даже позволил один раз себя бросить (Джек заметил, что Ченко приземлился не так удачно, как тому бы хотелось, – Эмма все-таки тяжелая).

– У тебя хорошие… – Тут Ченко запнулся и показал пальцем ей куда-то в район живота.

– Бедра? – спросила Эмма.

– Вот именно, бедра, – сказал Ченко. – Бедра – твое самое сильное оружие, самая мощная часть тела.

– Я всегда так и думала, – ответила она.

Ченко и Эмма лежали на мате (украинец показывал ей захват прямой руки из-за спины соперника), как вдруг Джек заметил в зале миссис Машаду: уже в борцовской форме, растягивается, но пристально смотрит на Эмму.

– Кто эта большая девочка, милый мой? – спросила у Джека миссис Машаду.

У Джека язык прилип к нёбу, он ни слова не мог выговорить. А Эмма все валялась на мате с Ченко.

– Знаешь, а вот миссис Машаду насилует Джека, – сказала Эмма украинцу. – Она стерла его крошечный пенис в кровь.

Ченко от неожиданности аж сел и круглыми глазами уставился на Джека и португалку. Эмма тем временем встала и двинулась ей навстречу.

Как Ченко потом рассказывал Павлу с Борисом, схватка была выиграна до начала. Эмма с ходу ткнула пальцем миссис Машаду в глаз – да не в один, а сразу в оба; та вскрикнула от боли и закрыла лицо руками. Эмма схватила ее за мизинец и резко выгнула его. Миссис Машаду, естественно, завопила как резаная – палец торчал вверх под прямым углом.

Не дав португалке опомниться, Эмма сделала сначала захват загривка, затем дернула ее голову вниз и сделала захват головы – разумеется, запрещенный правилами, без захвата руки, – а затем навалилась женщине на шею всем своим весом. Рука Эммы пребывала, где ей положено, – на горле у миссис Машаду; у той перехватило дыхание.

Только тут Джек заметил, что в зале появился Крунг. Поначалу борющиеся привлекли внимание экс-мистера Бангкок только потому, что скатились с мата, но Эмма и не думала ослаблять захват, так что миссис Машаду начала изо всех сил бить по полу ногами. Тогда Крунг спросил у Ченко:

– А кто эта новая девица?

– Схватывает на лету, ты не находишь? – ответил Ченко.

Еще бы не на лету – за десять секунд Эмма успешно провела три запрещенных правилами приема. Она знала, что намерена сделать, поэтому и интересовалась, что можно, а что нельзя.

– И ты как, намерен дать ей довести дело до конца? – осведомился таец.

– Нет, конечно, но я, пожалуй, подожду еще минутку-другую, – сказал украинец.

Миссис Машаду почти перестала бить ногами, только ее левая еще слабо дергалась. Ясно, сил на хороший удар в пах у нее нет.

– Пожалуй, на сегодня хватит, – сказал Ченко Джеку, встал на колени рядом с борющимися и взял Эмму в тройной нельсон.

Позднее в тот же день он говорил с восхищением Павлу и Борису, знакомя их с Эммой:

– Ребята, вы не поверите, как жестко мне пришлось ее зажать, чтобы она расцепила свой захват!

Миссис Машаду не произнесла ни слова. Она и не могла – собраться с силами, встать и покинуть зал ей удалось, но после того, как тебя столько душили, заговорить не так просто. Поэтому Эмма провела беседу в жанре монолога. Португалка, конечно, не поняла, что значит фраза «Тебя бы и по почте не заказали», зато «Отныне я – единственный спарринг для Джека» было понятнее некуда. Не известно точно, какое Эмма в итоге произвела впечатление на миссис Машаду, зато Ченко и Крунг просто ошалело кивали, глядя на происходящее, – видимо, не только оценили Эмму по достоинству, но и несколько испугались за Джека.

Экс-мистер Бангкок попытался заинтересовать Эмму кикбоксингом, но она сказала, что ей больше нравится борьба.

– Я не прочь залепить кому-нибудь ногой, но предпочитаю, чтобы этот кто-то уже валялся на земле, – так она сказала тайцу, и тот в итоге вздохнул с облечением (пусть ею занимаются эти славяне, чур меня).

Когда появились Павел и Борис, Эмма немного поборолась и с ними. К тому моменту Джеку потребовался перерыв – он содрал себе о мат щеку и потянул плечо (это Ченко показал Эмме, как пожарные выносят из огня людей, оказалось, у нее рефлекс вставать в нужную для этого позу). Плюс у него впервые распухло из-за притока лимфы ухо.

Эмма, посмотрев, какие уши у белорусов и Ченко, потребовала, чтобы они «починили» ухо Джеку. Мальчик очень удивился, он не знал, что такое возможно, а все трое борцов сказали, что это неспортивно. Однако они знали, как «чинят уши», и сразу принялись за Джека.

– Прости, конфетка моя, будет больно, но, если мы позволим твоим ушам превратиться в то, что на месте ушей у этих трех титанов, это будет настоящее преступление. Тебе нужно оставаться красавцем, все твое будущее от этого зависит – и поэтому тебе нужны уши, а не коровьи лепешки.

Джек сразу понял, что Ченко, Павел и Борис оскорбились. Их «коровьи лепешки» служили знаками отличия, орденами и медалями за спортивные успехи! Но Эмма Оустлер давно решила, что лично отвечает за будущее Джека Бернса, и никто не смел ей перечить.

«Коровья лепешка» вместо уха возникает из-за лимфы и крови; когда противник во время схватки трет твои уши о мат или сдавливает их захватами, уши опухают; потом жидкость затвердевает, и образуется вздутие. Фокус заключается в том, чтобы не дать жидкости подсохнуть, – для начала нужно проткнуть распухшее место шприцем и отсосать жидкость, а затем взять бинт, окунуть его в мокрый гипс и перебинтовать ухо, приладив бинт с гипсом по форме. Гипс быстро застывает, и лимфа больше не может поступать в ухо – некуда. Так ухо сохраняет исходный вид.

– Тебе будет неудобно, – сказал Джеку Ченко.

– Но по сравнению со стертым в кровь пенисом это сущая ерунда, конфетка моя, – сказала Эмма, и даже «минские» согласились.

В таком виде Джек и пошел домой – с гипсом на ухе и «ожогом» на щеке.

– Алиса, ты только посмотри на своего красавца Джеки, – привлекла за обедом (как всегда, заказ на дом) внимание Алисы миссис Оустлер. – Страшно подумать, что с ним сделают эти головорезы с Батхерст-стрит в следующий раз.

– По сравнению со стертым в кровь пенисом это сущая ерунда, – сказал Джек.

– Я уже не говорю о том, каким словам они его там выучили!

– Джек, придержи язык, будь так добр, – сказала Алиса.

На следующий вечер с загипсованным ухом домой вернулась уже Эмма; и она, и Джек жутко гордились своими боевыми ранами. Джек провел ей захват головы левой рукой, прижавшись к ней головой, и сильно придавил ей ухо виском; в ответ Эмма разорвала его захват и уложила на пол обратным полунельсоном.

– Джек, нельзя проводить такие захваты против человека, который весит намного больше тебя, – внушал мальчику Ченко.

Верно, конечно, но Джек был рад, что с ним борется такой сильный, жесткий и упрямый соперник, как Эмма. Ей борьба тоже пошла на пользу – за неделю она скинула четыре кило. Джек знал, что она восхищается Павлом и Борисом – если не их «коровьими лепешками», то, во всяком случае, их диетой. «Минские» были чрезвычайно дисциплинированны – не только в плане регулярных тренировок, но и в плане правильного питания.

– Мам, а ты могла сильно сэкономить, если бы отправила меня на Батхерст с Джеком, а не на эту сраную жироферму, – сказала Эмма.

– Девушка, вас я тоже попрошу попридержать язык, – был ответ.

– Пенис, пенис, пенис, пенис… – распевал Джек.

– Лучше и не скажешь, браво, – хмыкнула миссис Оустлер.

– Джек, иди к себе в комнату, – приказала Алиса.

Джеку было откровенно плевать. Он хотел сказать обеим матерям: ты отправляешь Эмму в какое-то вонючее общежитие, а ты – меня в какой-то сраный Мэн, и после этого вы смеете требовать, чтобы мы что-то там такое попридержали? А не пойти б вам обеим? Вместо этого Джек громко напевал «пенис-пенис-пенис» от столовой до самой спальни.

– Джек, я тебя поздравляю! Ты ведешь себя как самый настоящий взрослый! – крикнула ему мама.

– Алиса, не сердись, ему просто обидно, что он уезжает в школу черт-те куда, – услышал Джек слова Лесли Оустлер.

– Мама, я сейчас описаюсь от счастья, до тебя наконец дошло! – расхохоталась Эмма.

– Эмма, иди к себе в комнату, – приказала ей Лесли.

– Да ради бога! Желаю приятно провести время за превращением грязных тарелок в чистые! – сказала Эмма (которая обычно и мыла посуду) и, громко топоча, убежала наверх.

Эмма и Джек стали больше чем просто спарринг-партнерами – они наконец превратились в друзей, в частности, потому, что мамы пытались их разлучить. Каждой ссадиной, синяком, вывихнутым пальцем и так далее Джек и Эмма убеждали мам все больше, что контакты между ними исключают секс. Джеку теперь позволялось вставать среди ночи и отправляться к Эмме в кровать – и наоборот. Мамы ни слова больше не говорили против.

Да и зачем, лето все равно уже почти кончилось. Какое дело Лесли и Алисе, что Джек и Эмма мочалят друг друга в спортзале на Батхерст-стрит (Джеку, правда, так и не удалось хорошенько «измочалить» Эмму, но кое-какие приемы у него проходили).

– Что до Эммы, так это просто гормоны, – говорила миссис Оустлер.

Что до Алисы, та до сих пор считала, что Джек учится защищать себя от мальчиков.

За две недели Эмма скинула шесть кило, и было ясно, что сбросит еще. Дело заключалось не только в тренировках – она стала по-другому есть. Она обожала и Ченко («за исключением ушей»), и Павла, и Бориса.

Как-то раз, лежа с Эммой в постели, Джек заставил себя спросить ее (ох как ему было непросто!), с кем она будет бороться, когда он уедет в Мэн.

– Ну, найду себе кого-нибудь, буду из него последнее дерьмо выколачивать.

Джек научился целоваться и одновременно дышать, хотя его то и дело подмывало снова задержать дыхание до потери пульса. Эмма не ослабляла своей заботы о малыше – и, как она и обещала, пенис таки зажил. Наверное, помогло сочетание мази (Эмма мазала его, даже когда Джек уже не видел для этого причин, так как покраснение ушло) с исчезновением из его жизни миссис Машаду, внимание которой к мистеру Пенису, нельзя не признать, несколько переходило границы разумного.

– Ты по ней не скучаешь, Джек? – спросила Эмма однажды ночью.

Джек задумался; ему показалось, что он скучает кое по чему из того, что она с ним делала, но не по ней самой. Он стеснялся сказать Эмме, по чему именно скучает, – ведь та могла подумать, что он не слишком благодарен ей за свое спасение. Но они были уже настоящие друзья, и Эмма поняла Джека.

– Я так думаю, тебе было интересно, но страшно.

– Да.

– Я дрожу от одной мысли, какие неприятности могут подстерегать малыша в Мэне.

– Ты о чем, Эмма?

Они сидели у нее в комнате, на большой кровати, заваленной, как и прежде, плюшевыми мишками. На Джеке были только шорты, а на Эмме – футболка с борцовского турнира в Тбилиси, подаренная ей кем-то из «минских». Надпись на ней мог прочесть лишь тот, кто знал грузинский, но Эмме она все равно нравилась – своими дырами и кровавыми пятнами.

– Ну-ка, сними шорты, конфетка моя, – сказала Эмма, одновременно снимая под одеялом футболку (во все стороны полетели плюшевые мишки). – Я тебе покажу, что делать, чтобы избежать неприятностей.

Она взяла его правую руку и сжала ею пенис.

– Если хочешь, воспользуйся левой, – продолжила она. – Если удобнее, я имею в виду.

– Удобнее?

– Ну сделай себе приятное! Ну дрочи же, Джек! Ты же умеешь.

– Опять не понял.

– Конфетка моя, только не говори мне, что это у тебя в первый раз.

– Я тебе уже говорил, я не знаю, что это такое, и никогда этого не делал.

– Ладно, начинай потихоньку и не торопись, постепенно поймешь, что к чему. Если хочешь, целуй меня или трогай другой рукой. Только не сиди сиднем просто так.

Джек старался изо всех сил; хорошо уже, что ему не страшно.

– Знаешь, наверное, удобнее левой рукой, – сказал он Эмме, – хотя я правша.

– Это куда проще, чем двойной нельсон, – сказала она. – Тут нет нужды обсуждать теорию.

Джек обнял Эмму изо всех сил – какая она мощная, упругая. Она поцеловала его, и он даже не забыл, что надо дышать.

– Кажется, что-то получается.

– Постарайся только не запачкать всю комнату, конфетка моя, – предупредила она. – Шутка, шутка!

Постепенно ему стало трудно одновременно обнимать Эмму, дышать и разговаривать.

– А что я вообще такое делаю?

– Учишься выживать в Мэне.

– Но тебя-то там не будет!

– Придется тебе воображать, конфетка моя, что я с тобой, ну или я тебе фотографии пришлю.

О, вот оно снова, северное сияние, столь любимое народом Канады!

– Джеки, если ты хочешь сказать, что запачкана не вся комната, то должна признать, ты прав – пара уголков действительно осталась чистой.

Джек снова начал дышать.

– Ты только посмотри на это! Надеюсь, ты никогда не скажешь теперь, что не любишь меня.

– Я люблю тебя, Эмма, – выдохнул Джек.

– Спасибо, но не считай, что дал мне обещание на всю жизнь. Не буду ловить тебя на слове. Чудо уже то, что ты мой друг.

– Я буду скучать по тебе! – воскликнул Джек.

– Тсс, не кричи, разбудишь их. Незачем доставлять им лишнее удовольствие.

– Как это?

– Я тоже буду скучать по тебе, конфетка моя, – шепнула ему на ухо Эмма, надевая обратно футболку (снова во все стороны полетели плюшевые мишки).

Тут Джек услышал из коридора голос мамы (дверь в Эммину спальню была приоткрыта):

– Это ты кричал, Джеки?

Где Джековы шорты, ни Эмма, ни Джек точно не знали, надеялись, что под одеялом. Джек положил голову Эмме на плечо, она обняла его рукой (почти головной захват). В общем, когда Алиса вошла, ей сразу стало ясно, что они под одеялом обнимаются.

– Мне плохой сон приснился, – сказал Джек.

– А-а.

– Ему лучше спать в моей кровати, когда ему снятся кошмары. У меня больше места.

– Я вижу, – ответила Алиса.

– Снова этот сон про ров, – сказал Джек. – Ну, помнишь, с самым маленьким солдатом.

– Ну разумеется, – сказала Алиса.

– Вот, опять тот самый сон, – повторил Джек.

– Я не знала, что он до сих пор тебе снится.

– Постоянно, – солгал Джек. – А в последнее время чаще, чем обычно.

– Понятно, – ответила мама. – Мне жаль.

Повсюду валялись плюшевые мишки, словно в комнате провели обыск. Джек отчаянно надеялся, что среди мишек не валяются его трусы. Алиса собралась было уже покинуть спальню Эммы, как вдруг остановилась и обернулась к ним:

– Эмма, спасибо, что ты такой хороший друг Джеку.

– Мы теперь друзья на всю жизнь, – ответила Эмма.

– Ну, я надеюсь, что так оно и есть. Спокойной ночи, ребята, – тихо сказала она и ушла.

– Спокойной ночи, мама! – крикнул ей вслед Джек.

– Спокойной ночи! – последовала его примеру Эмма и принялась искать малыша под одеялом.

Тот, оказалось, уже уснул.

– Как же быстро ты все забываешь! – шепнула Эмма пенису.

Точь-в-точь как в старые добрые времена, подумал Джек, засыпая и не пытаясь разобраться, о каких именно временах идет речь и насколько они в самом деле были добрые. Оказалось, спать под Эммин храп даже приятно.

Эмма наснимала целый альбом в зале на Батхерст-стрит – Джек, Ченко, они же вдвоем, волк на голове у украинца, Джек сидит по-турецки на мате рядом с тренером, а тот его обнимает, словно он ему папа.

Джек лежал, слушал Эммин храп и вспоминал эти фотографии. Скоро он будет в Мэне, но ему уже не страшно. Засыпая, он подумал – чего ему там бояться, не на того напали.

Джек Бернс будет жестоко скучать по всем этим женщинам и девочкам из тех, что постарше. Даже по тем, кто насиловал его (иногда особенно сильно именно по ним). Даже по миссис Машаду он будет скучать, в чем никогда не признается Эмме.

Джек скучал даже по тем девочкам, что пальцем его не трогали, в том числе и по блевунье Сандре Стюарт, исполнительнице роли билингвы-заики, которую трахнули на санях с собаками и которая затем уползла в бутафорский снег и замерзла в театральной пурге. Это каким же озабоченным надо быть, чтобы помнить ее?

Джек будет скучать по всем, по важным и не очень важным персонажам, наводнявшим его океан девиц. Эти девочки, эти женщины – они сделали его сильным. Они подготовили Джека к путешествию по твердой (и не очень твердой) земле его будущей жизни, где будут и мальчики, и мужчины. Но после океана девиц – какими слабаками они ему покажутся! После опытов с женщинами сильно старше его какими жалкими покажутся ему противники одного с ним пола!

Часть третья. Везунчик

Глава 16. Ниже нуля

В безумные дни перед самым отъездом Джека в Мэн мама занялась пришиванием меток с надписью «Джек Бернс» на одежду сына; миссис Оустлер перед этим прошлась с Джеком по магазинам. В Реддинге не требовали носить форму, но полагалось иметь галстук, пиджак и брюки, либо хаки, либо фланелевые (джинсы запрещались). Одежду Джеку выбирала Лесли, поэтому он оказался одним из самых модных парней в школе.

Вместо того чтобы шить, Алисе следовало бы поговорить с Джеком, рассказать ему всю правду. Но Алиса, не открывая рта, орудовала иголкой.

Джек никак не мог понять, почему так. Когда ему было четыре, они целый год провели в Европе, гоняясь за пропавшим папой; за пять лет, что Джек ходил в школу Святой Хильды, они почти ни разу не поговорили про Уильяма. С десяти лет интерес Джека к неведомой персоне отца начал неуклонно расти; мама демонизировала папу, и поэтому мальчик боялся за себя – кем он станет при таком отце? Но мама не отвечала на вопросы о папе. Она не вела себя по отношению к сыну жестоко, но могла быть холодной, и ни от чего она не делалась холоднее, чем от вопросов про папу.

Алиса сто раз отказывалась говорить с Джеком на эту тему.

– Мал еще, – отвечала она.

Это всегда означало, что тема закрыта. Однажды Джек рассказал про это миссис Макквот.

– Никогда не обижайся на женщину, которая умеет хранить тайны, – только и ответил Серый Призрак.

У Эммы был целый список претензий к своей маме, поэтому Джек решил, что может пожаловаться ей на Алису.

– Я просто хочу узнать, что он был за человек, что тут такого, черт побери!

– Придержи язык, конфетка моя.

Эмма и Джек вместе прочли книгу «Введение в школьную философию», которую администрация Реддинга рассылала всем новым ученикам и их родителям. В кодексе поведения значительное место занимала «правильная и вежливая речь». Мистер Рэмзи, согласившись отвезти Джека в Реддинг, тоже прочел эту книгу (и с большим энтузиазмом); с его точки зрения, соответствовать кодексу поведения будет «очень непросто».

За день до отъезда Джека в Мэн они с Эммой отправились в парикмахерскую и сделали себе одинаковые стрижки. Джекова выглядела вполне сносно, хотя и была короче тех, что обычно носили мальчики в 1978 году. Эмме короткая стрижка… скажем так, не очень шла. Было ясно видно, что это мальчиковая стрижка: в частности, была открыта шея, и хотя Эмма продолжала худеть, шея у нее делалась только толще (еще бы, она четыре дня в неделю тренировалась, став на мостик и положив на грудь двенадцатикилограммовый металлический блин). В результате шея у нее была как у молотобойца, а короткая стрижка лишь усиливала это впечатление – то есть казалось, что шеи у Эммы Оустлер попросту нет. Со спины она выглядела мужчиной.

Джека обслужили первым, так что, когда стригли Эмму, он стоял рядом и смотрел.

– Мама тебя за это убьет, – сказал Джек.

– Это каким же способом, хотела бы я знать?

В самом деле, Эмма могла переломить миссис Оустлер пополам одной рукой. Даже Ченко оказался ей по зубам, как ему вскоре предстояло выяснить. После того как Джек уехал в Мэн, Ченко вызвался спарринговать с Эммой. Для мужчины своего возраста он пребывал в неплохой форме плюс был тяжелее ее килограммов на пятнадцать и гораздо опытнее. Но Джек уже знал – если пытаться как можно меньше навредить сопернику, рискуешь сам получить травму; в борьбе лучше играть по-настоящему.

Однажды Ченко схватил Эмму, когда она о него оперлась, и оказался в идеальной позиции для бокового броска, но промедлил, решив, что может нанести ей травму. Пока он соображал, Эмма сама провела боковой бросок, а затем рухнула на него сверху, чтобы сделать захват, – и сломала ему грудину. Такие переломы заживают долго, особенно у пожилых людей.

Эмме оставалось только заниматься с Павлом и Борисом, те хотя бы были молодые и не боялись травм.

Разглядывая Эмму у парикмахера, Джек пришел к выводу, что администрация школы Святой Хильды сошла с ума, согласившись взять ее в интернат. Ее взгляды на жизнь совершенно для этого не подходили, не говоря уже о ширине плеч и накачанной шее.

Джек угадал – Эмма продержалась в интернате всего год, он даже удивился, что она вытерпела так долго. К большому облегчению школьного начальства и острому неудовольствию миссис Оустлер, Эмма вернулась в семейный особняк и последние два класса ходила в школу из дому. Поселилась она в гостевом крыле, в бывшей спальне Алисы, которая была напротив спальни Джека (правда, ему не пришлось пользоваться ею сколько-нибудь значительное время в те годы).

Алиса, разумеется, бросила притворяться и переехала в спальню к Лесли; по словам Эммы, не прошло и недели с отъезда Джека в Мэн, как это случилось. Эмма же отправилась в гостевое крыло не столько потому, что хотела спать подальше от мам, сколько из-за того, что ее просто бесило их лицемерие – ни та ни другая не собирались говорить с детьми о своих отношениях. Впрочем, Алиса не любила говорить вообще, а Эммина мама столько раз приказывала дочери заткнуться, когда Эмма хотела поговорить с ней об этом, что должна была понимать – даже если теперь ей самой захочется пооткровенничать, уже дочь пошлет мать куда подальше. Алиса тоже перешла предел в своем нежелании говорить с Джеком – сын давно решил, что, даже если мама захочет сама с ним поговорить, он откажется ее слушать.

В Мэне ему чаще приходили письма от Эммы, чем от мамы; даже новости о миссис Машаду дошли до него через подругу. Оказалось, португалку арестовали в парке имени Уинстона Черчилля при попытке соблазнить несовершеннолетнего, мальчика лет десяти. Выяснилось, что ее собственные дети тоже никакие не взрослые и никуда не уехали; им было по одиннадцать и пятнадцать лет, они жили в другом районе Торонто с папой, счастливо женатым вторым браком. Суд официально запретил миссис Машаду приближаться к детям – она изнасиловала собственного старшего сына, когда тому было десять.

Разумеется, бывший муж миссис Машаду и не думал ее бить или посещать ее квартиру, так что менять замки ей было ни к чему (она их и не меняла). Возможно, «М. Машаду» у звонка вовсе и не значило «миссис». Кем бы она ни была на самом деле, никто так и не узнал, зачем она пошла учиться кикбоксингу и борьбе.

Алиса ни словом не обмолвилась с Джеком про эту историю, хотя, несомненно, ее знала (по словам Эммы, та попала на первые полосы всех торонтских газет, «с фотографиями и так далее»). Наверное, Алиса решила, что у миссис Машаду не хватило бы духу изнасиловать Джека. Впрочем, скорее всего, она предпочитала просто выкинуть это из головы – или же пребывала во власти иллюзии, что в случае чего Джек все бы ей рассказал.

– Ну разумеется! Ведь если бы что-нибудь стряслось с ней самой, она первым делом побежала бы рассказывать тебе! – саркастически комментировала Эмма.

Серый Призрак писал Джеку регулярно, он же отвечал через раз, а то и реже. Миссис Макквот, конечно, была мудрая женщина, но нынче главные советы Джеку давала Эмма Оустлер. Как все-таки удивительно, что его представление о проститутках как о советчицах для мужчин было не так уж далеко от истины! Эмма, конечно, на панель не ходила, но секс и советы в ее мире обменивались по курсу один к одному.

Что касается мисс Вурц, то ей Джек, скажем так, пописывал; с мистером же Рэмзи его связывала отнюдь не только судьбоносная роль в спектакле про невесту по почте. Поездка в Мэн в обществе «голубого» режиссера так запала Джеку в душу, что с тех пор коротышка напрочь вытеснил из его сознания мисс Вурц во всем, что касалось драматического искусства.

Сниться, впрочем, мисс Вурц Джеку не перестала (как обычно, в правильном белье и так далее), но на своей дороге он дошел до распутья, где слушать мистера Рэмзи оказалось куда важнее – хотя в его словах было больше театральщины, чем смысла. Впрочем, если бы это свойство мистера Рэмзи оттолкнуло Джека, ему пришлось бы обвинить себя в лицемерии – ведь он, в конце концов, актер.

Когда самолет пошел на посадку в Портленде, мистер Рэмзи крепко схватил Джека за руку.

– Джек Бернс! – закричал он так громко и неожиданно, что мальчик подпрыгнул (испугавшись, что самолет падает). – К добру или к худу, но ты прибыл в штат Мэн! – (Джек нервно выглянул в окно, мимо него проносилась взлетно-посадочная полоса.) – Запомни, Джек: если у школы такой девиз, как у Реддинга, в ней ты обязательно найдешь много хорошего! Ну-ка, повтори!

– Что повторить?

– Девиз твоей новой школы!

Джек давно выкинул его из головы. Неизвестно, что в школьной книге нашел мистер Рэмзи; Джек увидел там казарму – слово «характер» повторялось на каждой странице по многу раз. Была там и такая фраза: «У нас в норме вежливость»; наверное, это и есть девиз.

– У нас в норме вежливость? – спросил Джек мистера Рэмзи.

– Разумеется, Джек, разумеется! Но только это не девиз школы. Джек Бернс, у тебя же великолепная память! Я удивлен, что ты не можешь дать правильный ответ!

Джек вспомнил, как в книге описывались требования к общению с одноклассниками и другими учениками. Например, запрещалось использовать любые слова и выражения, нацеленные на унижение или осмеяние товарищей, но девизом в этой главе не пахло. Еще кодекс наставлял учеников, что без уважения к ближним не может быть уважения к самому себе; в книгу была вложена специальная бумага с клятвой, где были упомянуты и эти положения, ее полагалось подписать (Джек так и сделал). Нет, наверное, это тоже не девиз.

– Подсказка, Джек. Девиз на латыни!

Хорошенькая подсказка, тоже мне!

Воздух в Портленде был чистый, летний – Джек ожидал погоду куда холоднее (вскоре его ожиданиям суждено было сбыться). Аэропорт выглядел так же убого, как и взлетно-посадочная полоса.

– Labor omnia vincit! – провозгласил мистер Рэмзи, словно обращаясь к проходящим мимо летчикам; те явно решили, что коротышка не в своем уме.

– Запомните, – обратился он далее к стюардессе, привлекательной тридцати с чем то летней женщине, – вы не знаете, что такое настоящий девиз, если не слышали, как его произносит Джек Бернс!

– Labor omnia vincit! – убедительно и серьезно сказал Джек, сделав ударение на «vincit».

– А теперь скажи девушке, что это значит, – продолжил мистер Рэмзи, но стюардесса и не думала его слушать, а пожирала глазами Джека.

Вот он, попал в чужую страну, в какой-то богом забытый Мэн, и, хотя не может ни вспомнить школьный девиз, ни понять, что он значит, мысли стюардессы читает без труда. Джек сразу ее заприметил – ну да, такие-то женщины на него и западают. Мальчик ей лишь улыбнулся, но знал все ее мысли до единой.

– Очень хорошо, что он путешествует не один, – сказала стюардесса мистеру Рэмзи, не сводя с Джека глаз.

– Знакомьтесь, Джек Бернс, – представил ей мальчика мистер Рэмзи. – Вообще-то, у него память как у слона, но сегодня она что-то барахлит.

– Labor omnia vincit! – снова повторил Джек, силясь вспомнить перевод.

– Терпение… – начал мистер Рэмзи, но Джек его перебил, сразу вспомнив, о чем речь.

– Терпение и труд все перетрут! – наставил десятилетний актер на путь истинный стюардессу.

– Какая я глупая! Я-то думала, не терпение и труд, а любовь!

– Нет, труд, именно труд, – строго сказал ей Джек.

Стюардесса тяжело вздохнула и взъерошила ему волосы. Не сводя с него глаз, она сказала мистеру Рэмзи:

– Готова спорить, вы со мной согласитесь – этот юноша разобьет тысячи, сотни тысяч сердец.

Они ехали на северо-северо-запад в Реддинг, океан остался позади, в Портленде. После города Льюистона смотреть было не на что, хотя еще не стемнело. Городок Вест-Майнот ничем не запомнился, равно как и Ист-Сумнер и Вест-Сумнер; мистер Рэмзи лишь отметил, что почему-то нет просто Сумнера.

– Судя по всему, в штате Мэн имена городам дают люди, не слишком часто пользующиеся мозгами, Джек.

Близился закат, окружающая их дикая местность уныло говорила, что тут никто не живет и не жить не собирается. Чуть ранее мистер Рэмзи провел с Джеком увлекательную беседу на тему о практическом применении старинного совета покойной миссис Уикстид «будь вежлив дважды» в ситуациях столкновения с враждебно настроенными учениками Реддинга, но теперь они ехали молча. Заброшенные места навели неугомонного мистера Рэмзи на размышления о том, о чем с Джеком лучше не говорить.

– Скажи-ка, Джек, тебе не кажется, что эта местность идеально подходит для постановки чего-нибудь вроде нашей «Невесты по почте»?

У Джека душа ушла в пятки. Мистер Рэмзи решил сменить тему:

– А как ты думаешь, Джек, наверное, большинство учеников Реддинга живут при школе в интернате?

– Наверное, – сказал мальчик.

Реддинг был частной (так называемой независимой) школой, где обучались с пятого по восьмой класс. Мама говорила Джеку, что для миссис Оустлер заплатить за его обучение в Реддинге – «сущая ерунда, вроде как заказать чашку кофе»; другое дело, решили мальчик и мистер Рэмзи, жители этих городков, деревушек и просто не пойми чего, через которые они проезжали, – лишь немногие из этих людей, судя по всему, могли легко позволить себе такие расходы. Некоторым воспитанникам школа платила стипендию, однако в целом финансовую помощь получали не более пятнадцати-двадцати процентов учащихся – школьная администрация не располагала большими средствами.

Мистер Рэмзи также поведал Джеку то, что вычитал между строк в книжке по школьной философии, особенно подчеркнув двусмысленность первой фразы: «Начнем с того, что далеко не у всех детей, обучающихся в Реддинге, есть проблемы».

Отсюда мистер Рэмзи сделал естественный вывод, что основной, если не весь контингент местных школьников – «трудные» в разных смыслах слова подростки, и принялся излагать Джеку вероятный список проблем его будущих соучеников:

– Я полагаю, они из семей, где не все в порядке, либо это дети, которых выгнали из других школ.

– За что? – поинтересовался Джек.

– Ну как тебе сказать? Видишь ли, в Штатах почти нет школ-интернатов для такой малышни, как пятиклашки, даже в Новой Англии их очень немного. Но я-то думаю, что такой парень, как Джек Бернс, просто расцветет в подобном месте!

– В каком смысле расцветет?

– Ну как тебе сказать? Видишь ли, Джек, Реддинг – из тех школ, где энтузиазм ценят выше реальных способностей и результатов. Ты же обладаешь не только энтузиазмом, но и способностями давать результат. Это не может не сослужить тебе добрую службу.

Мистер Рэмзи несколько льстил Джеку – и он, и мальчик хорошо знали, что с энтузиазмом у Джека получше, чем со способностями. Но добряк-учитель повел речь дальше, ведь его собственный энтузиазм в отношении Джека воистину не знал границ.

– А еще я думаю, что воспитание характера – а Реддинг, как мы с тобой знаем, этим и занимается – лучше всего протекает в заведениях, где учатся дети одного пола, – а Реддинг, как мы с тобой знаем, именно такое заведение. Я хочу сказать, в этой школе красавца Джека Бернса мало что будет отвлекать!

– Вы хотите сказать, в школе не будет девочек.

– Именно так, Джек. Даже не думай о девочках, забудь о них. Твоя цель – сделаться героем для своих собратьев-мужчин; если же тебе это не удастся, по крайней мере, выгляди для них героем.

– Почему героем?

– Потому, Джек, что в школе для мальчиков ученики делятся на две, и только на две категории – герои и пушечное мясо. Тем, кто попадает в первую, живется куда лучше.

Эмма оказалась права: мистер Рэмзи не без труда видел дорогу (он такой маленький, что руль загораживал ему обзор). Ростом он был чуть ниже миссис Машаду, а весил совсем ничего. В школе Святой Хильды, где учились только девочки, мистер Рэмзи стал героем, но Джек готов был поклясться, что когда мистер Рэмзи сам ходил в школу, то пребывал в категории «пушечного мяса». Его изящно постриженная, лопатообразная борода была размером с детский совочек для песка, а ноги едва доставали до педалей.

– Где вы заночуете? – спросил Джек; он испугался за мистера Рэмзи – как же тот поедет обратно ночью в Портленд, один, без никого, такой крошечный?

Но мистер Рэмзи был бравый малый, беспокоился он только за Джека.

– Если запахло жареным, Джек, собери толпу. А если тебя терроризирует не один хулиган, а несколько, первым делом атакуй самого крупного. Не важно, каков будет результат, – если вокруг есть зрители, смело нападай на самого большого.

– Почему на большого и почему обязательно на публике?

– Если он тебя побьет, в толпе обязательно найдется человек, который его остановит.

– Вот оно что.

– И никогда не бойся драться, Джек, не бойся получить фингал или травму. Ведь драка – это тот же выход на сцену; воспринимай это как театр.

– Понимаю.

Вот за такими-то разговорами они и проехали через юго-западный Мэн. Вокруг было настолько пусто, все выглядело таким заброшенным, что у Джека сжималось сердце. Немного не доезжая до школы, мистер Рэмзи завернул на заправку; Джек вздохнул с облегчением, – по крайней мере, учитель отправится восвояси с полным баком. Заправка была типичной для захолустья – при ней же небольшой магазинчик (в основном чипсы, кола, пиво и сигареты). У кассового аппарата сидел слепой пес, за ним стояла табуретка, на ней возвышалась солидных размеров женщина, даже сидя она была выше мистера Рэмзи. Джек, как заправский борец, сразу угадал ее вес – никак не меньше девяноста килограммов.

– К добру или к худу, но наша дорога лежит в Реддинг, – поведал ей мистер Рэмзи.

– Я и сама догадалась, – ответила великанша.

– А-а, по нам видно, что мы не из Мэна?

Женщина не улыбнулась, но кивнула в сторону Джека:

– Обидно небось отсылать парня в школу, когда тому еще и бриться не приходилось?

– Что и говорить, – ответил мистер Рэмзи, – но нынче у разных семей бывают разные обстоятельства. Иногда просто нет выбора.

– Чушь! Выбор есть всегда, – с порога отмела эту мысль продавщица, затем сунула руку под кассу и вытащила оттуда пистолет. – Вот смотрите, я, например, запросто могу вышибить себе из этой штуки мозги и надеяться, что назавтра кто-нибудь покормит моего пса. Впрочем, за слепой собакой кто согласится ухаживать? Так что, наверное, лучше сначала пристрелить пса, а уж потом вышибить мозги себе. Я что хочу сказать – вы правы, жизнь штука сложная, но выбор – увольте, выбор у нас есть всегда.

– Понимаю вас, – сказал мистер Рэмзи.

Женщина заметила, что Джек с интересом разглядывает пистолет, и убрала его под кассу.

– Ночь еще не наступила, рановато начинать стрельбу, – пояснила она, подмигнув мальчишке.

– Спасибо за бензин, – сказал мистер Рэмзи. Отъехав, он продолжил, обращаясь к Джеку: – Я и забыл, что в этой стране все вооружены. По мне, если бы они покупали таблетки от бессонницы, вышло бы и безопаснее, и дешевле, но есть проблема – снотворное без рецептов тут не продают.

– А пистолеты без рецептов – продают? – удивился Джек.

– Судя по всему, да, Джек, но ты пойми, что меня беспокоит, – я думаю, что если у тебя есть пистолет, то тебя так и подмывает пустить его в ход, хотя бы и только для того, чтобы пристрелить слепого пса!

– Бедный песик! – сказал Джек.

– Слушай меня, мальчик, – сказал мистер Рэмзи, завидев, как из речного тумана выплывают здания школы, краснокирпичные, по виду напоминающие тюремные блоки.

Наверное, решил Джек, тут и была до школы тюрьма (он был недалек от истины – когда-то в Реддинге располагалось самое крупное психиатрическое учреждение Мэна, в сороковые годы все финансирование перешло к военной промышленности и дурдом закрыли, но на окнах до сих пор оставались решетки, что и делало крыло интерната похожим на тюрьму).

– Слушай меня внимательно, – словно священник, пропел мистер Рэмзи. – Если тебе, Джек Бернс, придет в голову мысль отсюда сбежать, прошу тебя – подумай трижды и не делай этого! Места, куда ты попадешь, вырвавшись отсюда, могут оказаться куда враждебнее, чем сама школа. К тому же, как ты видел сам, у людей тут полно оружия!

– Меня пристрелят, как слепого пса, вы это имеете в виду?

– Блестяще сказано, Джек Бернс! – воскликнул мистер Рэмзи. – Какая глубокая проницательность и какие веские слова, как у настоящего мужчины, как у предводителя!

Вылезший из машины Джек мало походил на предводителя; сходство совсем пропало, когда он, всхлипывая, прощался с мистером Рэмзи в коридоре школы. Впрочем, его всхлипов никто не услышал – мистер Рэмзи рыдал так, как будто у него разом умерли все родственники.

Соседом Джека по комнате оказался бледный длинноволосый еврей из Бостона по имени Ной Розен; Джек сразу нашел, за что быть ему благодарным, – мальчик отвлек его от желания еще поплакать, выразив свое глубочайшее возмущение тем, что им с Джеком досталась комната без двери! Лишь какая-то несчастная простыня обеспечивала хлипкую защиту их частной жизни от вторжений извне. Джек сразу пожал Ною руку и тоже выразил свое глубочайшее возмущение по поводу простыни, после чего мальчики перешли к обмену изысканными любезностями, по очереди предлагая друг другу выбрать лучшую парту (у окна) и лучшую кровать (подальше от простыни). Однако заниматься джентльменством им пришлось недолго – кто-то резко отдернул простыню и вошел; это оказался агрессивного вида мальчик из тех, что постарше (то ли семи-, то ли восьмиклассник). Громким голосом он задал им столь грубый и хамский вопрос, что Джек испытал сильнейшее искушение немедленно отказаться от зазубренной с младых ногтей философии миссис Уикстид.

– Эй, вы, говнюки, кто из вас сын того пидора-коротышки?

– Джек, знакомься, это Том Аббот, он представился мне в туалете с полчаса назад и обозвал меня жиденком.

– Добрый день, Том, – сказал Джек, протягивая гостю руку. – Меня зовут Джек Бернс, я родом из Торонто.

Так, я уже был вежлив единожды, подумал Джек, но решил, что долго считать у него не получится, – слишком жаркие события грядут, он обязательно запутается (арифметика плохо давалась ему и когда он стал взрослым).

– Короче, тот коротышка-пидор с седой вшивой бороденкой – твой отец? – спросил Том Аббот.

– Должен огорчить тебя, Том, но он не мой отец, – ответил Джек. – Он друг семьи и по случаю мой школьный учитель. Он отличный человек, смею тебе доложить, ставил мне сценическое мастерство. – Сказав это, Джек обернулся к Ною. – Ной, пожалуйста, веди счет, я не силен в математике. Я уже был вежлив дважды. Стало быть, на этом с вежливостью покончено.

После чего он прошествовал в коридор мимо Тома Аббота с таким видом, будто того и на свете нет.

– Что ты сказал, недоносок? – угрожающе произнес тот, выйдя за Джеком в коридор. – Думаешь, тебе поможет кто-нибудь из старших?

– Помощь мне не нужна, – сказал ему Джек. – Мне нужны лишь зрители.

В коридоре стоял чемодан, на нем сидел еще один малыш, наверное пятиклассник, как и Джек; рядом стоял сосед этого малыша, прислонившись к косяку (вместо двери у них тоже была простыня).

– Привет, меня зовут Джек Бернс, я родом из Торонто, – обратился Джек к двум незнакомцам. – Если я не ошибаюсь, то сейчас у нас будет драка; приглашаю посмотреть, если вы не против.

Джек сознательно стоял к Тому Абботу спиной. Повысив голос, чтобы слышали еще двое мальчиков дальше по коридору, он сказал:

– Как вы знаете, в школьной книге сказано: «Обращаясь к соученикам, нельзя применять уничижительные слова и выражения». Я поэтому хочу знать ваше мнение – «жиденок», например, это уничижительное слово? Тот же вопрос насчет слов «пидор» и «недоносок». Вам не кажется, что они входят в категорию уничижительных?

Тут Джек почувствовал, как кто-то положил ему руку на плечо; он сразу понял, что это не Ной. Ченко так учил Джека – когда кто-либо кладет тебе из-за спины руку на плечо, он рассчитывает, что ты повернешься в определенную сторону, так вот, секрет в том, чтобы поворачиваться в противоположную, противник этого не ждет и не готов атаковать тебя в этой позиции. Джек так и сделал и оказался лицом к лицу с Томом Абботом. Джек едва доставал ему до подбородка, тот был выше на десять с лишним сантиметров и весил килограммов на двадцать больше, но бороться не умел и поэтому навалился всем телом на Джека.

Тот немедленно сделал захват руки с броском, и Аббот рухнул на четвереньки; Джек прижал его голову рукой себе к колену и сдавил изо всех сил. В Томе не было и трети от мощи Эммы Оустлер – что там, даже от способностей миссис Машаду в нем имелось едва ли две трети. Джек впервые выполнил такой жесткий захват головы; нос Аббота был раздавлен о Джеково колено, он дышал, словно у него насморк. Тут Джек услышал, как кто-то сказал:

– Неплохой захват, но и не хороший; от хорошего здесь процентов пятьдесят.

– И чем же нехорош мой захват? – спросил Джек; он не видел, кто говорит, только понял, что это голос мальчика постарше.

– Слабоват. Могу научить, как сделать жестче, – сказал мальчик постарше.

Вокруг собрались несколько человек, судя по виду – пятиклассники. Джек решил, что собеседник стоит аккурат у него за спиной; плюс он знал, что Том Аббот говорить не может (тому едва хватало сил дышать). Джек не отпускал его, сдавливая все сильнее; он просто выжидал.

– Думаю, пора тебе его отпустить, – сказал тот же голос.

– А я думаю, ему не стоит обзывать людей жиденками и пидорами, – ответил голосу Джек. – Это уничижительные слова, они у нас запрещены.

– Отпусти его, – сказал голос.

Джек отпустил хулигана и встал на ноги.

– Том, позволь поинтересоваться, а что ты делаешь в общежитии пятиклассников? – сказал голос.

Джек воспользовался шансом разглядеть своего собеседника; он еще не знал, что перед ним проктор, то есть надзиратель его этажа, зато сразу понял, что парень умеет бороться. Росту в нем было едва метр семьдесят три, по телосложению Джек поместил бы его в Эммину весовую категорию или чуть тяжелее. Ушам его было далеко до «украшений» Ченко и «минских», но хозяин явно ими гордился.

Том Аббот никак не мог вновь обрести дар речи. Казалось, он смирился со своей судьбой – с тем, что проктор сейчас покажет Джеку, как делать захват еще жестче.

– Ну что, хочешь, покажу, как сделать захват еще жестче?

– Будьте так добры, – сказал Джек.

Проктор немедленно повторил на Томе захват Джека, но предварительно прижал Тома ребрами к другому колену; тому пришлось так вывернуться, что бедра оказались у него под углом к шее.

– Такой захват, во-первых, плотнее, во-вторых, противнику больнее, – объяснил проктор.

Фамилия проктора была Лумис, и все звали его именно так; родом из Пенсильвании, он учился в восьмом классе и занимался борьбой уже десять лет. У Лумиса были какие-то проблемы с успеваемостью – будучи младше Эммы всего года на два, он дважды ходил в четвертый и второй классы.

Джек еще не знал, что в Реддинге есть своя команда борцов. В школе, где у учеников воспитывают прежде всего характер, где желание приложить усилие ценится выше, чем результат, чрезвычайно естественно развивать именно такой спорт, как борьба.

Еще в Реддинге имелась собственная система штрафных очков. За каждое «уничижительное» слово тебе записывали один балл, за каждый плохой поступок – тоже. Например, Том Аббот за один вечер заработал три штрафных очка – одно за то, что обозвал Ноя жиденком, второе за то, что обозвал Ноя и Джека говнюками, третье за то, что учинил драку («он первый меня тронул», сказал Джек Лумису, и тот ничуть не удивился).

А еще одно очко вкатили Тому за то, что он, старшеклассник, явился в общежитие к пятиклассникам – для посещения мальчиков помладше требовалось разрешение проктора, благодаря чему Том оказался в весьма щекотливой ситуации, так как по школьным правилам за месяц можно было набирать не более четырех штрафных очков. Наберешь больше – до свидания, из этого правила нет исключений. Том Аббот выбрал месячную норму за один вечер; не прошло и двух недель, как он был отчислен из Реддинга.

В Реддинге тяжело учиться не с начала, а Тома перевели сюда из другой школы. Наибольшие шансы дотянуть до восьмого имели те, кто приходил в пятый класс. Лумис, как и большинство его одноклассников, провел в Реддинге полных четыре года.

Если ты трудился – делал домашние задания и исполнял другие обязанности (в Реддинге всех учеников ставили на ту или иную работу), – то к тебе не было претензий. Кроме этого, нужно было относиться к соученикам с уважением, причем с самого начала (более жесткий вариант, чем «вежлив дважды»; знай миссис Уикстид о Реддинге, она бы одобрила местные правила).

За ругань полагалось пол-очка за слово. Скажем, лучше было сказать просто «блядь!» или просто «сука!», чем «блядская сука!» (Эмме пришлось бы в Реддинге не по душе).

Как и говорилось в книге, «проблемы» были далеко не у всех детей, но тем не менее всех этих детишек без исключения родители не желали видеть дома. Лумис потерял папу, маму и сестру в автомобильной катастрофе, а дедушка с бабушкой не хотели быть свидетелями его пубертатного периода.

– Честно и разумно, – всегда говорил по этому поводу Лумис.

Эти слова вполне могли считаться вторым девизом Реддинга, хотя звучали не так зычно, как «Labor omnia vincit».

В зале для борьбы Джек нашел еще один девиз. Написан он был на потолке, так что прочесть его мог только тот, кого уложили на лопатки; попав в подобный переплет, незадачливый борец получал с потолка такое вот напутствие: «НЕ НЫТЬ!!!»

В плане успеваемости от учеников многого не требовали; домашние задания были несложные, часто повторялось одно и то же. Джек о другом и не мечтал – его способности к запоминанию пригодились как нельзя лучше. Вообще, повторение, как понял Джек, в самом деле мать учения, особенно для простых вещей вроде захвата руки с броском, захвата лодыжки и подобных приемов. Как говорил Ченко, проще их ничего нет, но осваивать их нужно долго и настойчиво. Джек сразу почувствовал себя в Реддинге как дома.

И мисс Вурц, и мистер Рэмзи очень ценили способности к запоминанию и в Реддинге нашли бы своих единомышленников, так как здесь никого не пытались ни на что вдохновить, а требовали запоминать и повторять, повторять и запоминать. Те немногие светлые головы, что учились в Реддинге, не высовывались, так как ценился здесь лишь каторжный труд. Чем больше трудностей ты должен был преодолеть, тем выше оценивались твои усилия.

Директор в основном занимался сбором средств на школу, поэтому на месте его почти никогда не было. Каждый день проводилось утреннее собрание, и жена директора объявляла мальчикам, где он:

– Мистер Адкинс, благослови его Господь, нынче находится в Кливленде; там живут некоторые наши выпускники из тех, что добились успехов в жизни. Кроме того, мистер Адкинс нашел нескольких нуждающихся мальчиков.

В Реддинге было много таких, никто не смотрел на «нуждающихся» косо, а мистер Адкинс в тех редких случаях, когда бывал в школе, не уставал твердить:

– Главная наша цель – подготовить вас к учебе в школе получше нашей.

Идея, следовательно, была такая: Реддинг должен приучить ребят к тяжкому труду, а уж потом другая школа, получше, даст им настоящее образование. Джек скоро понял, что решетки на окнах совершенно излишни; никто не хотел бежать из Реддинга, зато все хотели потом попасть в школу получше.

Тренер по борьбе звался мистер Клум, родом он был из Колорадо. Он когда-то боролся в одной из команд «Большой десятки», но регулярно повторял ученикам, что никогда не выступал первым номером.

– Четыре года я был вторым, а первым всегда был кто-то получше меня. Каждый год мой партнер сменялся, но каждый новый партнер был сильнее меня.

То, что они слабее, говорил тренер, – их преимущество; если верить в то, что ты слабее, но при этом много трудиться, то победить тебя будет стоить противнику очень больших усилий.

Тренер Клум так составлял программу соревнований для своей команды, чтобы соперники всегда сильно превосходили их классом. Команда борцов Реддинга не выиграла ни одного чемпионата, но ее члены не боялись проигрывать – а уж когда выигрывали, то радости их не было предела. Джек лишь потом, когда перешел в школу получше, узнал, что у Реддинга репутация самого неудобного соперника в своей лиге; школы молились, чтобы только не сражаться с Реддингом. Мальчики из Реддинга обожали, когда их били (а били их часто, зато на лопатки не клали почти никогда); а уж какие они были вежливые!

– Если проиграл, обязательно скажи противнику, что восхищаешься им, похвали его сильные стороны, – учил ребят помладше Лумис. – А если выиграл, скажи ему, что тебе жаль, даже извинись, – и еще скажи, что знаешь, каково ему, так как сам бывал в его положении.

Джек выиграл свою первую схватку у школьника из Бата, штат Мэн. Против него вышел сильный, но неуклюжий парнишка, который даже не слышал про захваты головы. Джек все жестче и жестче проводил захват, точно так, как учил его Лумис, и тут вдруг противник укусил его, изо всей силы погрузив зубы ему в предплечье; пошла кровь. Джек видел лицо соперника – там не было ни злобы, ни отчаянной решимости – один только голый страх. Наверное, мальчишка из Бата боялся проиграть, особенно лечь на лопатки, а еще, наверное, боялся получить травму. Он сражался за собственную жизнь, словно загнанное в угол животное.

Джек отпустил его, все видели рану от укуса, ее внимательно изучили члены обеих команд, и соперника Джека немедленно дисквалифицировали за неспортивное поведение. А дисквалификация противника приносила команде столько же очков, сколько чистая победа, когда борца уложили на лопатки.

– Мне жаль, прости меня, пожалуйста, – сказал Джек сопернику-кусаке. – Мне приходилось бывать на твоем месте.

Мальчик из Бата знал, что унижен, и ничто не могло его утешить.

Лумис укоризненно покачал головой.

– В чем дело? – спросил его Джек.

– Он же тебя укусил! Так что ты никак не можешь утверждать, что был на его месте!

Итак, как видим, в Реддинге было много правил, и все их нужно было выучить. Джеку это пришлось весьма по душе.

Соломенная вдова мистера Адкинса (ее муж все время пропадал, разъезжая по Америке в поисках денег для школы) преподавала английский и отбирала актеров для еженедельного школьного «вечера драмы». Ей было за пятьдесят, и пребывала она в постоянной депрессии – выжатая как лимон блондинка, несчастная, бледная (кожа уже не с золотистым отливом, а просто серая), выражение лица почти каменное, отрешенное. Одежду она носила на размер больше, чем нужно, словно страдала от какой-то болезни, из-за которой делалась меньше ростом день ото дня.

Видимо, дар выбора актеров пробуждался в ней нерегулярно – по сей причине она неожиданно появлялась в школе посреди уроков, никого не предупредив. Она входила не постучавшись и прогуливалась между рядами, а урок шел своим чередом.

– Считайте, что меня нет, – говорила она пятиклассникам; видимо, старшие уже знали, что на нее не следует обращать внимания. А потом ты находил в своем почтовом ящике записочку: «Зайди ко мне. Миссис А.».

В пятом и шестом классе Джек почти неизменно играл женщин. Разумеется, он был не просто первым, а первейшим красавцем в школе – плюс миссис Адкинс, несомненно, прочла восхищенные отзывы мисс Вурц и мистера Рэмзи о способностях Джека исполнять женские роли.

В седьмом и восьмом классе Джеку все чаще стали доставаться мужские роли, а миссис Адкинс даже не посылала ему записочки, а просто прикасалась на уроке к плечу. Джек знал, что это вызов в ее кабинет.

Разумеется, он в результате стал ее любовником – правда, только в восьмом классе, когда ему исполнилось тринадцать и когда одиночество в среде одноклассников одного с ним пола стало настолько невыносимо, что он с ностальгией вспоминал времена, когда его насиловали женщины постарше. К тому времени он получил от миссис Адкинс целый ворох лучших ролей с лучшими монологами и достаточно вырос, чтобы оценить сексуальную привлекательность вечной грусти жены директора.

– Штрафных очков за это тебе не начислят, – сказала она Джеку после первого раза.

Но он уже понял, что после Реддинга его будут судить по особой шкале, так что сам записал себе за секс с миссис Адкинс один балл в графу «штрафы».

Город Реддинг стоял на реке Незинскот, такой мелкой, что утонуть в ней стоило бы великих, непомерных усилий даже трудягам из Реддинга. И тем не менее несколько лет спустя после того, как Джек покинул школу, миссис Адкинс таки утопилась в Незинскоте. Наверное, это случилось весной – ну, точнее, в то время года, которое в Мэне сходит за весну.

В миссис Адкинс было что-то от хрупкой красоты мисс Вурц, да и в роли режиссера она вела себя похожим образом, драматизируя все, что случалось вокруг нее. В Реддинге не ставили ни пьес, ни адаптации романов целиком – серьезные репетиции отвлекли бы учеников от их основной работы, воспитания характера. Но, словно отражая общую философию школы, миссис Адкинс делала все, чтобы все ее ученики стали немного актерами.

Репетиции всегда шли в костюмах, миссис Адкинс сама следила за гримом. Костюмы женщин, как постепенно стало ясно Джеку, все ранее принадлежали самой миссис Адкинс, за исключением небольшого числа даров от учительских жен (страдавших дикой безвкусицей). В Реддинге, конечно, преподавали в основном мужчины; кроме миссис Адкинс, имелась лишь еще одна женщина-педагог.

На «вечерах драмы» или читали монологи, или играли скетчи (короткие эпизоды из пьес или рассказов); иногда еще декламировали стихи (обычно в виде попурри из нескольких стихотворений) и отрывки из речей известных политиков (но только такие, которые было непросто запомнить).

В пятом классе Джеку досталось читать стихотворение Анны Брэдстрит «Моему дорогому и любимому мужу». Одетый в чопорное, но уже выцветшее платье миссис Адкинс, Джек в красках поведал залу о трудностях жизни первых колонистов и долге пуританской жены-домохозяйки – то есть обо всем, через что пришлось стоически пройти самой Анне Брэдстрит.

Он блестяще сыграл прекрасную тень гильотинированной юной девушки из готического рассказа Вашингтона Ирвинга «Приключения немецкого студента». Его черное платье некогда служило миссис Адкинс ночной рубашкой – наверное, в те времена, когда мистер Адкинс не так часто отлучался.

Он играл и отравленную Беатриче в «Дочери Рапачини» Натаниела Готорна; девушка умирает в саду, поэтому Джека обрядили в нечто весьма летнее (в этом платье миссис Адкинс присутствовала на свадьбе своей давнишней подруги). В шестом классе он играл в сцене из «Много шума из ничего», пел песенку Бальтазара «К чему вздыхать, красотки, вам?». Миссис Адкинс обожала Шекспира и одела Джека в свою старую юбку со складками, чтобы он спел со сцены «Под свежею листвою» (из «Как вам это понравится»), а потом сказала ему:

– Джек, ты так шикарно выглядишь в этой юбке! Мне захотелось снова ее надеть.

Но в первое свое выступление на «вечере драмы» Джек все-таки удивился, что миссис Адкинс одела его в свою старую одежду (черные шелковые брюки и белую блузку с длинными рукавами и кружевным воротником). Джек читал «Где ты, милая, блуждаешь?» из «Двенадцатой ночи»; миссис Адкинс корила его потом, что он обратил последнюю строку: «Юность – рвущийся товар» – к ней лично, а не к залу.

В самом деле, товар это и правда рвущийся, и миссис Адкинс хорошо это знала и заставила Джека потом пропеть «Ах, возьми и губы те» из «Меры за меру» (голос у Джека еще не полностью сломался, но уже начал).

К седьмому классу у Джека наросло столько мускулов, что платья миссис Адкинс перестали ему идти. И все равно лучшего исполнителя ролей девочек в Реддинге не нашлось. Лобковые волосы появились у него рано, а вот борода начала расти позднее, да и не слишком обильно (у Джека она никогда так и не стала густой). Он сильно скучал по Эмме и, верный рыцарь, всегда думал о ней, мастурбируя. Он так и не привык мыться в одном душе с мальчиками, ему не нравилось смотреть на пенисы соучеников. Он пожаловался на это миссис Адкинс, та посоветовала ему, моясь в душе, читать наизусть стихи, чтобы отвлечься.

В те многочисленные выходные, когда мистера Адкинса носило где-то по просторам Америки, Джек приходил к миссис Адкинс домой, и она одевала его в свою одежду – ту, которую еще не решилась подарить театру. Среди ее платьев имелась рубашка цвета слоновой кости со вшитым «пышным» лифчиком, кружевные блузки, велюровые кардиганы, шелковые юбки, свитеры с атласной подкладкой и так далее. Миссис Адкинс была небольшая женщина с большими ногами, так что ее обувь – тапочки с нашитыми нефритовыми бисеринами – оказалась Джеку впору.

Она никогда не прикасалась к нему первой, и ей никогда не приходилось просить его прикоснуться к ней. Когда она одевала его – чаще всего в ту одежду, которая была в тот момент на ней, то есть сначала она раздевалась, – то стояла так близко к нему и пахла так восхитительно, что Джек не мог сдержаться. Когда он сделал это в первый раз, она закрыла глаза и задержала дыхание – тем самым приглашая его снова прикоснуться к ней, еще и еще. Она соблазняла его, но совсем не так, как агрессивная миссис Машаду, а словно уступая; и все же Джек понял, что смелость в том, что относилось к прикосновениям, привила ему именно португалка (а равно показала ему, где и как прикасаться). Миссис Адкинс почему-то ни разу не спросила его, где же он, тринадцатилетний подросток, выучился ласкать женщин как надо.

Наверное, ей следовало бы завести себе дочь, подумал однажды Джек, когда миссис Адкинс одевала его в свою любимую бархатную кофту (внутри имелся вшитый лифчик, для смеха миссис Адкинс положила туда по лимону; груди у нее были маленькие). Много позднее Джек узнал, что они с мистером Адкинсом потеряли сына; смерть мальчика и была причиной вечной грусти миссис Адкинс (а уж она и привлекла к ней Джека). Но в Реддинге Джек ничего об этом не ведал.

– Мне просто нравится, как ты выглядишь в моей одежде, – вот и все, что она ему сказала.

В седьмом классе миссис Адкинс доверила ему роль Милдред Дуглас из «Косматой обезьяны» Юджина О’Нила; игра Джека так понравилась ей, что на следующий год из каких-то извращенных соображений миссис Адкинс дала ему роль ее вздорной тетушки. Это был последний год Джека в Реддинге; лежа в объятиях миссис Адкинс, он, по ее просьбе, читал пьесу наизусть. Хриплым голосом Второго Инженера миссис Адкинс говорила ему:

– Тереться тебе придется о масло и копоть, тут уж ничего не поделаешь.

И Джек – Милдред покорно терся о нее, отвечая:

– Это не важно, у меня полно белых платьев.

В самом деле, у миссис Адкинс полно было белых платьев; да и вообще, на сцену Джек выходил исключительно в костюмах из ее гардероба. Как ему было в них хорошо! Словно дома.

Джек не часто покидал Реддинг, если не считать поездок с командой борцов на соревнования. До Торонто было слишком далеко, поэтому День благодарения Джек проводил в Бостоне со своим соседом по комнате Ноем. В Торонто Джек возвращался только на Рождество и на так называемые весенние каникулы: март – апрель, в Мэне это зима, да и в Торонто не сказать чтобы весна.

Зато как член команды Джек повидал много городов в Новой Англии. Тренер Клум однажды завез их даже в штат Нью-Йорк; в том турнире проиграл сам Лумис, и это было его единственное поражение на глазах у Джека. Лумису, впрочем, предстояли еще поражения – ему вообще не везло, для начала он потерял родителей и сестру, затем его выгнали из Академии Блэра за то, что от него забеременела несовершеннолетняя дочь судьи (одновременно он был лишен стипендии как борец). В результате он стал морским десантником и получил смертельную рану ножом где-то на Филиппинах (то ли при исполнении секретной миссии, то ли просто по пьянке в баре), говорили, что его убила проститутка-трансвестит.

Но в Реддинге Лумис был для Джека идеалом. Джеку никогда не удавалось бороться так же хорошо, как Лумис, хотя за два последних года в Реддинге счет побед у Джека превышал счет поражений.

Если бы в Реддинге кто-нибудь фотографировал Джека на сцене, мальчик бы это заметил; но если бы этот кто-то просто смотрел на него из зала или же фотографировал его во время борцовских схваток, то заведомо остался бы незамеченным – зрители всегда так шумят, щелчок затвора не слышен. Борясь на ковре, Джек забывал даже о своем единственном зрителе. В борьбе ты или держишь соперника под контролем, или проигрываешь; борешься ты, стало быть, в пустом пространстве, без зрителей вообще. А после того как Лумис окончил Реддинг, лидером команды стал Джек; так на его плечи впервые легла ответственность.

Он был лидером команды везде – и на ковре, и в автобусе; другие борцы или спали, или пукали, или делали домашнее задание в свете фонариков (одновременно пукая). Правило было такое – как можно меньше отвлекать водителя.

Поэтому говорил только Джек – он рассказывал товарищам разные байки по пути обратно в Реддинг. Про то, как самый маленький солдат спас его в Кастельгравене, как он сам накладывал повязку на грудь Ингрид My, как снимал с руки Саскии браслеты, как ее прежний клиент сжег ей руку. Умолчал Джек лишь про историю с испорченным ожерельем мамы, когда та давала советы юноше в Амстердаме. Ну и про миссис Машаду, разумеется.

Джек хвастался, что его «сводная сестра» Эмма побьет любого из реддинговских борцов, кроме одного лишь Лумиса (которого в то время еще не выгнали из Блэра). В Реддинге все, кроме Ноя и миссис Адкинс, думали, что мама Джека – знаменитая на весь мир тату-художница, которая живет в Торонто с мистером Оустлером, отцом Эммы.

Джек, наверное, рассказывал все эти байки потому, что скучал не только по Эмме, но и по маме с Лесли – и даже по миссис Машаду, во всяком случае по ее силе и агрессии, которых и следа не было в нежности миссис Адкинс, – а возможно, и по ее португальской грубости.

Джек рассказал соученикам и историю своего самого блестящего успеха на сцене в роли невесты по почте в ужасной пьесе Абигайль Кук. Тема для школьного автобуса оказалась скользкая, тренеру Клуму не понравилось слово «менструация», и, когда мальчик произнес его, босс записал на его счет половину штрафного балла.

В восьмом классе Джек стал вице-капитаном, а в команду пришел борец в легком весе по имени Ламбрехт, шестиклассник из Аризоны. Он всю жизнь прожил в пустыне и ни разу не видел снега, не говоря уже о дорожном знаке с надписью: «Внимание! Ниже нуля – дорогу пучит!»

То ли Ламбрехт плохо читал в темноте, то ли просто автобус слишком быстро ехал и все слова слились у него в одно, только он произнес, не обращаясь ни к кому конкретно:

– Кто такая ниженуля и почему она пучит дорогу?

В полутемном автобусе никто не ответил ему; ни те, кто спал, ни те, кто пукал, и не думали шевелиться. Джек учил наизусть стихи Мэтью Арнольда; подождав, не ответит ли Ламбрехту кто (тот успел добавить: «У нас в Аризоне ниженули не водятся»), мальчик выключил фонарь и сообщил товарищу по команде:

– Ниженулей так просто не увидишь ночью, они слишком маленькие, свет фар не отражается у них в глазах. Плюс к тому у них шкура точь-в-точь под цвет дорожного покрытия.

– Я понял, а кто они такие?

– Ламбрехт, я тебе вот что посоветую – зимой по ночам не покидай общежитие. Ниженули сейчас особенно активны именно в темное время суток.

– А что они вообще делают? Как они пучат дорогу?

Ему стало не по себе, страх выразился в его голосе так, как это обычно у средневесов, – резким повышением тона. Наверное, вопль Ламбрехта и заставил тяжеловеса Майка Хеллера положить конец шутке Джека. У Хеллера вообще отсутствовало чувство юмора, он был раздражительный и жирный и попал в высшую категорию только из-за лишнего веса. Он ни разу не выиграл ни одной схватки.

– Ламбрехт, черт побери, ты что, читать не умеешь? – спросил Хеллер. – Это же два слова! «Ниже» и «нуля», с ударением на «я»! Когда температура падает ниже нуля, грунтовые воды замерзают и дорожное покрытие вспучивается! Образуются колдобины, понимаешь, колдобины, дубина ты стоеросовая!

– Так, Хеллер, поздравляю, ты наболтал на полтора штрафных балла – стоп, поправка, на два, – сказал тренер Клум (он только притворялся спящим). – Полбалла за «черт побери», полбалла за «стоеросовую» и целый балл за «дубину». Нет, Майк, пойми меня правильно, ты верно охарактеризовал Ламбрехта, он в самом деле дубина, но, к несчастью, «дубина» – уничижительное слово, и ты прекрасно это знаешь.

– Вот говно! – сказал Хеллер.

– Два с половиной балла, – сказал тренер Клум.

– Так, значит, никаких ниженулей не бывает, а просто вода замерзает и образуются колдобины? – спросил Ламбрехт.

– У вас что, в Аризоне не бывает морозов? – полюбопытствовал Джек.

– Ну, кое-где случаются, – сказал Ламбрехт, – но у нас нет таких дорожных знаков. И ниженули у нас тоже не водятся…

– Ламбрехт, я сейчас обосрусь! – возопил Хеллер.

– Три балла, – объявил новый счет тренер Клум. – Майк, тебе явно не везет сегодня.

– На моей памяти Хеллеру вообще ни разу не везло, – сказал Джек.

В этом месяце у него не было штрафных баллов, он вполне мог позволить себе заработать один.

К его удивлению, тренер Клум сказал:

– Бернс, поздравляю тебя, ты заработал сразу два штрафных балла. Во-первых, ты унизил Хеллера тем, что привлек чрезмерное внимание к его неудачливости, но, во-вторых, ранее ты унизил и Ламбрехта, тем, что свысока отнесся к его интеллектуальным способностям и решил посмеяться над ним, поддержав его в иллюзии, что на свете существуют ниженули, живые существа невысокого роста с глазами…

– И еще со сраной шкурой цвета дорожного покрытия! – перебил тренера Ламбрехт.

– Ламбрехт, поздравляю и тебя, на твоем счету полбалла.

Они катили по просторам штата Род-Айленд, а может, штата Массачусетс. До Мэна еще долго, думал Джек; как же я обожаю эти ночи в автобусе! Он снова включил фонарь и вернулся к заучиванию длиннющего стихотворения «Дуврский пляж».

– Море сегодня спокойно, – произнес он вслух, решив, что должен известить всех о смене темы.

– Бернс, будь добр, оставь это для вечера драмы, – сказал тренер Клум. – Учи стихи про себя, пожалуйста.

Тренер Клум был отличный малый, но манеру Джека стравливать жидкость из ушей считал жеманством. Майк Хеллер как-то обозвал Джека за это же «девчонкой»; тренер Клум немедленно начислил Хеллеру штрафной балл за унизительное слово, но мало этого – как только Майк заработал очередное распухшее ухо, приказал стравить ему жидкость.

– Ну, Майк, скажи, больно? – спросил тренер Клум тяжеловеса, пока тому высасывали шприцем лимфу.

– А то, еще как!

– Ну, в таком случае ты, наверное, согласишься, что Бернса никак нельзя назвать девчонкой? Он ведь проходит эту болезненную процедуру каждый раз, причем добровольно. Так что он, возможно, ведет себя жеманно, но девчонкой его никак нельзя назвать.

– Хорошо, пусть будет жеманным! – взвыл от боли Хеллер.

– Ты совершенно прав, Майк, но, к сожалению, это слово уничижительное, поэтому на, держи еще один штрафной балл.

Однажды ночью в автобусе заснули все, кроме Джека и тренера Клума, и мальчик завел с борцом философский разговор.

– Я хочу стать актером, – сказал Джек. – А для актера желание иметь нормальные уши – не жеманство, согласитесь, а профессиональная необходимость. Так что, видите, я руководствуюсь исключительно практическими соображениями.

– Мм… – сказал тренер Клум.

Наверное, он на самом деле спит, подумал Джек. Нет, тот просто обдумывал услышанное.

– Я бы так тебе ответил, Джек. Если ты и в самом деле станешь кинозвездой, я буду всем и каждому говорить, что ты был самым практичным борцом из всех, что мне выпало счастье тренировать.

– Понимаю вас, но если я не стану кинозвездой…

– Ну, Джек, весь смысл предприятия в том, чтобы все-таки ею стать. Если же тебе это не удастся, я буду говорить, что никогда не тренировал такого жеманного борца, как Джек Бернс.

– Спорим, что вам придется говорить первое?

– О чем ты, Джек?

– Спорю с вами на доллар, что стану актером.

– Давай так, Джек, – поскольку нас никто не слышит, я притворюсь, что ты этого не говорил.

Это все школьная философия – если бы Джек слушал мистера Рэмзи внимательно (а тот прочел школьное руководство от корки до корки), он бы знал, что в Реддинге запрещены любые виды азартных игр. Джек закрыл глаза и попытался уснуть, но тренер Клум шепнул ему во тьме автобуса:

– Запомни мои слова хорошенько, Джек. Если бы меня попросили – не на спор, а просто так – угадать твое будущее, я бы сказал, что ты обязательно станешь первым номером. Не знаю, в каком виде деятельности, но обязательно первым номером.

– Можете не сомневаться, – ответил Джек.

Вот так и прошли четыре года Джека в Реддинге. К его удивлению и к еще большему удивлению Эммы (не говоря уже об Алисе и миссис Оустлер, которые вовсе пребывали в полном шоке), Джек по уши влюбился в эту школу. Она стала для него тем, чем такие школы и становятся обычно для многих-многих мальчиков: сначала ты отправляешься вроде бы в никуда, в чужую страну, и везешь с собой свои несчастья и волнения, и вдруг, словно по мановению волшебной палочки, понимаешь, что нашел свое место, что там ты – свой. До Реддинга Джек Бернс не чувствовал себя своим нигде.

Глава 17. Мишель Махер и другие

В Эксетере[11] Джек своим не стал. Туда его приняли благодаря репутации Реддинга – оттуда выходили юноши с отличным характером, – а также благодаря помощи эксетерского тренера по борьбе; тот знал парней своего коллеги Клума, их называли «лосями», имея в виду их упорство и неуступчивость. В общем, борцовские таланты обеспечили Джеку место в команде Эксетера, но что касается академических требований в новой школе, то к ним Джек оказался совсем не подготовлен.

Ноя Розена тоже приняли в Эксетер – в отличие от Джека, он этого заслуживал; он-то и стал Джековым спасителем. Тренер Хадсон вмешался в судьбу Бернса-младшего, добившись, чтобы Ной, как и в Реддинге, жил с ним в одной комнате, и Ной помогал Джеку с домашними заданиями. Джек не утратил способностей к запоминанию, но в Эксетере от детей требовали работать головой, и на одной памяти он далеко бы не уехал. Память, как обычно, спасала его на сцене и в спортзале, но если он не вылетел из школы, то спасибо следовало сказать Ною.

Джек так и сделал – в том смысле, что стал спать с его старшей сестрой, которая в те годы училась в Рэдклифе. Джек познакомился с Лией Розен, когда гостил у Ноя в Бостоне на День благодарения. Лия была на четыре года их старше. Пока Ной с Джеком учились в Реддинге, она училась в Эндовере[12], а когда они перешли в Эксетер, отправилась в Рэдклиф. Она не была такая уж красавица, но обладала роскошными волосами и восхитительной грудью, достойной «Плейбоя»; плюс к этому она привлекла Джека, как и другие, тем, что была старше.

Ной стал ему лучшим другом; хоть и не спортсмен, он был Джеку ближе многих товарищей по борцовской команде. Когда Лии пришлось оставить Рэдклиф на семестр – не только чтобы сделать аборт, но и чтобы долго и мучительно по этому поводу переживать, – Ной и думать не думал, что отец несостоявшегося ребенка Джек.

Бросив спать с Лией, Джек завел роман с замужней женщиной по имени миссис Стэкпоул, школьной судомойкой, крепкой коротышкой с парой выцветших татуировок; вскоре после этого он узнал от Ноя, что Лия в депрессии и ходит к психиатру. Джек и тогда не рассказал ему.

В Реддинге физическую работу по школе полагалось делать всем, в Эксетере это касалось только тех, кому школа оплачивала обучение; Ной был как раз из таких. Однажды он заболел и Джек его подменил, пошел в столовую собирать грязные тарелки. Так он и познакомился с миссис Стэкпоул.

Он посещал ее в первой половине дня, во время перерыва между занятиями, в ее невзрачном доме рядом с газовым заводом. Джек все проделывал быстро, так как муж миссис Стэкпоул работал как раз на этом заводе и обедал дома. Обед – остаток вчерашнего ужина – обязательно грелся в духовке, а миссис Стэкпоул тем временем стелила на диване в гостиной полотенце и принималась несколько боевито любить Джека – в чем-то их секс был похож на развлечения с миссис Машаду. Судомойка дышала очень тяжело и с каким-то свистом; сначала Джек думал, что это кипит обед ее мужа, а потом выяснил, что у миссис Стэкпоул неправильной формы ноздри – муж сломал ей нос. Видимо, решил Джек, однажды обед оказался невкусным; миссис Стэкпоул не вдавалась в подробности.

Он представить себе не мог, что она когда-либо была красивой, не мог он и объяснить, почему его так тянуло к ней (а тянуло-то именно в силу ее непривлекательности, только Джек этого еще не сознавал). Лицо у нее было угрюмое, невыразительное, уголки рта всегда опущены, кожа сальная, татуировки безвкусные плюс складки жира по бокам – но на фоне всего этого судомойка обожала ряд поз, на которые миссис Адкинс соглашалась лишь нехотя. В частности, миссис Стэкпоул очень любила позу «женщина сверху», в таком виде она могла разглядывать Джека.

– Ты такой красивый, тебе нужно было родиться женщиной, – говорила она, усаживаясь на него.

От мужнина обеда пахло цветной капустой, тмином и копчеными колбасками, по мнению Джека, это была слишком мощная пища, как только духовка не взрывается. Да-да, мощная пища – как и сама миссис Стэкпоул.

– Я часто думаю, – говорил Джек Ною в их последний год в Эксетере, – что, наверное, женщины постарше смотрят на мальчиков вроде нас с тобой и сразу понимают, кому из нас нравятся.

– А почему ты об этом думаешь?

Джек тогда рассказал ему все, то есть почти все – даже про миссис Машаду. Но от матери Джек усвоил, что есть вещи, которые лучше не рассказывать, и поэтому умолчал о Лии и о миссис Адкинс. Он знал, что Ной обожает и ту и другую.

Джек совершил ошибку – Ной, в отличие от него, рассказывал все как есть, никогда не выбирая, о чем умолчать. Вот он и пересказал Лии историю Джека – про то, что его особенно тянет к женщинам постарше, и про судомойку с миссис Машаду.

Одни ученики изучали в Эксетере науки и всякую высокую премудрость, Джек же вынес из школы одно – можно навсегда испортить отношения с человеком, рассказав ему не всю правду, то есть фактически солгав. Стало быть, Ной не от Джека, а от Лии узнал, что она от него забеременела и сделала аборт. И когда после этого Лия снова оставила Рэдклиф – на этот раз окончательно, – Джек вынужден был признать, что дружбе с Ноем конец и что Ной, конечно, в своем праве.

Детство Джека, казалось ему, длилось целую вечность, а вот подростковый возраст пролетел как-то незаметно, словно дорожные знаки мимо борцовского автобуса. Джек Бернс не стал понимать женщин лучше или глубже, не выучил, как ему правильно вести себя с ними; в этом смысле он был не умнее бедняги Ламбрехта, верившего в ниженулей. Не понимал он и того, что и миссис Адкинс, и миссис Стэкпоул, и даже Лия спали с ним лишь от скуки и горя, прекрасно понимая, что он просто красавчик, у которого хорошо стоит.

Джек окончил Эксетер весной 1983 года, и на церемонии выпуска Ной не пожал ему руку. Много лет Джек не мог даже вспоминать о нем; он вычеркнул Ноя из своей жизни – а ведь тот был самым близким ему человеком.

Родители Ноя, и отец и мать, были ученые, специалисты по воспитанию совсем маленьких детей. По их виду и по виду их дома в Бостоне Джек сразу понял, что на воспитании малышей много не заработаешь; этим же объяснялось и то, что и Ной, и Лия получали в своих школах стипендии. Как жаль, что воспитание маленьких детей так мало ценится, – Джеку, как никому другому, было хорошо известно, сколь это важно.

Розены относились к образованию как к святыне и места себе не могли найти, когда Лия бросила Рэдклиф. Она отправилась в город Мэдисон, штат Висконсин, и попала там в какую-то неприятную историю, не наркотики, правда, а политические дела – в общем, связалась с плохой компанией.

– Ей не повезло с любовниками, все они оказались негодяями, и ты среди них – первый и главный, – говорил Ной Джеку.

Лия Розен погибла в Чили, вот и все, что знал Джек. Слава богу, не утонула, слава богу, река Незинскот, где окончила свои дни миссис Адкинс, оказалась ни при чем.

И ведь Джек никому из них не желал зла! Даже миссис Стэкпоул, а между тем ее тело нашли в реке Эксетер, под водопадом. В этом месте вода в реке соленая, туда достает прилив, и вот в отлив миссис Стэкпоул и нашли в соленой воде, глине и песке. Ее заметил то ли гольфист, то ли гребец из команды Эксетера; Джек не запомнил – близились выпускные экзамены. В любом случае ее опознали не по лицу, она слишком много времени находилась под водой.

Она тоже не утонула – ее задушили, писали в местной газете, а затем бросили в реку. Интересно, рассказывала миссис Стэкпоул про Джека мужу? Может, тот сам как-то узнал? Может, она спала еще с кем-то, а не только с Джеком? Как обычно в Нью-Гэмпшире, подозревали именно мужа, который работал на газовом заводе и обедал дома, но обвинений никому так и не предъявили.

Джеку тоже никто ничего не предъявлял – только Ной Розен, да и тот не обвинил его в убийстве сестры прямо.

– Скажем так, ты соучастник.

Он мог бы и больше сказать, если бы Лия погибла в Чили до того, как в реке нашли тело миссис Стэкпоул. Но в те дни Лия еще была в Мэдисоне, хотя уже собиралась в путь, – видимо, у нее было подходящее для Чили и для того, что там стряслось, настроение.

За время, проведенное в Эксетере, Джек еще больше отдалился от мамы, – впрочем, Алиса первая начала, еще когда сын был в школе Святой Хильды. С Эммой же он не терял связи, и сколько бы ее ни видел, какими бы краткими ни были их встречи, всегда переживал небывалый душевный подъем; оба относились друг к другу со все большей нежностью. Джек был еще слишком юн – и слишком склонен рассматривать каждую женщину как новое приключение, – чтобы признаться себе в любви к Эмме.

И лишь одна Эмма понимала, почему за все четыре года в Эксетере, школе смешанного обучения, Джек так и не завел себе настоящую подружку. Она знала, что Джеку нравятся женщины старше его, а девочки в Эксетере – что же, они были просто девочки. В девятом классе Джеку было четырнадцать, выглядел он на пятнадцать, и некоторые из девиц постарше, лет семнадцати-восемнадцати, ему нравились; но сам-то он был уже не малыш-красавчик, а неуклюжий, неловкий тинейджер, и поэтому в первые два года в Эксетере девочки обходили его стороной.

Джек виделся с Эммой и в те годы, причем не только в школьные каникулы и летом.

Окончив школу Святой Хильды, Эмма отправилась в Университет Макгилла в Монреале; Лесли, яростная патриотка Торонто, считала, что это очень не по-торонтски и даже говорит о ее антиторонтских настроениях. Эмме, впрочем, там быстро наскучило – университет ее устраивал, а вот квебекцы нет. Она отлично училась, хотя и не очень любила французский; в итоге она пришла к выводу, что ей нравится смотреть французские фильмы с субтитрами. Но главное – она решила, что ей вообще нравится кино.

Поэтому она перешла в Университет Нью-Йорка и занялась кинематографией. В Макгилле у нее были хорошие оценки, поэтому она перевелась сразу на второй курс. В Нью-Йорк она влюбилась. Когда Джек поступил осенью 1979 года в Эксетер, Эмма пошла на второй курс – это был ее первый год в Нью-Йорке – и пригласила Джека к себе. Он сразу же съездил к ней на выходные. Даже не на полные выходные – в субботу в Эксетере тоже были занятия, правда только утром, и весь остаток дня Джек добирался из Нью-Гэмпшира до Нью-Йорка. Обратно ему полагалось быть в воскресенье в восемь вечера.

И все же ночь субботы и утро воскресенья были наполнены Эммой и ее киношными друзьями. Они пошли в круглосуточный кинотеатр, там крутили фильмы Билли Уайлдера. Джек его не знал, хотя видел когда-то в Торонто с мамой «В джазе только девушки», ему было лет девять-десять. Когда на экране появилась Мэрилин Монро в платье с блестками и запела «I Wanna Be Loved by You», у Джека встал, и он совершил ошибку – сказал об этом маме. Алиса могла быть саркастичной до жестокости; она не сказала сыну «Ну прямо как папа», но посмотрела на него так, словно произнесла эти слова вслух.

В Нью-Йорке они первым делом посмотрели «Пять гробниц по пути в Каир». Джек запомнил только самое начало – как танк везет через пустыню тела мертвых солдат. После танка он уже не знал, что происходит с главным героем, потому что Эмма взяла его за пенис и не отпускала до самого конца фильма. Лишь много лет спустя он узнал, что Эрих фон Штрогейм играл Роммеля.

Пока крутили «Потерянный уик-энд», пенис Джека оставался все в той же руке; Джек успел решить, что Рэй Милланд похож на папу, точнее, на папу, как он его себе воображал, а еще точнее – на пьяного папу.

Когда начался «Бульвар Сансет», Джек положил голову Эмме на плечо и заснул, а когда проснулся, ему срочно понадобилось в туалет, но он досидел, пока не кончился «Туз». Утром друзья Эммы сказали ему, что он был не прав – следовало проспать «Туза» и посмотреть «Бульвар».

– Вот именно за это я тебя и люблю, конфетка моя. Не слушай их, – сказала Эмма.

Ее друзья не очень понравились ему, но он был с Эммой, а это главное.

Он так и не полюбил Билли Уайлдера, хотя тот попал в Голливуд из Вены и, как понимал Джек, старался быть европейцем даже в самых американских своих фильмах. Кто заинтересовал Джека по-настоящему, так это европейские режиссеры, и Эмма Оустлер, не откладывая дела в долгий ящик, познакомила его с ними. И в Нью-Йорке с Эммой, и с Ноем в Бостоне (на Гарвард-сквер) Джек ходил на все фильмы с субтитрами. Если не считать вестернов, американское кино ему совсем не нравилось.

Что касается попыток не вести себя как папа, тут Джек решил, что если бы папа познакомился с Эммой в молодости, то обязательно стал бы с ней спать; Эмма сказала, что дала бы его папе обязательно, если верно все то, что про него рассказывают.

– Ну а вот мы с тобой не спим! Стало быть, это тебе повод успокоиться, – говорила Эмма.

Что она чувствовала, сознательно лишив себя секса с Джеком, никто так и не узнал.

Зимой все выходные Джека были заняты борьбой. Эмма часто брала машину и ездила смотреть его поединки; сама она бросила бороться и снова стала толстеть. Как известно, она была не дура поесть, но одновременно любила подергать гантели. То она начинала курить, то бросала, то набрасывалась на еду как очумелая, а то переставала есть вовсе и отправлялась подыхать в спортзал. Потом цикл начинался снова, но Эмма считала бессмысленным пытаться остановить этот маховик.

Ей нужен был Ченко, ее любимый спарринг-партнер, но тот не просто остался в далеком Торонто, а сидел там в ожидании операции по протезированию бедра. Борис вернулся в Белоруссию «по семейным делам», как сообщил Эмме Павел, уехавший в Ванкувер. Сам он женился на незнакомке из Британской Колумбии – она села к нему в такси в Торонто.

Когда пошел второй эксетерский год Джека, Эмме исполнилось двадцать два, а Джеку – пятнадцать. После борьбы (обычно матчи устраивались по субботам) Эмма везла его в город Дарем, штат Нью-Гэмпшир, смотреть кино. Ехать было недалеко, и к тому же в Даремском университете был свой кинотеатр, где показывали кино самой высокой пробы, как старое, так и новое, как местное, так и заграничное. В Эксетере же крутили только старые американские фильмы.

Джек влюбился в «Дорогу» Феллини и посмотрел ее много раз, неизменно с пенисом в руке у Эммы. Оба решили, что в прежние времена Ченко вышиб бы из персонажа Энтони Куинна последнее дерьмо, а теперь уж нет, с искусственным-то бедром. «Сладкая жизнь» Джеку не очень понравилась, ведь Марчелло Мастроянни играет плейбоя, как раз такого, каким он воображал папу – вечного искателя сексуальных приключений, каким Джек боялся стать. А «Восемь с половиной» так и вообще оставил его равнодушным – снова из-за Мастроянни.

Феллини вернул себе Джека «Амаркордом». Эмма уже видела этот фильм в Нью-Йорке, но настояла, чтобы он поехал с ней смотреть его в Дарем – очень ей хотелось видеть, как он отреагирует на табачницу с гигантскими грудями. Держа Джеков пенис в руках, Эмма узнала ответ от малыша раньше, чем от самого Джека.

– Конфетка моя, вот это настоящая женщина постарше.

Они выучили имя малоизвестной актрисы, исполнительницы роли этой торговки из Римини. Теперь, когда Эмма звонила Джеку в общежитие в Эксетер, она периодически изображала итальянский акцент и говорила так:

– Пер фаворе, вольо парларе кон Джек Бернс… Кви его спрашивает?.. Скаджите ему, что Мария Антониетта Белуцци!

Чаще Эмма представлялась сестрой Джека, а он перестал звать ее сводной, просто говорил «моя старшая сестра».

В Эксетере не нашлось никого, кто сказал бы на это, что Джек и Эмма не очень-то похожи друг на друга, – если не считать Эда Маккарти, спарринг-партнера Джека, который иногда очень хорошо замечал мелочи, а иногда не замечал их вовсе. Однажды на тренировке он забыл надеть бандаж, и его пенис вывалился этаким слизняком на мат – тут-то на него и наступил его партнер весом восемьдесят кило (как и сам Эд).

Джек тоже решил наступить Маккарти на пенис, когда тот так отозвался об Эмме:

– Жаль, что в вашей семье вся красота досталась тебе, Бернс. Твоя сестричка больше похожа на борца, чем ты сам.

Разговор этот состоялся в раздевалке – обычной раздевалке с деревянными скамьями, металлическими шкафчиками, цементным полом. Джек захватил снизу левую руку Маккарти, а правой – его шею и дернул его вниз. Тот попытался вырваться и перенес вес на внешнюю часть правой стопы, но тут Джек сделал ему подножку, и Маккарти со всего размаху приземлился голой задницей на цементный пол, одновременно ударившись спиной о металлический шкафчик и локтем – о деревянную скамью.

Джек решил, что сейчас Маккарти встанет и вышибет из него последнее дерьмо, но тот остался сидеть.

– Бернс, знаешь, а ведь я могу вышибить из тебя последнее дерьмо, – сказал он.

– Ну чего же ты тогда ждешь?

Даже в последний год в школе он ни разу не вышел против соперника весом более шестидесяти пяти кило. Джек дорос только до ста семидесяти трех сантиметров (и то если вставал на носки) и лучшие результаты показывал при весе шестьдесят один килограмм.

В последние два года Джек был одним из лучших борцов в Эксетере. Эд Маккарти никогда не добивался даже средних результатов, и в борцовском поединке Джек побил бы Эда без вопросов – но не в драке. Даже самый неумелый соперник весом восемьдесят килограммов может победить технически более сильного противника, который весит шестьдесят один, и Эд это знал.

Джек не забыл совета мистера Рэмзи, и вот, на счастье Джека, у него снова оказались зрители.

– Эд, приличные люди не станут называть сестер своих товарищей уродинами, – сказал кто-то из легковесов.

– Сестра Бернса уродина страшенная, – ответил на это Маккарти.

Это и спасло Джека – не агрессивность Маккарти, а то, что он решил настаивать на слове «уродина». В Эксетере не было никаких правил про вежливость и запретов на «уничижительные» слова – скорее даже наоборот, упор на интеллект поощрял учеников смеяться над теми, кто был слабее в академическом плане, – но все же и там учились ребята, для которых сестры были святы, особенно не очень красивые. А Эмма мало того что красотой не блистала, так еще и отличалась избыточным весом.

– Эй, Маккарти, а кому досталась вся красота в твоей семье? – спросил тяжеловес по имени Герман Кастро, родом из Эль-Пасо, штат Техас, стипендиат.

Он неплохо боролся, но несколько схваток выиграл только потому, что просто насмерть перепугал соперников. Выглядел он так устрашающе, что никому в голову не приходило произносить слово «урод» в его присутствии.

– Герман, я не с тобой разговаривал, – ответил Эд.

– Ну а вот теперь ты разговариваешь со мной, понял? – сказал Герман Кастро, и на этом дело кончилось.

Точнее, оно бы кончилось на этом, если бы Джек так захотел. Но его чувства к Эмме были слишком сильны.

Эд Маккарти не был уродом – разве только его пенис приобрел уродливый вид после того, как на него наступили, – но и красавцем тоже не был, даже близко. Девушки у него не имелось до самого последнего года, и лучшее, что он смог раздобыть, было испуганное рыжее существо с веснушками, из десятого класса, ей только-только исполнилось шестнадцать, а Эду – восемнадцать. Разумеется, они не спали друг с другом, но для обоих это был первый настоящий роман.

Джек сначала думал соблазнить ее – не для того, чтобы спать с ней, слишком пугливой и юной она выглядела, а только чтобы настроить ее против Маккарти, который посмел так оскорбить Эмму, пусть заочно.

Джек нашел подружку Маккарти в кафетерии, она стояла у салатной стойки. Пока продолжался борцовский сезон, Джек жил на одном салате, иначе ему не удалось бы удержать вес на уровне шестидесяти одного килограмма (на завтрак он ел хлопья и иногда банан; на обед салат; на ужин тоже салат и иногда еще один банан).

Рыжая с веснушками страшно перепугалась, когда Джек с ней заговорил.

– Он с тобой хорошо обращается? – спросил девушку Джек.

Ее звали Молли, фамилию Джек не знал, она пялилась на него, словно ждала от своего тела какой-то естественной, но неудержимой реакции – словно Джек при своем появлении ввел ей в вены что-то галлюциногенное.

Он взял ее за руку, которую она, сама того не заметив, опустила в контейнер с грибами и забыла там, словно отрезанную.

– Я про Маккарти, – продолжил Джек. – Знаешь, он часто жестоко ведет себя с женщинами, а главное, относится к ним, как бы это сказать, небрежно, что ли. Женщины ему не дороги. Надеюсь, с тобой это не так.

– Он кого-то обидел? Кого-то из твоих друзей? – спросила Молли; похоже было, она очень боится Маккарти.

– Я не знаю, но мои чувства он глубоко задел. Я, знаешь, очень люблю свою старшую сестру, так вот Эд…

Джек умел это делать – в тот же миг его глаза налились слезами; он столько фильмов посмотрел (с пенисом в руках у Эммы), что отлично воображал себе крупные планы. Лицо Энтони Куинна в слезах стояло у него перед глазами как живое – он видел его раз двадцать; и уж если плакать может сам силач Дзампано, то он, Джек Бернс, и подавно.

Джек мало играл на сцене в Эксетере, слишком много домашних заданий приходилось делать; нагрузка не позволяла ему часто появляться на занятиях драмкружка.

Джек нейтрально относился к «Смерти коммивояжера», которую ставили осенью, когда он учился в девятом классе. Он понимал, что слишком юн для роли Вилли Ломана, а для ролей его сыновей, Хэппи и Биффа, слишком мал ростом. Он смело выдвинул себя на роль Линды и победил целую группу девочек, в частности двух старшеклассниц, которые уже четвертый год занимались в драмкружке. Но далее последовало первое столкновение Джека с театральной критикой: школьный ежегодник охарактеризовал его выступление как «совершенно безумное», а школьная газета вообще написала, что выбор актера на роль Линды откровенно неудачен, потому что в результате «мы видели на сцене какую-то извращенную пародию на женщину из тех, что зрители были принуждены смотреть в те времена, когда в Эксетере учились только мальчики». Джек подумал – да что они вообще понимают в жизни! Вы это Линде попробуйте объяснить, что она совершенно обезумела!

После этого он решил, что тяжесть академической нагрузки дает ему полное право высокомерно плевать на все, что ставит драмкружок. Джеку даже не пришлось быть неискренним – репертуар определял пожилой экс-хиппи, советник драмкружка от преподавателей, чьи вкусы не лезли ни в какие ворота. В общем, Джек берег свое время для изредка прорывавшегося на сцену Шекспира, которого даже самые откровенные любители не могли слишком уж испортить.

Коллеги Джека по сцене не стеснялись ругать его игру в роли Линды в «Смерти коммивояжера». Они все пытались заставить его играть мужчин, предлагали роль в «Мистере Робертсе» – словно им мало было отвратительно сделанного фильма (да еще какое старье)! Джек ответил им словами Венди Холтон:

– Я лучше сдохну!

Такая тактика отлично работала на его актерскую репутацию – все знали, что заполучить Джека непросто. Плюс он ничем не рисковал.

Он решил удивить всех и попробовать получить эпизодическую роль в спектакле по фильму «Чайный домик Августовской Луны». Джек хорошо знал, что если сыграет как надо гейшу по прозвищу Цветок Лотоса, то после этого никто не посмеет ему отказать, какую бы женскую роль он ни запросил. А его целью была роль в пьесе, намеченной к постановке на весну его предпоследнего года в Эксетере, – именно роль леди Макбет, и, правду сказать, кто бы мог составить Джеку конкуренцию? Другой борец? Одна девочка из тех, что постарше, сказала на собрании драмкружка, что леди Макбет «доминирующая женщина» и что поэтому налет «маскулинности» не помешает.

А когда драмкружок решил, что раскусил Джека Бернса: а) он любит Шекспира; б) все отдаст, только бы сыграть в женском платье, – Джек удивил их еще раз, вызвавшись играть в «Ричарде III», но только при условии, что ему дадут роль самого Ричарда. Пусть себе играют в «Наш городок» до второго пришествия, думал Джек. Он просто умирал, как ему хотелось засунуть себе под куртку футбольный мяч (так он вознамерился изображать горб).

Шла зима последнего года Джека в Эксетере, самый пик борцовского сезона, он был худой как швабра. Он им такую покажет «зиму тревоги», что у них мороз пойдет по коже, он им так предложит «полцарства за коня», что они срочно побегут искать коня, – они почти и побежали.

И вот теперь Джек ронял слезы на погруженную в грибы руку Молли, на брокколи и на нарезанные огурцы. С его тарелки свалилась редиска, он даже не попытался ее поймать.

Молли отвела его к столику, другие школьники освободили для них место.

– Ну, расскажи мне все толком, – сказала она и взяла его за руку; ее глаза были нежно-нежно-голубые; одна из веснушек на шее, казалось, начала гноиться.

– Я ведь не просил, чтобы мне при появлении на свет дали такое лицо, – сказал ей Джек. – Я не просил, чтобы меня сделали красивым. Но я такой. А вот сестре не так повезло – моей старшей сестре, – добавил он, словно бы возраст Эммы говорит о том, что ей уж никогда не видать женихов.

На самом-то деле Эмма веселилась направо и налево, особенно с мальчиками Джекова возраста и помладше. Она утверждала, что не спит с ними, – «это нельзя назвать сексом», по ее словам.

– Твоя сестра не похожа на тебя? – удивленно спросила Молли.

– Маккарти сказал, что она уродина, – сказал Джек Молли. – Мне-то она, конечно, уродиной не кажется, я-то ее люблю!

– Ну разумеется, Джек! – воскликнула Молли, еще сильнее сжав ему руку.

Дело было не только в том, что Молли не блистала красотой, – в свои шестнадцать, пожалуй, она достигла пика привлекательности. Она терпеть не могла смотреться в зеркало – и чем старше будет становиться, тем меньше ей это будет нравиться, решил Джек. Новость о том, что ее собственный молодой человек назвал другую девушку уродиной, оказалась, что называется, «попаданием в яблочко».

Джек достаточно наплакался, даже чересчур, чуть не залил слезами собственный салат. Он вообразил себе еще один крупный план – дрожащая, словно сведенная судорогой, верхняя губа.

– Прости, что я об этом заговорил, – сказал он, – тут уж ничего не поделаешь. Не буду тебя больше беспокоить.

– Нет! – сказала она, схватив его за запястье и не дав встать и уйти.

С тарелки упала на пол сырая морковка, из стакана пролился холодный чай. Джек столько холодного чая выпивал за борцовский сезон, что энергии было хоть отбавляй, от него можно было лампочку зажигать. У него все время дрожали руки, словно он скачет на лошади галопом.

– Мне пора, Молли, – сказал Джек и ушел не оглянувшись.

Он знал, что между ней и Маккарти все кончено, а еще он знал, что Эд с минуты на минуту придет обедать сам.

Джек вернулся к салатной стойке, он помирал от голода. Там стояла первая красавица школы Мишель Махер, ученица из его параллели, блондинка с волосами медового отлива, стройная, с блестящей, как у фотомодели, кожей и с «парочкой твердых шаров», в терминологии Эда Маккарти.

Мишель была на пять с лишним сантиметров выше Джека. Он отвоевал у нее роль леди Макбет (она тоже состояла в драмкружке), но она не обиделась – единственная из многих. Несмотря на ее красоту, все любили Мишель – она не только была умна, но и вела себя с людьми вежливо и приветливо. Она заранее поступила в Колумбийский университет, чтобы быть ближе к дому (она жила в Нью-Йорке), так что, в отличие от многих других, не волновалась, куда поступать после школы.

– Смотрите, кто к нам пожаловал! Джек Бернс, стройный, как Джонни Вайсмюллер!

– Нет, это не я, это страшный зверь, умирающий с голоду!

– Дик, а куда ты дел свой горб? – спросила Мишель.

Это была шутка, связанная с «Ричардом III», – весь драмкружок только и делал, что спрашивал об этом Джека.

– В гардеробе забыл; вообще-то, я им играю в футбол, – как обычно, ответил он.

– Джек, а почему у тебя нет девушки? – снова спросила Мишель.

Она просто шутила, – по крайней мере, так решил Джек.

– Потому что мне кажется, что ты занята, – ответил он.

Это у него само вырвалось – Джек все еще играл, но сразу понял, что совершил ошибку. Вот только как ее исправить, придумать уже не смог – слишком много выпил, наверное, холодного чая.

Мишель Махер опустила глаза, словно салаты ей были куда интереснее Джека. Обычно она держала великолепную осанку, но тут вдруг ссутулилась, на миг он стал с ней одного роста.

Что ты, это же просто реплика, это театр, едва не сказал Джек. Но Мишель его опередила:

– Я и думать не думала, что интересую тебя, Джек. Мне казалось, тебе на всех плевать.

Но дело-то в том, что она действительно нравилась Джеку, он лишь не хотел задевать ее чувства. Главное, если он, к примеру, расскажет ей, что каждый день развлекается с судомойкой миссис Стэкпоул, Мишель ему не поверит. В терминах Маккарти, миссис Стэкпоул такая уродина, так ужасно выглядит, да к тому же старая как черт – настолько старая и уродливая, что сама удивляется, с чего это Джек стал с ней спать.

– Почему ты выбрал меня? – спросила она однажды, сидя, разумеется, на Джеке верхом.

Он слова из себя выдавить не мог, такая она была тяжелая, правда, он и не знал, что сказать. Он только ясно видел, что ей остро необходимо быть с ним сейчас, сию же секунду; ведь мальчики с лицом как у Джека Бернса даже смотреть на нее не хотели. Как ему теперь объяснить все это писаной красавице Мишель Махер?

– Мишель, неужели ты думаешь, что есть на свете люди, которым ты не интересна? – ответил вопросом на вопрос Джек.

Может, если бы он после этого повернулся и ушел, тут бы и делу конец. Но Джек был слишком голоден, чтобы вот так просто отойти от салатной стойки. Когда кто-то ухватил его за плечо, он сначала решил, что это Мишель. Он надеялся, что это Мишель.

– Чего ты там наговорил Молли, мудак недоделанный? – заорал на него Маккарти.

– Я ей правду сказал, только и всего, – ответил Джек. – Ты же сам говорил, что моя сестра уродина, – или я чего-то не так запомнил?

Джек не имел в виду влюблять в себя Мишель Махер, но, черт, она стояла в полуметре от него. Да и что мог сделать Маккарти? Он знал, что Джек из Реддинга и что он не уступит, даже если Эд хорошенько его побьет. С другой стороны, знал он и то, что́ с ним сделает тренер Хадсон, если узнает, что Маккарти нанес Джеку травму и тем самым лишил команду Эксетера ее лучшего легковеса перед самым концом сезона.

Кроме того, если бы Маккарти тронул Джека хоть пальцем, из него вышиб бы последние мозги Герман Кастро – тот подружился с Джеком на всю жизнь, просто потому, что Джек однажды встал на сторону уродов.

– Видишь ли, в чем дело, Мишель, наш общий друг Эд считает, что моя старшая сестра Эмма уродина, – объяснил Джек причину ссоры. Он понял, что нет смысла ее от себя спасать, – она уже пала, пути назад нет. – Разумеется, мне-то Эмма уродиной не кажется, я ее люблю.

Лучшим, что мог сделать в этой ситуации Эд Маккарти, было уйти; пожалуй даже, другого выбора у него и не было. И все же Джек удивился, когда Эд таки отошел, ничего не предприняв. Маккарти, хотя и лишился только что своей несчастной девицы, не намерен был упускать шанс подышать одним воздухом с Мишель Махер, – правда, для этого надо было стоять рядом с Джеком Бернсом или ему подобными и вести себя как паинька. Уж так устроен подлунный мир, что Мишели достаются Джекам Бернсам, которым порой, как в случае с нашим Джеком, даже не приходится их завоевывать.

Как-то раз, весной их последнего года в школе, Мишель пригласила Джека к себе в Нью-Йорк на выходные. И он впервые почувствовал себя так, словно изменяет Эмме, – не потому, что был с Мишель, а потому, что не сообщил Эмме, что приезжает. Мишель была такая красивая, Джек боялся, что Эмма обидится, увидев его с ней, или, по крайней мере, отнесется к ней неприязненно. Надо сказать, в семье Мишель все были красавцы, даже собака.

С другой стороны, рассуждал Джек, что такого, если он приехал в Нью-Йорк и не сказал Эмме? Ей-то что? Эмма окончила университет и работала помощником сценариста в ночной шоу-программе на городском телевидении. Она ненавидела эту работу. И пришла к выводу, что в ее случае дорога в кино не пролегает через ящик. Впрочем, она уже не знала, хочет ли заниматься кино.

– Я, наверное, буду писателем, конфетка моя, то есть романы буду писать, а не сценарии. В общем, займусь настоящей литературой, а не журналистикой.

– И когда же ты будешь писать?

– По выходным.

Ну и Джек решил, что не будет беспокоить в этот раз Эмму – это же выходной, а значит, она работает.

Родители Мишель жили в квартире на Парк-авеню, она занимала добрую половину здания и превышала по размерам общежитие в Реддинге. Джек не знал, что есть люди, у которых дома висят произведения искусства. Он вообще не знал, что картинами могут владеть частные лица. Может, это его Канада так воспитала, а возможно, он слишком много времени провел вне больших городов.

В ванной для гостей висел небольшой Пикассо; его повесили довольно низко, и лучше всего он смотрелся, если сесть на унитаз. Джек так впечатлялся, что чуть не описал картину – пенис почему-то не хотел писать прямо.

Джек решил, что с его пенисом что-то не так – может, гонорея? Джек понимал, что мог легко заразиться от миссис Стэкпоул, – в конце концов, кто знает, кто еще с ней развлекается или с кем развлекается ее муж? Теперь, чуть не пописав на Пикассо, Джек убедил себя, что у него и правда венерическая болезнь, которую он может подарить Мишель Махер. Нет, он особо не рассчитывал, что Мишель захочется спать с ним. Они впервые оказались вместе за пределами Эксетера. Да, они уже целовались, но он еще ни разу не прикасался к ее, по выражению Эда Маккарти, «твердым шарам».

Джеку повезло – в эти выходные родители Мишель отправились на какой-то жутко важный прием (смокинг, галстук и прочие навороты) и оставили шикарную квартиру и красавца-пса на Мишель и Джека. Они начали с того, что стали смотреть телевизор в спальне Мишель; она сказала:

– Родителей не будет весь вечер.

Джек был готов к тому, что они будут ласкаться и все такое, но думал, что Мишель не из тех, кто решится «пройти весь путь до конца», по выражению Алисы Стронах.

– Я надеюсь, что ты не знаком с девочками, которые готовы пройти все до конца, – говорила ему мама, когда Джек возвращался в Торонто на весенние каникулы.

Мишель Махер в самом деле не собиралась проходить весь путь до конца, но она хотела бы про это поговорить. Может, она не права?

– Нет, я думаю, ты именно что права, – сразу ответил ей Джек.

Не мог же он ей сказать, что боится заразить ее триппером, подхваченным у школьной судомойки! Так что пришлось ему самому стать пропагандистом воздержания.

По телевизору показывали ретроспективу фильмов с Джоном Уэйном, первым делом шел «Боец из Кентукки». Джон Уэйн командует взводом стрелков, на голове у него практически живой енот. Джек обожал Джона Уэйна, но Эмма задушила любовь Джека к героическому кино такого плана, посадив его на жесткую диету из Трюффо и Бергмана. Трюффо Джеку понравился, а Бергмана он был готов носить на руках и целовать его ботинки.

Нет, на «Четырехстах ударах» Трюффо Джеку стало скучно, и он не постеснялся в этом признаться. Эмма так обиделась, что отпустила его пенис, но уже на «Стреляйте в пианиста» снова взяла его в руки – фильм Джеку понравился – и продержала, не выпуская ни на секунду, весь «Жюль и Джим» (а он воображал, что его пенис держит не Эмма, а Жанна Моро).

Бергмана ему всегда было мало. Именно из-за его фильмов – «Седьмой печати», «Девичьего источника», «Зимнего света», «Молчания» – Джек захотел играть именно в кино, а не в театре. «Сцены из семейной жизни», «Лицом к лицу», «Осенняя соната» – в этих лентах он черпал вдохновение. Он все время пытался вообразить себе, какое у него будет лицо, если он подойдет близко к бергмановским женщинам – как подъезжает камера при крупном плане. Произнося каждое слово, Джек воображал, что камера словно прилипла к нему, что его лицо заполняет весь экран – или не лицо, а пальцы его руки, кулак, кончик указательного пальца, который нажимает на дверной звонок (тоже во весь огромный экран).

А секс у Бергмана! О, эти женщины в возрасте! Только подумать, что Джек познакомился с ними – с Биби Андерсон, Гуннел Линдблум, Ингрид Тулин, Лив Ульман – с пенисом у Эммы в руке! А Алиса еще выражала надежду, что он не знаком с девушками, которые проходят весь путь до конца! Бывают же такие наивные татуировщицы!

– Дик, что случилось? Потерял горб? – спросила Мишель (еще одна шутка времен «Ричарда III»).

– Он у меня сдулся, – ответил Джек.

Он не мог себя обмануть – «Боец из Кентукки» ни на секунду не привлек его внимания. Мишель и Джек продержались до конца «Рио-Гранде». Джон Уэйн снова пошел на войну, на этот раз с апачами, а заодно со своей буйной женой, с чужим ему человеком в исполнении Морин О’Хары и ее бесконечных грудей, но Джек смотрел на одну Мишель. Боже, как она прекрасна! Какая милая, умная, веселая. Как он хочет ее.

Мишель Махер тоже хотела его в тот вечер, но Джек отказался с ней спать – несмотря на то, что глаз не мог от нее оторвать и был не в силах удержаться, чтобы не целовать ее, не обнимать ее, не ласкать. И все повторял ее имя. Много лет спустя он будет просыпаться, снова повторяя ее имя: «Мишель Махер, Мишель Махер, Мишель Махер».

– Джек Бернс, – сказала она, словно подшучивая над ним, – он же Ричард Третий, он же леди Макбет!

Она целовалась лучше всех-всех женщин, каких он знал до и после нее (и это на фоне Эммы, которая целовалась как тропический ураган). Никто не мог побить Мишель Махер по части поцелуев.

Ну так почему же Джек не сказал ей правду? Что он опасается, не болен ли гонореей; что он, наверное, подцепил ее от похотливой судомойки, женщины, годящейся ему в матери. В самом деле, сюжет, достойный эксетеровского драмкружка, – или, скорее, продолжение «Невесты по почте».

Почему Джек не сказал Мишель, что любит ее, что хочет защитить ее от всего плохого, что есть в нем (на самом деле или в воображении)? Он мог бы выдумать какую хочешь историю – видит бог, он сумел бы это сыграть. Он мог бы соврать Мишель Махер, что ему на пенис наступил партнер в спортзале – очень частая, кстати, травма у борцов, хотя они, конечно, стесняются об этом говорить. Тут уж, конечно, он смог бы убедить девушку, что ему просто больно заниматься с ней любовью.

Но нет, Джек был такой дурак! Он предложил ей вместе помастурбировать, вместо того чтобы по-человечески трахнуться!

– Это же самый безопасный секс на свете! – сказал он, пока вокруг них ревела кровавая бойня и апачи гроздьями падали на землю.

Джон Уэйн дрался не на жизнь, а на смерть, а Джек – Джек совершал самоубийство перед Мишель Махер.

– Ну, просто ты раздеваешься, я раздеваюсь, потом я ласкаю себя, а ты – себя, – сказал он, роя себе тем самым могилу. – Мы смотрим друг на друга, целуемся – воображаем, как мы это делаем, ну, словно мы актеры.

Слезы в глазах Мишель Махер разбили бы сердце любому, покажи кто-нибудь их в тот миг на большом экране; она была такая красавица, ее нужно было показывать самым крупным из всех крупных планов.

– О Джек! И все это время я защищала тебя! Все вокруг говорят: «Джек Бернс странный, очень странный». А я все время отвечала: «Да нет же!»

– Мишель… – начал было Джек, но прочел все в ее глазах.

Он видел, как она влюбилась в него; сейчас он увидел, как потерял ее навсегда. На экране телевизора оседала пыль – мертвые лошади, мертвые апачи.

Джек оставил Мишель одну в спальне; он хорошо умел чувствовать других, он знал, что сейчас ей хочется побыть одной. С ней остался и красавец-пес, а «Спокойного человека» Джек смотрел уже в своей спальне, рядом с ванной и Пикассо.

В этом фильме Джон Уэйн играет ирландца-боксера, который бросает бокс после того, как случайно убивает соперника на ринге. Он уезжает из Америки обратно в Ирландию и влюбляется в Морин О’Хару и ее бесконечные груди (ну еще бы). Но брат Морин (в исполнении Виктора Маклаглена) полный урод и собирается побить Уэйна, которому приходится вспомнить, как это машут на ринге кулаками. Сцена драки – самая длинная в мировом кинематографе и самая неправдоподобная.

Джек решил, что, сойдись Виктор и Джон по-настоящему, первый отколошматил бы второго по первое число. Маклаглен-то был профессиональным боксером, он дрался с Джеком Джонсоном и вломил ему будь здоров. Джон Уэйн не выстоял бы против Маклаглена и раунда.

Наутро они с Мишель поехали обратно в Эксетер, по дороге (а она была долгая-долгая) почти не разговаривали. Джек еще сильнее испортил их отношения, сказав, что любит Мишель и предложил ей заняться мастурбацией потому, что уважает ее.

– Джек, я тебе объясню, что в тебе самое странное, нет, страшное… – начала было Мишель, но расплакалась и ничего не сказала.

Так он и не узнал. В течение двадцати лет после этого случая Джек каждый день отчаянно желал прожить ту субботу еще раз.

– Если я что-нибудь в чем-нибудь понимаю, – сказал Ной Розен, – у вас с Мишель ничего не вышло, потому что вы так и не смогли насмотреться друг на друга.

Через неделю-другую Джек расскажет Ною про миссис Стэкпоул, тот передаст все своей сестре, и тогда-то и настанет конец дружбе Джека и Ноя. Болезненная утрата – еще более невыносимая, чем потеря Мишель, как тогда казалось. Но Ноя Джек забудет, а Мишель – никогда.

Мишель повела себя как истинная леди. Ей было столько же, сколько Джеку, семнадцать, но ее научили контролю над собой и самоуважению, поэтому она не сказала никому, что Джек извращенец, – она не сказала даже, что он ровно настолько странный, насколько все про него думают. Она продолжала упорно говорить, что Джек нормальный. Герман Кастро говорил потом Джеку, что Мишель всегда отзывалась о нем тепло, даже после того, как они «расстались». А потом добавлял:

– Я думаю о вас вместе – и прости меня, Джек, но я не в силах вообразить, чтобы из этого вышел толк. Вы же смотрели друг на друга так, словно каждый из вас – фотография с обложки модного журнала.

Герман Кастро поступил в Гарвард на медицинский факультет, стал специалистом по инфекционным заболеваниям, отправился домой в Эль-Пасо лечить больных СПИДом, женился на мексиканской красавице и наделал с ней кучу детей. Он регулярно слал Джеку на Рождество открытки, и тот с радостью видел, что дети пошли в мать, – Джек очень любил Германа, но смотреть на него без содрогания не мог: сам сутулый, смотрится этаким кувшином, нос приплюснутый, лоб узенький, глазки маленькие и близко посаженные, а какое лицо! Не лицо, а варенная в мундире картофелина. Кастро производил удручающее впечатление.

Он исполнял в команде роль фотографа – в те дни тяжеловесы выступали последними, так что Герман фотографировал схватки товарищей, даже когда разминался. Джек объяснял это тем, что Герман хотел спрятать за объективом свое лицо. Камера была ему щитом.

«Привет, амиго, – регулярно читал Джек на рождественских открытках от Германа, – я все думаю про твою любовную жизнь и просто не могу себе вообразить, что это такое».

О, если бы Герман только знал! Джек в итоге решил, что, потеряв Мишель Махер, потерял любовь как таковую. Его не утешила даже мысль, что его папа, будь он на его месте и в его возрасте, трахнул бы Мишель без зазрения совести, наплевав на триппер.

А теперь держитесь! Триппера-то у Джека никакого и не было! Он сходил к врачу после Нью-Йорка, и тот сказал, что это просто раздражение, связанное, видимо, со сменой диеты после окончания борцовского сезона.

– Это не гонорея? – недоверчиво переспросил Джек.

– Конечно нет, Джек, это сущая ерунда, само пройдет.

В самом деле, он на протяжении многих месяцев почти ежедневно (четыре-пять раз в неделю) трахал восьмидесятикилограммовую судомойку! Ничего удивительного, что на пенисе возникло раздражение, направившее его струю на Пикассо и убившее его шансы заполучить «Бель Мишель», как называл девушку Ной.

Мишель и Джек вместе ходили только на один урок – немецкого языка. Большинство учеников, выбиравших немецкий, планировали стать врачами; считалось, что для этой профессии немецкий хороший второй язык. Джек не имел таких планов – что медицина, что математика, в этих областях Джек не способен был ничего достичь. Зато он очень любил в немецком порядок слов – еще бы, основной глагол всегда на последнем месте! Какой отличный язык для последних реплик! В немецком предложении все действия происходили в самом конце. Для актера нет ничего лучше.

Джеку нравился Гёте, но его богом стал Рильке, а в последний год Джек просто влюбился в Шекспира по-немецки, особенно в переводы сонетов. Учитель, герр Рихтер, смел утверждать, что шекспировские сонеты лучше звучат auf Deutsch[13], чем в оригинале.

Мишель Махер не соглашалась. Она приводила пример за примером, а герр Рихтер приводил контрпримеры, обращаясь за оригиналом к Джеку; тот все знал наизусть.

В такие моменты Джек не мог смотреть на Мишель, как и она на него. Обсуждать сонеты о любви с девушкой, которую ты потерял, – это слишком жестоко.

После последнего урока Мишель протянула Джеку записку, сказав лишь:

– Прочитай потом, пожалуйста.

Это оказалась цитата из Гёте, Мишель любила его больше, чем Джек. «О, будьте же терпимы к дамам». Джек знал эту строчку.

Если бы Джек набрался смелости передать Мишель ответную записку, там был бы Рильке, но Мишель, несомненно, нашла бы выбор Джека – «Она улыбнулась. Мне стало больно» – слишком прозаическим.

Единственное, чем Джек гордился в плане своих академических успехов в Эксетере, – это тем, что преодолел четырехлетний курс немецкого без помощи Ноя. Это оказался единственный предмет, по которому сосед по комнате не мог ему помочь, – будучи евреем, Ной решительно отказывался учить язык палачей своего народа.

С экзаменами Ной тоже помочь не мог, и Джек остался с тестами один на один, а здесь, сколько изобретательности ни проявляй, требуются именно знания. По тестам Джек занял последнее место во всей школе.

– Актеры не умеют сдавать тесты, – объяснил Джек Герману Кастро.

– Почему?

– Потому что актеры не гадают, – ответил Джек. – У тебя вопрос и четыре варианта ответа; у актеров тоже есть варианты, но они всегда знают, какие именно правильные. А если актер не знает ответа, он не гадает, он останавливается.

– Джек, прости, но это какой-то дурацкий подход к тестам.

Из-за своего ужасного балла Джек не смог отправиться вслед за Ноем и Германом в Гарвард; да и в колледжи и университеты из тех, что «получше», как говорили тогда, путь ему был заказан. Мама молила его, чтобы он вернулся в Торонто и поступил в университет там. Но Джек не хотел возвращаться в Торонто.

Это что же получается – сначала Алиса установила между ними дистанцию, а теперь хочет, чтобы она исчезла! Джек же не желал иметь с матерью ничего общего. Дело не в лесбиянстве – Джек давно изжил свое былое к нему отвращение, как и Эмма. Они с Эммой даже гордились теперь, что их матери до сих пор вместе, – за эти годы разбилось столько пар, и среди родителей их друзей, и среди самих друзей, что тут был повод для гордости.

Дело в другом – Джек не забыл, как его выслали из Торонто, как изгнали прочь из Канады, лишили родины. Он восемь лет прожил в США, его друзья были по большей части американцы, а фильмы, в которых он хотел играть, и вовсе европейские.

Джек поступил в университет штата Нью-Гэмпшир. Эмма места себе не находила.

– Конфетка моя, ну зачем тебе это? Ведь не из-за кинотеатра же!

Но Джека было не переубедить. Ему понравился Дарем и даремский кинотеатр, который и выглядел даже каждый раз по-разному, когда Эмма не держала Джека за пенис.

Поездка с мамой по Северной Европе заложила фундамент Джека Бернса. Школа Святой Хильды помогла ему открыть в себе «страсть к женщинам постарше», по выражению Эммы Оустлер, а равно заложила в нем основы актерского мастерства и веру в себя – в то, что он может заставить людей верить ему, даже в женском платье. Реддинг научил его тяжко трудиться. Миссис Адкинс привлекла его своей грустью. В Эксетере он понял, что не интеллектуал, зато выучился по-настоящему читать и писать. В то время Джек еще не знал, сколь полезны и редки все эти знания и умения, – как не умел тогда назвать свою ахиллесову пяту, куда его с закрытыми глазами поразила миссис Стэкпоул.

Женщины-учительницы в Эксетере казались Джеку совершенно недоступными в сексуальном смысле, как иногда бывают некоторые женщины постарше. Прав был тут Джек или нет, но они уж точно не были так доступны, как миссис Стэкпоул, – ее грубость, ее страсть, ее нетерпение влекли к себе Джека. Реддинг был пустыней – женщины уходили туда, как в монастырь, и жизнь вскоре наскучивала им. В Эксетере, напротив, у учителей были красавицы-жены, которые привлекали внимание мальчиков, по крайней мере в воображении (Джек-то, конечно, и думать боялся подойти к ним, они все выглядели слишком счастливыми).

Самой недоступной была мадам Делакорт, француженка-лиса из библиотеки; ее муж преподавал на кафедре романских языков. Ничего романского или романтического в мадам Делакорт не имелось – во всей школе не было ни одного мальчишки, кто смел бы глянуть ей прямо в глаза, и одновременно ни одного, кто не приходил бы в библиотеку в надежде взглянуть на нее хоть одним глазком.

Мадам Делакорт выглядела так, словно ее только что со смаком оттрахали, но она хочет еще, и еще, и еще! И при этом на ее шикарной прическе это никак не отразилось. Мамам Делакорт бросалась в глаза, как Жанна Моро в «Жюле и Джиме», сразу было ясно, что она королева, и даже муж говорил с ней заикаясь, а ведь он сам был родом из Парижа.

Однажды вечером Джек сидел в библиотеке и зубрил историю. У него было излюбленное местечко на втором этаже хранилища. Он сжег мосты и к Мишель Махер, и к Ною Розену и давно уже смирился с тем, что следующие четыре года проведет в городе Дарем, штат Нью-Гэмпшир.

Эмма же переезжала в город Айова-Сити, ее приняли в тамошний семинар по литературе. Джек ни разу не слышал ни о городе, ни о семинаре, он знал только, что штат Айова далеко и что он будет скучать по Эмме.

– А ты приезжай ко мне в гости, конфетка моя, я уверена, у них там и кинотеатры есть, а не только юные писатели. Наверное, они даже специально завели у себя кино, чтобы доводить писателей до белого каления.

В общем, Джек не очень беспокоился по поводу экзамена по истории, просто ему было грустно. Тут к нему подошла мадам Делакорт, он как раз рылся в стопке книг, которые уже просмотрел. Среди них имелся пыльный фолиант по римскому праву – его-то и искала мадам. Она попросила Джека вернуть книгу на полку на третьем этаже хранилища, где стояла литература по классической древности.

– Хорошо, – ответил Джек.

Он не смел поднять глаза выше талии – уже одна ее талия сводила его с ума. И поэтому он беспрекословно отправился на третий этаж.

– И не задерживайся! – крикнула ему вслед мадам Делакорт. – Я не хочу, чтобы люди говорили, будто я тебя отвлекаю от занятий!

Хорошенькое дело! Будто бы она или Джек в силах держать такие вещи под контролем!

Как обычно, на третьем этаже никого не было. Джек сразу же нашел место, где стояла книга, но тут заметил над корешками пару глаз – они смотрели на него из соседнего прохода.

– Мишель Махер тебе не нужна, – сказала обладательница глаз, – ты и так красавец. Зачем тебе, такому Адонису, красивая девушка? Тебе нужно что-нибудь другое, настоящее!

Что, еще одна судомойка? Джек дернул головой и узнал и голос, и глаза – нежно-нежно-голубые. Это была Молли, бывшая подружка Эда Маккарти, Давленого Пениса, как его однажды обозвал Герман Кастро.

– Привет, Молли, – сказал Джек и обошел полку.

Теперь они стояли друг против друга.

– Это я тебе нужна, Джек, я должна быть твоей девушкой, – сказала ему Молли. – Я знаю, что ты крепко любишь свою сестру и что она уродина. Ну так я тоже уродина.

– Ты не уродина, Молли.

– Нет, я уродина, и еще какая, – упорствовала Молли. Она была явно не в себе, да к тому же простужена, ноздри покраснели, и текли сопли. Молли откинулась спиной на полку с книгами, закрыла глаза и прошептала: – Возьми меня.

Джек не знал, смеяться ему или плакать. Он не сделал ни того ни другого, а, повинуясь какому-то инстинкту (желанию причинить ей как можно меньше вреда), опустился на колени и засунул голову ей под юбку, зарылся лицом ей в трусики, схватил обеими руками за попу и стянул их.

Итак, вот что случилось – Джек Бернс сделал шестнадцатилетней девочке, десятикласснице, самый настоящий куннилингус. Да, прямо в школьной библиотеке! Он хорошо знал, что от него требуется, миссис Машаду и миссис Стэкпоул его отлично выучили. Только в этот раз Джек начал первый. Потом чувствовал, как Молли зарылась руками ему в волосы, как она пытается затолкнуть его голову поглубже в себя. Он почувствовал, как она съезжает вниз по полке с книгами, кончив ему в лицо; не часто такое переживаешь в библиотеке! Хуже всего, Джек даже не знал ее фамилии; он даже не мог написать ей письмо, где все бы объяснил.

Он оставил ее стоять между полками, она едва держалась на ногах. Мишель была высокая, а Молли нет, Джек как раз смог поцеловать ее в лоб, словно маленькую девочку. Он ушел, сказав, что ему нужно срочно готовиться к экзамену по истории; ему показалось, что у нее дрожат колени.

Джек нашел поилку и умылся. Вернувшись на второй этаж, он понял, что отсутствовал слишком много времени и что мадам Делакорт, несомненно, это заметила – как и выражение его лица, четко свидетельствовавшее, что с ним произошло нечто важное.

– Кто это к нам пожаловал, неужто Джек Бернс? – воскликнула мадам Делакорт. – Что ты там такое читал на третьем этаже? Готова поклясться, что угодно, только не учебник по римскому праву.

В ее тоне явственно звучали озорные нотки, ей было любопытно, и она о чем-то догадывалась. Джек подумал, уж не флиртует ли она с ним, и набрался смелости глянуть ей в глаза. Но оказалось, что прочесть выражение лица мадам Делакорт не легче, чем предсказать Джеково будущее. Он знал лишь, что будущее это уже началось и что в нем не будет Мишель Махер – его первой и, возможно, единственной настоящей любви.

Глава 18. Входит Клаудия, уходит миссис Макквот

Джек Бернс смотрел на свои университетские годы словно через телескоп; его цель, объект его желания был еще за горизонтом, и Джеку оставалось лишь ждать. Университет штата Нью-Гэмпшир служил для него перевалочным пунктом, остановкой в аэропорту по пути из точки А в точку Б. Да, Джек показывал отличные академические успехи, даже окончил курс с отличием (чего никогда не смог бы добиться в Эксетере), но все эти годы он жил в себе, отрешенно.

В студенческом театре Джек получил все роли, на которые пробовался, – другое дело, что играть ему хотелось лишь в немногих. Зато он посмотрел все иностранные фильмы в даремском кинотеатре; частенько он хаживал туда один, а если приглашал девушку, то только такую, какая согласна была держать в руках его пенис. Их было не много.

Прежде всего – Клаудия, учившаяся, как и он, актерской профессии. А еще японка по имени Мидори, художница, Джек работал в ее группе моделью – единственным мужчиной-моделью на весь факультет изобразительных искусств. Мистер Рэмзи сказал бы, что здесь Джеку снова выпала возможность сыграть, а ведь ему еще и платили плюс не приходилось слишком сильно сосредоточиваться на своем единственном зрителе; Джек использовал время, когда стоял перед классом, на то, чтобы воображать крупные планы самого себя, учиться держать лицо и так далее. Он очень надеялся, что в дальнейшем в его жизни будет много крупных планов.

Быть моделью – значит тренировать власть разума над телом, и Джек очень старался, чтобы у него не случилась эрекция; это оказалось не так-то просто, но в итоге он овладел этим искусством – надо было сначала дать эрекции начаться, а потом резко ее «отменить». Наверное, именно наблюдение за этими упражнениями Джека и затащило Мидори с ним в кино.

– О Господи, освободи нас из плена наших грехов, – частенько молилась Лотти.

Новости от нее давно перестали приходить, даже открыток не было. Джек так и не узнал, что происходило с ней на острове Принца Эдуарда, – возможно, ничего особенного.

Эмма научила Джека водить машину – незаконно, разумеется, как привыкла; Джек же получил права при первой возможности. Машины у него не было, поэтому он так влюбился в «вольво» Клаудии. Клаудия ему тоже нравилась, но сердце свое он отдал ее «вольво».

Клаудия вместе с Джеком играла в студенческих пьесах, а ее желание взять в руки пенис Джека, казалось, ничто не могло поколебать. Да, он и спал с ней, конечно, и потому ему было не так странно сидеть с ней в кино с пенисом в ее руках (другое дело Эмма – с ней куда страннее, зато в чем-то увлекательнее). Клаудия возила Джека, куда он только пожелает, а когда он получил права, не жадничая, пускала его за руль.

Несколько раз в неделю Джек ездил в Эксетер тренироваться с борцовской командой и бегать по особой наклонной беговой дорожке. Заниматься борьбой в университете он не хотел – соревнования как таковые его не интересовали, он просто хотел держать приличную форму (вдруг придется защищаться) и вернуть школьному спорту должок. Плюс он стал тренировать в Эксетере новичков, то есть делать для них то, что когда-то сделали для него Павел, Борис и Ченко, а потом тренеры Клум и Хадсон.

Тренер Хадсон при этом не дразнил Джека за неизменное стравливание лимфы из ушей – ведь он сам, в отличие от тренера Клума, был еще какой красавчик и понимал, почему Джек не хочет остаток жизни выглядеть как профессиональный борец, тем более что он собирался стать актером.

– Учитывая мои карьерные планы, разве вы не согласитесь, что стравливать лимфу из ушей практично? – спрашивал его Джек.

– Более чем практично, – кивал тренер Хадсон.

В Эксетере в те годы работал еще один тренер по фамилии Шапиро, заодно он преподавал в школе русский, а потом стал заведовать учебной частью.

Пару раз Джек привозил Клаудию с собой на тренировки, она садилась на мат в углу и кисло смотрела на происходящее, бросая на борцов враждебные, подозрительные взгляды, на какие способны только женщины; казалось, в следующий миг она выхватит автомат и перестреляет их всех до единого. От Клаудии веяло какой-то опасностью, какой-то у нее был секрет, которым она ни с кем не делилась, а возможно, какие-то тайные, ей одной ведомые планы на будущее. А может, она просто играла?

Тренер Шапиро сказал Джеку, что его подружка «невозможно красива» и «похожа на славянку». Джек соглашался, что Клаудия хорошенькая, впрочем претензии любой женщины на красоту в его глазах были лишь наполовину легитимны – кто они все в сравнении с божественной Мишель Махер? Назвать же внешность Клаудии славянской ему не приходило в голову; впрочем, тренер Шапиро преподавал русский и, наверное, знал, как полагается выглядеть славянам. А еще он отлично знал, как бороться, – и он, и Джек умели проводить хитрые приемы, известные юноше лишь благодаря знакомству с Ченко.

Вот и весь мужской круг общения Джека в его даремские годы – старые тренеры-борцы из Эксетера и их юные подопечные.

На второй год учебы в Дареме Джеку пришлось сделать выбор между славянской красотой Клаудии и трофеем с факультета изобразительных искусств, его персональной жемчужиной Востока Мидори, с которой он ходил на ленту Куросавы «Телохранитель» (восхитительный фильм, если смотреть его с пенисом в руках у японки!). Джек, наверное, слишком много времени прожил в Штатах и пал жертвой американского материализма, поэтому он выбрал Клаудию, не только из-за ее машины, но и из-за того, что у нее была своя квартира, не в кампусе, впрочем, а в городке Нью-Маркет, на половине пути из Дарема в Эксетер. Ну и еще потому, что Клаудия актриса – так что они с Джеком искали себе одинаковую работу на лето.

Новая Англия кишела летними театрами (одни получше, другие похуже), и хотя на работу нанимали обычно ребят из магистратуры и аспирантуры, иным обычным студентам, из талантливых, доставались стажировки, а Джеку и Клаудии даже постоянные контракты.

Клаудии театр нравился больше, чем Джеку. Она знала, он хочет стать киноактером, но ее работа в кино совсем не интересовала. Она даже сказала Джеку, что, не держи она в руках его пенис, ушла бы с половины фильмов, на которые он ее водил.

У Клаудии были большие, тяжелые груди и крупные бедра (она все время из-за них комплексовала), а ее кожа, сливочная, гладкая, ее выдвинутая вперед челюсть и четко очерченные скулы делали ее идеальным объектом для крупных планов. Ей бы понравилось кино – потому что камера бы просто в нее влюбилась, не забыв и про ее глаза, желто-карие, словно полированное дерево. Но Клаудия говорила, что к тридцати будет «безнадежно толстой»:

– Тогда я смогу играть только в театре, и то лишь потому, что хорошо умею это делать, а не потому, что красива.

В марте второго года в Дареме Клаудия и Джек отправились через полстраны в Айову, провести весенние каникулы с Эммой. На следующую осень Джек решил свозить Клаудию в Торонто, а Эмма сказала, что им с Джеком лучше заранее подготовить «бедняжку» к встрече с Алисой и миссис Оустлер. Джек хотел отвезти Клаудию в Торонто не затем, чтобы знакомить ее с мамой, хотя избежать знакомства все равно не удалось бы. Мама знала, что Джек с Клаудией живут вместе, и они с Лесли очень хотели на нее посмотреть.

Главной целью Джека было свозить Клаудию на Торонтский кинофестиваль и там поиграть в такую игру: представлять ее всем как русскую актрису, которая не говорит по-английски; то есть поездка представляла собой для него – для них обоих – еще одну «возможность выйти на сцену». Кроме того, и Джек, и Клаудия очень хотели некоторое время пожить в нормальном большом городе (весьма естественное желание после нескольких лет, проведенных в Нью-Гэмпшире).

К удивлению Джека, Клаудия Эмме очень понравилась, наверное, потому, что у нее тоже были проблемы с весом, а еще потому, что, хотя Клаудия была красавица, сама она считала себя не бог весть чем. Последнее обстоятельство просто влюбило в нее Эмму. К тому же Эмма, вероятно, понимала, что роман Джека с Клаудией – дело временное.

Джек-то был не слишком уверен, что Клаудия искренне считает себя дурнушкой; он считал, что такое ее поведение – тоже игра, ведь Клаудия прекрасно знала, что нравится мужчинам, умело этим пользовалась и, конечно, не могла не заметить, как жадно Джек разглядывал ее полную фигуру. Еще она как-то услышала слова Джека в разговоре с Эммой по телефону – он сказал подруге, что поездка к ней в Айову – это «возможность пожить в мотелях».

– Что ты имеешь в виду? – спросила его Клаудия.

– Глядя на тебя, я думаю только о том, где ближайший мотель, – ответил Джек, ни секунды не притворяясь.

Возможно, Клаудия играла, ответив ему, – с ней никогда нельзя было знать наверняка:

– С тобой, Джек, мне не нужен мотель, с тобой я могу заняться этим и стоя.

Они сразу же попробовали – сначала им было немного неудобно, оба думали о том, как выглядят со стороны и что сказали бы потенциальные зрители, но потом отдались страсти целиком. По крайней мере, Джек; с Клаудией никогда нельзя было знать наверняка.

По дороге в Айову они воспользовались массой мотелей; Джек был рад обнаружить, что в этом штате, в отличие от Новой Англии, весна – это весна. Вокруг них во все стороны простирались наливающиеся зеленью поля. Эмма с тремя коллегами-студентами снимали летний домик недалеко от Айова-Сити, но на каникулы соседи разъехались, так что весь дом достался на время Эмме, Джеку и Клаудии. Они каждый день ездили куда-нибудь обедать – готовить Эмма не умела.

Эмма поставила перед собой задачу объяснить Клаудии про лесбийскую связь между Алисой и Лесли, которую при этом представила как нелесбийскую.

– Что ты хочешь этим сказать? – удивился Джек.

– Они не нормальные лесбиянки, конфетка моя, и даже совершенно не похожи на обычных лесбиянок, просто живут вместе и спят вместе.

– По мне, это значит, что они самые обычные лесбиянки, – заявила Клаудия.

– Нет, на человеческие отношения нужно смотреть в контексте, – объяснила Эмма. – Мама Джека считает, что ее жизнь с мужчинами началась и кончилась с папой Джека. Моя же мать просто ненавидит моего папу – и других мужчин по ассоциации, так сказать. До того как наши мамы познакомились, у каждой была куча любовников-мужчин, плохих любовников, из категории автоматически сбывающихся пророчеств, понимаешь, о чем я?

– Ага, – сказала Клаудия, – женщина сначала убеждает себя, что все мужчины мудаки, и, соответственно, после этого находит себе в любовники исключительно мудаков. Знаю, видала таких.

– Ну и вот, если ты ведешь себя таким образом, то, когда твой любовник тебя бросает (или когда ты сама его бросаешь), тебе не нужно менять свое мнение о мужчинах. В самом деле, они все оказываются мудаками.

– Еще бы они не оказывались, – кивнула Клаудия.

Джек молчал. Он понятия не имел, что у его мамы было полным-полно любовников-мужчин, при этом «плохих», до знакомства с миссис Оустлер, а еще ему показалось, что Эмма и Клаудия обсуждают Эммину любовную жизнь, о которой он тоже почти ничего не знал. У нее тоже была куча любовников, в основном на ночь-другую, все – полные уроды, если верить ей, но зато у Эммы никогда не было проблем с тем, чтобы их всех выкинуть напрочь из головы наутро. Плюс все они были неоперившиеся юнцы – по меньшей мере те, кого Джеку случалось видеть.

Пытаясь сменить тему, он задал ей один вопрос про маму, который не давал ему покоя много лет. Ему легче было задать его в присутствии третьего лица; он надеялся, что из уважения к Клаудии Эмма ответит не так резко.

– Не знаю про твою маму, Эмма, – начал Джек, – но, если бы кто сказал мне, что мою мать совершенно не интересуют мужчины, я бы не поверил. Уверен, что молодые периодически ее привлекают.

– Ну, насчет своей мамы я вообще ни в чем не уверена, конфетка моя, но что до твоей – я точно знаю, что мужики ее весьма интересуют, и особенно те, что помоложе.

Джек не удивился этому ответу, но ведь он впервые получил подтверждение своим подозрениям. Вспоминая же Эммины приготовительные истории «на сон грядущий», Джек подумал, что злой дружок из саги о раздавленном ребенке, наверное, как раз один из любовников миссис Оустлер – после него-то она и отвернулась от мужчин постарше и даже от сверстников.

Что до Алисы, то она ушла от Китайца и открыла собственный салон на Квин-стрит; в те времена это был модный район. Джек не сомневался, что купила ей салон миссис Оустлер.

Позднее Квин-стрит стала уж слишком модной, сплошные бутики и бистро. Но «Дочурка Алиса», как, разумеется, назывался салон Джековой мамы, располагалась к западу от этой сверхмодной части, район вокруг нее вскоре стал, по выражению Эммы, «слишком китайским».

С момента, как Алиса завела свой салон, клиентура ее, сказала Эмма, заметно «помолодела». Джек не знал, почему молодежь ходит туда – ради татуировок, или ради мамы, или просто потому, что молодежи всегда полно на Квин-стрит. Эмма говорила, что к Алисе ходит практически только молодежь и только мужчины. Иногда они приводят подружек, и те тоже татуируются, но Джек уже понял, что юношей привлекает его мама, а они – ее.

Эмма заодно сказала, что Лесли «не из тех, кто ходит на Квин-стрит». Миссис Оустлер плевать было и на атмосферу, и на клиентуру Дочурки Алисы. Алиса же, после стольких лет работы на дядю, была счастлива попахать на саму себя. Во всякое время дня и ночи в ее салоне яблоку было негде упасть, клиенты с удовольствием занимали очередь и даже просто смотрели, как она работает. На стенах висели ее «блестки», и только ее; она сделала и каталоги своих работ, которые клиенты листали, ожидая своего часа. Она наливала им чай и кофе, в салоне всегда играла музыка. Завела она и аквариумы с яркими тропическими рыбами, даже часть «блесток» разместила в воде, и рыбки выглядели неотъемлемой частью мира татуировок.

– Это не салон, – говорила Эмма Клаудии, – это целое шоу.

Джек все это знал, но ключевая роль молодых людей до сих была ему не ясна, – наверное, он прежде просто не хотел про это думать. Мысль о маме и молодых людях – его сверстниках его покоробила. Ему спокойнее было воображать маму в объятиях Лесли Оустлер, там, казалось ему, она «в безопасности», хотя, может быть, не так счастлива.

– И что твоя мама думает о юных друзьях моей мамы? – спросил Джек у Эммы.

– Ну, по большому счету… – начала было Эмма, но замолчала, а когда продолжила, обращалась скорее к Клаудии, чем к Джеку: – По большому счету она довольна уже тем, что Алиса сама не мужчина.

Джек никогда не спорил с Эммой и принимал все ее тезисы как истину, особенно по вопросам отношений мамы и миссис Оустлер. С 1975 года, когда Джек отправился в Реддинг, Эмма проводила с ними куда больше времени, чем Джек. Торонто уже не был ему родным городом и никогда не стал им вновь.

В Торонто он ведь и знал только что дом миссис Уикстид на углу Лаутер-авеню и Спадайны да район вокруг школы Святой Хильды в Форест-Хилл. Ну, еще спортзал на Батхерст-стрит и овраг в парке имени сэра Уинстона Черчилля, который видел из окон квартиры миссис Машаду на Сент-Клер. Но центр Торонто Джек никогда не знал хорошо и уж совсем плохо представлял себе ту часть города, где на перекрестке Дандас-стрит и Джарвис-стрит находился салон Китайца. В салоне мамы на Квин-стрит, в этом шоу под названием «Дочурка Алиса», он был фактически чужим.

Вот Эмма – настоящая торонтка и осталась ею навсегда, не важно, что сейчас она живет в Айова-Сити, а потом переедет в Лос-Анджелес.

Алиса наконец-то согласилась сделать Эмме татуировку. Джек даже представить себе не мог, сколько времени шли переговоры высоких сторон по этому поводу, да и сторон было не две, а три (не забудем миссис Оустлер). Когда-то Эмма хотела бабочку, но, когда дошло до дела, Алиса таки вывела у нее на бедре маленькую иерихонскую розу.

– Сама виновата, – заявила Эмма Алисе (так она пересказывала это Джеку), – если бы тогда вывела у меня на лодыжке эту дурацкую бабочку, сегодня тебе не пришлось бы татуировать мне влагалище.

Все упиралось в то, что Эмма не хотела влагалище прятать. Никакого «цветка в цветке» ей не хотелось – пусть будут лепестки настоящего цветка, и все тут. Да, цветок вышел небольшой, но узнавал ты его с первого взгляда. О, как бы Джеку хотелось присутствовать при всех этих переговорах!

Алиса избрала изысканный способ сохранить лицо.

– Вопрос в том, где ты хочешь татуировку, – сказала она Эмме. – Я не стану выкалывать тебе влагалище на лодыжке, даже не проси.

Ну еще бы, Эмма давно «выросла» из татуировок на лодыжках – а татуировать женщинам копчик Алиса отныне отказывалась. Она прочла в каком-то тату-журнале, что врачи теперь не дают женщинам эпидуральную анестезию, если у них на копчике татуировки, – судя по всему, существует некоторая вероятность, что чернила попадут внутрь спинномозгового канала.

– Ну представь, ты рожаешь и тебе требуется эпидуралка, что ты будешь делать? – спросила Алиса.

– У меня никогда не будет детей, Алиса, – ответила Эмма.

– Откуда ты знаешь? – парировала та.

– Оттуда. Знаю, и знаю точно.

– Хорошо, Эмма, но влагалища на копчике у тебя тоже не будет.

Поразмыслив, Эмма согласилась, что влагалище на копчике выглядит противоестественно. Сошлись, как уже сказано, на бедре, чуть ниже линии трусиков; так Эмма могла видеть татуировку без зеркала – а могла и с зеркалом, если хочется.

– На каком бедре? – спросила Алиса.

Эмма на некоторое время задумалась.

– На правом.

Алиса вытатуировала половину и только затем спросила:

– А почему на правом?

– Я обычно сплю на левом боку, – объяснила Эмма. – Когда я сплю с парнем, я хочу, чтобы ему было видно влагалище – татуированное, я имею в виду.

Алиса ответила ей и на это, что Эмма весьма оценила. Правда, ответила не сразу. Джек живо себе это вообразил – мама работает, не снимая ноги с педали тату-машины, иголки колют, чернила текут, боль нарастает, играет музыка. Джек спросил Эмму, что была за музыка, она не сразу вспомнила.

– Наверное, «Mr. Tambourine Man» Боба Дилана, – сказала она. – А в салоне толпились обычные уроды.

Джек подумал, что зрители испытывали не только эстетический интерес, когда разглядывали широченные бедра Эммы.

– Да, играл точно Дилан, только не «Mr. Tambourine Man», a «Just Like a Woman», – вспомнила Эмма.

Джек и это себе вообразил:

Тебе больно точь-в-точь как женщине,

Но ты рыдаешь, как маленькая девочка.

– Я хочу удостовериться, что поняла тебя правильно, Эмма, – проговорила Алиса, выдержав порядочную паузу. – Когда ты лежишь с парнем, ты хочешь, чтобы он видел эту татуировку – даже если сама спишь?

– Да. Он, может, и забудет меня, но татуировку не забудет никогда.

– Везунчик этот парень, вот что я тебе скажу! – сказала Алиса.

Эмме показалось, что Алиса жала на педаль в такт Бобу Дилану.

– В общем, моя мама – сука, каких мало, а вот в Алису ты влюбишься по уши, – сказала Эмма Клаудии. – Ее все обожают.

– Даже я когда-то ее обожал, – сказал Джек и вышел наружу, посмотреть, как уходят в бесконечность поля Айовы.

Перед его взглядом расстилалась равнина – никаких тебе поросших лесом гор и холмов Мэна и Нью-Гэмпшира. Эмма вышла вслед за Джеком.

– Ну ладно, я соврала – не все обожают твою маму, – пробормотала она.

– Я же говорю, было время, я тоже ее обожал, – ответил Джек.

– Конфетка моя, давай сходим в кино. Сводим Клаудию поглазеть на движущиеся картинки!

– Не вопрос, – сказал он.

Если бы у Джека были мозги, он бы заранее предвидел, что случится в зале, когда там будут и Эмма, и Клаудия. Джек запоминал все фильмы, даже плохие. Но в тот раз, едва он сел в кресло, а слева и справа от него уселись Клаудия и Эмма соответственно, возникла одна проблема, и все мысли о фильме мгновенно из головы Джека улетучились. А проблема такая – кто из девушек будет держать его за пенис?

Левша Эмма первой засунула руку Джеку в штаны, но через миг к ней прикоснулась рука правши Клаудии – они словно пожали друг другу руки на пенисе у Джека. Никто не моргнул и не повернул головы, все трое уставились в экран. Клаудия, вежливая девушка, убрала руку, но недалеко – положила ее Джеку на левое бедро. Эмма, не желая обижать Клаудию, стала вертеть пенисом Джека, пока не задела им руку его соседки слева; та вернула руку на место, держась теперь и за пенис Джека, и за руку Эммы. В результате у Джека, пока длился двухчасовой фильм, отчаянно и непрерывно стоял.

После фильма они пошли выпить пива, хотя Джек не очень-то хотел. Пиво покупала Эмма, но это могли сделать и Джек, и Клаудия. У Клаудии никто никогда не спрашивал удостоверения личности, ей было девятнадцать, но выглядела она как зрелая женщина. А со времен просмотра «Телохранителя» никто не спрашивал удостоверения и у Джека – в свои девятнадцать он отлично умел натягивать на лицо улыбку героя Тосиро Мифуне и при этом обильно мазал волосы бриолином. Эмме нравилось, как выглядит Джек в такие моменты, Клаудия же жаловалась, что он бреется только раз в три дня.

Джек больше всего любил изображать возмущение Тосиро Мифуне – особенно его лицо в самом начале «Телохранителя», когда самурай приходит в город и видит, как мимо бежит собака, неся в зубах человеческую руку. Джек был просто в восторге от того, как Мифуне смотрит на собаку в этой сцене.

Эмма слишком много выпила, и за руль сел Джек, а Клаудия и Эмма обнимались себе на заднем сиденье.

– Если ты к нам присоединишься, конфетка моя, мы не будем против! – сказала Джеку Эмма.

Джек давно привык к необузданным страстям Эммы, к ее вечному желанию нарушать все и всяческие правила, но вот живое участие в этом Клаудии беспокоило его. Эмма была непростой человек, порой с ней бывало трудно, но Клаудию Джек понять не мог совсем. Как и он, Клаудия, казалось, ждала чего-то, выжидала нужный момент; она держала себя в руках, вела себя как-то отрешенно, никогда нельзя было понять, о чем она думает. А может, Клаудия просто служила для Джека зеркалом, как и он для нее?

Вернувшись домой, Джек и Клаудия уложили захмелевшую Эмму спать – дотащили ее до спальни и раздели; она уже истошно храпела, но это не помешало Джеку и Клаудии хорошенько рассмотреть влагалище у нее на правом бедре.

– Так какие у тебя с ней отношения, выкладывай начистоту, – сказала Клаудия.

– Сам не знаю, – искренне ответил Джек.

– Я так и думала, молодец, что признался, – рассмеялась Клаудия.

Лежа в постели, она спросила у него:

– Когда у тебя это началось, пенис-кино-рука? Я имею в виду, с Эммой.

Джек притворился, что не может точно назвать время.

– Кажется, мне было восемь, а может, и девять. Эмме было пятнадцать или шестнадцать. А может, и пораньше, когда мне было семь, а ей, значит, четырнадцать.

Клаудия просто держала его за пенис, ничего не говоря. Когда Джек уже почти засыпал, она спросила снова:

– Джек, ты хоть можешь себе вообразить, как все это странно? Чем все это пахнет?

Мишель Махер научила его бояться слова «странно», особенно если «странно чересчур». Джек знал, что Клаудия не настолько слепа, чтобы думать, будто он ее любовь на всю жизнь, и уж точно достаточно умна, чтобы не думать, будто так воспринимает ее он. Но все равно было неприятно узнать, что она считает его «странным».

– Значит, ты считаешь, я чересчур странный?

– Это как посмотреть, Джек.

Ему не понравился этот ответ. Что значит – как посмотреть? Он знал, что Клаудия хочет, чтобы он задал ей этот вопрос. Но не задал его – потому что уже знал ответ. Вместо этого он взял ее за груди, поцеловал ей шею, и пенис начал оживать – но тут Клаудия его отпустила.

– Почему Эмма не хочет иметь детей? – спросила она.

Джек Бернс был актер – он с первого взгляда узнавал вопросы с дальним прицелом.

– Наверное, думает, что будет им плохой матерью, – предположил он, не выпуская груди Клаудии.

Вопрос-то на самом деле предназначался ему: почему он, Джек, не хочет иметь детей? Потому что, если он и вправду станет как отец, он сразу бросит и ее, и их – так он однажды и сказал Клаудии. А Джек не хотел быть таким отцом.

Но этот ответ не удовлетворил Клаудию; Джек точно знал, что она-то детей хочет. Как актриса, Клаудия ненавидела свое тело – единственный положительный отзыв о нем из ее уст звучал так: «Мое тело предназначено рожать». Она так это говорила, что сомнений не оставалось – она правда так думает. Джек ясно видел, что тут она не играет, а еще вот что – с точки зрения Клаудии, то, какой отец выйдет из Джека, не ее, а его проблема.

– А смотреть надо вот как: если ты хочешь иметь детей, это одно, а если нет – другое, – сказала она.

Джек выпустил ее груди и повернулся к ней спиной. Клаудия легла на бок, обняла Джека и снова взяла его пенис в руку.

– Нам с тобой еще два года учиться, – сказал он.

– Джек, я ни разу не говорила, что хочу детей немедленно.

Он уже говорил ей, что не хочет иметь детей вообще.

– Я не хочу заводить их, пока не узнаю достоверно, что у моего отца были дети, которых он любил, которых он не бросил, – так Джек объяснил ей свою позицию.

Разве удивительно, что, услышав такое, Клаудия держалась несколько отстраненно?

Но им было весело вместе – особенно в летних театрах. Прошлым летом они играли в «Ромео и Джульетте» где-то в Беркшире. Главные роли получили «старики», проверенные актеры местной труппы. Клаудия была дублершей Джульетты, но плоскогрудая, смахивавшая на робота исполнительница из основного состава не пропустила ни одного представления. Джек хотел играть Ромео или, по крайней мере, Меркуцио, но его поставили играть этого мудака Тибальта, потому что Джек был борец и выглядел агрессивно.

Клаудия все время фотографировала, особенно себя вместе с Джеком, наверное, думала, что если набрать нужное количество снимков, то это сцементирует их связь навсегда. У нее был фотоаппарат с задержкой спуска, она устанавливала таймер и бежала к Джеку. Она так старательно снимала их вдвоем, что Джек иногда задумывался, а не принимает ли она их отношения и в самом деле за любовь до гроба.

После визита к Эмме Джек и Клаудия сыграли в пьесе Федерико Гарсиа Лорки «Дом Бернарды Альбы» где-то в Коннектикуте. Действие происходило в Испании в 1936 году, оба играли женщин. На первом представлении Джеку стало плохо – он перед этим съел каких-то подозрительных слив, а антракт не был предусмотрен; режиссер, тоже женщина, приказала Джеку «не ныть» и надеть юбку подлиннее. А все потому, что дублерша Джека болела грибком и режиссерша жалела ее (вообще в пьесе было занято десять человек – девять женщин и Джек).

У Джека жутко болел живот и был дикий понос. В один прекрасный момент у него так свело брюшной пресс, что он едва не упал, и из лифчика вывалилась подкладная грудь, он прижал ее локтем. Клаудия потом сказала, что он выглядел так, словно изображает расстрел самого автора пьесы. Джек про себя подумал, слава богу, Лорка уже мертв и не видит этого.

Он написал про это мистеру Рэмзи, а тот ответил: «Какой великолепный опыт! Надеюсь, он тебя многому научил».

Мисс Вурц могла бы им гордиться – еще ни разу в жизни Джек с такой нечеловеческой силой не пытался сосредоточиться на своем единственном зрителе. Он почти видел, в каком ряду и на каком кресле сидит Уильям (что и говорить, для папы пьеса идеальная, на сцене одни женщины, и никого больше).

Этим же летом Клаудия и Джек работали дублерами на постановке «Кабаре», первого мюзикла в их жизни. Джек должен был подменять некоего Эмси, англичанина, который на первом же представлении сказал ему, мол, надеяться тебе, парень, не на что, я за всю жизнь ни разу не болел. Ну и что, подумал Джек, не больно-то и хотелось – ведь Эмси играл не Салли Боулз. Ее играла какая-то никуда не годная актриса; Джек бы выступил лучше и ее, и ее дублерши – Клаудии.

Но в их отношениях наступил такой момент, что Джек решил не пробоваться на роль Салли – он отбил бы ее у Клаудии, а та бы смертельно обиделась. Поэтому они провели лето, исполняя друг другу «Tomorrow Belongs to Me» и «Maybe This Time» – разумеется, в гримерной, где блистают дублеры.

Но им выделили роли и как основным актерам – роли танцорок из кордебалета, так что им пришлось попотеть. В соответствии со сценарием и эпохой (Берлин тридцатых годов) они были не слишком задрапированы, и в дамском белье Джек уж чересчур явно выглядел трансвеститом, но зрители все равно в него влюбились. Клаудия даже приревновала – сказала, он выглядит сексуальнее, чем она сама.

– Так что смотри, Джек, – предупредила его Клаудия. В то лето им обоим исполнилось по двадцать. – Если ты хоть раз сыграешь в женском платье лучше, чем сегодня, тебе больше никогда не дадут мужскую роль.

Услышав это, Джек решил не рассказывать ей, что ему до смерти хочется сыграть Салли Боулз.

Как хорошо он запомнил то лето в Коннектикуте! Когда Салли и девицы из кабаре пели «Don’t Tell Mama» и «Mein Herr», Джек смотрел прямо в зал и видел лица зрителей. Они смотрели на него, на трансвестита-девицу, не на Салли. Они глаз от него не могли оторвать. Он видел лица всех до одного мужчин в зале – и ему стало не по себе, такая была в их глазах огненная страсть.

Клаудия и Джек достаточно хорошо учились, чтобы позволить себе пропустить занятия и съездить в сентябре на Торонтский кинофестиваль. Преподаватели разрешили им вместо домашних заданий представить отчеты о просмотренных в Торонто фильмах. Так Джек в первый и последний раз примерил на себя костюм кинокритика (если не считать светских бесед).

Джек повел Клаудию в салон матери, обсуждая с ней, а правда ли она видела, как Рауль Джулия выходит из мужского туалета в отеле «Парк Плаза»; Джек сомневался, а Алиса сразу стала на сторону Клаудии. Джек знал, что на кинофестивалях постоянно мерещатся знаменитости и никогда нельзя понять, кого ты видел на самом деле; но он хотел, чтобы мама и Клаудия подружились, и не стал спорить.

Алиса выводила маленького скорпиона на животе у какой-то юной девицы. Хвост скорпиона был загнут кверху, к голове; ядовитое жало нависало у девушки над самым пупком, а клешни хватали ее лобковые волосы. Девушка вела себя нервно, даже в самой благоприятной ситуации с ней будет непросто совладать, подумал Джек, но тоже ничего не сказал. Он заметил, что Клаудия очарована атмосферой салона, и не хотел портить ей настроение – ни тем, что не верит, будто она видела Рауля Джулию, ни тем, что, по его мнению, место для скорпиона выбрано неудачно.

Во время кинофестиваля у Алисы отбою не было от клиентов. Она рассказала сыну, как сидела и татуировала какого-то киномана и вдруг мимо салона прошла сама Глен Клоуз. Джек ни на секунду не поверил. Ему казалось, что угол Квин-стрит и Пальмерстон – такое место, где Глен Клоуз решительно нечего делать, но сказал он матери совсем другое:

– Удивительно, что она не зашла к тебе за иерихонской розой.

Клаудия тут же влюбилась в Алису (как и предсказывала Эмма) и, как следствие, разозлилась на Джека за его «неуважительный» тон. Поэтому они немного поссорились и высказали друг другу противоположные мнения о фильме «Моя прекрасная прачечная». И Алисе, и Лесли, и Клаудии фильм очень понравился. Джеку же не сказать чтобы сильно не понравился, но особого впечатления не произвел. Он высказался так:

– Я думал, что роль прачки будет исполнять красавица.

– Милый, там речь о прачечной, а не о прачке.

– Мне казалось, фильм о людях, а не о заведении, – заметил Джек.

– Ну ты и придира, – сказала Клаудия.

– И кто это тут заикался про неуважительный тон? – поддел ее Джек.

Фильм «Неприкаянные сердца» оставил Джека равнодушным, миссис же Оустлер откровенно называла картину «историей лесбийской любви» и умирала от желания ее посмотреть (Алиса, надо отдать ей должное, испытывала куда меньший энтузиазм). На фильм пришла толпа женских парочек, все держались за руки. Клаудия, которая наотрез отказалась держать Джека за пенис в кино в присутствии Алисы и Лесли, на «Сердцах» отказалась взять его даже за руку. Казалось, Клаудия смотрит фильм про поездку самой себя в Лас-Вегас без Джека; может быть, она воображала, как просыпается в одной постели с Хелен Шейвер или что-нибудь в этом роде.

Джек сказал только:

– Персонажи выписаны несколько схематично.

Все три женщины сразу на него накинулись – мол, Джек гомофоб и потому с таким пренебрежением относится к лесбиянкам.

– Да вы что, мне нравится Хелен Шейвер, – возражал Джек, но без толку.

Фестиваль 1985 года отметил начало бума азиатского кино, как сказал Клаудии какой-то мужчина, ухлестнувший за ней на одном из приемов. Джек решил, что убедительнее сыграет «крутого», если не будет ничего говорить, – мужик уж слишком неплатонически держал руку у Клаудии на попе. Когда Клаудия отправилась в туалет, Джек изобразил для мужика Тосиро Мифуне, и того как корова языком слизнула.

Алиса и Лесли немедленно напали на Джека за то, что он слишком «собственнически» ведет себя. Они обожают Клаудию, сказали они ему. Женщины не любят, когда их трогают на публике – во всяком случае, в такой степени, как это свойственно Джеку. Да как смеют эти две бабы, проласкавшиеся всю пьесу «Невеста по почте», об этом рассуждать!

Джеку очень быстро надоело ходить на приемы и в кино в обществе матери и миссис Оустлер. Той же ночью он, лежа в постели, пожаловался на это Клаудии. Они спали в комнате Эммы («Ты помнишь, милый, у нее постель больше», – сказала Джеку Алиса).

Клаудия призналась, что ей-то пара Лесли – Алиса очень нравится.

– А в тебе они просто души не чают, – добавила она.

Наверное, Джек был не в силах встать на такую позицию; видимо, не научился видеть настолько дальше собственного носа.

Он решил сводить Клаудию в школу Святой Хильды – не только показать ей стены, в которых в нем воспитали страсть к женщинам постарше, но и познакомить с любимыми учителями. Какую же он совершил ошибку! Девочки там оказались такими маленькими, такими юными (еще бы, им с Клаудией уже стукнуло по двадцать)!

Сначала он повел Клаудию к мистеру Малькольму – тот всегда покидал школу раньше всех, быстро катя перед собой инвалидное кресло своей жены. Колясочница Джейн совсем ослепла и не могла видеть Клаудию, но вытянула руки и ощупала ее целиком, и бедра, и талию, и даже груди (наверное, только слепые женщины способны на такую наглость).

– Идет путем своего отца? – осведомилась Джейн у мужа.

Джек попытался объяснить Клаудии, о чем речь, как вдруг из мужского туалета выскочил мистер Рэмзи, на ходу застегивая ширинку.

– Джек Бернс! – воскликнул он так, что задрожали стекла. – Небесный покровитель невест по почте!

Да, подумал Джек, смысл этой фразы не получится так просто объяснить. Клаудия, казалось, чувствовала себя неуютно рядом с этим коротышкой, который непрестанно подпрыгивал, словно у него в ботинках пружинки.

Мистер Рэмзи настоял, чтобы они пришли на вечернюю репетицию его очередной постановки – «Дневник Анны Франк»; Джек знал, что у Клаудии с этим произведением связаны неприятные воспоминания. В своей школе она пробовалась на роль Анны, но ей сказали, что она слишком взрослая (уже тогда у нее были о-го-го какие шары).

Мистер Рэмзи представил девочкам Джека как лучшего актера мужского пола за всю историю школы Святой Хильды – притом что его репутация зиждется на женских ролях. Клаудию представили как актрису, подругу Джека.

– Эти господа приехали в Торонто на кинофестиваль! – голосил мистер Рэмзи, и девочки, которые в этом возрасте без ума от кинозвезд, подумали, что Джек и Клаудия приехали рекламировать новый фильм.

Мистер Рэмзи подавал их так, словно они то ли будущие, то ли уже настоящие хозяева Голливуда.

Тут Джек вспомнил, какое разочарование испытал, получив от Клаудии отказ притворяться русской актрисой, не говорящей по-английски. Клаудия была не робкого десятка, но импровизация – не ее жанр, без заранее выученных реплик она терялась. И еще она всегда выглядела старше своего возраста, мало того – обожала врать по этому поводу.

– Мне немного за тридцать, и больше я вам ничего не скажу, – заявляла интересующимся Клаудия.

Как реплика это ничего, но какая беззастенчивая ложь – прибавить себе десять с лишним лет!

Ученицы школы Святой Хильды выглядели откровенно несчастными – еще бы, Джек был объектом всех их желаний и мечтаний, но с ним эта шикарная сексуальная женщина, по сравнению с которой они еще не вылезли из материнской утробы. И тут мистер Рэмзи усугубил ситуацию, попросив Джека и Клаудию что-нибудь сыграть (Джек писал ему, что они с Клаудией выступали вместе).

Клаудия уговорила Джека исполнить номер из «Кабаре» и спеть песню «Mein Herr». И сценка, и текст песенки не слишком подходят для школьниц, особенно для школьниц Святой Хильды, объяснил потом Клаудии Джек и еще сообразил, что все куда хуже – они спели песню из репертуара нацистского кабака перед девочками, которые играли в спектакле по дневнику Анны Франк! У него аж дыхание перехватило, когда он это понял. И еще одна неприятная деталь: они спели эту песню так, словно они оба – Салли Боулз, и Клаудия поняла, как сильно Джек хотел получить эту роль летом.

Прослушав фривольный номер, мистер Рэмзи запрыгал так, будто вместо пружинок ему вшили в ботинки ракетный двигатель. Девочки же кто был близок к обмороку, кто чуть не умер от зависти или неловкости. Клаудия сказала, что они покидают их, дабы не мешать репетировать «Анну Франк».

Но мистер Рэмзи не хотел так просто их отпускать. Он всенепременно желал узнать, что они думают про фестиваль.

– Вы видели Годара, как там, «Привет, Мария!», кажется? – спросил он. – Вы же знаете, папа римский осудил эту картину!

– Джек тоже осудил ее, даже не посмотрев, – сказала Клаудия, – он терпеть Годара не может.

Джек постарался изобразить на лице нечто приветливое, но вышел все равно Тосиро Мифуне. Девочки не знали, куда деваться.

Из толпы вытолкнули девочку, игравшую Анну. Клаудия сразу отметила, что грудей у девочки нет, и больше не могла думать ни о чем другом. Джек понял, что девочка смертельно их обоих боится, словно они – живое опровержение самого знаменитого наблюдения Анны Франк, которое, конечно, Клаудия знала наизусть (и произнесла, разумеется, без малейшего намека на сарказм).

– Какое чудо, что я не рассталась с моими идеалами, хотя они кажутся совершенно абсурдными, недостижимыми. И все же я не отказываюсь от них, потому что, несмотря ни на что, верю, что глубоко в сердце все люди добрые.

– Великолепно! – завопил от счастья мистер Рэмзи. – Исполнено чересчур серьезно для настоящей Анны, но великолепно!

– Нам пора, – из жалости ко всем сказала Клаудия.

Девочки так смотрели на Джека, словно Клаудия держала в руках его пенис прямо у них на глазах. Клаудия же смотрела на него и, наверное, думала, что по сравнению с этим путешествием в его школьное прошлое даже такая адская скучища, как годаровская «Привет, Мария!», сойдет за остросюжетный фильм.

Джеку даже захотелось сходить на эту картину, потому что католики подняли из-за нее дикий шум и устраивали марши протеста. Но Клаудия Годара тоже терпеть не могла, тем более этот фильм – евангельская история, перенесенная в наше время, девственница Мария работает продавщицей на бензоколонке, а ее дружок Иосиф таксистом.

Пребывая в таком вот растревоженном настроении – Клаудия дуется на Джека из-за того, что он притащил ее в свою старую школу, Джек клянет себя, что притащил сюда Клаудию (надо было или прийти одному, или послать ее одну), – они отправились смотреть часовню, как вдруг из-под земли возник Серый Призрак и жутко их напугал. Клаудия произвела на миссис Макквот такое неизгладимое впечатление, что та немедленно затащила их в часовню, провела по центральному проходу и только что не силой усадила на скамью в первом ряду (спасибо хоть не поставила на колени).

Клаудия была напрочь лишена религиозных чувств и потом сказала Джеку, что образы святых, «этих подобострастных рабынь» в витраже, «оскорбили» ее. Миссис Макквот взяла Джека и Клаудию за руки и тихим шепотом спросила, когда они намерены вступить в брак. Тот факт, что они еще не окончили университет, совершенно, казалось, не волновал Серого Призрака; до нее только что дошли слухи (в девчачьей школе они распространяются не хуже лесного пожара жарким летом), что Джек приехал в Торонто в компании американской кинозвезды. И привел ее в школу Святой Хильды, в часовню. Более того, Джек хочет там венчаться! Поэтому-то миссис Макквот и задала свой вопрос.

– Признаться, мы еще не строили никаких конкретных планов, – сказал Джек, не ведая, как иначе ему удовлетворить любопытство Серого Призрака.

– Я никогда не выйду замуж за Джека, – вступила Клаудия. – Я не намерена выходить замуж за мужчину, который не хочет иметь детей.

– О боже мой! – воскликнула миссис Макквот. – Почему… ты не хочешь иметь… детей, Джек?

– Вам все известно.

– Он говорит, это из-за отца.

– Значит, ты все еще… боишься, что станешь… таким же… как он? – спросил Серый Призрак.

– Это вполне вероятно, и вы об этом знаете, – сказал Джек.

– Чушь собачья! – воскликнула миссис Макквот. – Знаешь, что… я думаю? – обратилась она к Клаудии, потрепав ее по руке. – Я думаю… это просто предлог… чтобы не жениться ни на ком!

– Я именно такого мнения, – сказала Клаудия.

Джек почувствовал себя Иисусом в витраже над алтарем; куда бы он ни пошел в Торонто, везде находятся женщины, интригующие против него. Наверное, ему очень хотелось уйти, и собеседницы, видимо, это заметили – миссис Макквот уцепила его за запястье своей характерной хваткой.

– Ты же не уйдешь… не повидав мисс Вурц?.. – спросил Серый Призрак. – Она умрет от слез… если узнает, что ты… был здесь и… не зашел!

– Вот оно что.

– Знаешь что, Джек… пригласи Каролину в кино… – сказала миссис Макквот. – Она слишком… робкая, чтобы… идти самой.

Серый Призрак всегда служил воплощением Джековой совести. Позднее ему было стыдно, что он так ни разу и не сказал ей, как много она для него значит, какой она отличный учитель.

Миссис Макквот покинет этот мир в часовне, после того как приведет туда очередного нарушителя спокойствия из класса мисс Вурц и, как всегда, поставит его спиной к Богу. Она упадет замертво в том самом центральном проходе, в собственном, можно сказать, царстве, развернувшись к Богу спиной; ее падение, стало быть, увидит только Он и несчастный третьеклассник (ничего не скажешь, воистину опыт, формирующий личность).

Мисс Вурц, наверное, едва услышав эту весть, сразу прибежит в часовню вся в слезах.

Джек не был на похоронах Серого Призрака. Он узнал о ее смерти лишь после похорон, ему рассказала мама – и добавила кое-что новое. Джек был очень удивлен (скорее тому, что не догадался сам), – оказалось, Серый Призрак никакая не «миссис» и никогда не была замужем. Она была «мисс», как и Вурц, – и пробыла ею всю жизнь. Но характер полевой медсестры заставил ее сменить «мисс» на «миссис» – поскольку в те дни считалось, что если ты не замужем, значит нелюбима.

Джек удивился и тому, почему Серый Призрак поделился с мамой этой тайной. Они же не дружили. А потом вспомнил, как миссис Макквот говорила ему, что не следует сердиться на женщину, если та умеет хранить секреты. Она в тот раз говорила об Алисе – но подразумевала и себя.

На ее похороны – отпевание было в школьной часовне – пошли Алиса и Лесли. Лесли состояла в Ассоциации старинных подруг и не могла не пойти, а Алиса составила ей компанию «из ностальгических соображений»; услышав это, Джек подумал: какое нехарактерное для мамы слово, а уж какое нехарактерное чувство!

Алиса не стала ему подробно рассказывать, кто еще был на отпевании.

– Каролина, разумеется.

Вурц, конечно, а не Френч. Ее-то как раз не было, как и ее брата Гордона (он погиб, поэтому отсутствовал по уважительной причине).

Джек спросил мать, не слышала ли она в часовне звуков, будто кто-то сосет одеяло или стонет. Она удивилась, из чего Джек сделал вывод, что ни сестер Бут, ни Джимми тоже не было. Наверное, уехали куда-нибудь.

Люсинда Флеминг также не упомянула кончину миссис Макквот в своей традиционной рождественской открытке; Джек решил, что если бы она присутствовала на похоронах, то обязательно рассказала бы об этом всем. Роланда Симпсона тоже не могло быть – он уже сидел в тюрьме.

Учителя? Ну, легко себе представить, кто присутствовал: мисс Вонг, рыдающая как безумная, словно в ней на полчаса проснулся ее ураган; мистер Малькольм с женой в инвалидном кресле, пытающийся помочь ей объехать препятствия, чинимые ее же собственным безумием; мистер Рэмзи, не знающий, как усидеть на скамье, и поэтому бегающий из угла в угол у входа в часовню; и мисс Вурц, конечно. Как она, наверное, рыдала!

– Каролина едва сама не умерла от горя, – сказала Алиса.

Джек легко вообразил себе, как это выглядело; образ встал перед глазами так же четко, как другой – она склонилась над его тетрадкой по математике, а он вдыхает ее запах и разглядывает ее шею. Она до сих пор снилась Джеку, все в том же лифчике и трусиках из Лоттиного каталога.

Но что же теперь происходит в третьем классе? Как же мисс Вурц управляется с учениками и ученицами без спасительной миссис Макквот?

Лесли Оустлер разрешила для Джека эту загадку. Оказалось, что после смерти Серого Призрака мисс Вурц стала куда лучшим учителем – потому что отступать было некуда и ей пришлось наконец выучиться. Но на похоронах миссис Макквот ничто не могло сдержать чувства мисс Вурц. Она рыдала, рыдала и рыдала, никто не мог утешить ее. Она буквально выплакала все глаза – и после этого, как говорят, не плакала больше никогда. Ни один третий класс не видел с тех пор ее слез.

Наверное, думал Джек, мисс Вурц до сих пор, молясь на ночь, говорит:

– Храни вас Господь, миссис Макквот.

Точно так же и Джек, разве что несколько реже и менее страстно, повторял, не в силах остановиться:

– Мишель Махер, Мишель Махер, Мишель Махер…

Глава 19. Клаудия обещает стать призраком

Джек так никогда и не простил до конца Серому Призраку, что он подкинул ему мысль пригласить Каролину Вурц в кино. Вурц к 1985 году перевалило за сорок, по возрасту она была лишь чуть старше Алисы, но по виду и по физической выносливости уступала ей значительно. Наверное, она всю жизнь была слишком тощей, слишком хрупкой, и сейчас эта ее худоба и хрупкость в глазах Джека выглядели как симптом какой-то болезни; эта болезненность и стала с тех пор для него главной отличительной чертой мисс Вурц. Она все еще выглядела привлекательно (как привлекало Джека все нездоровое, болезненное), но было в ее облике что-то еще, – казалось, она чего-то стыдится. Джек никак не мог взять в толк, чего бы мисс Вурц могла стыдиться. Наверное, тут дело в каком-то давно забытом скандале; другие уже сто лет о нем не вспоминают, но только не мисс Вурц – для нее те события давно минувших дней как живые.

Эта ее особенность пребывала в почти анекдотическом контрасте с ее сдержанным, даже аскетичным, если так можно выразиться, поведением – Каролина Вурц напоминала актрису минувшей эпохи, старуху, которая когда-то была знаменита, а теперь никто не ведает, кто она такая. Именно такое впечатление мисс Вурц произвела на тех, кто видел ее с Джеком на премьере «Мисимы» Пола Шредера в Торонто, куда бывший ученик повел ее вместе с Клаудией. Подходя к кинотеатру, мисс Вурц обратилась к Джеку:

– Кстати, а кто такая эта Мисима, я что-то запамятовала.

Вокруг сновали фотографы; в обычные дни они щелкали в основном пышногрудую красавицу Клаудию – папарацци сразу убедили себя, что видят знаменитость (им-то зачем знать всех по именам, на это редакторы есть), – но в тот день их внимание целиком отвлекла на себя мисс Вурц. Даже в толпе спешащих на премьеру киноманов она смотрелась новогодней елкой – словно женщина, одевшаяся в оперу, а попавшая на рок-концерт. К примеру, Джек надел черные джинсы и белую футболку, а поверх черный пиджак (Клаудия сказала, что он вылитый лосанджелесец, хотя ни разу не была в Лос-Анджелесе).

Если опытные фотографы еще посматривали на Клаудию, то их младшие коллеги разом переключились на мисс Вурц. Наверное, решили они, она снялась в своей последней картине еще до нашего рождения.

– Можно было подумать, она Джоан Кроуфорд, – рассказывала потом Клаудия; на ней самой было блестящее черное платье с многочисленными разрезами на интересных местах, но, несмотря на это, фотографы облепили мисс Вурц, словно пчелы матку. Клаудия, впрочем, не обиделась.

– Матерь Божья, – прошептала мисс Вурц, – наверное, они полагают, что ты уже знаменит, Джек.

Как это мило с ее стороны – думать, что весь этот шум по поводу Джека.

– Что до меня, так я считаю, вскоре ты и правда станешь знаменит, – продолжила учительница, сжав Джеку ладонь. – И ты тоже, милая моя, – обратилась она к Клаудии; та сжала ее руку в ответ.

– Я думал, она давно умерла! – произнес рядом какой-то пожилой человек; он назвал фамилию какой-то звезды былых времен, на которую, по его мнению, походила мисс Вурц, но Джек не расслышал.

– Так кто эта Мисима, танцовщица?

– Нет, это он, и он писатель… – начал Джек; Клаудия его перебила:

– Он был писателем.

А еще актером, режиссером и полным психопатом с милитаристскими наклонностями, хотел сказать Джек, но не успел – толпа внесла их в кинотеатр, и они расселись по своим местам. Все пропускали их вперед и кланялись – и только потому, что приняли скромную школьную учительницу за кинозвезду.

Джек услышал, как кто-то сказал «европейский», видимо имея в виду покрой платья мисс Вурц бледно-персикового цвета. Когда-то оно было ей впору, наверное еще в Эдмонтоне, теперь же, казалось, платье делает ее еще меньше, чем она есть, такое больше подходит для выпускного вечера в школе, чем для фестивальной премьеры. Миссис Адкинс давно отдала бы такое платье – какое-то тонкое, словно полупрозрачное, – на реквизит для реддинговского «вечера драмы». Оно почему-то вызвало у Джека ассоциации с бельем из каталога Лотти, в которое мисс Вурц одевалась в его снах.

– Мисима – японец, – продолжал Джек.

– Был, – снова поправила его Клаудия.

– Как, он больше не японец? – удивилась мисс Вурц.

Свет погас, и ответить они не успели. Фильм был снят весьма стильно, черно-белые кадры из жизни Мисимы перемежались цветными кадрами эпизодов из его книг. Джек не очень уважал Мисиму как писателя, но как экстравагантная личность он ему очень нравился; фильм заканчивался сценой его ритуального самоубийства.

Весь фильм мисс Вурц держала Джека за руку, по этому поводу у Джека встал, и это заметила Клаудия. Она, разумеется, не держала его за пенис, более того, она отодвинулась и сидела, скрестив руки на своей необъятной груди, и даже бровью не повела, когда Мисима выпустил себе кишки (мисс Вурц до боли сжала руку Джека). Джек поглядывал в мерцании экрана на шрам в виде рыболовного крючка на шее учительницы и на родимое пятно под ним; он хорошо рассмотрел, как пульсирует вена на горле, словно рядом со шрамом бьется второе сердце. Эту дрожь, подумал Джек, может унять только поцелуй – но он не смел поцеловать Вурц. У него не хватило бы на это духу, даже если бы Клаудии не было рядом.

– Боже мой! – воскликнула Каролина, покидая кинотеатр; она тяжело дышала, словно вслед за Макквот пережила газовую атаку, и казалась Джеку еще желаннее, чем миссис Адкинс. – Это… амбициозный проект… этот ваш фильм!

Было четыре часа, когда толпа зрителей вышла на улицу под яростные крики протестующих католиков, которые ошиблись кинотеатром, – они стояли на коленях и пели молитвы на фоне раздающегося из магнитофона «Да здравствует Дева Мария!». Джек сразу понял, что произошло недоразумение, – зачем бы католикам протестовать против фильма о Мисиме?

Мисс Вурц оказалась совершенно не готова к такому зрелищу, мало этого – она не поняла, что протестующие не туда попали.

– Ну конечно, они возмущены, что с экрана показали самоубийство, ничего удивительного, – сказала она Джеку и Клаудии. – Припоминаю, что католики очень отрицательно относятся к самоубийцам, да, именно так. Еще помню, какой шум поднялся из-за «Сути дела» Грэма Грина, кажется, именно из-за этой, а не другой его книги. Впрочем, если не ошибаюсь, католики протестовали и против «Силы и славы» и «Конца одного романа».

Клаудия и Джек переглянулись. В самом деле, не стоит рассказывать Каролине про Годара и его фильм, ни к чему, право.

Тут какой-то телерепортер решил взять у мисс Вурц интервью, та и бровью не повела, словно к ней каждый день подходят на улице телевизионщики.

– Что вы скажете обо всем этом? – спросил журналист. – Ну, я о фильме, о шумихе вокруг…

– Мне кажется, в этом фильме много… много драматического, да, – ответила мисс Вурц. – Он, конечно, не без длиннот, иногда сложно понять, что хочет сказать режиссер, и, хотя сюжет увлекательный, не скажу, что я всем довольна. Снято, впрочем, безупречно, да и музыка… В общем, сделано с размахом.

Журналист и не рассчитывал на такую длинную сентенцию, его явно больше интересовали католики и их истошные вопли.

– Но что вы скажете о протесте… – начал он, надеясь направить мисс Вурц в нужное русло (так всегда у журналистов).

– Да кого этот протест интересует, боже мой! – отмахнулась мисс Вурц. – Если католикам приятно заниматься самобичеванием из-за какого-то самоубийства, то пожалуйста, милости просим! Помнится, они когда-то бушевали, что в Торонто продают рыбу по пятницам!

Интервью с мисс Вурц вышло в шестичасовых новостях. Алиса и Лесли сидели дома и смотрели телевизор, и на тебе – прямо на них с экрана смотрит мисс Вурц в своем персиковом платье и проповедует, а по бокам стоят Джек и Клаудия. Джек был счастлив – это похлеще, чем выдавать Клаудию за русскую, да и Каролина была рада, хотя ничего не поняла.

Любители кино – те, что ходили на «Мисиму», – совершенно не обрадовались встрече, устроенной им католиками; после выпущенных кишок молящиеся католики – не лучшее зрелище. Мисиме, подумал Джек, такое тоже бы не понравилось – кишки-то он выпускал себе на полном серьезе.

Клаудия и Джек повели мисс Вурц на вечерний прием. Никаких проблем с тем, чтобы туда попасть, не возникло – местные охранники безропотно расступились бы перед Клаудией, даже если бы она направлялась в мужской туалет. Сама Клаудия говорила, что их пускают исключительно из-за Джека, но она ошибалась. Впрочем, в этот раз их пустили из-за мисс Вурц. Более того, когда они уходили, некий юноша решил поухаживать за ней – поднес ей цветок, изящно извлеченный им из барной вазы, и сказал:

– Я вас обожаю! Вы так прекрасно работали!

А затем исчез в толпе.

– Признаться, совсем не помню, как он выглядел, когда ходил в третий класс, – сказала мисс Вурц Джеку. – Нет, право, я столько малышни учила, они потом все так меняются, не могу же узнавать всех и каждого, – несколько извиняющимся тоном призналась она Клаудии. – Вот Джек другое дело, его я никогда бы не забыла!

Джек и Клаудия, впрочем, думали, что молодой человек имел в виду вовсе не педагогические таланты мисс Вурц. Но как это ей объяснить? Впрочем, зачем это Джеку и Клаудии?

Перед ближайшим рестораном стояла длинная очередь из лимузинов, и за рулем одного из них Джек увидел старого знакомого.

– Пиви! – закричал он.

Ямайский великан выскочил из машины и обнял Джека, даже поднял его в воздух. Тут-то толпа воинствующих католиков и решила, что Джек играет в фильме Годара Иосифа (ну конечно, ведь его обнял таксист), а значит, Клаудия – исполнительница роли Марии. За кого они приняли мисс Вурц, уже не важно.

– Джек Бернс, да ты уже звезда! – воскликнул Пиви, сжав Джека так сильно, что тот не мог дышать.

Католики обступили их со всех сторон, не вставая с колен; Клаудия явно занервничала, что же касается Каролины Вурц, то у нее их фанатизм с детства сидел в печенках.

– Эй, вы, коленопреклоненные, почему бы вам для начала не пойти домой и не прочесть его книги? – обратилась к католикам мисс Вурц.

Прямо перед ней на коленях стояла юная девушка, ее лицо было чем-то перепачкано и залито слезами. Джек видел ее недоумевающий взгляд: «Боже мой, Иисус писал книги? Я и не знала».

Прочие просто повторяли: «Да здравствует Дева Мария!»

– Так, Джек, давай побыстрее в машину, – сказал Пиви, раскрывая одновременно дверь для Клаудии и мисс Вурц.

– Милая, не беспокойся, это водитель миссис Уикстид, – объяснила мисс Вурц Клаудии (словно бы покойная миссис Уикстид до сих пор пользовалась услугами Пиви).

К сожалению, какой-то католик обхватил Клаудию за ноги.

– Отпусти ее, трусливая тварь! – прикрикнула на него учительница. – Ты не понимаешь? Он убил себя, потому что хотел слить воедино жизнь и искусство!

Мисс Вурц имела в виду Мисиму, разумеется, но католик, который после этих слов нехотя отпустил Клаудию, подумал, что Каролина ведет речь о Христе. На лице у него отобразилось крайнее возмущение; он вообще выглядел возмущенным – пожилой, лысый, в белой, практически прозрачной рубашке с длинными рукавами и карманом, из которого торчала протекшая ручка, – одним словом, вылитый сборщик налогов, сбежавший из психиатрической лечебницы.

Пиви сумел-таки затолкать Клаудию в машину, но мисс Вурц продолжила атаковать коленопреклоненную толпу:

– Да, он был японец, и он хотел покончить с собой! Смиритесь с этим и идите по домам!

Боже мой, несчастный Иисус Христос, оказывается, японец! Матерь Божья! Это сколько же раз нужно теперь повторить «Да здравствует Дева Мария!», чтобы свести с Имени Господнего подобную напраслину!

Такие вот три мысли отразились на лицах коленопреклоненных. Дабы окончить комедию, Джек обнял мисс Вурц за ее узкую талию, словно приглашая на танец, и прошептал ей на ухо:

– Мисс Вурц, они все сумасшедшие. Садитесь в машину.

– Боже мой, Джек, ты стал такой куртуазный! – провозгласила Каролина и села на заднее сиденье; Клаудия помогла ей устроиться поудобнее, а Пиви толкнул Джека на оставшееся место и захлопнул дверь.

Одна из протестующих обняла Пиви за ногу, но гигант невозмутимо зашагал, прямо с висящей на ноге женщиной, к водительской двери; та, видимо, решила, что даже религиозному рвению есть пределы, и отпустила ямайца. Джек так и не узнал, какую настоящую кинозвезду в тот вечер возил Пиви – тот не мог припомнить фамилию. Сначала он отвез домой мисс Вурц, затем Джека с Клаудией.

Джек не знал раньше, где живет Вурц, но не удивился, когда Пиви остановил лимузин у большого дома на Рассел-Хилл-роуд – оттуда легко дойти до школы Святой Хильды пешком. Удивился он, когда мисс Вурц попросила Пиви подъехать к черному ходу, откуда в ее маленькую (наемную) квартирку вела узкая лестница.

Так откуда же она брала деньги на все эти дорогие вещи, что носила в школе? Если это было ее наследство из Эдмонтона, что же, видимо, оно уже потрачено. Был ли у нее и правда жених или тайный любовник (либо, что совершенно невероятно, бывший муж) с состоянием и хорошим вкусом? Если и был, то, видимо, его давно нет.

Мисс Вурц не позволила Джеку проводить ее в свое скромное жилище. Возможно, решила, что приглашать молодого человека к себе неприлично, потому что, когда проводить ее вызвалась Клаудия, она согласилась. Джек остался ждать с Пиви внизу.

Потом он попросил Клаудию описать ему квартиру Вурц, та отреагировала с раздражением.

– Я не осматривалась особенно, – сказала она, – она пожилая женщина, у нее куча всякого барахла, все раскидано. Старые журналы и тому подобное.

– Телевизор?

– Не видела, но я не присматривалась, говорю же тебе.

– Фотографии? Вообще изображения мужчин?

– Боже мой, Джек, у тебя что, стоит на нее?

Они лежали в Эмминой кровати, где больше не было плюшевых мишек (видимо, их выкинули Алиса и миссис Оустлер). Джек не мог вспомнить ни одного – зато воспоминание, как в этой самой кровати Эмма учила его мастурбировать, он не мог изгнать.

Клаудия явно не в настроении, подумал Джек, и решил не посвящать ее в столь интимные подробности.

Несмотря на приемы и кино, бо́льшую часть времени Джек и Клаудия проводили в «Дочурке Алисе» – во всяком случае, Клаудия. Джек частенько оттуда сбегал, народ из соседнего магазинчика Армии спасения нравился ему больше маминой клиентуры.

Билл из Абердина был моряк, равно как Чарли Сноу и Матросик Джерри, Татуоле и Тату-Петер, ну и Док Форест, конечно. Они учили Алису чернильному искусству. Но мир не стоит на месте, и хотя Дочурка Алиса периодически татуировала «Грехопадения» и разбитые сердца (картины, поддерживающие моряка в долгом походе), ныне на коже юношей, решивших сделаться мечеными на всю жизнь, чаще красовалась вульгарность иного толка.

Романтика портовых городов Северного моря и Балтики канула в пролив Скагеррак – как и мерный шум тату-машин, когда-то убаюкивавший Джека. Нет больше бравых девчонок из отеля «Торни», ни Ритвы, чьи груди Джек так и не увидел, ни Ханнеле с ее небритыми подмышками и родимым пятном над пупком в форме штата Флорида и цвета красного вина.

Когда-то Джек ничего не боялся – мог к кому угодно подойти и с бухты-барахты выпалить:

– Хотите татуировку?

Так он и сказал той красавице в «Бристоле», а еще добавил:

– Если у вас есть время, у меня есть комната и оборудование.

Подумать только – это ведь он, Джек, предложил маме подарить татуировку самому маленькому солдату!

Во сне Джек по-прежнему слушал гигантский орган Аудекерк, несущий проституткам священный шум Господень; даже бодрствуя, Джек мог – надо только глаза закрыть – ощутить рукой толстую, смазанную воском веревку и гладкий деревянный поручень на винтовой лестнице церкви.

Но за те образцы тату-культуры, что висели по стенам у Дочурки Алисы, Джеку было стыдно – особенно в обществе Клаудии. Ему делалось стыдно и за мать. Многие ее клиенты, на вид из нижних слоев общества, завсегдатаи этой части Квин-стрит, не нравились Джеку, пугали его. Старинные морские татуировки, выражавшие нежные и не очень чувства матросов и выглядевшие сувенирами на их телах, ушли, уступив место безвкусным образам агрессии, насилия и зла.

Взять хоть все эти лысые головы с байкеровскими знаками – черепами, изрыгающими пламя, языками огня, лижущими пустые глазницы. Или обнаженные извивающиеся женщины – при взгляде на них Татуоле побелел бы от ужаса, да что там, сам Бабник Мадсен с отвращением отвернулся бы. Ну и всякие «племенные» рисунки – Клаудия особенно восхитилась одним прыщавым пареньком из города Китченер, штат Онтарио, который сделал себе у Алисы полный «моко», лицевую татуировку маори. У юноши имелась и подружка, которая с гордостью продемонстрировала свое бедро, где красовалась «кору» – разворачивающаяся спираль молодого папоротника.

Джек отвел Клаудию в сторону и сказал:

– Знаешь, обычно красивые женщины не делают себе татуировок, и мужчины тоже.

Это, вообще-то, была неправда, Джек делал слишком широкое обобщение – просто сцены у матери в салоне стали ему слишком отвратительны.

В ту же секунду в салон вошла вылитая фотомодель – красавец-мужчина, оказавшийся геем и бодибилдером. На Клаудию он даже не взглянул, зато с Джеком стал флиртовать самым нахальным образом.

– Мне одну маленькую деталь надо исправить, Алиса, – сказал он, улыбаясь Джеку. – Но если бы я заранее знал, когда здесь бывает твой красавец-сын, я бы заходил специально по этим дням и делал новые татуировки.

Звали его Эдгар, Алиса и Клаудия считали его милым, им было с ним весело. Джек отвернулся – да так, чтобы это заметили. С левой лопатки бодибилдера смотрело лицо Клинта Иствуда с сигарой в зубах, с правой – сатанистская версия Распятия (Иисус, прикованный цепями к колесу мотоцикла), видимо, она-то и нуждалась в исправлении. Эдгар хотел подправить Христа – пусть тот, мол, выглядит «битым», ну, скажем, капля крови на щеке или рана на ребрах.

– А может, и то и другое? – спросила Алиса.

– Тебе не кажется, что так будет слишком вульгарно?

– Эдгар, ведь это твоя татуировка, ты и заказываешь музыку.

Наверное, Клаудия слишком любила театр, поэтому ее так и влек мир Дочурки Алисы. Джеку же казался уродливым если не сам гость, то его татуировки, и уж во всяком случае Эдгар был вульгарен. Для Джека все, буквально все в салоне матери выглядело уродливее всякого мыслимого уродства, мерзее всякой мыслимой мерзости, хуже того – вся эта мерзость была мерзкой намеренно; здесь ты не просто метил себя на всю жизнь – ты калечил свою кожу.

– Ты сноб, – сказала Клаудия.

И да и нет. Тату-мир, который никогда не пугал четырехлетнего Джека, в двадцать лет стал выводить его из себя и ввергать в ужас. Вот он, Джек Бернс, стоит в салоне Дочурки Алисы и скалится улыбкой Тосиро Мифуне. Тот хотел испепелить взглядом собаку за то, что та питалась человечиной, – что же, все происходящее в этом салоне во много раз хуже.

Когда-то мир морских татуировок был мостом, через который приходило новое, неведомое; но теперь их заменили татуировки, являющиеся в наркотическом бреду, психоделическая белиберда и галлюциногенные чудовища. Новые наколки восславляли половую анархию, а те, кто делал их себе, поклонялись смерти.

– «Останься ж вечно молодым», – пел Боб Дилан, и Алиса не просто подпевала ему – она возвела его слова в ранг жизненной философии, не заметив, что юноши и девушки вокруг нее уже не те хиппи и дети цветов, которых она знала в молодости.

Разумеется, к ней забредали и коллекционеры, «подсевшие на чернила», с «незавершенными» телами-холстами, – старые психи вроде Уильяма Бернса, ждущие, когда же их посетит холод, который испытывают те, у кого покрыто татуировками все тело; но Джек презирал не их, а свое поколение, тех, кому двадцать или чуть за двадцать. Он ненавидел парней с проколотыми языками и бровями. Девушки с проколотыми сосками и пупками (да что там, половыми губами!) вызывали у него рвотный рефлекс. Сверстники Джека, эти уроды, тусующиеся у Алисы, все как один до конца дней обречены влачить жалкое существование; все они – ни на что не годные неудачники.

А Алиса готовила им чай и кофе и ставила свою любимую музыку; некоторые приносили музыку с собой, та была куда резче. В общем, салон Дочурки был местом для сборищ; далеко не все, кто приходил туда, уходили с татуировками, но, чтобы чувствовать себя там своим, на тебе уже должна была быть хотя бы одна.

Джек однажды встретил там Крунга, тот зашел на чашку чая. Спортзал на Батхерст-стрит почил в бозе, теперь там магазин «здоровой еды».

– Нам, спортзальным крысам, теперь надо искать новый корабль, но мы найдем, Джеки, – сказал Крунг, смерив Клаудию оценивающим взглядом.

Джеку он сказал, что с такими бедрами у нее неплохо бы получалось в кикбоксинге.

На другой день Алису посетил Ченко, теперь он ходил с палочкой; Джек был очень рад его видеть и жалел, что тот зашел ненадолго. Даже с клюкой Ченко лучше любого другого защитил бы Алису, а бо́льшую часть времени она выглядела совсем беззащитной.

Ченко весьма церемонно вел себя с Клаудией, но не сообщил Джеку своего мнения о ее борцовском потенциале. Он не забыл Эмму, он до сих пор по ней скучал, несмотря на то что грудина так и не срослась как следует после ее броска.

Безденежные юные беспризорники приходили к Алисе просто посмотреть, как она работает; все они строили планы, как добыть денег, и мечтали, какие татуировки сделают, когда разбогатеют. Коллекционеры заходили продемонстрировать свои коллекции, а те, у кого еще оставалось место, долго обдумывали, на что потратить остаток кожи. Клаудия называла их «романтиками», Джека это бесило.

– Да-да, самые жалкие среди них – те, у кого почти все тело покрыто татуировками, – кивала Алиса.

Интересно, им, значит, почти холодно? Джек не мог не думать об отце, глядя на них. Любопытно, у Уильяма Бернса еще осталось для татуировок место на теле?

Джек знал, что Клаудия сделает себе татуировку, но, когда она объявила о своем решении, притворился, что удивлен.

– Только сделай ее на таком месте, которое не видно со сцены, – посоветовал он.

У Алисы была занавеска на колесиках вроде тех, что в смотровых кабинетах у врачей; они шли в дело при татуировании «интимных мест». Клаудия решила сделать татуировку на внутренней поверхности бедра, у самой промежности, и выбрала любимый рисунок Китайца, скипетр. Она знала, что Джеку он тоже нравится и что его значение – «все будет так, как я захочу».

– Даже думать о ней забудь, – сказала Алиса сыну, когда он поведал ей, что это его любимая татуировка из «китайского» репертуара.

Но когда ее попросила Клаудия, не сказала ни слова.

Будучи в Реддинге, Джек некоторое время собирал дивиденды со своего «экзотического» происхождения – ну как же, его мать «знаменитая» тату-художница, говорил он соученикам, и те слушали разинув рты (можно подумать, если бы она не была «знаменитой», это сделало бы ее профессию менее экзотической). Теперь же, когда его мама и вправду стала знаменитой – в узком кругу посетителей заведений на Квин-стрит, – Джека тошнило от «Дочурки Алисы» и всей атмосферы затхлости, разврата и маргинальности, кроме которой в тату-мире, собственно, ничего и не было.

Но что оставалось его матери? Она как могла защитила его от тату-мира – внушила ему, что у Китайца он персона нон грата, а что Джек де-факто стал ее подмастерьем, пока они мотались по портам Северного моря и Балтики в поисках Уильяма, так это не ее вина.

Теперь же, когда Алиса наконец доросла до того, чтобы гордиться своей работой, стала хозяйкой самой себе и владелицей собственного салона, Джек, напротив, ее стыдился. Клаудия, конечно, была права, отчитывая его за подобное отношение, но, скажем честно, она не знала Джека в те годы, когда мама отталкивала от себя сына и поворачивалась к нему спиной, не ведала, что он чувствовал тогда.

Джек потребовал, чтобы помощник Алисы не смотрел, как татуируют Клаудию, – и это тоже не понравилось ни Клаудии, ни Алисе. Но в самом деле, зачем тогда это лицемерие в виде занавесочки, если какому-то чужому парню позволено видеть скипетр, который касается ее влагалища!

Парень был молодой, родом из Веллингтона, столицы Новой Зеландии. Миссис Оустлер звала его «Алисин киви» и относилась к нему с прохладцей, Джеку он тоже не нравился. Он научил мать делать кое-какие маорийские татуировки. Как и прочие подмастерья, он не задержался у Алисы надолго; его сменил другой, через месяц – следующий. Но всякий раз Алиса узнавала от них что-то новое; впрочем, больше, конечно, узнавали они. В этом плане – в передаче искусства от мастера к подмастерью – тату-мир совершенно не изменился.

Задолго до конца восьмидесятых все уважающие себя татуировщики Канады и США надели резиновые перчатки – СПИД, знаете ли, не шутка. Джек так и не привык к маме в перчатках; ее салон производил откровенно антисанитарное впечатление, но в самом его центре сидела Алиса в этих самых перчатках, словно врач или медсестра какая! Впрочем, если все идет как надо, крови при татуировании нет.

Кое-что у Дочурки Алисы осталось как прежде – краски в бумажных стаканчиках, вазелин, применений которому не счесть, звук тату-машины, чересчур похожий на тот, что издает бормашина в кабинете зубного врача, запах продырявленной кожи, а также кофе, чай и мед в банке с прилипшей крышкой. И конечно, поверх всего этого вытье и нытье Боба, который без устали жаловался то на жизнь, то на что-нибудь еще, а вдобавок прорицал конец света и прочие неприятности.

– Боб – он вроде татуировки, – любила говорить Алиса, – влезает тебе под кожу, и ничем его оттуда не вытравишь.

Клаудию Алиса татуировала под «It’s All Over Now, Baby Blue». Клаудия сжимала зубы от боли и, скорее всего, не обращала внимание на назойливого барда; Джек же не уставал дивиться, как Клаудии удается не дать никому залезть к себе под кожу – ни Дилану, ни прочим.

Рядом сидел какой-то обкуренный, клал себе в кофе мед, наверное думал, у него в чашке чай, и тряс головой, как китайский болванчик. Он откуда-то из приморских провинций (точнее он не смог объяснить Джеку, может, его изгнали из родного города, а может, он сам изгнал его из своей наркоманской головы). На левом предплечье у него красовался красно-зеленый омар (на что это намек? Омар, что ли, недоваренный? Выглядит, во всяком случае, несъедобно).

А Боб все завывал: «А вон рыдает твой сын-сирота, / и в руках у него пистолет».

Вывеской салону Алисы служила ярко раскрашенная деревянная доска.

– Веселая, как речка Лит в солнечный денек, – говорила Алиса и добавляла: – Даром что солнечных деньков там никто в жизни не видывал.

Вывеска вызывала ассоциации с морем, словно «Дочурка Алиса» – название океанского порта или корабля.

– А что, я всегда говорила: «Дочурка Алиса» – морское прозвище, – не уставала повторять она, и не без оснований – все-таки его придумал Татуоле в Копенгагене.

– «Уставшие от моря моряки / гребут, гребут, гребут к себе домой», – надрывался Боб Дилан.

А может, не домой, а вот сюда, к Алисе на Квин-стрит, подумал Джек и сходил посмотреть, как там Клаудия; она улыбнулась ему, не разжимая кулаков.

– Этот скипетр – буддийский символ, – говорила Алиса под танец иголок на бедре у дрожащей от боли Клаудии (Джек-то знал, что на внутренних сторонах конечностей всегда больнее, чем на внешних). – Его форма повторяет очертания знаменитого магического гриба бессмертия.

Какая чушь, знаменитый магический гриб бессмертия! Что она выдумает в следующий раз, подумал Джек и отвернулся, не в силах смотреть на резиновые перчатки. Легче наблюдать за этим торчком из приморских провинций, кажется, он научился ловить кайф уже от меда с кофе. Именно эта поездка в Торонто убедила Джека, что столице Онтарио уже никогда не стать ему родным домом.

– «Забудь о мертвецах, что ты оставил здесь, / они не выйдут в путь вслед за тобой», – продолжал вещать Боб Дилан, уверенный, как всегда, в своей абсолютной правоте.

Но тут он попал пальцем в небо. Как предстояло узнать Джеку, вслед за тобой идет все, буквально все.

Из-за татуировки на внутренней поверхности бедра они не смогли по-человечески заняться любовью в оставшиеся дни в Торонто. Но Джек и без того заметил, что Клаудия на него дуется; может быть, она не стала бы спать с ним и без татуировки (тем более в Эмминой кровати). Они покинули Торонто до окончания фестиваля.

Джек чувствовал, что Клаудия в унынии; бесконечные споры по мелочам измотали нервы им обоим. А новая татуировка саднила при ходьбе. С разрешения миссис Оустлер Клаудия надела какую-то Эммину юбку, та оказалась ей сильно велика, но в ней она могла ходить, широко расставив ноги, словно ребенок в подгузнике.

Оглядываясь назад, Джек решил, что лучшие фильмы на фестивале – из ретроспективы, а основной конкурс скучен. Ему особенно запомнилось «Замужество Марии Браун» Фасбиндера, на этот фильм они ходили с Клаудией вдвоем.

Ханна Шигула играет жену солдата, которой удается достичь большого успеха в послевоенной Германии. В жизни есть вещи похуже, чем смотреть кино с Ханной Шигулой, когда твой пенис держит в руках девушка. Тут проблема заключалась в том, что на этом сеансе Клаудия единственный раз за весь фестиваль взяла в руки пенис Джека, – но сам-то он видел «Замужество Марии Браун» раньше, с пенисом в руках у Эммы (в четырнадцать лет, в Дареме, в свой первый эксетерский год).

Сравнение оказалось не в пользу Клаудии, что повергло Джека в замешательство. Он словно увидел здесь знак грядущих изменений в жизни – понял, что ему нравится, как держит его пенис Эмма, и куда меньше – как его держат другие (впрочем, у него были большие надежды на Мишель Махер – кто знает, может быть, однажды…).

– Это ты на меня или на Ханну так реагируешь? – шепнула Клаудия Джеку на ухо – малыш вдруг стал проявлять необыкновенный энтузиазм.

Но Джек знал – ни Ханна Шигула, ни Клаудия тут ни при чем, настроение у малыша поднялось потому, что он вспомнил, как Эмма держала его пенис, когда ему было всего четырнадцать лет.

Там, в кинотеатре, на просмотре «Замужества Марии Браун», Джек понял, что они с Клаудией просто тянут время, просто совершают положенные по правилам ходы, как женатая пара, знающая, что развод неизбежен.

Начало его расставанию с Клаудией положила та поездка в Айову к Эмме, прошлой весной; причина – «разговор о детях», по выражению Клаудии. Если в Торонто их отношения катились под гору, то вскоре после Торонто докатились до самой нижней точки.

Они поехали обратно другой дорогой, не лучшей, но из Торонто в Дарем как ни ехать, все одно скучища. Сначала они отправились в город Кингстон, штат Онтарио, и пересекли реку Святого Лаврентия близ городка Гананокве; переехав через мост, они оказались в городке Александрия-Бей, штат Нью-Йорк. На таможне Джек показал свой канадский паспорт со студенческой визой, Клаудия – американский паспорт. За рулем сидел Джек – татуировка у Клаудии все еще саднила, и она не хотела вести машину.

На ней была все та же гигантская Эммина юбка; миссис Оустлер настояла, чтобы Клаудия взяла ее с собой.

– Эмма давно в нее не помещается, – грустно сказала Лесли. – Ты в ней выглядишь лучше Эммы, хотя эта юбка и слоновья.

Всю дорогу Клаудия ехала с задранной юбкой – проветривала скипетр и смазывала его мазью. Кожа у нее по краям татуировки сильно покраснела, и она уже слышать не могла о том, что это нормально и просто кожа на внутренней поверхности бедра более нежная.

Подъехав к границе, Клаудия, конечно, опустила юбку. Таможенник заглянул в машину.

– Мы ездили в гости к моей маме, она живет в Торонто, – сказал Джек, хотя никто его не просил. – Смотрели фильмы на фестивале.

– Вы что-нибудь везете с собой из Канады? – поинтересовался таможенник.

– Не-а, – ответила Клаудия.

– Даже канадского пива не прихватили? – снова обратился офицер к Клаудии и улыбнулся.

Было чему улыбаться – девушка и в самом деле шикарная.

– Я не пью пива, а Джек следит за весом, – ответила она.

– Стало быть, декларировать вам нечего? – спросил офицер уже у Джека строгим голосом.

Джек так и не понял, что за бес в него вселился в тот миг. Позднее он говорил Клаудии:

– Я просто решил подурачиться.

Но это была только половина правды.

Джек почуял еще одну возможность потренировать лицо для крупных планов и так хитро-хитро посмотрел на таможенника – воровато посмотрел, это у Джека отлично получалось, он позаимствовал это выражение лица у собак, особенно трусливых, подлых собак.

– Ну… – Он оборвал сам себя, затем воровато посмотрел уже на Клаудию. – Нам же не нужно декларировать китайский скипетр?

Боже, какой взгляд!

– Что-что? – спросил офицер.

– Ну, иногда это королевская палица, иногда посох – в нашем случае это меч, короткий меч, – продолжил Джек. – Это церемониальная вещь, символ власти.

– Он, вы сказали, китайский? – переспросил таможенник. – Старинный предмет?

– Еще бы, очень старинный – буддийский, знаете ли, – сказал Джек.

– Тогда я хотел бы на него взглянуть, – сказал таможенник.

– Это татуировка! Она так называется – «китайский скипетр». Татуировку же я не должна декларировать? – сказала Клаудия.

Ну почему Джек так с ней поступил? Он же любил ее – ну, точнее, она ему нравилась, он относился к ней с нежностью. Он давно уже не видел на ее лице выражения такого разочарования в нем, Джеке, с тех самых пор, как она нашла у него фотографии голой Эммы, те, что подруга слала ему в Реддинг, чтобы он на них дрочил. Ей было семнадцать лет, снимала Шарлотта Барфорд. Клаудия заставила Джека их выкинуть, но одну он себе оставил.

– Хорошо, но я должен убедиться, что это и правда татуировка, – сказал Клаудии таможенник. – Я никогда еще не видел китайский скипетр.

– У вас здесь работают женщины? – спросила Клаудия. – Женщине я согласна показать его.

– Татуировка, видите ли, на интимном месте, – пояснил Джек.

– Минуточку, – сказал офицер и отправился искать коллегу женского пола; неподалеку стояло здание, видимо таможенный офис, где офицер и скрылся.

– Джек, поздравляю! Ты ведешь себя как настоящий взрослый мужчина, – сказала Клаудия.

Он сразу вспомнил, как такую же фразу произнесла его мама в доме у миссис Оустлер.

– Пенис, пенис, пенис… – начал Джек, но остановился – из здания вышел офицер и с ним крепкая полная черная женщина, тоже в форме.

Клаудия вышла из машины и отправилась в здание с чернокожей, а Джек остался в машине.

– Зачем ты это сделал? – спросил его таможенник.

– Мы в последнее время не очень ладим, – признался Джек.

– Ну, парень, что и говорить, теперь-то у вас все наладится, только держись! – криво усмехнулся офицер.

Вернувшись, Клаудия смерила Джека своим фирменным «оскорбленным» взглядом, и они поехали дальше. Первые несколько миль Джек чувствовал необыкновенный прилив сил и радости – неизвестно почему.

Канада была ему родиной, ему нравилось там – так почему же он так счастлив вернуться в Америку? Почему он в Америке чувствует себя как дома? Значит, он не канадец? Или в нем отторжение матери и ее тату-мира распространилось и на родную страну?

Следующие триста миль Клаудия не произнесла ни слова. Она снова задрала Эммину юбку, обнажив рисунок на правом бедре, – Джек поглядывал туда, ведь это была одна из немногих татуировок, которые его так и подмывало сделать себе, только не на внутренней поверхности бедра, конечно. Он как раз думал, на какой части тела сделает себе китайский скипетр, когда Клаудия наконец открыла рот.

К этому времени они уже катили по Вермонту, до Нью-Гэмпшира оставался сущий пустяк, миль сто. Заметив, как Джек снова смотрит ей между ног – на ее новенький китайский скипетр, – она сказала:

– Ты знаешь, а ведь я эту сраную татуировку сделала для тебя.

– Я знаю, она мне очень-очень нравится. Правда.

Клаудия знала, что ему нравится и сама татуировка, и выбор места для нее.

– Прости, что я так повел себя на границе. Я виноват, правда.

– Я уже забыла, Джек. На это потребовалось немного времени, но я забыла, успокоилась. Но кое-каких других вещей мне правда жаль.

– Вот оно что.

– И это все, что ты можешь сказать?

– Прости меня, – повторил он.

– Дело ведь не в том, что у тебя никогда не будет детей, – сказала она ему. – Дело в том, что ты вечно будешь винить в том, что не можешь жить с одной только женщиной, отцовские гены.

И теперь уже Джек замолчал на следующие сто миль. А ведь это тоже возможность сыграть, выйти на сцену – дав другому понять, что не отвечаешь ему намеренно.

Вскоре он совершил еще один поступок в таком духе – намеренно не стал отвечать Серому Призраку. Вскоре после их с Клаудией возвращения в Нью-Гэмпшир ему пришло письмо от миссис Макквот, где она походя поминала «необыкновенную красоту» Клаудии, а также называла ее Джековой «упирающейся невестой». Но письмо было не про Клаудию, не про Джеково нежелание заводить детей. Миссис Макквот решила напомнить Джеку, что он должен присматривать за мамой, а он ею, как кажется миссис Макквот, пренебрегает.

«Ты ни в коем случае не должен пренебрегать ею, Джек» – так и писал Серый Призрак.

И чего ей только надо, вроде говорила уже эти слова однажды! Джек выкинул письмо в помойку, не ответив. Позднее, узнав, что миссис Макквот умерла, он попытался вспомнить – не было ли ему в том письме знака, что она скоро умрет? Он, разумеется, и не подумал «присматривать» за мамой или пытаться сблизиться с ней; но важно и другое – он словно бы не ответил на письмо Серого Призрака потому, что неосознанно почувствовал: она при смерти и как только покинет этот мир, с ней его покинет и голос Джековой совести.

До Дарема оставалось несколько миль, когда Клаудия снова заговорила:

– Будь ты проклят, Джек. Когда я умру, я буду преследовать тебя, обращусь в призрак, и тогда держись! Клянусь тебе. Более того – я стану являться тебе еще до того, как умру!

Ну, Джек Бернс уже давно был актер, он сразу опознал последнюю реплику. Другое дело, что он не придал этим словам значения – а следовало бы, ох как следовало бы.

Глава 20. Двое канадцев в Городе ангелов

Несмотря на ширившуюся в их отношениях трещину, Джек и Клаудия прожили последние два года учебы в Университете Нью-Гэмпшира вместе. Их связывала не просто некая инерция – они учились быть актерами, тренировали навыки скрытности. Тем, как и что им удавалось скрыть друг от друга, они друг друга учили. Они стали очень внимательными, но замкнутыми наблюдателями – увидели все свои внутренние секреты, поняли свой характер и научились утаивать его от окружающих.

Летом после поездки в Торонто они отправились на заработки в театр на мысе Кейп-Код. Режиссера звали Бруно Литкинс, он был гей и очень нравился Джеку – высокий, стройный, он не выходил на сцену, а падал на нее коршуном, взрывался на ней бомбой; на репетициях он напоминал гигантскую птицу, беспрестанно хлопающую крыльями, чтобы поскорее научить летать своих несмышленых птенцов.

Бруно Литкинс полагал, что мюзикл по пьесе или роману нельзя ставить просто так – надо его обязательно переделать, причем чем более шокирующим образом, тем лучше. Исходный текст романа или пьесы оставался для Бруно святыней, но как только кто-то превращал его в мюзикл – все, тут уже Бруно не видел пределов для допустимых извращений.

Он объявил, что набирает труппу для постановки «Горбуна из Нотр-Дама». Клаудия надеялась получить там роль красавицы-цыганки Эсмеральды, но Бруно Литкинс сказал, что, хотя его Эсмеральда тоже прекрасна, на самом деле она – трансвестит, которому надлежит вдохнуть жизнь в спящую гомосексуальность капитана Феба. Эсмеральда, королева трансвеститов Парижа, освободит капитана-гея из цепей, в которые его заковали натуралы. Она – спичка, от которой Феб возгорится голубым пламенем!

Следовательно, подлый отец Фролло, влюбившись в Эсмеральду, решает потом обречь ее на смерть не только потому, что она отвергает его, но и потому, что она, оказывается, мужчина! Разумеется, ведь отец Фролло – воплощение французской гомофобии. А Квазимодо, который тоже влюбился в Эсмеральду, напротив, в конце обретает счастье, узнав, что Эсмеральда влюблена (влюблен?) в капитана Феба.

– В таком виде история смотрится куда лучше, – объяснил Бруно обескураженной труппе, – ведь Квазимодо, отдавая Эсмеральду капитану, вовсе не грустит.

Горбуна Бруно решил оставить натуралом.

– Хотела бы я знать, что думает по этому поводу Виктор Гюго! – сказала раздосадованная Клаудия.

Роль от нее ускользала – если Эсмеральда трансвестит, то никто не сыграет ее лучше Джека Бернса.

А Бруно все прыгал по сцене и махал руками:

– Нет, пусть зрители ничего не понимают! Пусть они гадают – кто Эсмеральда? Женщина? Мужчина? Пусть неясность держит их в напряжении!

В мюзикле была и другая прекрасная цыганка – мать Квазимодо, роль короткая, но трогательная. Плюс в репертуаре намечались и другие пьесы – слава богу, не только мюзиклы, а стало быть, не все превратились в драматические эссе о природе гомосексуальности. Клаудии достались и хорошие, и значительные роли. Она играла Саломею в постановке по одноименной пьесе Уайльда – Бруно боготворил Оскара и не посмел изменить ни буквы; и уж Клаудия сыграла Саломею так, что ее хотел весь зал. Танец семи покрывал придумал Уайльд, а не Бруно или Клаудия, так что за получившийся на сцене абсурд можно винить только автора. К тому же гримеру пришлось долго работать над китайским скипетром, иначе зрители могли бы решить, что у девушки или рана, или родимое пятно.

Джек играл в «Саломее» эпизодическую роль пророка Иоханаана, он же старый добрый Иоанн Креститель, отрубленную голову которого целует Саломея. Поцелуй был просто загляденье. Джек стоял на сцене на коленях под столом, накрытым скатертью, просунув голову в дырку в столешнице; скатерть, кроме его самого, скрыла от зрителей и его эрекцию. Но через трещину между Клаудией и Джеком уже нельзя было перебросить мостки, и даже поцелуй не мог связать их снова.

Гей-вариант «Горбуна» лишь сильнее обнажил эту трещину. Позже, оглядываясь назад, Джек простил Клаудии, что она переспала с красавцем, который играл «голубого» Феба. Джек считал, она в своем праве – мстит ему, так сказать, за роман с преподавательницей танго, случившийся предыдущим летом.

Но в тот момент он был вне себя. Клаудии не повезло – капитан Феб подарил триппер и ей, и Джеку! Джек бы и не узнал про измену партнерши, если бы не гонорея, – Клаудия так беззастенчиво лгала всем про свой возраст, что и в этом случае едва ли призналась бы Джеку сама. Но подарок от капитана-гомика раскрыл ее тайну.

Разумеется, Джек притворялся, что его гонорея протекает куда болезненнее, чем это было на самом деле; каждый раз, отправляясь в туалет, он падал на колени и вопил от боли. Игра чистой воды – ему просто хотелось услышать, как Клаудия кричит из спальни:

– Прости меня, прости, я не хотела!

Бруно-хореограф блестяще поставил сцену, где трансвестит Эсмеральда – Джек в песне раскрывает свою тайну капитану Фебу – ниже пояса он не Эсмеральда, а Эсмеральд; капитан молчит и отступает. Он, дурак, все еще влюблен в Джека, но не верит, что тот мужчина, и не знает, что делать.

Тогда Джек хватает руку капитана и прижимает ее к своей накладной груди; Феб никак не реагирует – мало ли безгрудых женщин, в самом деле. Тогда Джек хватает его другую руку и сует ее себе между ног. Феб оборачивается в зал и ошалело смотрит на зрителей округлившимися глазами, а Джек что-то шепчет ему на ухо. После этого они хором поют песню, сочиненную Бруно Литкинсом специально для гей-версии «Горбуна», под названием «Такой же, как я, малышка», на мотив Боба Дилана «Но это не я, малышка». Джек отлично знал репертуар Боба и сорвал аплодисменты.

Вечером того дня, когда Джек узнал про гонорею, состоялось очередное представление «Горбуна», и в тот раз ему было что шепнуть на ухо капитану Фебу, пока тот ощупывал его пенис.

– Спасибо за триппер, малышка! – вот что шепнул Джек.

Услышанное произвело на Феба неизгладимое впечатление, и взгляд, которым он окинул аудиторию, был более ошарашенный, чем обычно. Каждый вечер зал ахал – боже мой, у Эсмеральды, оказывается, есть пенис! Впрочем, зал уже это знает – Джек – Эсмеральда еще прежде обнажает «суть дела» перед отцом Фролло, полагая, что тем самым избавит себя от ухаживаний священника, и не понимая, что, если того разозлить, он пойдет до конца и добьется, чтобы Эсмеральду повесили.

Но в ту ночь капитан Феб так посмотрел в зал, что пьесу пришлось остановить на целую минуту – зрители встали и устроили ему овацию.

– Ты, конечно, герой, но, если в следующий раз сумеешь чуть меньше гримасничать, я скажу тебе спасибо, – так обратился к капитану Бруно Литкинс после представления, а Джек в этот же миг улыбнулся ему до ушей, как еще ни разу не улыбалась Эсмеральда.

Феб хорошо понимал, что стоит Джеку только захотеть, и он вышибет из него последнее дерьмо.

Но Джек лишь играл – на самом деле он был благодарен Фебу, ведь в результате всей этой истории Клаудия испытывала чувство вины. Да и сам Джек уже не чувствовал, что ответственность за расставание лежит на нем одном.

Джек и Клаудия простились лишь после окончания университета. Она отправлялась в магистратуру по специальности «театр» в один из университетов «большой десятки» (Джек специально забыл, куда именно), и им показалось естественным искать летнюю работу в разных местах. Клаудия отправилась на шекспировский фестиваль в Нью-Джерси, а Джек – в Кембридж, штат Массачусетс, в детский театр. Он сыграл там в «Красавице и Чудовище» и «Питере Пэне».

Наверное, он переживал нечто вроде ностальгии, вспоминая утраченного друга Ноя Розена и его сестру Лию (которая к тому времени уже погибла); фильмы же, на которые они ходили с Ноем, он вспоминал с теплотой. Видимо, ему было хорошо тем летом – фильмы с субтитрами, залы, полные детей и их юных мам.

Клаудия сказала напоследок (вернее, это были последние слова, которые Джек запомнил, так-то они разговаривали и после):

– Зачем ты едешь играть для детей? Ты же не хочешь их заводить.

Джек играл Чудовище, партнершей была женщина старше его; она же была основательницей театра и нанимателем Джека. И конечно, он с ней спал – все лето, но ни днем больше. На роль Венди она уже не годилась (старовата), но на роль миссис Дарлинг вполне. Только вообразите себе – Питер Пэн трахает маму Венди (пусть всего одно лето), ничего себе!

Чтобы не возвращаться обратно в Канаду, Джеку нужно было получить вид на жительство в США, а для этого или поступить в магистратуру, или найти постоянную работу. Он не отправился в Канаду – его снова спасла Эмма. Она уже два года как покинула Айову и переехала в Лос-Анджелес писать свой первый роман. Звучало это нелепо – в Лос-Анджелесе можно делать что хочешь, но только не писать романы. Но Эмме всегда нравилось поступать не по правилам.

Она подрядилась читать сценарии для какой-то голливудской студии. Как и Джек, она оставалась канадкой, но грин-кард у нее уже был. Работу она получила благодаря связям, наработанным за год каторги на нью-йоркском телевидении, Айова тут была ни при чем. Она писала роман – «моя месть за время, выброшенное в помойку на факультете кино», как она говорила, – работая «на врага» (киноиндустрию), и враг же ей платил.

Почему бы Джеку не переехать к ней жить, спросила Эмма. Она найдет ему работу в кино.

– В Лос-Анджелесе больше красавчиков, чем в Торонто, так что конкуренция пожестче, конфетка моя. Но у тебя преимущество – ты не только красавчик, ты еще умеешь играть.

Вот такой и был у Джека план – если это можно назвать планом. С театром он покончил – надоели сплошные педерастические мюзиклы. Что с того, если его последняя роль на сцене – Питер Пэн, что с того, если вечером он крадет у миссис Дарлинг ее детей, Венди и ее братьев, унося их за собой в страну Нетинебудет, а по утрам старательно заправляет лишившейся деток маме?

– Хотела бы я знать, что думает по этому поводу Джеймс Барри! – сказала бы Клаудия (Джек и вспомнил о ней, только когда ему в голову пришла эта мысль).

Главное в Лос-Анджелесе, как предстояло узнать Джеку, – это вот что: городу абсолютно на тебя плевать, будь ты хоть растреклятая звезда первой величины. Дело в том, говорил тебе город, что ты все равно заплатишь по счетам, рано или поздно, – ведь даже слава обращается в прах. Осенью 1987 года, когда Джек впервые попал в Лос-Анджелес, славы у него еще не было, и лишь пирс Санта-Моники обозначал собой мир развлечений и причуд, в который Джеку предстояло вступить в будущем. Эмма жила недалеко оттуда.

Джеку и Эмме хватало просто теплого воздуха Тихого океана – им было плевать, что тепло частично идет от смога. Они снова жили вместе – и при этом не в Торонто, не с мамами.

Эмма в свои двадцать девять выглядела куда старше. Проблемы с весом были заметны с первого же взгляда, но она вела еще и внутреннюю войну, которая стоила ей куда больше; ее меняющиеся амбиции никак не могли совладать с ее же ослиным упрямством. Всякий понимал, что внутри Эммы что-то кипит, но ни Джек, ни сама Эмма еще не знали, что у нее имеются большие проблемы вовсе не духовного плана.

Джек никогда не был силен в математике. Он не знал ни сколько стоит аренда их с Эммой квартиры, ни в какой день они эту аренду платят.

– Да, конфетка моя, в математике ты полный ноль, нет, полная ниженуля, ну и что с того? Ты же станешь актером!

В школе Святой Хильды Джеку требовалось почувствовать дыхание мисс Вурц – оно в чем-то заменяло ему математику. Миссис Макквот помогала Джеку тоже, но и она не смогла научить его считать.

В Реддинге по алгебре Джека подтягивала миссис Адкинс – одновременно одевая его в свою одежду и занимаясь с ним любовью с видом этакой болезненной отрешенности (наверное, тренировалась в раздевании, чтобы хорошенько подготовиться к прыжку в реку Незинскот).

Ной Розен так однажды сказал ему:

– Джек, до десяти ты считать умеешь. Но остерегайся всего, что после десяти.

Мистер Уоррен, эксетерский психолог и консультант, высказывался мягче, но не менее пессимистично:

– Джек, если тебе в будущем понадобится оценить ту или иную ситуацию, советую не прибегать к количественным методам. Цифры – не твое.

Джек Бернс прожил в Лос-Анджелесе шестнадцать лет. Он обожал водить машину. Сначала они с Эммой снимали проеденную крысами квартирку в районе под названием Венис, «Венеция». Дом стоял на Уиндвард-авеню, рядышком с баром «Хама-суши», точнее, с его помойкой. Суши-бар был отличный, и рыба всегда свежая – в баре, конечно, не в помойке.

Первой девушкой Джека в Лос-Анджелесе стала официантка из «Хама». Она жила в битком набитом другими девчонками доме на какой-то из этих бесконечных улиц, уходящих прочь от океана, – 17-й, 19-й или 20-й авеню, Джек так и не запомнил. Однажды ночью он зашел не в тот дом, да, скорее всего, еще и не на той улице. Он позвонил в звонок, ему открыли, в квартире оказалось полно девиц, и только его подружки там не было. К тому моменту, когда Джек понял, что попал не по адресу, он уже познакомился с другой девицей, которая понравилась ему больше, чем суши-официантка. Как видим, цифры снова подвели Джека.

– Заведи себе калькулятор и носи его с собой, – говорила ему Эмма, – или хотя бы записывай все на бумажку.

Джеку нравился район – и пляж, и спортзалы, и даже этот мусор вокруг. Сначала Эмма ходила в «Золотой зал», но там познакомилась с бодибилдером, который ее побил, и тогда они с Джеком купили членские карточки в «Мировой зал»; Эмма сказала, что ей нравится тамошний фирменный знак – горилла. Горилла эта стояла на земном шаре (размером с теннисный мячик) и держала в волосатых лапах наборную штангу – видимо, очень тяжелую, потому что гриф был изогнут.

Фирменные футболки были так скроены, чтобы рукам было просторно. Женщинам их носить не стоило – по крайней мере, те, что покупала Эмма, серого цвета с оранжевыми буквами, для тренировок. Вырез получался необыкновенно глубокий, периодически у Эммы даже груди вываливались, – впрочем, не страшно, потому что носила она футболки с гориллой только дома, когда работала или спала.

У Эммы и Джека было по своей спальне, но если у них не ночевали «друзья», то обычно они спали в одной постели. Ничем особенным они не занимались – просто Эмма брала Джека за пенис и держала так, пока кто-нибудь из них не засыпал (конечно, если они ложились спать одновременно, что случалось не часто). Джек иногда ласкал ей груди, и все. Он даже ни разу не мастурбировал с ней в постели.

«Единственный раз» у них уже был, и давно, оба это хорошо понимали. Эмма научила Джека мастурбировать и даже предложила себя в качестве модели – но лишь для того, чтобы облегчить ему жизнь в Реддинге. Да, она посылала ему свои фотографии, где была снята обнаженной (она не знала, что Джек до сих пор их хранит), да, оба знали, что они друг другу куда больше, чем просто друзья, и даже больше, чем брат и сестра, – но при этом они не любовники, несмотря на пенис в руках у Эммы, несмотря на то, что они частенько расхаживали по квартире голые (совершенно этого не замечая).

Эмма познакомилась еще с одним бодибилдером, не таким драчливым. Он работал официантом в ресторане «Станс», на углу Роуз-стрит и Мэйн.

Ресторан «Стэнс» недолго продержался в Венисе на плаву. Официанты там были не такие нахальные, как в нью-йоркских стейк-хаусах вроде «Смит и Волленски», плюс на столах лежали белые скатерти – совершенно неподходящий антураж для меню из стейков, ребрышек и омаров (а больше в «Стэнсе» ничего не подавали). К тому же еще официанты носили белые рубашки без галстуков с закатанными рукавами и белые накрахмаленные фартуки, благодаря чему выглядели как мясники, которые еще не приступили к работе. В стейк-хаусе официанту странно смотреть на посетителей свысока, но именно так вышколили обслугу в «Стэнсе» (исключительно мужского пола). Казалось, они прямо родились в этих накрахмаленных передниках – и, что удивительно, не запачкали их ни каплей крови.

Эмминого официанта из «Стэнса» звали то ли Джорджо, то ли Гвидо, он мог лежа выжать сто двадцать килограммов. Эмма сумела как-то убедить его, что Джек – опытный официант, и этот Джорджо-Гвидо свел Джека с Дональдом, метрдотелем, отличавшимся невероятной сопливостью.

Разумеется, у Джека не было никакого опыта такой работы, но у Эммы в офисе имелась целая куча разного копировального и иного полиграфического оборудования (на нем размножали сценарии, которые она читала, по три-четыре сценария в день), и с его помощью она сумела изобразить из рекомендательного письма мистера Рэмзи блестящий панегирик Джеку-официанту.

Слово «актер» уступило место «официанту», а названия пьес и постановок (и даже мюзиклов), где Джек играл, превратились в названия ресторанов. Невежественный американец не заметил бы никакого подвоха. Мистер Рэмзи пел Джеку дифирамбы и славил его «искусство» и мастерство «исполнения» (видимо, обязанностей); эти слова Эмма оставила без изменений.

Получалось, Джек «блестяще исполнял» (обязанности) в неведомом бистро под названием «Невеста по почте» (при ресторане «Северо-Западные территории»), в каком-то французском заведении «Д’Эрбервилли» и в целом ряде фешенебельных ресторанов в Новой Англии, среди которых «Нотр-Дам» и «Питер и Венди», а также в какой-то испанской или итальянской забегаловке «Бернарда Альба».

Эмма немного исправила и официальный бланк школы Святой Хильды, там значилось, что мистер Рэмзи «председатель комиссии по английскому языку и театру», теперь он стал главой «отдела отелей и ресторанов», правда, фирму основали какие-то верующие, но это не важно, ведь в первом предложении мистер Рэмзи писал, что его заведение «одно из лучших в Торонто» (не важно уже, что это школа, а не отель).

Но Дональда так просто было не пронять, не начальник, а сущий дьявол.

– Ничего такого не знаю, в Торонто всем рекомендую отель «Времена года», – сказал он и дал Джеку две минуты, чтобы тот запомнил дежурные блюда.

– Если вы дадите мне пять, я запомню все меню, – сказал Джек, но Дональд не дал ему шанса.

Позднее метрдотель сказал Гвидо-Джорджо, что его покоробили манеры Джека, он назвал его каким-то «деревенщиной не то из Торонто, не то из Нью-Гэмпшира»; ну да Джек и сам решил, что работа официанта не для него. Во всяком случае, в стейк-хаусе, где даже обслуга нос задирает выше головы, Джек согласился парковать автомобили клиентов – машину-то он водил неплохо.

Не то чтобы Эмма считала такую работу ниже его достоинства, но у нее были идеологические возражения.

– Нет, конфетка моя, ты никак не можешь парковать машины. Эта работа для нелегальных иммигрантов, ты их грабишь – это недопустимо, ведь английский твой родной язык.

Но Гвидо-Джорджо вздохнул с облегчением – он не хотел, чтобы Джек стал его коллегой, ему и так было сложно мириться с тем, что Джек живет с Эммой в одной квартире. Она ему много раз говорила, что между ними ничего нет, но без толку. Джек никак не мог понять, в чем проблема Гвидо, ведь парень легко выжимает центнер с лишним, разве может такой мужчина дрожать при виде конкурентов?

Джек недолго работал на парковке; его уволили в первую же смену – он даже не успел припарковать свой первый автомобиль.

Ему попалась серебристая «ауди» с кожаными сиденьями; ключи Джеку отдал молодой мужчина надменного вида. По дороге он явно ссорился со своей столь же молодой и столь же надменной женой, – вернее, Джек думал, что она его подружка, но поменял мнение, не проехав и полквартала, а все потому, что у него за спиной, на заднем сиденье, вдруг возникла маленькая девочка. Он четко увидел в зеркале заднего вида ее залитое слезами лицо. Года четыре, максимум пять, сидит непристегнутая и не в детском сиденье. Судя по всему, в тот вечер ей полагалось спать прямо там – она была в пижаме, прижимала к груди одеяло и плюшевого мишку, подушка лежала на подлокотнике задней двери; детское сиденье валялось на полу.

– Парковка в гараже или под открытым небом? – спросила девочка у Джека, высморкавшись в пижамный рукав.

– Ты не можешь спать в машине, – сказал Джек.

Он остановил «ауди» и включил аварийную сигнализацию; девчонка его до смерти напугала, у него жутко колотилось сердце.

– Я плохо себя веду в ресторанах для взрослых, мне туда нельзя, – объяснила девочка.

Джек не знал, что делать. Может, эта парочка ругалась как раз по этому поводу – оставлять дочь в машине или нет. Нет, пожалуй, не по этому – у девчонки был такой вид, словно ее не первый раз отвозят в машине на парковку.

– Мне гаражи больше нравятся, – сказала она, – а скоро стемнеет.

Джек проехал вниз по Мэйн-стрит до Уиндворд, там у входа в суши-бар стояла очередь, какие-то шумные ребята орали друг на друга; он запрыгнул на бордюр у дома и, не выключая двигателя, стал звонить Эмме в дверь, а затем вернулся в машину, ни на секунду не сводя с ребенка глаз.

– Мы здесь паркуемся?

– Нет, милая, одну я тебя не оставлю, даже не надейся.

Эмма открыла дверь и вышла на тротуар, на ней была только футболка из спортзала, больше ничего; вид у нее был жутко сердитый, видимо, Джек отвлек ее от работы.

– Отличная тачка, молодец, добытчик, а ребенок что, в нагрузку?

Джек объяснил, в чем дело, девочка смотрела на них – наверное, никогда не видела женщину вроде Эммы в одной футболке.

– А ведь я тебе говорила, не надо тебе машины парковать, – сказала Эмма. – А из меня нянька сам знаешь какая.

– Я обычно сплю на полу, а то вдруг меня кто увидит на заднем сиденье, – вставила девочка.

Слово «обычно» стало решающим, определив выбор Джека. Ну и Эмма помогла – уходя к себе дописывать какую-то явно грозную сцену своего романа, она сказала Джеку:

– Из этой работы ничего хорошего не выйдет, конфетка моя.

Джек посадил девочку посередине заднего сиденья и пристегнул ее центральным ремнем (не сумел разобраться, как пристегивать детское сиденье).

– Наверное, это сложно понять, если у тебя самого нет детей, – сказала девочка таким тоном, словно не она, а Джек маленький ребенок. – Мне-то уже пять, меня зовут Люси.

Джек вернулся на угол Роуз и Мэйн, остановился прямо у входа в «Стэнс»; коллеги-парковщики немало удивились, увидев его.

– В чем дело? – спросил по-испански парковщик Роберто, получив от Джека ключи.

– Пусть эта «ауди» тут пока постоит, – сказал он и повел Люси внутрь.

Она не хотела идти без одеяла и мишки, согласилась оставить только подушку – Джеку того и надо было.

На входе стоял этот мудак Дональд, возвышался за стойкой, словно он кардинал на кафедре, а книга с заказами перед ним – Священное Писание. Люси, увидев, сколько в зале народу, попросила Джека взять ее на ручки; он с удовольствием исполнил ее просьбу.

– А теперь у нас с тобой будут ба-а-а-альшие неприятности, – шепнула ему на ухо девочка.

– Люси, с тобой все будет в порядке, неприятности ждут только меня, – успокоил ее Джек.

– Они у тебя уже начались, Бернс, – сказал ему Дональд, но Джек прошел мимо, не оглянувшись.

Люси первой увидела родителей; вечер только начинался, еще светило солнце, еще не все столики были заняты (впрочем, здесь никогда и не бывает аншлага).

Мама Люси встала с кресла и пошла им навстречу.

– Что-то не так? – спросила она.

Хорошенький, чтоб мне провалиться, вопрос, подумал Джек. И после этого женщины, особенно Клаудия, еще смеют выговаривать Джеку, когда он признается, что не готов заводить детей!

– Вы кое-что забыли в машине, – сказал Джек надменной юной леди. – Даже не кое-что, а кое-кого – вы забыли Люси.

Женщина смотрела на него круглыми глазами, но Люси потянулась к ней, и мать взяла ее на руки вместе с одеялом и плюшевым мишкой.

Джек надеялся, что на этом все кончится, но мудак Дональд решил вмешаться:

– Здесь тебе не Святая Хильда! Тем более что в Торонто нет ни отеля, ни ресторана с таким названием! И всех остальных твоих «Невест по почте»…

– Ах, так ты из Торонто! – перебил его Джек; первое «о» в названии города пропускают только коренные торонтцы.

Ну конечно, Джек сам должен был догадаться; значит, Дональд еще один скрытый канадец на земле Лос-Анджелеса.

Разумеется, молодой надменный папа не стал спускать эту историю на тормозах.

– Я добьюсь, чтобы тебя уволили, парень, – сказал он Джеку.

– Знаешь, приятель, потерять такую работу – что может быть в жизни лучше? – ответил Джек и подумал про себя: «Отличная реплика, надо запомнить».

Гвидо-Джорджо стоял неподалеку, делая вид, что его тут как бы нет, – ну, в той степени, в какой этакий вид способен принять бодибилдер с жимом в центнер с лишним.

– Знаешь, Джек, наверное, тебе лучше уйти, – сказал он.

– Именно это я и пытаюсь сделать, но мне мешают.

Дойдя до стойки Дональда, Джек приметил телефон и сразу подумал, не позвонить ли по номеру 911 и сообщить о вопиющем случае нарушения правил ухода за малолетними детьми, но не стал – не записал номеров «ауди», а вспомнить их не мог, опять эти чертовы цифры!

Профнепригодный папаша не намерен был отпускать Джека просто так; он обогнал его и преградил путь. Высокий детина, подбородок на уровне Джековых глаз. Джек ждал, когда тот его тронет. Отец Люси схватил его за плечи, Джек сделал шаг назад, тот потянул Джека на себя – а Джек не просто поддался, а поднажал сам и с силой въехал сопернику головой в губы. Удар получился не сильный, но у парня, видимо, слабые сосуды, сколько кровищи-то!

– Как только попаду домой, звоню в девятьсот одиннадцать, – предупредил Джек Гвидо. – Передай Дональду.

– Дональд сказал, что ты уволен, Джек.

– Потерять такую работу – что может быть в жизни лучше! – повторил реплику собственного изобретения Джек; он уже знал, ей уготовано большое будущее.

На улице стоял Роберто с ключами от «ауди» в руках. Тут Джек вспомнил, что в кармане рубашки у него лежит парковочный талон с номерами машины; ага, значит, он таки их записал!

– Роберто, выпиши на эту тачку новый талон, – сказал Джек.

– Нет проблем, дружище, – ответил тот.

Джек пошел домой пешком. Вечер выдался отличный, только-только начало темнеть. Вообще, если ты вырос в Торонто, Мэне и Нью-Гэмпшире, для тебя каждый вечер в Лос-Анджелесе отличный.

Когда Джек вернулся, Эмма сидела за столом, с головой уйдя в работу, но услышала, как он звонит в 911.

– Что ты сделал с ребенком? – спросила она его, когда Джек повесил трубку.

– Вернул родителям.

– А что это у тебя на голове?

– Кетчуп, наверное, мы швырялись едой на кухне.

– Не вешай мне на уши лапшу, конфетка моя, это кровь! И я вижу следы от зубов.

– Это ерунда, видела бы ты губы этого подонка.

– Ха! – сказала Эмма.

Черт, подумал Джек, всю жизнь меня будет от этого передергивать, слишком похоже на миссис Машаду.

Они пошли в «Хама-суши», там можно поговорить о чем угодно – стоит такой чудовищный шум, тебя все равно никто не услышит. Джеку заведение нравилось, хотя именно нежный запах «помоев номер пять», как называла это Эмма, каждый вечер выгонял их на улицу.

– Ну, конфетка моя, что ты извлек из своей, увы, короткой карьеры парковщика?

– Одну, но хорошую реплику, – ответил Джек.

Эмма решила, что с официантской работой у Джека сложится в «Американ Пасифик», пляжном ресторане в Санта-Монике. Почему? Дело было не в меню и не в удачном расположении заведения, а в одежде официантов – темно-коричневые мокасины, военные брюки цвета хаки с темно-коричневым ремнем и небесно-голубые рубашки с ярко-бордовыми галстуками. Она видела их, однажды оказавшись в «Американ Пасифик» с очередным снятым юнцом.

– Конфетка моя, это вылитый Эксетер, ты там будешь свой в доску. Я даже сперла для тебя меню. Вспомни мистера Рэмзи – это еще одна возможность выйти на сцену.

Эмма имела в виду не саму работу в зале, а то, что Джек легко выучит меню наизусть. На это у Джека ушло целое утро: всех салатов, закусок и основных блюд в сумме оказалось два десятка с лишним.

Затем Джек позвонил в Торонто мистеру Рэмзи и рассказал ему, как Эмма изуродовала его рекомендацию, – чтобы тот, если вдруг кто-нибудь ему позвонит, не перепутал и не раскрыл звонящему страшную тайну, что «Невеста по почте» – не бистро, а пьеса (причем плохая).

– О, это лучшее бистро в городе, к нам очередь, люди записываются за месяц! – бурно подыграл мистер Рэмзи, едва не лопаясь от энтузиазма. – Джек Бернс, я знаю, ты далеко пойдешь!

Черт его знает, подумал Джек, может, и правда сделаю блестящую карьеру официанта…

Вечером Джек появился в «Американ Пасифик» (название, подумал он, больше подходит железнодорожной станции, чем ресторану). Ему сразу понравился метрдотель Карлос – Джек с ходу понял, что тот не канадец: проглядывая рекомендацию, он понимающе кивал, словно бывал в Торонто не раз и в «Невесту по почте» ходил ежедневно.

Список дежурных блюд был выведен мелом на доске у бара.

– Думаю, ты его быстренько запомнишь, – сказал Карлос.

– Я уже знаю наизусть все меню, – ответил Джек. – Не веришь?

Номер привлек внимание остальных работников – времени всего полшестого, клиентов еще нет, а аудитория для Джека уже есть. Он специально проскочил телячью отбивную с горгонзолой – пусть подумают, что я что-то забыл, – а потом в самом конце поразил всех, гордо назвав «исчезнувшее» блюдо. Разумеется, он не пропустил ни одного пункта меню. Он и одет уже был как полагается, словно заранее знал, что получит работу, – и не ошибся, успех пришел немедленно, Карлос даже не стал просить его повторить список дежурных блюд.

Это была первая Джекова проба в Лос-Анджелесе – если не считать провала у Дональда; второй и все прочие разы, правда, Джек пробовался уже на актера, а не на официанта. Он все время работал в «Американ Пасифик», и больше нигде, и бросил ресторан, лишь когда получил первую роль.

Эмма устроила Джеку фотосессию у знакомого фотографа, стоило это удовольствие о-го-го. Эмма без конца таскала Джековы фотографии с собой – в студии она постоянно сталкивалась то с агентами, то с помощниками режиссеров, рыскавшими в поисках подходящих типажей для фильмов; правда, чаще она видела действительно важных людей в дорогих ресторанах в Беверли-Хиллз и Западном Голливуде. Иногда те пытались ее соблазнить.

Один юный господин из Си-эй-эй[14] страсть как хотел ее трахнуть. Разумеется, в Си-эй-эй ни один агент не стал бы представлять Джека Бернса и ему подобных (мол, «они никто, и звать их никак»), но этот клялся Эмме, что заключит для Джека хороший контракт, если тот найдет работу, – только бы Эмма ему дала. Джек, правда, не очень понимал, как это он найдет работу без агента.

Эмма решила извлечь выгоду из этого знакомства и однажды вечером затащила его в «Американ Пасифик». Звали похотливца Лоуренс.

– Запомни, только Лоуренс, ни в коем случае не называй меня Ларри, – сказал он Джеку, внушительно подняв бровь.

Из той встречи ничего особенного не вышло, но Лоуренс от имени Джека позвонил паре других агентов – разумеется, не из Си-эй-эй, а из того, что Лоуренс называл «списком Б» (хотя, скорее всего, имел в виду «список В» или даже «Г»).

В результате Джек поговорил с человеком, чью фамилию прочно запомнил как Ротвейлер (порода собак), хотя того звали иначе. Ротвейлер сказал, что все Джековы роли в колледже и рекомендательное письмо гроша ломаного не стоят.

– То же самое касается ролей в летних театрах – за исключением Бруно Литкинса.

У Бруно были связи в Голливуде, к нему обращались за консультациями, подбирая людей на роли трансвеститов.

– Или трансвестистов, в общем, не важно, как это говно на самом деле называется, ты меня понял, – сказал Ротвейлер.

Дверь в большой мир приоткрылась – благодаря тому, что Джек очень понравился Бруно и тот поставил его играть свою гейскую Эсмеральду.

– Впрочем, я бы не сказал, что рынок подобных ролей такой уж шикарный, – добавил Ротвейлер.

Ну, Джек и не хотел играть исключительно трансвеститов, равно как и трансвестистов.

Другой агент из «списка Б» (а может, «В» или «Г») свозил Джека на пробы куда-то в Ван-Нейс[15], в особнячок, переделанный под съемочный павильон. Гримерша сказала Джеку, что фильм называется «Шлюха-вампир Муффи – 3», тот сначала решил, что это шутка, но затем к нему подошла другая женщина, Милли, продюсер, блондинка с огромной копной волос (не прическа, а байкерский шлем), шикарно одетая, словно только что с заседания совета директоров какого-нибудь банка (серый брючный костюм в тонкую полоску и при этом старомодное жемчужное ожерелье из тех, что носят члены дамских клубов по бриджу). Первым делом она потребовала показать ей пенис:

– Как говорится, коротких болтов не предлагать!

Джек ответил, что, видимо, вышло недоразумение, и собрался уходить.

– Ну и что с того, болт все равно можешь показать, – сказала Милли, – как говорится, бесплатная возможность проверить, в какую… хмм… весовую категорию ты попадаешь.

Обмен репликами привлек внимание бодибилдера с хвостом и грудастой девицы с вампирским выражением лица. Эти двое сидели на диванчике и смотрели фильм на видео – кадры их же самих, наверное из ленты «Шлюха-вампир Муффи – 2», длинный и скучный минет; периодически, кроме члена, на экране возникали и вампирские клыки. Хочется верить, что когда она переходит к делу и начинает сосать уже кровь, то хотя бы кусает бодибилдера в горло, а не куда-нибудь еще, подумал Джек и отметил, что у живой Муффи вампирских клыков нет, она мирно жует жвачку.

Бодибилдер нажал на паузу, и все трое – он, Муффи и Милли – уставились на член Джека. Джек не собирался делать карьеру в порнофильмах, но мужчинам вообще интересно, как их пенисы выглядят в сравнении с аппаратурой коллег, а тут целая экспертная комиссия.

– А чего, отличный болт, парень, – сказал бодибилдер.

– Не вешай ему на болт лапшу, Хэнк, – сказала Милли.

– Вот именно, Хэнк, – сказала Муффи.

Хэнк вернулся к экрану и включил минет.

– Чего вы, отличный болт, на мой взгляд, – сказал он.

– Очень симпатичный, верно, – сказала Муффи, – впрочем, в порно акцент скорее на другом.

– Не скорее, а совсем, – отрезала Милли.

Ей было на вид за пятьдесят, может, все шестьдесят. Один из операторов сказал Джеку, что Милли сама бывшая порнозвезда, но, наверное, решил Джек, тот шутит – если отвлечься от обильной шевелюры, Милли была вылитая мама Ноя Розена.

– Он у тебя очень симпатичный, а размер не имеет никакого значения, – шепнула Муффи на ухо Джеку и вернулась на диван к Хэнку.

– Короче, с таким болтом в порно делать нечего. Поскольку размер, естественно, имеет значение, причем решающее. А симпатичный он у парня или нет – никого не интересует.

– Спасибо, – сказал Джек и застегнул ширинку.

Хэнк, чье орудие то и дело мелькало на экране, проводил Джека до машины; член у него был совершенно несимпатичный, зато гигантский.

– Ты не печалься, главное – здоровое питание. Тебе подойдет такая диета – мало жиров, мало солей, мало углеводов, – посоветовал он Джеку.

– Хэнк, ты готов? – закричала из дома Милли.

– Эта работа не для всех, – продолжил несколько извиняющимся тоном Хэнк, – очень большие нагрузки.

Говорил он странно высоким для его комплекции голосом.

– Хэнк!

На веранду вышла Муффи, улыбаясь до ушей, – она как раз вставила вампирьи клыки, видимо готовясь к очередному дублю.

– Уже иду! – крикнул ей Хэнк, а Джеку сказал: – Знаешь, если бы я сначала встретил ее сестру, все было бы иначе, но я наткнулся на Милдред.

– У Милли есть сестра? – заинтересовался Джек.

– Мира Ашхайм, она в кино на легальном положении, это Милдред отвечает у них в семействе за порнуху.

К Муффи присоединилась и Милли:

– Хэнк, ты задерживаешь съемки!

– И что она делает в кино на своем легальном положении?

– Она вроде агента, – ответил Хэнк. – Когда-то вела дела Вэла Килмера, а может, Майкла Фокса; да у нее людей такого уровня полно было. Понимаешь, тут все построено на знакомствах.

Хэнк зашагал обратно к дому с видом человека, которому предстоит долго-долго заниматься сексом со шлюхой-вампиром. Кажется, он не очень-то был рад такой перспективе.

– Удачи! – крикнул ему вслед Джек.

– Надеюсь вскоре увидеть тебя на большом экране, – сказал Хэнк и показал пальцем в небо; видимо, он считал, что небеса и большой экран – синонимы.

– Удачи, короткоболтовый ты мой! – крикнула Милли.

Хэнк вдруг остановился и повернулся к Джеку:

– Если встретишь Миру, не говори ей, что знаком с Милдред. Если Мира об этом узнает, тебе конец.

– Ну, я же не пробовался на самом деле, – сказал Джек.

– Малыш, не обманывай себя – это были самые настоящие пробы. В общем, будешь играть – я пойду смотреть.

Джек тоже решил следить за успехами Хэнка, хотя и не сказал ему об этом. Порнопсевдоним у того был Длинный Хэнк, играл он больших, красивых мужчин, регулярных посетителей спортзалов, подчеркнуто немногословных (вероятно, из-за неподходящего голоса). Джек с тех пор посмотрел штук двадцать «фильмов для взрослых» с его участием; ни сюжет, ни названия ему ничем не запомнились.

Лицо его тоже можно было не запоминать – и Джек, и Эмма узнавали Хэнка по пенису. Они смотрели фильмы с его участием вместе.

– Эмма, остерегайся заглядывать в Ван-Нейс, – сказал Джек, вернувшись домой, – там бегают парни с во-от такими болтами.

– Тоже мне, напугал ежа сам знаешь чем, – сказала Эмма.

Джек рассказал ей все по порядку: и про то, как Милдред Ашхайм объявила его пенис «слишком коротким», и как Муффи назвала его же «симпатичным», хотя с болтом Длинного Хэнка ему и правда не сравниться.

– Ну, конфетка моя, твой не сказать чтобы такой уж маленький, но, признаюсь тебе, видала я болты и подлиннее, – сказала Эмма; эти слова ударили по самолюбию Джека больнее, чем презрительный вердикт Милли. Эмма это заметила. – Милый, ну что ты, ей-богу, ты же не порнозвездой думаешь стать!

Подбодрив таким образом Джека, она сразу же набрала номер Лоуренса из Си-эй-эй и первым делом сказала ему, что трахаться с ним не станет.

– Эта тема закрыта раз и навсегда, надеюсь, ты понял, – сказала она. – Так я вот о чем: у тебя есть еще идеи насчет того, с какими агентами пообщаться Джеку? – Закрыв трубку рукой, она сказала: – Он говорит «нет».

– Спроси, не знает ли он некую Миру Ашхайм.

Через несколько секунд Эмма доложила Джеку:

– Он говорит, она отработанный материал, конфетка моя. Мол, ее все давно послали. У нее даже помощника больше нет.

– А мне кажется, с нее-то нам и надо начать, – сказал Джек. – Попроси его ей позвонить, что ему стоит?

Эмма передала это своему похотливцу.

– Он говорит, у нее даже офиса нет!

– Вот и отлично! – ответил Джек.

– Лоуренс говорит, ни в коем случае нельзя упоминать при ней имя ее сестры.

– Я уже знаю, одна Мира, другая Милдред, и у второй я уже был. Не перепутаю.

Вернувшись из «Американ Пасифик», Джек обнаружил на автоответчике три сообщения. Джек боялся, что ему звонила одна домохозяйка из Бенедикт-Каньон, он с ней трахался в последнее время. Дама была явно не в себе, утверждала, что из ее спальни видна часть поместья Сьело-драйв, где убили Шерон Тейт; Джек не сумел разглядеть ничего похожего. Более того, утверждала она, когда дуют ветры Санта-Ана[16], она слышит крики и стоны мисс Тейт и других жертв – словно бы убийства продолжаются до сих пор.

Она частенько звонила Джеку, чаще всего с тем, чтобы перенести дату их очередного свидания. Обычно перенос был связан или с мужем, или с детьми, а однажды – с собакой. Несчастный пес съел что-то не то, и пришлось срочно вызвать ветеринара.

Эмма сказала Джеку, что ему пора учиться читать между строк – дама спит с этим ветеринаром. Эмма просто обожала слушать, какие разные резоны выбирает эта дама, чтобы не спать с Джеком или, по крайней мере, отложить «тайное свидание». Но в тот вечер Эмма вся ушла в работу и не брала трубку, так что они с Джеком уселись слушать автоответчик вместе.

Первые два сообщения были от Лоуренса и Ротвейлера; они оба, оказалось, позвонили Мире Ашхайм, сказали, что ей обязательно надо увидеться с Джеком, и оставили его телефон. Третье сообщение было от самой Миры; ее голос был удивительно похож на голос сестры, Джек даже сначала подумал, что это Милдред решила позвонить и еще раз покритиковать его короткий болт.

– Мне тут звонили два конченых мудака, говорят, я должна на тебя посмотреть, – сказала Мира Ашхайм. – Так я хочу знать, Джек Бернс, говнюк ты этакий, где тебя носит?

Вот и все сообщение, не очень-то вежливое и даже без подписи. Джек догадался, что это Мира, только по голосу – прослушав пару раз, он убедился, что это не Милли, в голосе оказалось куда больше Бруклина, чем Лос-Анджелеса.

Эмма заметила, в какое уныние привели Джека означенные три сообщения, которые он прослушал с десяток раз кряду. Казалось, отсутствие среди них сообщения от сумасшедшей бабы из Бенедикт-Каньон причиняет ему физическую боль. Эмма хорошо знала Джека и поняла, что ему очень не хватает ее безумия, хотя он и рад окончанию интрижки.

Первый роман Эммы назывался «Сценарных тонн глотатель». Сюжет почти целиком базировался на событиях, ежедневно происходящих у нее на работе. Нет, ее должность не носила название «сценарных тонн глотатель», студия с нехарактерным для Голливуда достоинством именовала ее «первый читатель», а подразделение – «отделом по производству сценариев».

Эмма читала все – и сценарии, которые никто не заказывал, и сценарии, поступившие от малоизвестных агентов, и (реже всего) сценарии известных авторов, чьи агенты в последнее время слишком уж донимали студию. Из всех этих сценариев в производство отправлялись единицы; у этой категории, как правило, имелись «первые читатели» поважнее Эммы, но в итоге они к ней тоже попадали.

Эмма была чрезвычайно недовольна работой – однако дело тут заключалось не в том, что сценариев было слишком много, не в том, что они все как один были слеплены из дерьма. Она кипела негодованием от другого – оттого, что студийные боссы читали только ее отзывы, а не сами сценарии. Эмма довольно быстро сообразила, что является не только первым, но и единственным читателем большинства текстов, попадающих ей на стол. В результате ее отчеты делались все длиннее и длиннее, даже когда речь шла о совсем уж плохих текстах, – она просто не хотела, чтобы сценарии зарубали только из-за нее. Впрочем, у Эммы была к кинематографу и другая, более фундаментальная претензия – она считала, что большинство просмотренных ею фильмов не стоило снимать вообще.

– Нет, я не понимаю. Ну вообразим, что студийному боссу хочется прочесть сценарий, – зачем ему тогда нанимать тебя? Значит, ему на самом деле не хочется, а особенно не хочется «глотать тонны», – говорил Эмме Джек.

Ему казалось совершенно естественным, что в большинстве случаев «первый» читатель оказывается и последним.

Но только не Эмме; она не просто возмущалась несправедливостью, но и вела себя совершенно алогично.

– Нет, студийные боссы обязаны читать даже плохие сценарии, – настаивала она.

– Но они же тебя наняли именно для того, чтобы избавить себя от необходимости читать все это говно!

– Конфетка моя, это говно написал живой человек, убил на это много-много часов.

Эмма преувеличивала, когда утверждала, что потратила годы на кинофакультете зря. Зачем, спрашивала она, учить студентов ценить хорошие фильмы, если киноиндустрия решительно отказывается воспринимать кино как вид искусства. Джек полагал, что возмущение Эммы направлено не по адресу, – виноваты не преподаватели университета, а киноиндустрия.

Эмма настаивала, что кинобоссы виновны в том, что выпускается масса чудовищно плохих фильмов, которые и снимать-то не следовало; поэтому они должны замаливать свои грехи. Как? А вот как – честно прочитывать свою долю плохих сценариев.

Джек возражал, что Эмме стоит больше возмущаться тем, что случается с редкими авторами, чьи сценарии боссам нравятся. В паре случаев Эмме жутко понравились присланные неизвестными авторами сценарии, и оба раза она уговорила боссов сценарии прочесть. Те немедленно покупали права на сценарий и выплачивали автору аванс за изготовление «рабочей версии», которую, разумеется, отвергали, после чего нанимали уже известного автора, который переделывал весь сюжет в соответствии с модными на тот момент тенденциями. В результате все то, что вызывало у Эммы восхищение, безжалостно из сценария выхолащивалось – но теперь-то правами на текст владела студия, которая делала со своей «собственностью» все, что заблагорассудится.

Тут Эмма почему-то не видела повода для возмущения.

– Автор сам виноват, он пал жертвой денежного соблазна. Так всегда бывает, эти проклятые авторы никогда не могут устоять. Если хочешь контролировать судьбу своего сценария, не бери аванс – более того, не позволяй студийным подонкам даже за твой обед заплатить! Так-то, конфетка моя!

– Но что, если автору нужны деньги? – спрашивал Джек. – Что, если без обеда он подохнет с голоду?

– Ничего, пусть наймется на работу.

Споры с Эммой выводили Джека из себя. Он беспокоился и о другом – что Эммин роман превратится в автобиографию, в этакую жалобу на жизнь, что сюжет будет непридуманный, без участия воображения, и окажется напичкан всеми этими мелкими историями с работы, которых он уже наслушался. Начать с того, что главная героиня романа – молодая канадка, недавно в Лос-Анджелесе, ходила в школу на «Востоке», работает на студии читателем сценариев, как и Эмма; уже одно это сильно Джека огорчило, ничего хорошего из такой истории выйти не может, думал он. Но оказалось, что Эмма изобрела персонаж, совершенно на себя не похожий; она выдумала свою историю из головы, и история эта оказалась куда интереснее ее собственной. Кроме того, она великолепно писала – каждое предложение было отшлифовано до блеска, Эмма свои тексты тщательно редактировала.

Более того, персонаж Эммы оказался героическим – способным на бескорыстные поступки такого масштаба, что хотелось плакать; а ведь сама Эмма слишком цинична, чтобы быть настоящей героиней. Однако тот самый «сценарных тонн глотатель», точнее, героиня-глотательница совсем не циник. Напротив, Мишель Махер (да-да, именно так ее зовут!) – оптимистка с чистым сердцем, для нее всегда светит солнце, ничто не может ее сломить. Мишель Махер (Эммин персонаж, разумеется) такая «хорошая девочка», что ее чистота и невинность выживают даже в самых унизительных обстоятельствах, в каковых она неизменно оказывается.

В полную противоположность Эмме Мишель Махер – вечно молодая стройная девушка, ей приходится заставлять себя есть. Она бегает по спортзалам и магазинам «здоровой еды», пожирает все витаминные добавки и прочие бодибилдерские порошки, но никак не может прибавить и полкило. Несмотря на все упражнения со штангой, она выглядит тростиночкой. У Мишель Махер – тело и обмен веществ двенадцатилетнего мальчика.

В отличие от Эммы, Мишель Махер испытывает угрызения совести, читая плохие сценарии. Чем хуже текст, чем сильнее иллюзия, во власти которой пребывает его автор, тем огорчительнее это для Мишель. Она хочет помочь таким авторам стать лучше, научиться писать! Она пишет им письма на официальных бланках студии, подбадривает их. Тексты писем совершенно не похожи на ее отзывы, которые читают студийные боссы, – там она настоящий зоил. Короче говоря, Мишель делает свою работу отлично – излагает боссам все до единой причины, по которым им ни в коем случае нельзя делать кино из этого говна, да и читать его не стоит.

Но для авторов означенного говна Мишель – ангел небесный, вестник счастья и добра; она всегда находит для их ужасной писанины добрые слова. В первой главе романа Мишель пишет нежное, ласковое письмо бодибилдеру-порноактеру, чье тело целиком покрыто татуировками. Зовут его Мигель Сантьяго, порнопсевдоним – Джимми.

В своем удручающе низкопробном сценарии Сантьяго рассказывает историю своей жизни; он порноактер, но ненавидит свою работу. Перед камерой он может заниматься любовью, только если воображает, что он – юный Джеймс Стюарт и влюбляется в Маргарет Салливан или в Донну Рид. Благодаря такому нехитрому приему Сантьяго удается отработать в фильмах «Скучная жизнь домохозяек» (четыре серии с продолжением) и «Корпорация „Стоит по стойке смирно“»; везде он воображает, что он – не он, а юный Джимми Стюарт и что фильмы не цветные, а черно-белые.

Истории нет никакой – мы видим, как Мигель Сантьяго поднимает штангу, татуируется, запоминает реплики из любимых фильмов со Стюартом, играет в своих фильмах, обращаясь в другого Джимми. В отзыве для боссов Мишель пишет, что «сделать кино из этого материала невозможно», на треть получится порнуха! В своем же письме Мигелю она называет его писанину «горькими, но светлыми мемуарами». А затем интересуется, какие спортзалы тот посещает.

Сантьяго, разумеется, воображает себе, что Мишель – сама студийный босс, а не какой-то там «глотатель». Он и понятия не имеет, что она отправляется в магазин и покупает «Скучную жизнь домохозяек», все четыре фильма! В первом из самоуничижительных эпизодов романа Мишель мастурбирует под «Корпорацию „Стоит по стойке смирно“»; ее сексуальность с детства подавлена, и она отправляется в спортзал к Мигелю Сантьяго, просто посмотреть, как он тренируется. В этом смысле Мишель вылитая Эмма – та обожает бодибилдеров и похожих на них мужчин, но в отличие от Эммы Мишель не позволяет себе поддаваться страсти. Да и какому бодибилдеру приглянется спичка Мишель?

Тут читателя начинает брать за душу – Мигель Сантьяго хотя и туповат, но в целом совершенно безобидный и добрый парень. Мишель Махер набирается смелости и заговаривает с ним, признаваясь, что никакой она не босс, а просто «первый читатель» и ей просто стало его, Мигеля, жалко. Между ними начинается нечто, поименованное одним из рецензентов «Глотателя» «дисфункциями любви в Лос-Анджелесе» – эта фраза есть в романе. Видимо, за нее-то он и был так на ура воспринят критикой. Журналисты аплодировали стоя, а «Нью-Йорк таймс» написала, что книга «чернее всякой чернухи».

Мигель и Мишель в итоге переезжают в одну квартиру, от которой «два шага до суши-бара в Венисе» (Джек хорошо знал, где находится эта квартира). Они не спят друг с другом – болт Мигеля слишком велик для Мишель, ей больно, поэтому она просто держит его в руках (и тут Джек знал, чем это навеяно, придумано разве что «слишком велик»).

Через некоторое время, из нежности и любви к Мишель, Мигель знакомит ее с другими бодибилдерами – он видел их в душе и знает, у кого болты подходящего размера. Мишель, натурально, спит с ними. «Приглушенное удовольствие» – так она это называет, разговаривая с Мигелем в постели; взяв в руки его порнографический пенис, она говорит другу, что счастлива, хотя испытывает смешанные чувства.

Что до Мигеля Сантьяго, он же «Джимми-пеномен», то у него полно секса на работе, даже больше, чем нужно. Он воспринимает свои отношения с Мишель как есть – она спит с короткоболтовыми, но всегда возвращается к нему и ложится с ним в постель, держа в руках его невозможный гигантский пенис. Они молча смотрят «Мост Ватерлоо», фильм 1940 года с Вивьен Ли и Робертом Тейлором. Фильм как раз для Мигеля, вышибает слезу с ходу.

В конце романа Мигель и Мишель живут вместе, как прежде. Мишель больше не пишет добрые письма авторам сценарного говна, а лишь язвительные заметки для боссов, которые сценариев не читают. Она до сих пор плачет над тем, что ложится ей на стол, но с Мигелем об этом не разговаривает, – разумеется, он тоже не рассказывает ей о работе. Они едят пищевые добавки для бодибилдеров и ходят в спортзал. Он говорит ей, что любит смотреть, как она спит в футболке от «Мирового спортзала», ему так приятно трогать ее крошечные груди, едва-едва проступающие под шерстью гориллы со штангой.

«В Лос-Анджелесе случаются истории и похуже», – пишет Эмма. Эту ее фразу цитировали буквально в каждой рецензии – еще бы, ведь это предпоследнее предложение романа, отличная подготовка к последней фразе: «Даже если ты или твой друг сыграли в плохом фильме или даже в целой куче плохих фильмов или даже если ты всю жизнь бесконечно переделываешь один и тот же плохой фильм – это еще не самое дно; этого не стоит стыдиться – для стыда найдутся и более серьезные поводы».

Джеку больше нравилась первая фраза романа: «Или в этом городе ничто не случайно, или же все, что здесь случается, – чистая случайность».

Чистая правда – взять хоть звонок от Миры Ашхайм. Джек и понятия не имел, что Эмма прекрасно знает, кто такая ее сестра Милдред, и что она каждый день смотрит порнуху (поиск материала для «Глотателя», как она объяснит ему потом), – более того, она знала Милдред и смотрела порнуху задолго до встречи Джека с Длинным Хэнком.

Джек сказал Эмме, что, читая про Мигеля Сантьяго, воображает в его роли Длинного Хэнка, но Эмма сразу оборвала ход его рассуждений, – с ее точки зрения, роман никогда не попадет на киностудию.

– Конфетка моя, давай не будем про кино, – сказала она. – Ты бежишь впереди паровоза.

Джек прочел «Глотателя», когда тот еще гулял по лабиринтам нью-йоркских литературных агентств; Эмма решила, что книжка скорее американская, чем канадская, и хотела сначала продать права здесь, а уж потом думать, к кому обратиться в Торонто, – несмотря даже на то, что ее старая подружка Шарлотта Железные Груди сделала блестящую карьеру в канадской книжной индустрии.

– А зачем ты назвала ее Мишель Махер? – спросил Эмму Джек. – Я восхищался ею, я перед ней на коленях стоял! Я всегда буду на нее молиться! Ты ведь ее даже не видела, Эмма.

– Ты ее хорошо от меня спрятал, Джек. Кроме того, моя Мишель – весьма положительный персонаж.

– Настоящая Мишель тоже весьма положительный персонаж! – протестовал Джек. – А ты дала ей тело двенадцатилетнего парня! Ты заставила свою жалкую девчонку тащиться от бодибилдеров!

– Это просто имя для персонажа, Джек, – сказала Эмма, – что с тобой?

Разумеется, Джека беспокоила и эта история про «короткий болт», особенно термин «приглушенное удовольствие» при описании секса с обладателем такого пениса.

– Конфетка моя, это же роман, книга! Это все происходит только в воображении! Ты что, не знаешь, чем книга отличается от жизни?

– Эмма, ты держишь мой пенис в руках с восьми лет! Я не знал, что ты одновременно измеряла его длину.

– Это роман, Джек, – повторила с нажимом Эмма. – Ты все это принимаешь слишком близко к сердцу. Кстати, ты совершенно ничего не понял про роль пенисов в моей книге.

– Чего я не понял?

– Что когда они слишком длинные, женщине больно, конфетка моя. Если женщина маленькая, я имею в виду.

Джек задумался; ему не приходило в голову, что женщина может быть слишком маленькая; слишком большая – это пожалуйста, но маленькая? Что Эмма хотела сказать? Что «приглушенное удовольствие» лучше боли? О чем она вообще? Тут он заметил, что Эмма плачет.

– Роман мне понравился, что ты! – сказал он. – Я вовсе не хотел сказать, что он плохой.

– Ты ничего не понял, – отрезала Эмма.

Джек подумал, она о романе – ну, роман-то он понял отлично.

– Я понимаю, Эмма, – сказал он. – Книжка, конечно, не моя – это не старомодная проза со сложным сюжетом и хитроумно выписанными персонажами. На мой вкус, она слишком современная – это скорее психологическое исследование человеческих отношений, да к тому же «дисфункциональных», чем рассказ, история. Но мне книга понравилась – правда, очень понравилась. Мне показалось, очень верно выдержан тон – такая саркастическая недоговоренность, наверное, ты согласишься. Голос автора в особо эмоциональных сценах подчеркнуто нейтральный, невозмутимый – это меня просто восхитило. И конечно, жить с кем-то, даже если это не отношения, а «дисфункция», – лучше, чем быть одному. Это я понимаю. Они не спят друг с другом, они не могут заниматься любовью – но испытывают облегчение от самого этого факта.

– Джек, ради всего святого, заткнись! – сквозь слезы проговорила Эмма.

– Чего я снова не понял?

– Дело не в романе, а во мне! – закричала Эмма. – Это я слишком маленькая, – сказала она уже тихо. – Мне больно даже от парней, у которых совсем короткие.

Джек смотрел на нее, вытаращив глаза. Эмма – такая крупная, сильная молодая женщина, она все время пытается сбросить лишний вес, она выше и тяжелее Джека. Как это – слишком маленькая?

– Ты к врачу ходила?

– Ну да, к гинекологу, даже к нескольким. Они говорят, что размеры-то у меня там нормальные. Дело в мозгах.

– В мозгах? У тебя болит голова?

– Нет, болит у меня не голова.

Болезнь Эммы носила мрачное название – вагинизм. Это, объяснила Джеку Эмма, условный рефлекс – при стимуляции половых органов у женщины происходит спазм промежностных мышц, а иногда его вызывает даже сама мысль о проникновении постороннего тела во влагалище.

– То есть ты психологически избегаешь проникновения? – спросил Джек.

– Это происходит само собой, без сознательных усилий. И я ничего не могу с этим поделать.

– И это не лечится?

Эмма рассмеялась. Она пробовала и гипноз (переориентировать мышцы на расслабление, а не на сжатие). Но психиатр сразу предупредил ее, что это действует лишь на немногих, и с Эммой ничего не получилось.

Гинеколог из Торонто предложил курс под названием «систематическая десенситизация», он же «метод ватной палочки», как презрительно назвал его другой гинеколог, уже из Лос-Анджелеса. Сначала надо пробовать добиться того, чтобы мышцы не сокращались при введении ватной палочки (какими чистят уши), а потом постепенно засовывать более внушительные предметы…

– Стоп, – перебил ее Джек; ему совершенно неинтересно было слушать про разные варианты лечения вагинизма. – Тебе хоть что-нибудь помогло?

Помогало только одно, и то не каждый раз, – полное подчинение партнера.

– Мне приходится садиться на него сверху, конфетка моя, и парню категорически запрещается двигаться. Вообще. Все движения – мои; если он хоть раз дернется, у меня начинается спазм.

Эмма должна была контролировать весь процесс, иначе никак. Понятно, что партнера, согласного на такое приключение, найти непросто.

Джека одолевали самые разные мысли, с трудом оформлявшиеся в слова. Например, что Эммина страсть к бодибилдерам не очень-то здоровая, что ее давнишний интерес к мальчикам помладше выглядит куда более полезным и разумным. Вспомнил Джек и про ее твердую решимость не иметь детей, – наверное, причиной тут был именно вагинизм, а не страхи, что из нее выйдет плохая мать или нечто вроде миссис Оустлер.

Он не стал спрашивать, пробовала ли Эмма обратиться к хирургу, это было бы бесчувственным с его стороны – она тряслась уже на пороге врачебных кабинетов, медицины боялась как огня, а хирургии особенно. Кроме того, наверное, от этой болезни хирургическое вмешательство не помогает – если проблема в самом деле в мозгах.

Джек не посмел предложить Эмме частично переписать «Глотателя», ему казалось, что вагинизм будет выглядеть естественнее, чем чушь про длинные и короткие члены, не говоря уже о такой странной вещи, как «слишком маленькое влагалище». Но потом Джек решил, что Эммина идея – лучше, что чистая фантазия лучше реальности; ее книга – притча о смирении, да вдобавок едва ли Эмма могла откровеннее рассказать о своей болезни. Жизнь, проведенная в поисках партнера, готового лежать как каменное изваяние, – нет, рассказать об этом прямо слишком жестоко. Кроме того, а вдруг этот способ все-таки отучит ее паховые мышцы самопроизвольно сокращаться?

– А что вызывает вагинизм? – спросил Джек, но Эмма то ли не слышала его, то ли думала о чем-то своем. А может, и вовсе не знала о причинах болезни либо просто не хотела больше это обсуждать.

Они разделись и легли, Эмма взяла в руки пенис Джека. Он сразу же встал, причем мощнее, чем обычно, но Эмма сказала только:

– Нет, Джек, он у тебя нормальный, меньше среднего, но не маленький, нет. На твоем месте я бы не стала беспокоиться.

Она, правда, не сказала, что видела члены и поменьше (только побольше), но Джек не стал донимать ее расспросами. Спасибо, что держит его за пенис. Ему так нравилось, как она это делает.

– Знаешь, нам надо переехать, – сквозь сон сказала Эмма.

– Да, видимо, соседи по квартире не лучшие читатели, – сказал Джек и взял ее за грудь.

– Я не про это, я хочу и дальше жить с тобой. Просто мне до смерти надоел Венис.

У Джека сжалось сердце, но он ничего не сказал. В этот район он успел влюбиться, даже в запах помойки из суши-бара. Ему очень нравился «Мировой спортзал», он и в «Золотой» иногда заглядывал, несмотря на инцидент с Эммой. В обоих заведениях он тренировался в женской половине зала – по крайней мере, поднимал там штангу.

– Джек, ты будешь сильным парнем, не очень большим, но сильным, – сказала ему однажды Лесли Оустлер.

– Вы правда так думаете? – спросил он ее тогда.

– Я точно знаю, – ответила она, – уж ты мне поверь.

Джек лежал в постели и думал об этом, а его небольшой пенис, твердый как дубина, лежал в руках у Эммы – больших, сильных. У Джека были маленькие руки, как у мамы. Он лежал и думал: как странно, что он не вспоминал о маме уже несколько месяцев. Возможно, он не хотел вспоминать о ней потому, что решил – он все больше и больше напоминает ей папу, и хотя самого Джека физическое сходство с отцом совсем не волновало, он понимал, что оно беспокоит мать. Джеку начало казаться, что она его не любит.

Он стал думать, куда им с Эммой можно переехать. Как-то он говорил с ней про Палисейдс[17], там ты вроде как в деревне, куда хочешь можно дойти пешком. Но Эмма сказала, что там «деваться некуда от детей», туда, по ее мнению, «некогда вменяемые люди отправились размножаться». Наверное, нам надо в другое место. В какое же?

Беверли-Хиллз – нет, для них с Эммой чересчур дорого плюс слишком далеко от побережья. Эмма всегда говорила, что хочет видеть океан каждый день – хотя на пляж не ходила ни разу. Ну тогда в Малибу или в Санта-Монику. Но сейчас, после того как Эмма открыла ему глаза – оказывается, от секса может быть больно (ей, скорее всего, больно почти всегда), – Джек решил не беспокоить ее пока и не расспрашивать, куда она хочет переехать.

– Скажи мне еще раз, как это по-латыни, – попросил он.

Эмма поняла, о чем он – об эпиграфе к роману. Она ходила и повсюду повторяла эту латинскую фразу, но до этой минуты Джек не догадывался, что эпиграф – про них обоих.

– Nihil facimus sed id bene facimus, – прошептала Эмма, взяв его за пенис так, как его не брал никто другой – ни до этой ночи, ни после.

– Мы ничего не делаем, но зато делаем это блестяще, – перевел Джек вслух на английский, не выпуская из рук ее груди.

Стояла осень 1988 года, в тот год «Человек дождя» соберет лучшую кассу и все «Оскары» разом. Любимый же Джеков фильм того года – «Рыбка по имени Ванда». Он бы сделал что угодно, только бы получить роль Кевина Клайна, тем более тот получил за нее «Оскара» в номинации «Лучшая мужская роль второго плана».

Джеку Бернсу было двадцать три, Эмме Оустлер – тридцать. Пройдет совсем немного времени – и боже мой, как же разительно изменится их жизнь!

Мира Ашхайм назначила Джеку встречу за завтраком на Монтана-авеню; случилось это вскоре после того, как Эмма и Джек переехали в Санта-Монику. Одежду Джеку покупала Эмма, и она вырядила его как следует – рубашка кофейного цвета с длинными рукавами (не заправлять в брюки, расстегнуть две верхние пуговицы), не слишком темные хлопчатобумажные брюки и темно-коричневые мокасины, в которых он работает в «Американ Пасифик». Волосы чуть длиннее, чем принято, и набриолинены чуть больше, чем обычно, и еще он два дня не брился – все это тоже сознательно, точнее, по приказу Эммы. Она сказала ему так:

– Чисто выбритый ты слишком похож на бабу, а если не бреешься три дня – то на Тосиро Мифуне.

Рубашка была льняная, Эмма обожала вид мятой ткани.

Джек подумал, что все это очень похоже на то, как миссис Оустлер покупала ему одежду для Реддинга, и сказал Эмме, что ему стыдно – он так и не поблагодарил Лесли за помощь. Эмма в тот момент втирала ему в волосы гель, чуть сильнее, чем следовало.

– И еще она платила за мое обучение в обеих школах. Она, наверное, считает меня неблагодарным.

– Милый, не благодари ее, пожалуйста.

– Почему?

– Просто не говори ей спасибо, и все тут.

Джеку сразу стало ясно, что за одеждой Миры Ашхайм никто не следит так тщательно, как Эмма и Лесли за одеждой Джека. Он сначала принял ее за бездомную, которая забрела на Монтана-авеню из парка, что на тихоокеанской стороне Оушен-авеню. Она стояла на тротуаре перед «Мармелад-кафе» и курила сигарету; ей сильно за шестьдесят, может, и за семьдесят, на ней грязные кроссовки, серые штаны с пузырями на коленях (штаны типа «бег в мешках», подумал Джек) и некогда розовая нестираная кофта; волосы грязные, белые, прямые, собраны в хвост, просунутый в бейсболку (с логотипом бейсбольной команды «Ангелы Анахайма», кружок, то есть нимб, вокруг буквы «А» отвалился). В общем, ничего общего с младшей сестрой Милдред, которой можно и на подиум.

А еще у нее на руке болталась сумка, с какой ходят по магазинам, в ней лежал видавший виды дождевик. Джек прошел мимо этого жалкого создания и узнал ее, только когда та заговорила, и то лишь потому, что тон был точь-в-точь как у Милдред, продюсерский.

– Так, щетину к черту, и насчет бриолина в волосах – многовато, все надо в меру, без фанатизма. Такое впечатление, что ты ночевал в обнимку с масляным фильтром.

– Мисс Ашхайм?

– Джек Бернс, да ты просто Эйнштейн! Кстати, не обращай внимания на Лоуренса – он сказал, что ты «слишком смазлив», так вот, это херня.

– Лоуренс так сказал? – удивился Джек, открывая Мире дверь.

– Лоуренс говнюк и лжец. В этом городе никто не может похвастаться, что «слишком красив» или «слишком успешен». Такой вот он, Лос-Анджелес, – ответила Мира.

Насколько успешна была в свои годы Мира Ашхайм, Джек так и не узнал, – впрочем, судя по всему, этого не знал вообще никто. Никто ни разу не смог ни подтвердить, ни опровергнуть легенды, ходившие о ней в Голливуде: все до единой истории – о том, кем она некогда была (ключевое слово – «была», в прошедшем времени). Одни говорили, будто она – тот самый агент, которого Ай-си-эм сманила у Уильяма Морриса, другие поправляли, что не Ай-си-эм, а Си-эй-эй и не у Уильяма Морриса, а как раз у Ай-си-эм. Одни утверждали, что в итоге ее уволили из всех трех означенных агентств сразу, другие – что она сама их всех послала. Говорили, что когда-то она представляла интересы Джулии Робертс, что именно она открыла Шерон Стоун или нет, Деми Мур. А еще она первая обозвала Деми Мур «Дай-мне Мур», а может, и нет.

Джек как-то столкнулся с Лоуренсом в баре отеля «Раффл-Эрмитаж», он не очень любил этот отель, а вот Лоуренс регулярно захаживал туда «на водопой». Тот сказал ему, что «Дай-мне Мур» придумал он, а не Мира. Но Мира была права – Лоуренс был и говнюк, и лгун. Джек, как было сказано, так и не узнал, правда ли, что Мира когда-то вела дела Джулии Робертс, – главное, она сохранила контакты со всеми ассистентами по подбору актеров, с которыми некогда работала, да плюс к тому те ее обожали (за редчайшими исключениями). Да, может быть, она сейчас уже никого не представляет, но почему-то все эти ассистенты и мысли не допускали о том, чтобы не взять трубку, если она звонит.

Боб Букман из Си-эй-эй, сначала агент Эммы, а потом и Джека, рассказал ему историю про Мирину бейсболку с «Ангелами». Она вовсе за них не болела, спорт ей был вообще до фонаря. Она обожала букву «А», а вот кружок терпеть не могла.

– Эта кепка значит вот что – я у всех в «списке А», но я далеко не ангел, – говорила она.

Если верить Бобу, она каждый год покупает новую бейсболку «Ангелов» и маникюрными ножницами срезает нимб.

– Видел однажды, как она это делает за обедом, – сказал Боб. – Ей долго не несли салат Кобба, так она сняла кепку и отстригла нимб.

Салат Кобба подсказал Джеку, что, скорее всего, история подлинная, – он никогда не видел, чтобы Мира ела другой салат, более того, при нем она вообще ничего другого не ела.

Алан Херготт – будущий адвокат Джека по делам кино – сказал, что Мира периодически ему звонит и всякий раз оставляет одно и то же сообщение:

– Перезвони мне, или я вчиню тебе такой иск, что останешься без штанов.

Фраза на сто процентов в ее стиле.

– В этом городе ты быстро устаешь – оттого, что постоянно слышишь истории, которые уже слышал, – объяснил Алан Джеку. – Тебе звонит парень, что-то рассказывает, и ты должен притворяться, будто тебе жутко интересно, в то время как ты частенько знаешь о деле больше, чем собеседник. С Мирой все по-другому. Она всегда знает что-нибудь, о чем ты и думать не думаешь. Правда это, неправда – но у нее всегда есть чем тебя удивить.

В Голливуде о Мире Ашхайм ходило столько же баек, сколько о легендарном пенисе Милтона Берля. Подумать только, Джек встретился с Мирой из-за того, что его пенис оказался слишком маленьким, и только потому, что определила это ее порносестра. Да что там, если бы не Лоуренс, Джек вообще мог не встретить сестер Ашхайм, да и с Лоуренсом он познакомился только потому, что тот хотел трахнуть Эмму. Зная ее, Джек решил, что ее оттолкнуло от Ларри шестое чувство – она как-то догадалась, что его болт ей не подойдет или что тот не согласится лежать под ней трупом.

– Вообще-то, я давно не агент, – сказала Мира Джеку; они сидели за большим столом для пикника, какие популярны в Санта-Монике; там принято сидеть за одним столом даже малознакомым людям. – Мы с сестрой просто придумали агентство по поиску талантливой молодежи.

Джек растерялся – ему было странно это слышать после того, что он узнал о второй сестре Ашхайм. Но он давно решил, что даже не будет пытаться выяснить, как на самом деле работает эта индустрия. С самого начала Джек понял, что его работа – получить работу, а как быть актером, он уже знал.

Какой-то человек подсел к Джеку, развернул на углу стола газету и принялся сердито бормотать, словно всю жизнь только и делал, что ненавидел новости. На другой стороне стола, ближе к Мире, сидела семья из четырех человек – семейная пара, по виду куда-то торопящаяся, и двое детей, мальчик и девочка, ругающиеся между собой.

Как и Ротвейлер, Мира выделила в резюме Джека работу с Бруно Литкинсом. «Гей-коршун», как Джек называл про себя Бруно, оказался единственным известным лицом в его списке – никто иной не мог обеспечить ему работу.

– Я полагаю, на самом деле ты не трансвестит, ты просто знаешь, как выглядеть похожим на них, – сказала Мира.

– Именно так.

– Ну что же, Джек, как только до меня дойдут вести, что на рынке повышенный спрос на роли трансвеститов, я сразу тебя извещу.

Дети за столом явно раздражали Миру. Маленький мальчик лет шести-семи заказал себе хлопья с нарезанными бананами; получив заказ, он немедленно выложил оттуда все бананы и потребовал вместо них бекон, заказанный старшей сестрой, но та не собиралась давать ему ни кусочка.

– Милый, если ты хотел бекон, тебе следовало заказать его самому, – повторяла без конца мама.

– Вот, держи мои бананы, – сказал сестре брат, но та отказывалась принимать их в качестве эквивалента бекона (она вообще не собиралась меняться).

– Эй, смотри сюда, шкет, – грубо обратилась Мира к малышу. – Это тебе урок. Ты хочешь ее бекон, но тебе нечего ей предложить. Так сделки не заключают.

В киноиндустрии, как начал понимать Джек, всякое интервью – это кинопроба. Ты не знал, на какую роль пробуешься, ты выбирал себе роль сам – любую, какая в голову взбредет, – и играл ее. Джек посмотрел на девочку, которая не хотела делиться беконом. Лет девять-десять, на тарелке три кусочка. Вот, она будет мой единственный зритель, а оценивать игру будет Мира, и Мира это знает.

В «Бегущем по лезвию бритвы» Рутгер Хауэр играет блондина-андроида, того, который умирает последним. У него в руках – жизнь Харрисона Форда, но он сам умирает, и ему больше хочется поговорить с кем-нибудь, чем умирать в одиночестве.

«Я видел такие вещи, в которые вы, люди, и поверить не сможете», – говорит Рутгер Хауэр.

Вот эту сцену Джек и решил сыграть сейчас.

Избрав нужный тон, он обратился к девочке с беконом:

– Знаешь, у меня тоже есть младший брат. Он постоянно у меня все просил, все ему хотелось моих вещей; если у меня на тарелке лежал бекон, ему позарез требовался этот бекон, вот как твоему брату. Знаешь, я теперь думаю, надо было мне дать ему этот бекон, когда он просил, хотя бы кусочек.

– Почему? – спросила девочка.

– Понимаешь, я попал в аварию на мотоцикле, – сказал Джек и, потрогав себя за бок, скорчил гримасу, словно ему больно, и резко вдохнул, словно у него спазм; от неожиданности мальчишка даже проглотил кусок банана. – Рога вошли мне прямо сюда, прошили меня насквозь.

– Эй, это не застольный разговор, – сказала Мира, но ни дети, ни Джек – Рутгер ее в упор не видели.

– Я думал, у меня все в порядке, подумаешь, потерял одну почку, – объяснял Джек. – Видишь ли, всего у человека две почки, – обратился он к мальчику, – но достаточно, если у тебя работает одна.

– И что же с твоей второй почкой? – спросила девочка.

Джек пожал плечами, затем снова скорчился, словно от боли, – видимо, после аварии даже этот жест давался ему с трудом. Сам Джек в этот момент вспоминал слова Рутгера Хауэра: «Все эти моменты, все эти миги растают во времени, уйдут в небытие, как слезы, пролитые под дождем», – а вслух сказал:

– Моя вторая почка не протянет и полугода.

– Время умирать, – сказала Мира Ашхайм, пожав плечами; разумеется, это была следующая реплика Рутгера Хауэра, его последние слова в фильме, ясно. Мира хорошо его помнила.

– Разумеется, я мог бы попросить брата отдать мне одну из его почек, – продолжил Джек. – Понимаешь, в моем организме приживется только орган, полученный от брата или сестры, но сестры у меня нет.

– Ну так попроси брата! – радостно нашла решение девочка.

– Ну да, видимо, так мне и придется поступить, – согласился Джек. – Но видишь ли, есть одна маленькая проблема. Я никогда, ни разу в жизни ничего не дал ему, когда он просил меня, – даже маленького кусочка бекона.

– А что такое почка? – спросил мальчик.

Сестра аккуратно переложила кусок бекона ему на тарелку, в хлопья, обложенные бананами.

– Вот, держи, – сказала она ему, – зачем тебе почка?

– Джек, как только до меня дойдут новости о неожиданном росте спроса на роли Рутгера Хауэра, я сразу тебя извещу, – сказала Мира, но Джек знал: он произвел нужное впечатление, он выиграл.

Девочка смотрела, как ее брат ест бекон, Джек чувствовал, что она все еще думает о его словах.

– Можно я посмотрю на шрам, ну, где тебя прошило рогами? – спросила она.

– Нет, милая, за столом нельзя, – твердо сказала Мира.

Джек так сильно сосредоточился на своем единственном зрителе, что не заметил, как ушел сосед с газетой. Ну, на любом спектакле, даже на самом лучшем, какие-то зрители уходят; но Мира нашла здесь повод для критики. После завтрака она сказала Джеку:

– Журналиста ты потерял, дружок. В твои «рога» он ни на секунду не поверил.

– Я выбрал себе зрителя, девочку, – сказал Джек. – Ее и вас. Вот и весь мой зал.

– Девочка – невзыскательный зритель, ее легко очаровать, – сказала Мира. – Да и я, надо сказать, не очень-то поверила в рога.

– Вот оно что.

– Брось это дурацкое выражение, Джек, оно бессмысленное.

Тут Джек понял, что ему все-таки следует разузнать получше, что такое «компания по поиску талантливой молодежи», – любопытно, чем услуги Миры отличаются от услуг «обычных» агентов.

– Разве мне не нужно найти себе агента? – спросил он ее.

– Для начала дай мне найти тебе роль, – сказала она, – точнее, фильм и режиссера. А лучшее время искать агента – это время, когда он тебе на самом деле не нужен.

Джек часто думал, как могла бы повернуться его жизнь, найди ему Мира Ашхайм другой первый фильм – ну или хотя бы другого первого режиссера. Но он знал: единственное, на что ты не в силах повлиять, – это на свою первую роль; и еще ты не в силах оценить, как эта первая роль, этот первый опыт скажется на карьере.

Каждый молодой актер воображает, что в мире существует «идеальная роль» – такая, для которой он подходит лучше всех на свете. Взрослый Джек дал бы начинающим актерам такой совет – молите Бога, чтобы вам не досталась эта роль. Мира Ашхайм нашла ему такую роль, тень которой будет преследовать Джека до конца его дней.

– «Principiis obsta», то есть «опасайся начал»! – вскоре процитирует Джеку Овидия в очередном письме мистер Рэмзи.

Глава 21. Две горящие свечи

В конечном итоге своим успехом Джек Бернс был обязан Уильяму Ванфлеку, он же Бешеный Билл, он же Голландский Псих, он же Римейк-Монстр. Последнее прозвище Уильям получил за свое пагубное пристрастие к изготовлению фильмов «по мотивам» классики европейского кино, грубым и часто пошлым образом адаптированных к американской реальности и вкусам американских зрителей.

Самый яркий пример – судьба «Ножа в воде» Романа Поланского, снятого в Польше в 1962 году; Ванфлек переснял его в 1989-м под названием «Мой последний автостопщик». У Бешеного Билла семейная пара отправлялась кататься на лыжах, а не на яхте и подбирала по дороге автостопщика-трансвестита. Джеку Бернсу словно на роду было написано сыграть эту роль.

Ванфлек сам писал сценарии, сам же снимал по ним кино. Журнал «Вэрайети» как-то высказался в том духе, что нет такого фильма, который Римейк-Монстр не мог бы извратить, равно как и персонажа, чей пол он не смог бы изменить. Это не совсем правда – Билл, конечно, не стесняясь, воровал сюжеты у европейских коллег, но, отдадим ему должное, выбирал лишь самое лучшее, да и в фильмах своих готовил изысканный коктейль из европейской эксцентричности и американского секса и насилия, не забыв укутать персонажей в роскошные одежды обмана и двуличности, – и аудитория, и Билл просто обожали такое.

На федеральной трассе номер сорок в Колорадо есть участок близ перевала Бертуд, буквально напичканный зигзагообразными поворотами; зимой эту дорогу закрывают для принудительного спуска лавин, и частенько на ней ловят попутные машины лыжники или сноубордисты – чтобы вернуться к своему запаркованному подальше от опасных мест транспорту.

В первой сцене «Моего последнего автостопщика» мы видим на дороге красавицу-лыжницу с рюкзаком и лыжами на плечах, она ловит машину на сороковом шоссе. Через пять минут все узнают, что никакая она не лыжница, а Джек Бернс и выглядит потрясающе.

Джек получил роль не только потому, что однажды играл трансвестита у Бруно Литкинса; Голландский Псих захотел, чтобы автостопщика исполнял человек, совершенно еще зрителям незнакомый.

Мимо едет машина, в ней семейная пара; они разглядывают Джека-девушку (верно, есть на что посмотреть).

– Езжай мимо, – говорит женщина.

Мужчина дает по тормозам.

– Это мой последний автостопщик, клянусь.

– Ты уже клялся, Этан, – укоряет его женщина. – И в прошлый «последний» раз это опять была красивая девушка.

Джек крепит лыжи на верхнем багажнике, а пара тем временем рассматривает его поближе. Этан глаз не может отвести от грудей красотки, а жену больше привлекают ее черные волосы до плеч. Джек садится на заднее сиденье. Этан поправляет зеркало, чтобы лучше видеть подобранное сокровище, его жена замечает это, ее раздражение растет.

– Здравствуйте, меня зовут Джек, – говорит им он, снимая парик и стирая с губ помаду лыжной перчаткой. – Вы, наверное, решили, я девушка?

Женщина оборачивается и видит, как Джек убирает парик в рюкзак. Этан в зеркале заднего вида наблюдает, как тот расстегивает молнию на куртке (очень плотно сидящую на нем) и, к его ужасу, вынимает оттуда накладные груди, которые прячет в рюкзак вслед за париком. Вы уже поняли, это фильм категории «Б», но первая сцена все равно хорошая, да и фанатов у фильма оказалось в итоге порядочно – он даже стал культовым.

– Привет, а меня зовут Николь, – говорит женщина Джеку, неожиданно мило ему улыбаясь.

Николь играла Жюстина Дунн; это оказался ее последний фильм перед чудовищной автокатастрофой (пять машин столкнулись на пересечении четыреста пятого шоссе и бульвара Уилшир), которая изуродовала ее лицо и положила конец карьере.

Поняв, что Джек – мужчина, Этан приказывает ему выметаться из машины.

– Этан, ты его подобрал, так что, будь добр, довези, куда он хочет, – просит Николь.

– Я подобрал не его, а ее, – говорит Этан.

Джек смотрит через плечо на поворот, у которого они его только что подобрали.

– Здесь не очень-то безопасно останавливаться, – говорит он.

– Вон из машины! – ревет Этан.

Следующим кадром зрителям показывают изнутри черный микроавтобус, на скорости проходящий тот самый зигзагообразный поворот, в нем сидят несколько сноубордистов, передают друг другу косяк. На фоне этого кадра раздается голос Николь:

– Если он выходит, Этан, то я выхожу вместе с ним.

Снова в кадре Этан и Николь в остановившейся машине. Этан не дает жене отстегнуть ремень безопасности. Джек уже снял сверху лыжи, стучит в дверцу, Николь опускает стекло. Джек, в совершенно мужском обличье, говорит:

– Прошу прощения, мне просто чаще удается поймать машину в женском платье.

И делает шаг назад от машины – ага, а вот и наш черный микроавтобус!

Водитель резко рвет руль влево, автобус юзом выносит на встречную полосу, один из сноубордистов показывает оттопыренный средний палец Этану, Николь и Джеку. Этан и Николь исходят холодным потом от ужаса (они едва не улетели в пропасть), Джек же и бровью не повел.

С этого момента фильм, так сказать, идет под откос. По телевизору и в рекламе из него показывали только эти первые кадры.

На момент выхода «Автостопщика» на экраны Джеку исполнилось двадцать четыре, Жюстине – на двенадцать лет больше; она выглядела очень привлекательной «женщиной постарше», как раз для Джека.

Еще в фильме была одна по-настоящему крутая сцена – Джек в женском платье возится с косметикой в туалете ресторана при горнолыжном курорте. Из кабинки, поправляя юбку, выходит Николь. Оба выглядят шикарно, но Жюстине тридцать шесть, и ни для кого не секрет, кто смотрится лучше.

– Что за машину ты пытаешься поймать на этот раз? – спрашивает она Джека.

– Машину под названием «ужин», – отвечает он.

– А билеты на подъемник сам покупаешь?

– Горнолыжный спорт – дорогое удовольствие, – пожимает он плечами, – так что я стараюсь не платить за ужин.

Жюстина внимательно смотрит на Джека и спрашивает:

– А что ты делаешь после ужина?

– Отговариваю парня, который меня снял, – объясняет Джек. – А ты что делаешь после ужина?

К этому моменту Николь все еще не ушла от Этана, чем весьма недовольна.

– Я пытаюсь его отговорить, – отвечает она с грустью в голосе.

Тут Джек целует ее в губы – зрителю неясно, целует он ее как мужчина или как женщина, момент чрезвычайно двусмысленный, так ведь в этом весь смак! «Автостопщик» стал одним из самых любимых у фанатов Жюстины Дунн – их у нее появилась целая армия, едва она попала в катастрофу и, как следствие, пропала с экранов. В основном это были психи – из тех, кто превращает в героев погибших или получивших травмы актеров.

Для Джека фильм определил некую тенденцию, такую мощную, что он не в силах был с ней совладать.

Опыт борца научил его сгонять и держать нужный вес, так что он всегда был худой, – как верно отметила Мишель Махер, вылитый Джонни Вайсмюллер, только чуть меньше ростом.

– Андрогиния тебе очень к лицу, – говорила Мира Ашхайм.

В самом деле, Бешеный Билл сделал из Джека секс-символ, точнее, этакий вертлявый секс-флюгер – все знали, что он очень сексуальный мужчина, который выглядит еще сексуальнее, вырядившись женщиной.

Джек сыграл автостопщика за три года до дебюта Джея Дэвидсона в роли Дила в фильме «Жестокая игра в слезы»; все знали, что Нил Джордан первоклассный сценарист и режиссер, в отличие от Бешеного Билла, и всё же понимали – Джей Дэвидсон лишь повторяет рисунок роли, впервые исполненной Джеком Бернсом.

Разумеется, Джек не рассчитывал в этой роли состариться (уж больно узок круг доступных Голливуду сюжетов для таких персонажей). Но для начала получилось весьма неплохо. Джек не заработал столько славы, сколько Эмма своей первой книгой – та занимала первое место в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс» уже пятнадцать недель, когда на экраны «избранных кинотеатров» вышел «Автостопщик». Да и в Торонто Эмма прославилась куда больше Джека – в Канаде никто не может стать знаменитее, чем канадец, родившийся в Канаде и добившийся успеха в Штатах. Но послушать Алису или, не дай бог, мистера Рэмзи, и вы подумали бы, что Джек затмил самого Джеффа Бриджеса (по крайней мере, в качестве трансвестита) и заработал больше денег, чем Харрисон Форд.

«Автостопщик» был откровенно плохой фильм, но крупные планы Джека запомнились – их даже спародировали в передаче «Сатердей найт лайв», что лишь добавило Джеку известности; плюс на некоторое время Бешеный Билл превратился в знаменитость и появлялся в целой серии ток-шоу, рассказывая, какой матерый талантище Джек Бернс (а началось все с интервью ночью у дверей больницы, где лежала в коме после катастрофы Жюстина Дунн).

Бешеный Билл нисколечко не врал. Мира Ашхайм заставила Джека сыграть у него еще в одной картине – Билл, расхваливая Джека за роль второго плана, на самом деле рекламировал свой следующий фильм, которому, увы, не суждено было стать культовым. Да, здесь Джек играл сразу и главную мужскую, и главную женскую роль, но фильм-то все равно был категории «Б», да и знаменитой партнерши, вовремя разбившейся в автокатастрофе, ему не нашлось.

В промежутке между двумя ролями у Ванфлека на славу Джека работала слава Эммы – у нее все время брали интервью, и она не уставала рассказывать в них про своего друга. Так, в статье, напечатанной в журнале «Пипл», Эмма поведала миру, что живет с Джеком в одной квартире, и опубликовала фотографии, где они мило обнимаются на диване, а также знаменитый кадр, где Джек превращается из мужчины в женщину – левая половина губ в помаде, словно его кто-то слишком страстно целовал.

– Наша любовь совершенно платоническая, – размножали газеты слова Эммы, – мы просто живем в одной квартире.

А в другом интервью Эмма говорила так:

– Джек жутко фотогеничный, я все время его снимаю.

Иллюстрацией к этой фразе служила фотография спящего Джека.

Наверное, кроме Алисы и Лесли, никто не верил, что Эмма и Джек не любовники, да и Лесли порой выражала сомнения – как и этот гад Лоуренс. Эмма рассказала Джеку, что однажды наткнулась на Лоуренса в «Мортонс», он обедал. Незадолго до того он потерял работу в Си-эй-эй, но на Эмму накинулся не чтобы жаловаться на жизнь, а чтобы прожужжать ей все уши, как он открывает собственное агентство, потому что настала пора «избавиться от старья» (в означенную категорию попала и Мира Ашхайм, которую он так и называл – «отработанный материал»).

Ни «старья», ни «новья» за ужином с Лоуренсом не было, отметила Эмма, – стало быть, он просто лгун, потерявший работу. В «Мортонс» – дорогущее заведение для знаменитостей в Мелроуз, в Западном Голливуде, – не ходят обедать в одиночку. Сделок у Лоуренса не предвидится, решила Эмма, наверное, поэтому он и стал ей грубить.

– Так ты все еще вешаешь людям на уши лапшу, что не трахаешься со своим дружком? – спросил Лоуренс, подразумевая Джека. – Он теперь не ходит на вечеринки, вырядившись девчонкой?

Эмма могла бы выбить из Лоуренса последнее дерьмо, но не стала.

– Лоуренс, ты самый профессиональный неудачник в целом свете, – только и сказала она; забавно, что Лоуренс сам этого не понимал.

Эмма уволилась со студии за пару месяцев до выхода «Сценарных тонн глотателя».

– Знаете, производство сценариев попросту не для меня, – так она сказала начальству.

А подоплека этой истории была вот какая. Один из больших боссов прикарманил целую пачку сценариев с замечаниями Эммы. В Голливуде, оказывается, есть нечто вроде неписаного правила – полного мудака нельзя называть полным мудаком, по крайней мере на бумаге. Босс решил, что Эмма правило нарушила, и разослал ее комментарии агентам авторов отвергнутых ею сценариев – думал, наверное, что так он ее накажет. Только не угадал – ведь если копии начал делать один человек, за ним последуют все остальные; так отзывы Эммы попали в руки боссов с других студий. Боссы-конкуренты не имели ничего против – их подчиненным приходилось читать те же, уже отвергнутые Эммой сценарии: авторы-то продолжали рассылать их по студиям.

Более того, кое-какие из этих сценариев иными студиями были приняты в производство, по парочке уже были отсняты ленты и шел монтаж, а одну даже успели выпустить на экраны! Разумеется, газетные отзывы, в меру нейтральные, были далеко не столь проницательны и написаны отнюдь не так ярко, как Эммины; более того, ее отзывы понравились даже агентам отвергнутых ею авторов (кое-кто из таких агентов даже предлагал Эмме работу).

Один радиоведущий, интервьюируя Эмму в прямом эфире, попросил у нее разрешения зачитать ее заметки вслух.

– Да ради бога, – ответила она, – их все равно уже прочел весь свет.

А что, лишняя реклама «Глотателю» не помешает.

Не стоит и говорить, что друзей в стане сценаристов у Эммы не прибавилось, но что решительно вывело кинопублику из себя, так это ее открытое заявление, что ей совершенно неинтересно писать сценарии самой (и, в частности, она не собирается переделывать в сценарий «Глотателя»). Роман, с ее точки зрения, и так на треть порнофильм; из такого материала кино не сделаешь. А чтобы уже никто не мог снять по роману фильм против ее воли, Эмма требовала для себя от потенциальных заказчиков таких прав по контролю за потенциальным сценарием, каких никогда не дают авторам книг вообще – и уж во всяком случае не дают авторам, первой книге которых без году неделя. Эмма утверждала на публике, что не заинтересована в фильме по роману, но одновременно сообщала, что готова продать права, но при одном условии: у нее будет полный контроль над сценарием, и не только, – она намерена контролировать выбор актеров и режиссера и даже монтаж. Она точно знала – такой договор на фильм по «Глотателю» никто никогда не подпишет.

Эмма появлялась во всех обычных голливудских местах – чаще всего с Джеком, чем дальше, тем чаще, – и публика считала, что она копит материал для следующего романа про Голливуд. Джек не знал, так ли это (в то время); ему казалось, Эмме просто нравится ходить туда, где можно поесть и выпить. Эмма же считала, что она призрак-мститель, который напоминает день ото дня студийным боссам, что есть в мире читатели сценариев, которые умеют еще и писать.

Среди киношников вскоре утвердилось мнение, что «Глотателя» «невозможно снять»; на самом деле в Голливуде это комплимент. Правда, чтобы сохранить внимание киношников, надо изредка писать книги, в эту категорию не попадающие.

Джек очень беспокоился за Эмму. Она зачем-то купила дом, что они снимали в Санта-Монике; переезд из Вениса так ей не понравился, что она решила больше никогда не переезжать. Но и снимать этот дом было сущей глупостью, а уж покупать!

Два этажа и три спальни на нижнем конце Энтрада-драйв, там, где Энтрада сливается с Тихоокеанским шоссе (даже на фоне жужжания кондиционера ты слышал шум машин). Часть окон выходила на задний двор итальянского ресторана – с соответствующим помойным запахом (конечно, выкинутая лазанья пахнет лучше, чем рыба, но все-таки!).

Но когда у Эммы вышла первая книга, они жили именно на Энтрада-драйв, и тут-то она и стала «независимым романистом», как с гордостью себя называла. Наконец-то свершилась ее месть, наконец-то она отплатила факультету кино за украденные у нее годы – стала знаменитой в столице киноиндустрии США, причем потому, что написала роман, а не сценарий. И конечно, покупка дома на Энтрада-драйв – еще один способ для Эммы показать киношникам кукиш. Она приехала в Лос-Анджелес аутсайдером и намеревалась им оставаться – напоказ, назло всем.

– Нет, конфетка моя, в Беверли-Хиллз я не перееду.

– Ну и ладно, мы все равно там обедаем чуть не каждый день.

Скорее даже ужинаем, причем все позднее и позднее, особенно в последнее время. Джек не пил, поэтому был за рулем, что позволяло пить Эмме, – она легко в одиночку уговаривала бутылку, причем к этому моменту ужин, как правило, еще не был закончен. Больше всего Эмма любила ресторан «Кейт Мантилини».

– Ну зачем мы туда ездим? Ведь это же черт-те где, а ты и заказываешь только что бутерброд со стейком и пюре, – ныл Джек, который не ел ни хлеба, ни картошки.

Но она обожала сидеть за длиннющим баром в «Кейт». Ее все там знали, каждый спрашивал, как продвигается ее новый роман.

– Продвигается, будьте покойны, – отвечала Эмма. – А вот вы лучше познакомьтесь, это Джек, мы с ним живем в одном доме. Да вы его в кино видели, он играл девицу в «Моем последнем автостопщике». Я имею в виду, ту, красивую.

– Я играл автостопщика, – разъяснял Джек. Несмотря на требования Миры Ашхайм сбрить щетину, он все равно ее носил – андрогиния, конечно, хороша, кто бы спорил, но полезно иногда ее немного сглаживать, и щетина тут в самый раз.

По вечерам в понедельник Джек и Эмма отправлялись в «Дэн Тана». В баре показывали «Футбол по понедельникам», но официанты при этом носили смокинги. Толпа была голливудская, но более разухабистая, чем в других местах, – то ли кинодельцы, то ли люди, пытающиеся таковыми стать, а вокруг них свита из шлюх и телохранителей. По стенам стояли муляжи книг, столы застелены красно-белыми в клеточку скатертями, а блюда в меню носили имена знаменитостей.

– Конфетка моя, однажды здесь будут подавать филе оленины, названное в твою честь, – не уставала говорить Эмма Джеку, обычно заказывая телячьи отбивные «Лью Вассерман»[18]. Когда Лью умер, Джеку там всякий раз становилось не по себе – получалось, что Эмма ест кусок настоящего Вассермана. Еще Эмма любила стейк по-диллерски, Джек же почти ничего не ел, только салат. Он снова пил, как в эксетерские времена, много холодного чая; после двух литров этого напитка на пустой желудок Джек был готов танцевать всю ночь.

Эмма тоже любила ночную музыку, а особенно заведение на бульваре Сансет под названием «Кокосовая дразнилка», там играли старый быстрый рок-н-ролл («потные танцы», как говорил Джек). Туда ходили совсем юные персонажи, Эмма обычно снимала какого-нибудь юнца и тащила его домой, а Джек старался не смотреть, как они обнимаются на заднем сиденье.

– Слушай, дружок, – говорила малышу Эмма, – ты должен делать только то, что я скажу, и точно так, как я скажу, понял?

Джек старался не слушать и не воображать себе, как Эмма сидит поверх очередного танцора. Он старался не думать и о ее болезни, но никак не мог забыть, как застал ее в туалете однажды ночью в слезах, скорченную от боли.

– Он сказал, что не будет двигаться! – кричала Эмма. – И ведь обещал, мудак сраный!

По утрам после таких вечеров Эмма не вставала рано – во все другие дни она поднималась ни свет ни заря и садилась за работу, за «номер два», как она называла теперь свою грядущую книгу. Она вела себя очень дисциплинированно, даже слишком, и все же на нее уже ничто не давило – первую книгу она опубликовала и была уверена, что и вторую опубликует тоже.

В известной мере ничто не давило и на Джека. Да, он сделал свой первый фильм с Уильямом Ванфлеком, хуже, подписал контракт на второй, но это никого не шокировало ни в Си-эй-эй, ни в других конторах. Возможно, одна из них согласится вести дела Джека, когда он закончит с Бешеным Биллом. Покамест за него хлопотала Мира Ашхайм – она даже потребовала, чтобы Джек звал ее менеджером.

Он бросил работу в «Американ Пасифик» без обид – переспал всего с двумя официантками, да и то одна из них бросила его первой. Сниматься в кино, даже у Голландского Психа, было много лучше, чем выходить в вечернюю смену.

Эмма наняла Джека читать письма от фанатов. Ничего негативного она не желала видеть, и ему полагалась выкидывать вон всю критику.

– Угрозы убить меня тоже не показывай, Джек, сразу пересылай в ФБР.

Означенных угроз не поступало, вообще почта в основном была позитивная – плохо только, что почти все корреспонденты сгорали от желания пересказать Эмме историю своей жизни. Просто удивительно, как много на свете людей «с дисфункциями» и как все они хотят, чтобы Эмма написала именно о них.

Эмма тоже фильтровала письма Джека, но он-то в итоге прочитывал их все, и добрые и злые. Ему не слали и двадцатой доли того, что Эмме, зато почти все хотели так или иначе с ним познакомиться. Письма от транссексуалов («бабы с хером», так их звала Эмма), всенепременно с фотографиями, письма от голубых, всенепременно с вопросом, а не гей ли Джек. Лишь изредка приходили письма от девушек – обычно с выражением надежды, что Джек нормальный.

Ему больше нравилось читать Эммины письма, чем свои, – он надеялся, что настоящая Мишель Махер напишет Эмме, поинтересуется, почему она дала персонажу ее имя. Но от Мишель Махер так ничего и не пришло.

Джек места себе не находил из-за того, что ничего не знает про Мишель; более того, он испытывал почти физическую боль от мысли, что Мишель видела «Автостопщика» и нашла его игру «чересчур странной».

– Конфетка моя, ты погоди, вот она увидит твой следующий фильм – тогда точно скажет, что «страннее уже некуда», – хохотала Эмма. Она прочитала сценарий Ванфлека; реакция ее была такая: – У меня нет слов!

И это у Эммы!

На этот раз Бешеный Билл обокрал совершенно чудесный, но никому не известный фильм, решив поживиться на соотечественнике по имени Петер ван Инген. Тот умер от СПИДа вскоре после того, как выпустил свой первый и единственный полнометражный фильм – «Дорогая Анна Франк» (как бы первая фраза письма, адресованного покойной девочке), – который получил какой-то приз на каком-то фестивале в Нидерландах. Его даже дублировали для проката в Германии – вот и вся история. В результате фильм видели только голландцы, но среди них был Уильям Ванфлек, и он так переделал несчастное кино, что даже сам автор, Петер ван Инген, не узнал бы родное дитя.

«Дорогая Анна Франк», – начинает фильм закадровый голос, принадлежащий молодой еврейке, жительнице современного Амстердама. Ей столько же лет, сколько было Анне, когда нацисты нашли ее и отправили в лагерь смерти вместе с семьей.

Эмма и Джек смотрели оригинальный фильм у Бешеного Билла. Римейк-Монстр жил в бесконечно уродливом особняке на Лома-Виста-драйв в Беверли-Хиллз; он обожал гончих, они носились по его дому как тараканы, скользя по полированному паркетному полу. Ванфлек держал собственного повара и садовника, супружескую пару из Суринама – женщина ростом с ребенка и такой же муж.

– Дорогая Анна Франк, – переводил хриплым прокуренным голосом с нидерландского Уильям для Эммы и Джека, – я верю, что ты живешь во мне и что я рождена тебе служить.

Девушку зовут Рахель. После школы и по выходным она работает гидом в доме-музее Анны Франк, что на Принсенграхт, 263. Дом открыт круглый год и закрывается только на Йом Киппур.

– Дом Анны Франк прекрасен, но в нем грустно, – говорит в камеру Рахель, словно перед ней не зрители, а туристы и она водит их по музею.

Нам показывают исписанные ею страницы, фотографии. Рахель специально стрижется так, чтобы походить на Анну, она ненавидит современную моду и носит по возможности одежду из той эпохи.

Мы видим, как Рахель ищет себе такую одежду на блошиных рынках, видим ее по ночам: она прячется от родителей в спальне, вставая в позы и принимая выражение лица, какие мы видели на фотографиях Анны.

– Они ведь могли и спастись, – неустанно повторяет Рахель, – ее отец, Отто, например, мог добыть лодку. Они бы выплыли через Принсенграхт в Амстел, а по ней отправились бы куда-нибудь, не в море, конечно, но туда, где были бы в безопасности. Я знаю, я уверена – они могли спастись.

К этому моменту в фильме еще ничего не произошло, но Эмма уже рыдала.

– Вот видишь, я же говорю, отличное кино, – поддакивал сам себе Ванфлек и как бы одновременно спрашивал мнение Джека. – По-своему великий фильм.

Рахель постепенно теряет разум, воображая, что она – воскресшая Анна Франк; она верит, что может переписать историю. На Йом Киппур, единственный день в году, когда музей закрыт, она открывает дверь своим ключом и входит внутрь. Она переодевается и превращается в Анну – уж слишком они походят друг на друга, до дрожи, – а на следующее утро уходит прочь из музея мимо стоящих в очереди туристов, словно она и есть Анна Франк! Кто-то из несостоявшихся посетителей кричит от ужаса, приняв ее за привидение, другие идут за ней следом и фотографируют.

Она идет к берегу канала Принсенграхт, где в лодке ждет ее отец Отто. Разумеется, полный абсурд – лодка вылитая гондола, больше подходит для Венеции, чем для Амстердама, в то время как Отто совершенно не похож на итальянца-гондольера. Анна садится в лодку и машет ошарашенным туристам.

Это и правда шикарный кадр – лодка плывет по каналу, камера снимает ее с золотого купола Вестеркерк. Толпы зевак собираются на мостах, машут девушке; потом лодка выходит в реку Амстел – там зевак еще больше, их аплодисменты еще громче.

И тут воображаемый мир умирает, сделано это с помощью почти одного лишь звука – раздается грохот солдатских сапог по мостовой, затем по дереву (ступеньки дома Анны Франк), потом мы видим пустой дом, внутри все вверх дном, опрокинутая мебель, разбросанные по полу бумаги. Нет, все-таки ей не удалось сбежать.

К этому моменту Эмма выплакала все глаза, не рыдала уже, а выла. В мозгу у Джека мешался грохот нацистских сапог и шуршание когтей ванфлековских борзых по полированному полу особняка на Лома-Виста-драйв. Джек думал вот о чем – какой именно способ Бешеный Билл выберет, чтобы надругаться над «Дорогой Анной Франк».

Он и представить себе не мог какой! Сценарий Ванфлека погрузил и Эмму, и Джека на несколько дней в глубочайшую депрессию.

– Знаешь, пойду-ка я в спортзал, – сказал он Эмме, прочтя сценарий в первый раз.

Эмма ответила своим неподражаемым:

– У меня нет слов, – а затем сказала, что идет работать. Когда Джек вернулся после тренировки, она продолжила: – Я должна была сразу догадаться. Он бы ни за что не дал тебе сыграть Анну Франк.

В день, когда они впервые прочли сценарий и узнали, во что превратится «Дорогая Анна Франк», Джек нашел силы только на спортзал, а Эмма только на свой роман «номер два». Но что там, самого Господа Бога вырвало бы, прочти Он сценарий Голландского Психа.

Успех превратил Эмму в совсем уже клинического трудоголика. Она вставала, когда с шоссе начинали доноситься первые звуки утреннего часа пик, и выпивала несколько чашек крепкого кофе кряду, иногда с закрытыми глазами, но всегда с включенной музыкой – обязательно что-нибудь погромче и пометаллюжнее. Джека с ее музыки воротило, но он готов был ее терпеть – все-таки лучше, чем то, что доносится с шоссе.

Эмма писала все утро, кофе служил ей «любимым аппетитоподавителем». Когда сил бороться с голодом не оставалось, она ехала обедать. За едой совсем ничего не пила, зато много ела – и в обед, и в ужин (как правило, поздний).

Ей нравилось место под названием «Ле дом» на Сансет-стрип, от него пахло старым Голливудом, но там до сих пор водились студийные боссы, агенты и адвокаты, и еще «Спаго» в Западном Голливуде, то есть настоящий «Спаго», первый и неповторимый, на бульваре Сансет. И еще ей обязательно, каждую неделю, требовалась доза «Пальмы» на бульваре Санта-Моника – заведение, слишком дорогое даже для самых успешных писателей; по словам Эммы, там больше агентов, чем омаров в аквариуме и стейков в холодильнике.

Эмма себя не жалела и, как говорится, жгла свечу с двух концов – после обеда шла в спортзал и часа два-три занималась с гирями и гантелями. После гантелей, когда, с точки зрения Эммы, «переваривание пищи завершено», она делала по сотне-другой подъемов туловища из положения лежа (тренировала брюшной пресс). И никакой аэробики – этим она занималась не в спортзале, а на танцполе и в постели поверх снятых на танцполе юнцов.

Для такой большой девочки – не слишком ли большая нагрузка, думал Джек и поэтому не любил, когда Эмма водила автомобиль, даже днем. Если она садилась за руль, то неслась во весь опор – и при этом как раз о скорости Джек беспокоился в последнюю очередь.

Эмма обожала бульвар Сансет; еще в Торонто, школьницей из Святой Хильды, она мечтала, как будет гонять по нему. Эмма обожала ездить всюду, куда вел Сансет, – в Беверли-Хиллз, в Западный Голливуд, в Голливуд – куда угодно, лишь бы ехать по бульвару Сансет.

Джек больше всего боялся за нее, когда она ехала домой в Санта-Монику. Он знал, что она сначала объелась как полоумная, а потом до изнеможения вкалывала в спортзале. Еще Джек боялся поворотов на Сансете, а еще – выхода на Тихоокеанское шоссе, после левого поворота на Чотокву, перед Палисейдс, уж слишком он круто идет вниз. Там нужно было перестроиться в крайний левый ряд и развернуться.

Происходило все это ранним вечером, как раз в час пик, Эмма была совершенно вымотанная после спортзала, а еще накачанная водой (литра четыре как минимум). На Чотокве полно машин, повернуть непросто, плюс, сделав поворот на три четверти, Эмма видит океан. Джек хорошо ее знал – как только она видит океан, это бесконечное, сверкающее голубое пространство, она сразу забывает про встречные машины. Она же из Торонто, а Лос-Анджелес очаровывает тебя тем сильнее, чем дальше от океана ты жил раньше, и, уж конечно, из Торонто ну никак нельзя увидеть Тихий океан.

Джек всегда ждал, пока Эмма не вернется домой, на Энтрада-драйв, и не сядет писать, и только после этого отправлялся в спортзал сам (иногда ходил в «Золотой», но тщательно скрывал это от Эммы).

В такое время в зале было хорошо, всего несколько человек, из тех, что не пьют, и даже из тех, что не едят. Да, попадались и довольно пухлые экземпляры, но в основном с весами работали тощие, мускулистые девушки, при первом же взгляде на которых можно было ставить диагноз «анорексия». Одна такая рассказала Джеку, что живет на фруктовой диете; каждый день она не меньше часа проводила на тренажере «лестница».

– И что это такое? – спросил Джек.

– Ягоды, чайная ложка меда, нежирный йогурт и еще один банан каждый третий день. Поверь мне, человеческому организму больше ничего не нужно.

Однажды она упала с тренажера и не встала. Один из тренеров по йоге пошутил – у девушки, мол, разом отказал толстый кишечник, от обиды наверное. Джек помнил, как коллеги-бодибилдеры встречали на улице «скорую помощь» – приветливо махали полотенцами.

Джек сидел на своей обычной диете – в основном белки, чуть меньше углеводов, чем обычно, несмотря на то что он много работал на беговых и им подобных тренажерах. Гирями он особенно не увлекался – вес брал небольшой, главное, побольше повторений. Он не хотел качать мышцы. Работа, точнее, перспективы ее получить требовали от него быть «как Джонни Вайсмюллер» – худым и стройным.

У него всегда немного кружилась голова, когда он покидал спортзал; он возвращался к Эмме, и они ехали ужинать. Наутро желудок, как обычно, съеживался. Можно сказать, Джек тоже жег свечу с обоих концов – но иначе, чем Эмма.

Однажды вечером Эмма, пожирая очередную порцию пюре в «Кейт Мантилини», заметила, что Джек не доел салат. Он бросил есть, наблюдая, как ест она, – и на лице его отразился страх, не отвращение, а именно страх. Джек, впрочем, знал, что Эмме больше понравилось бы отвращение.

– Боишься, я обожрусь и помру молодая? – усмехнулась она.

– Да нет… – неуверенно произнес Джек.

– Ну а вот я именно такого мнения, – сказала она ему. – Если аппетит не покончит со мной первым, то его дело достойно завершит вагинизм.

– Что ты, ведь от вагинизма не умирают! – сказал Джек, не зная, правда это или нет.

Эмма с набитым ртом только пожала плечами и продолжила поглощать пюре.

Глава 22. Золотые кадры

В 1989 году лидерами по сборам оказались «Бэтмен» и «Смертельное оружие – 2», «Оскар» же за лучший фильм ушел к «Шоферу для мисс Дэйзи». В этом же году вышел «Экскурсовод», второй фильм с Джеком Уильяма Ванфлека; никаких наград он не получил.

Музей Анны Франк перенесся в Лас-Вегас и превратился в храм давно покойной звезды рок-н-ролла, без затей срисованной с Дженис Джоплин, только покрасивее (ее-то и играл Джек). В храм стекаются ненормальные фанаты дохлого секс-символа: в начале фильма она захлебнулась в собственной блевотине после бурной пьянки. Звали покойную Мелоди, ее группа «Идеальная невинность» начала выступать в битниковских местах Калифорнии, Венисе и Норт-Бич в начале шестидесятых. Сначала они играют фолк-джаз-блюз, затем переходят на психоделический рок и обретают новый дом и зрителей в Сан-Франциско среди «детей-цветов» в 1966 году.

В фильмах Уильяма Ванфлека не было ничего оригинального, все откуда-нибудь да украдено; разумеется, история Мелоди и ее группы, включая географию и эпоху, четко повторяет хронологию успеха Дженис Джоплин и ее группы «Big Brother and the Holding Company». А первый хит Мелоди, «Ты не смеешь обращаться с моим сердцем, словно это тряпка», звучит подозрительно похоже на «Ball and Chain» Большой Мамы Торнтон. Джек неплохо спел эту песню.

Джек – Мелоди, как когда-то Дженис, вскоре бросает группу и начинает сольную карьеру. К 1969 году альбомы Мелоди становятся сначала золотыми, затем платиновыми, потом трижды платиновыми. Мелоди возвращается к блюзу и записывает свой последний хит «Гадкого Билла больше нет», оду бывшему любовнику, который частенько ее бивал, лидер-гитаристу «Идеальной невинности»; таблоиды утверждали, что Мелоди однажды пыталась отравить его, подмешав крысиный яд в марихуану. Разумеется, «Гадкий Билл» звучал весьма похоже на «Me and Bobby McGee».

Далее Джек – Мелоди чинно умирает, захлебнувшись в собственной блевотине в лас-вегасском отеле после концерта, – отчего ее храм-музей и возводят в столице казино, на знаменитой Полосе, Лас-Вегас-cтрип, близ отеля «Мандалай-Бей». Витрины с нижним и совершенно не невинным бельем Мелоди выглядят грубо и неуместно посреди всех этих блестящих казино и отелей, но Голландский Псих всегда мечтал снять фильм в Лас-Вегасе, а уж если он чего решил, сделает обязательно.

Бешеный Билл, наверное, мог найти певца получше Джека, но девицу сексуальнее не нашел бы никогда.

– Конфетка моя, на тебя стоял у всех, будь он у меня – и у меня бы стоял, – сказала потом Джеку Эмма. – Пел ты не совсем идеально, но тебя хотели все до единого, уж мне можешь поверить.

– Я сторонник простых решений, – сказал Бешеный Билл Джеку. – Пусть экскурсовода зовут Джек.

Джек – Джек – верный фанат «Идеальной невинности», особенно ее первых лет. Когда Мелоди бросает группу, Джек еще учится в колледже, а когда она умирает, он только-только оканчивает университет. Он поклоняется ей совсем не так, как обычные фанаты, которые начинают любить героев только после смерти. В фильме Джек не ходит, а танцует, в его голове все время играет «Гадкий Билл» и «Ты не смеешь».

Мерзкий менеджер бесстыжего храма под названием «Музей Мелоди» нанимает Джека экскурсоводом, но тому не нравится экспозиция – он считает, что Мелоди тут эксплуатируют, хотя сама-то шлюшка эксплуатировала себя о-го-го как. Джек не против коллекции ее музыкальных инструментов и фотографий с гастролей, музыка тоже хороша, разумеется; все это вполне невинно, с его точки зрения. Но часть экспозиции «компрометирует» певицу – вот фотографии, где она обнимается с избивавшим ее лидер-гитаристом, вот она пьяная, валяется без сознания в непристойных позах на полу то одного мотеля, то другого. Вот ее одежда, в первую очередь интимная часть гардероба; Джек считает, что никто не имеет права залезать ей под юбку и в джинсы. Особенно его воротит от коллекции пустых бутылок – этикетки некоторых из них датированы годами после смерти Мелоди, так что она даже не могла видеть их в продаже, не то что пить.

Менеджер, предвестник персонажа Харви Кейтела из «Священного дыма», говорит Джеку, что бутылки нужны «для создания атмосферы», а что до белья, особенно до розовых стрингов, так эти экспонаты «просто необходимы».

Рахель верила, что Анна Франк могла спастись, ну и Джек, разумеется, тоже считает, что Мелоди незачем было умирать. Если бы он находился рядом, был бы с ней знаком, он бы, конечно, ее спас. Он считает, что лас-вегасский храм – предательство по отношению к ней, а все его экспонаты лишь издевательство над ее памятью.

Однажды ночью Джек отпирает дверь музея своим ключом и входит внутрь. С собой у него пара пустых чемоданов, туда он складывает все вещи, которые считает «слишком интимными» или «порочащими» в остальном безупречную репутацию Мелоди, – она-то, судя по всему, свята лишь для него одного. Мимо проезжает полицейская машина, копы видят свет в закрытом музее и выходят разбираться. Но прежде Джек – Джек успевает превратиться в Джека – Мелоди. В одежде покойной певицы он выходит из музея мимо ошарашенных полицейских (еще бы, не всякому мужчине удается так шикарно выглядеть в черном нейлоновом костюме с зелеными блестками) прямо на Полосу. Эта сцена – единственная гениальная находка Голландского Психа: в этот момент зрители впервые видят знаменитую центральную улицу Лас-Вегаса во всем ее ночном неоновом великолепии, и в центре ее – Джек – Мелоди с чемоданами.

Копы почему-то отпускают Джека – Мелоди, даже не пытаясь его остановить. Может, они думают, что он – не он, а ее призрак? Впрочем, они не испуганы. Может, они знают, что это мужик в женском платье? Кажется, им на это плевать. Или они, как и сам Джек, как и зрители, понимают, что Музей Мелоди – мерзкое, порченое место? Может быть, они тоже считают, что этот храм и правда заслуживает ограбления?

Бешеный Билл не дает ответа на эти вопросы. Римейк-Монстру важен только образ – картинка, на которой Джек – Мелоди, весь сочащийся сексуальностью, уходит прочь на блестящих зеленых шпильках в шикарном черном платье, таща тяжеленные чемоданы. Джек уходит, исчезает в ночи – Мелоди, видимо, воскресла в нем и теперь ищет отель подешевле, – и тут появляется мерзавец-менеджер. Джек выглядит так шикарно, что тот не смеет его остановить – он просто кричит:

– Джек, ты уволен, сука ты подзаборная!

Голосом Мелоди Джек отвечает:

– Потерять такую работу – что может быть в жизни лучше?

Эту реплику Джек сам подарил Ванфлеку – пылинка гениальности в уродском до тошноты сценарии Бешеного Билла. Джек не прогадал – реплика пошла в народ.

«Экскурсовод» ни в коей мере нельзя было назвать худшим фильмом 1989 года, да и 1990-го тоже – ведь тогда вышли такие шедевры, как «Юные мутанты – ниндзя-черепашки» и «Крепкий орешек – 2». А кадр, где Джек Бернс в женском платье говорит: «Потерять такую работу – что может быть в жизни лучше?» – ну-у, его запомнили вообще все! Фильм, разумеется, нужно было сразу выкинуть из головы и забыть, как страшный сон, но только не этот кадр, не эту реплику.

Церемонию вручения «Оскаров» в 1991 году вел Билли Кристал; он был хорош, но с одной шуткой немного поторопился – еще время не пришло. Разумеется, в «Шрайн аудиториум» сидела знающая публика, но все же почти никто шутку Билли не понял. Ее понял Джек (он смотрел церемонию по телевизору), но это естественно, ведь Билли повторял его, Джека, реплику.

Билли Кристал говорил, что, наверное, скоро его уберут из ведущих церемонии. По залу прошел ропот протеста, сама мысль о подобном возмутила кинопублику, так что она и бровью не повела, когда Билли подчеркнуто женским голосом сказал:

– Впрочем, потерять такую работу – что может быть в жизни лучше?

В этот миг Эмма и Джек поняли, что победили.

– Черт, держите меня шестеро, Джек, ты слышал это?

Они сидели дома у миссис Оустлер (наведались в Торонто в гости к мамам), но Алиса и Лесли о чем-то шептались на кухне и не слышали, как Билли Кристал сделал последнюю реплику Джека из «Экскурсовода» знаменитой; когда «Танцы с волками» получили «Оскара» как лучший фильм, они уже давно спали.

Джек не просто расслышал слова Билли – он довольно кивнул, ведь тот отлично сымитировал его голос в роли Мелоди.

– Боже мой, – только и сказал Джек.

– Конфетка моя, больше в твоей жизни не будет никаких Бешеных Биллов, ты понимаешь? – сказала Эмма. – Я уже жду выхода на экраны твоего следующего фильма!

Они сидели на диване в главной гостиной дома, который между собой называли когда-то «особняк Оустлеров» (они тогда еще не видели настоящих особняков в Беверли-Хиллз). Посмотри Джек Эмме через плечо, он увидел бы последнюю ступеньку той самой лестницы, где ему когда-то так судьбоносно попала в пах миссис Машаду.

Эмма продала свой второй роман за большие деньги – прежде чем идти к издателю, она показала рукопись Бобу Букману из Си-эй-эй. На этот раз она не собиралась сидеть на киноправах как собака на сене. Букман добыл ей киносделку прежде, чем книга вышла, – именно таков был Эммин план.

Действие книги снова происходило в Голливуде, называлась она «Чинно-благородно» и повествовала о жизни молодой пары из Айовы, отправляющейся в Лос-Анджелес в надежде стать кинозвездами. Муж, Джонни, отказывается от своей мечты первым, его жена, Кэрол, второй. Джонни слишком тощий, чтобы хорошо смотреться на экране; несколько неудачных проб – и он сдается. Вдобавок он совершенный трезвенник и вообще чуть ли не праведник. За всю жизнь он не попал ни в одну аварию и выглядит бодрым и веселым, а потому без проблем становится водителем лимузина; проходит немного времени, и ему доверяют самые длинные машины класса люкс для самой изысканной публики.

Эмма – мастер иронии, и, разумеется, ее несчастного Джонни вызывают одни сплошные кинозвезды. Он все еще хочет быть актером, хотя бы в воображении, поэтому носит хвост, единственное, что выдает в нем бунтаря среди водителей. У него всегда чисто вымытые волосы, хвост в меру длинный, изящный; сам Джонни, по словам Эммы, «очень привлекателен, и притом весьма деликатно привлекателен, почти по-женски». Длинные волосы идут ему, и Джонни кажется, что ему светит удача, раз компания разрешает ему не стричься.

Его жене Кэрол везет меньше. Она устраивается на работу в агентство эскорт-услуг – Джонни сгорает от стыда, но нехотя дает свое согласие. Кэрол меняет одно агентство за другим, в алфавитном порядке («А у нас лучшие красотки», «Безупречные красавицы» и т. д.).

Когда дело доходит до конторы под названием «Женщины на любой вкус», Джонни решает, что с этим пора кончать. Кэрол же давно поняла, что эти конторы одинаковые. Клиенты ожидают от нанятых дам одного и того же, а именно – всего.

В одних агентствах Кэрол держалась месяц, в других – неделю, в некоторых ее увольняли в первый же день. Все зависело от того, как скоро ей попадался «необычный», по словам Эммы, клиент. Как только Кэрол отказывается исполнить желание такого клиента, ее дни в агентстве сочтены.

Как и в «Глотателе», в «Чинно-благородно» явно ощущается жалость и симпатия Эммы ко всем парам, отношения между которыми висят на волоске, едва не умирают, но почему-то не рвутся. Кэрол и Джонни все так же бесконечно любят друг друга; их объединяет нерушимое согласие относительно того, что такое «чинное и благородное поведение».

Кэрол посещает клиентов исключительно в их апартаментах, никогда не приглашая к себе. Каждый раз она звонит Джонни и сообщает ему, куда направляется, – не просто название отеля, но имя клиента и номер комнаты; попав туда, она снова звонит мужу, и еще раз – когда мероприятие окончено. Но «необычные» желания у клиентов проявляются сплошь и рядом, поэтому Кэрол ни в одной конторе долго не задерживается.

Наконец Джонни посещает идея – почему бы Кэрол не опубликовать в «Желтых страницах» свой телефон? Если клиент вел себя как полагается, Кэрол говорила, что он «чинный», а в ее мире это значит «благородный», и поэтому она называет свое эскорт-агентство «Чинно-благородно».

Эмма пишет так: «Возможно, у нее было бы больше клиентов, назови она свою фирму „Декретный отпуск“. В самом деле, кто станет звонить в эскорт-контору за „чинностью“ и „благородством“?»

Поэтому Джонни превращается в сутенера Кэрол. У него полно постоянных клиентов, этих людей, кажется ему, он неплохо знает – среди них много кинозвезд.

– Вам это, наверное, не нужно, – говорит Джонни благородным и чинным джентльменам, усаживающимся в его лимузин, – но если вдруг захочется обратиться в агентство эскорт-услуг, то у меня есть что порекомендовать. У меня есть знакомая, замечательная женщина, у нее все чинно и благородно. Вы понимаете, о чем я, – ничего «необычного».

Когда Джонни говорит эту фразу в первый раз, у читателя кровью обливается сердце – он знает, что когда-то Джонни сам хотел стать звездой, но сумел добиться только того, что возит их на лимузинах. А теперь его возлюбленная жена трахается с ними!

Выясняется, что интерес проявляют лишь довольно пожилые господа, большинство из них не звезды. Их Эмма называет «характерными актерами» – такие некогда играли плохих парней в вестернах, а теперь их лица избороздили морщины; старые ковбои, которые нетвердо стоят на ногах и страдают от болей в нижней части позвоночника. Детьми Кэрол и Джонни обожали вестерны, именно эти актеры с экрана подбили их бросить Айову и отправиться в Голливуд в поисках счастья.

Кэрол и Джонни живут в старом, видавшем виды доме близ порта Марина-дель-Рей, вдыхают ароматы лос-анджелесского аэропорта. Дома они играют в переодевание, но меняются ролями – блондинка Кэрол делает себе хвост, надевает белую рубашку, черный галстук и черный мужской костюм (Джонни специально ей их для этого купил), превращаясь в водителя лимузина, а потом раздевается перед Джонни.

Затем уже Кэрол одевает Джонни в свою одежду – покупает ему лифчик, накладные груди, платье по размеру, распускает ему волосы, накрашивает губы, наводит тени, все как полагается. Он выходит на лестницу и звонит в дверь; жена впускает его, ведь он – дама из эскорт-агентства, пришел по вызову в отель к незнакомцу.

«Это их единственный шанс выйти на сцену, попасть в кино – сыграть вместе в одном фильме», – пишет Эмма.

В город приезжает старый-старый ковбой. Зовут старика Лестер Биллингс, он рекламирует новый фильм в стиле «новый вестерн». На самом деле его фамилия Магрудер, он просто родился в городке Биллингс, штат Монтана; он не просто киноковбой – он настоящий ковбой, его тошнит от одной идеи «новых вестернов». Лестер возмущен, что настоящих вестернов снимают так мало, что молодые актеры понятия не имеют, как скакать на лошади верхом и стрелять. В «новом вестерне», который рекламирует Лестер, нет ни плохих, ни хороших парней; все герои – с приставкой «анти». «Какие-то французские вестерны», – говорит Лестер.

Джонни отправляет Кэрол в номер к Лестеру – тот как раз признается водителю, что хочет провести время «чинно-благородно». Но Лестер – настоящий ковбой, он залезает на Кэрол, как на лошадь.

– Поначалу не было ничего необычного, – говорит она позднее Джонни.

Они делают свое дело, и вдруг Лестер достает из ниоткуда револьвер, кольт сорок пятого калибра. В барабане – одна пуля. Лестер называет это ковбойской рулеткой.

– Или я погибну в седле, или же выживу, чтобы проскакать верхом еще один день! – восклицает Лестер и спускает курок.

Кэрол успевает задуматься, скольким женщинам из эскорт-услуг доводилось прежде слышать этот ужасный звук – удар курка по пустому барабану в тишине гостиничного номера, сколько раз Лестеру выпадало проскакать еще один день. Но не сегодня – сегодня ему пришла пора погибнуть в седле.

На дворе три часа дня, гостей в отеле «Полуостров Беверли-Хиллз» немного, никто не слышит выстрела. Плюс к тому публика тут пожилая, соседи по этажу или спят, или туги на ухо. Эмма так описывает отель: «Нечто вроде „Времен года“, только бизнесменов и шлюх побольше».

Недалеко находится офис Си-эй-эй, возможно, какой-нибудь агент и услышал, как Лестер Биллингс вышиб себе мозги, но кроме него – никто. А киноагенты не из тех, кто поднимает шум из-за какой-то там пальбы.

Кэрол звонит Джонни. Она знает – никто не видел ни как она вошла в отель, ни как села в лифт, но что, если кто-то увидит, как она из отеля уходит? Она в смятении и думает, что выглядит как самая настоящая шлюха. На самом деле на шлюху она не похожа – она всегда одевалась как вылитый студийный босс, собирающийся на ужин с вице-президентом соседнего банка. Как и полагается сотруднице агентства «Чинно-благородно», она совершенно не похожа на шлюху.

Ее спасает Джонни. Он поднимается в номер Лестера, захватив нужную одежду для себя и для Кэрол – костюм водителя лимузина для нее, лифчик и накладные груди с платьем для себя. Кэрол гримирует его, распускает волосы, теперь Джонни – самая настоящая уличная потаскуха.

Джонни сообщает ей, где оставил лимузин. Это недалеко, однако из дверей отеля машину не видно. Он говорит, что найдет Кэрол сам.

Покидая отель, Джонни специально привлекает к себе внимание. В мини-баре номера Лестера Джонни находит бурбон и полощет им себе рот, а затем нетвердым шагом подходит к стойке в вестибюле, хватает администратора за грудки и мощно выдыхает ему в лицо.

– Я тебе кое-что скажу, красавчик, – говорит Джонни-шлюха хриплым, пропитым бабьим голосом. – Лестер Биллингс заплатил по счетам и выехал из вашей забегаловки, вот чего! Но зато чё творится у него в номере! Ой, мама, ты не поверишь – там та-а-кой срач!

Джонни-шлюха отпускает администратора и, покачивая бедрами, покидает отель. Вместе с Кэрол они возвращаются домой в Марина-дель-Рей и переодеваются в свою обычную одежду.

Последняя сцена романа – они в мотеле на шоссе Интер-стейт-80, где-то на Среднем Западе, едут домой в Айову искать благородную работу и жить чинной жизнью. Кэрол беременна; возможно, контора под названием «Декретный отпуск» и имела бы успех, но она больше не хочет заниматься этим бизнесом, хватит с нее, да и Джонни надоело катать кинозвезд вдоль Тихого океана.

В мотеле есть телевизор, и по нему показывают старый-старый фильм с Лестером Биллингсом – настоящий вестерн. Лестер играет скотокрада, ставит новые клейма на коров и гибнет в седле, застреленный на скаку.

Из «Чинно-благородно» вышло отличное кино, а книжка – так себе, и Эмма прекрасно это знала. Роман только-только попал в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс», а фильм уже почти сняли. Рецензенты пеняли Эмме, что книга написана с прицелом сделать из нее сценарий и это мешает ее читать. Чистая правда, но ведь Эмма сама же и писала этот сценарий; кинокритики высказывали подозрение, что она вообще сначала написала сценарий, а роман потом. Эмма только хитро улыбалась.

Джек не знал подробностей сделки, устроенной для Эммы Бобом Букманом, но, так или иначе, Боб согласился стать агентом Джека – притом что обычно делами актеров не занимался. Все понимали (неизвестно, было это положение зафиксировано в письменной форме или оговорено лишь устно), что и Джек, и Эмма тесно связаны с фильмом по мотивам «Чинно-благородно», а именно: Эмма пишет сценарий, а Джек играет Джонни. Разумеется, она с самого начала писала роль для Джека – ну кто еще может сыграть симпатичного мужчину, так блистательно перевоплощающегося в женщину? И на этот раз длинные волосы у него будут настоящие.

Кэрол играла Мэри Кендалл – самая невинная девушка из эскорта на всем белом свете. Лестера Биллингса играл Собака Прерий, сам Джейк Ролингс, – его первая роль за много-много лет, его единственная роль не в вестерне.

В последней сцене Мэри и Джек сидят в мотеле на Интер-стейт-80 перед телевизором, держась за руки, и молчат. В книге, когда на экране телевизора в Лестера Биллингса попадает пуля, Кэрол говорит:

– Интересно, сколько раз за карьеру его убивали?

– Думаю, достаточно много, так что он разучился бояться смерти, – отвечает Джонни.

Но Эмма решила, что в кино будет лучше, если актеры не скажут ни слова; это чисто кинематографический прием – показать, как главные герои просто сидят и смотрят, а на их глазах, застреленный, падает с лошади старый ковбой. Их мечты стать актерами тоже погибли – это написано на лицах Джонни и Кэрол.

Но Джек был не прочь произнести эту фразу – «думаю, достаточно много, так что он разучился бояться смерти».

– Не в этот раз, конфетка моя, – сказала Эмма. – Еще будет случай. А сейчас я здесь главная.

Чистая правда, и не только в плане сценария. Эмма заложила фундамент всего кинобудущего Джека, именно благодаря ей он совершил прыжок из мира Бешеного Билла в мейнстрим. Да, конечно, Джек Бернс все равно был знаменит как мужчина в женском платье, но внезапно все изменилось и его стали воспринимать как серьезного актера.

Джек был чрезвычайно удивлен, получив номинацию на «Оскар», он не думал, что роль водителя лимузина со страстью к переодеванию в бабу способна вызвать такую симпатию академиков. Что его совсем не удивило – это что в тот год он «Оскара» не выиграл. Мэри Кендалл тоже получила номинацию, тоже первую в своей карьере, и тоже не выиграла. Но это ерунда – главное, их обоих выдвинули, а они тогда даже мечтать о таком успехе не могли.

Приз за лучшую картину получило «Молчание ягнят», «Оскары» за лучшую мужскую и женскую роль первого плана достались Энтони Хопкинсу и Джоди Фостер.

Эмма номинации не получила. Сценаристов выдвигают сценаристы, а в среде киношников до сих пор были памятны ее рецензии. Эмма отправилась на церемонию вручения как подруга Джека, было жутко весело: они играли в такую игру – определяли киномудаков по отдельности, а потом проверяли, совпали ли их оценки (обычно они совпадали). А чем еще заниматься в «Шрайн аудиториум», как не решать, кто мудак, а кто нет?

Вел многочасовое шоу, как обычно, Билли Кристал; объясняя какую-то задержку, он сказал:

– Это все потому, что Джек Бернс никак не может снять лифчик.

У Эммы на шее красовался великолепного цвета и формы засос – подарок от Джека по ее же просьбе. Она давно ни с кем не появлялась на публике, считала себя уродкой и ненавидела купленное для церемонии платье.

– Конфетка моя, дадим им понять, что меня таки целуют, что бы они там себе ни думали.

Миссис Оустлер отлично разглядела засос по телевизору.

– Ты что, загримировать его не могла? – спрашивала она потом дочь.

Церемония состоялась 30 марта 1992 года, и Алиса с Лесли впервые досмотрели трансляцию до конца, хотя Джек говорил им, что не стоит. Он знал, что «Оскара» получит Энтони Хопкинс, но Лесли и Алиса все равно решили своими глазами увидеть, как Джек не выигрывает главный приз.

На церемонии всегда показывают короткий клип про каждого номинированного актера. Джек хотел, чтобы показали его любимый кадр – как Джонни – Джек смотрит на свою жену в зеркало заднего вида. Кэрол одна-одинешенька сидит на заднем сиденье гигантского лимузина, пытаясь привести в порядок волосы и макияж, – клиент из отеля «Беверли-Уилшир» проявил чересчур много энтузиазма. Джек на миг смотрит в зеркало, затем снова на дорогу. Выражение лица – нечто среднее между стоиком и героем «черного фильма» золотых сороковых годов; Джек по праву гордился этим крупным планом.

Но реклама – такая штука, никогда не знаешь, что понравится ребятам из этого отдела. На «Оскаре» показали эпизод «Джонни-шлюха» – как он, взяв за грудки администратора в отеле «Полуостров», выдыхает ему в лицо пары бурбона.

– Я тебе кое-что скажу, красавчик, – говорит Джонни-шлюха хриплым, пропитым бабьим голосом, – Лестер Биллингс заплатил по счетам и выехал из вашей забегаловки, вот чего! Но зато чё творится у него в номере! Ой, мама, ты не поверишь – там та-а-кой срач!

– Золотой кадр, – сказала Эмме и Джеку Мира Ашхайм, когда они наткнулись на нее на оскаровском приеме в «Мортонс».

Они сто лет провели в очереди на вход – к ресторану выстроилась целая улица лимузинов.

Джек не понял, о чем она.

– Золотой кадр? – повторил он.

– Ну да, он же у нас канадец, растолкуй ему, – сказала Мира; тут Джек заметил, что рядом с ней сидит ее сестра Милдред.

«Две крутые старые тетки, которые правят миром», – скажет ему потом Эмма.

– В порнографии, – взяла академический тон Милли Ашхайм, не глядя на Джека, – золотой кадр – это сцена, когда главный герой кончает. Если ты добился этого, твой фильм ждет успех. Нет – не получишь ни шиша. Или твой актер показывает товар лицом, или нет.

– А как называется, когда актер не показывает товар или не может его показать? – спросила Эмма.

– Никак не называется, – ответила Милли. – Потому что ты обязан дать своему режиссеру снять золотой кадр.

– Перевожу специально для тебя, Джек, – в твоем фильме это кадр, где ты играешь проститутку, – снисходительно сказала Мира; наверное, злилась на Джека, что он ее не узнал (ну еще бы, пришла в «Мортонс» без своей вечной бейсболки).

– А-а, теперь я понял, – сказал Джек.

Ему очень хотелось поскорее уйти, да и Эмме тоже, Джек это почувствовал – она держала его за руку. Две крутые старые тетки внимательно изучали ее, выражение лиц откровенно людоедское.

– Ты сегодня не выиграл, Джек, но это не важно, – продолжила Мира, не сводя глаз с Эммы.

– Неверно, – поправила сестру Милли, – на свете нет и не может быть ничего важнее, чем выиграть здесь.

– Ну, нам пора, нас ждут на другом приеме, – сказала Эмма. – Где народ помоложе.

– Отличный засос, – сказала Эмме Милдред Ашхайм.

– Спасибо, – сказала Эмма. – Это мне подарок от Джека, он на такие мастак!

Милдред перевела свой рентгеновский взгляд на Джека.

– Симпатичный, – сказала Мира сестре. – Сразу понятно, отчего вокруг него такой шум.

Джек готов был поклясться, что Милли обдумывает, как бы ей отреагировать на слово «симпатичный». Джек знал: в ее мире слово «симпатичный» – не комплимент, а смертный приговор.

– Знаешь, как девица он симпатичнее, – сказала Милдред Ашхайм, вернувшись к изучению Эммы; на него ей было плевать.

Джек подумал, наверное, она решает, что будет лучше – раскрыть тайну или нет.

Тут Мира возьми и скажи:

– Милли, ты просто мне завидуешь, потому что я встретила его первая.

Ну вот мне и конец, подумал Джек. Но его ждал сюрприз. Милдред смерила его испепеляющим взглядом (только затем, чтобы дать ему понять – она ничего не забыла, в том числе и малые размеры его болта), но не сказала сестре ни слова про ту пробу. Взгляд был не просто испепеляющий – она подчеркивала, что на нее Джек произвел самое негативное впечатление и что она не изменила своего вердикта ни на йоту; просто покамест не время вынимать этот козырь из рукава.

– Мира, ради бога, сегодня же оскаровский вечер, надо дать детишкам вволю повеселиться, – сказала Милли.

– Да, нам пора, – заторопилась Эмма.

– Спасибо, – сказал Джек, обращаясь к Милдред Ашхайм.

А та снова уставилась на Эмму, Джеку только рукой помахала. Он думал, она скажет что-нибудь им вслед, так сказать, произведет выстрел в спину, например: «Счастливо, короткоболтовый», но Милли промолчала.

– Помяни мое слово, Милдред, будущее Джека Бернса – целая жизнь из золотых кадров, – услышал Джек голос Миры.

– Может быть, – ответила Милли, – но я все равно говорю, как девица он смазливее.

– Конфетка моя, выкинь этих старых потаскух из головы, они несут чушь, – сказала Джеку Эмма, оказавшись в машине.

Они плыли посреди лимузинного моря. Джек не знал, куда они едут, ему было плевать – пусть корабль ведет Эмма, у нее это отлично получается.

После такой ночи Джек ожидал наутро звонков от всех своих знакомых – даже от тех, кого давно забыл (особенно от тех, кого забыл!). Но на связь вышли не многие. Каролина Вурц, впрочем, позвонила Алисе:

– Пожалуйста, передай Джеку, я считаю, победу заслужил он, а не этот людоед! Подумать только, «Оскар» за каннибализм! Куда мир катится!

Вернувшись домой в Санта-Монику, Джек и Эмма нашли на автоответчике единственное сообщение – от мистера Рэмзи. Тот просто проорал:

– Дже-е-е-е-ек Бе-е-е-е-ернс!

И все. Но Джек был доволен.

Старые друзья по борьбе тоже объявились, но не так быстро. В письме от тренера Клума значилось: «Джек, ты был прав. Борцовские уши на девице не смотрятся». Тренеры Хадсон и Шапиро тоже поздравили Джека. Хадсон выразил надежду, что Джек не принимает женские гормоны и что его груди – накладные, а не имплантированные. Шапиро интересовался, что сталось с красавицей-славянкой, чье имя он забыл, – он надеялся увидеть ее по телевизору на оскаровской церемонии, но ее не показали.

Он, конечно, имел в виду Клаудию, но Джек ничего не знал о ней. Она не вышла на связь, как и Ной Розен (впрочем, Джек и не рассчитывал получить от него весточку). Ни звука и от Мишель Махер. Она пропала, будто не было, – Герман Кастро знал, что она поступила на медицинский, но потерял ее еще в университете. Сам Герман, конечно, написал Джеку – всего одну строчку: «Поздравляю, амиго, ты пробился в финал».

Вот именно, точно так Джек себя и чувствовал – что играл в финале, но проиграл вчистую. Он не мог предсказать, будут у него еще финалы или нет; кто знает, может быть, тот день был первым и последним.

Да, и «Терминатор-2: Судный день», и «Голый пистолет – 2 1/2: Запах страха» собрали куда большую кассу, чем «Чинно-благородно», но благодаря этому «мелкому» фильму и номинации на «Оскар» Джека стали узнавать в лицо – причем все сразу. Узнавать и как мужчину, и как женщину – все же чаще как мужчину, Джек не собирался ходить на приемы в женском платье. Отныне он был знаменитость.

Эмма приняла самые решительные меры, чтобы Джек извлек из этого нового статуса максимум выгоды. Она заставила Джека говорить, что он «пишет», – хотя, разумеется, он и не думал ничего писать.

– В подробности входить не надо. Просто говори, что ты все время пишешь.

Эта фраза превратилась для Джека в верное средство завершить беседу с любым журналистом. Звучала она несколько угрожающе, словно бы он готовил что-то жутко разоблачительное. Но кого или что он собирается разоблачать, вот в чем вопрос!

– Этой фразой ты напускаешь туман, окутываешь себя ореолом таинственности, – объясняла Эмма. – Ты и так ассоциируешься с жанром нуар, поэтому стоит немного сгустить краски, тобой будут только больше интересоваться.

Иные журналисты вообще хотели говорить только о том, что Джек пишет; они просто бесились из-за того, что он решительно отказывался раскрывать, что именно. Ему нравилось повторять эту фразу уже потому, что она вызывала такую реакцию.

– Нет, у меня нет ни малейших планов остепеняться, заводить детей, жениться – ничего подобного, по крайней мере не сейчас, – так обычно начинал Джек. – Сейчас самое время сосредоточиться на работе.

– Вы имеете в виду кино?

– Разумеется, но не только, ведь я еще пишу.

– Что же вы такое пишете?

– Так, разное. Я все время что-то пишу.

Дошло до того, что нездоровый интерес к его «писательству» начала проявлять Алиса.

– Надеюсь, ты не мемуары готовишь! – нервно смеялась она.

Лесли Оустлер смотрела на Джека с печалью – наверное, жалела, что показала ему когда-то свою иерихонскую розу; если Джек станет писателем, он непременно ее припомнит.

Эмма говорила Джеку, что мама все время сверлит ей мозги – все-то ей хочется узнать, не читала ли Эмма Джекову писанину. Эмма считала, что запущенный ими слух жутко веселый; Джек придерживался совершенно противоположного мнения. Он не понимал, зачем играть в такую игру.

После смерти Миры Ашхайм (о ней Джек узнал из газет, никто и не подумал ему позвонить) Боб Букман сказал ему, что с агентством «талантливой молодежи» ему больше не нужно иметь дела. У него уже есть агент в Си-эй-эй, и этого достаточно, тем более у Джека был не только Боб, а еще и адвокат по делам киноиндустрии Алан Херготт.

– Тебе если и нужен менеджер, то финансовый, – так говорил Джеку Алан.

Джек хотел поддерживать деньгами мать, поэтому нашел финансового менеджера в Буффало, штат Нью-Йорк. Звали его Уиллард Саперстон, у него имелись связи в Торонто. А канадские налоги душили Джека хуже удавки. Первым делом Уиллард посоветовал Джеку принять американское гражданство, что он немедленно исполнил. Затем он стал «инвестором» в предприятии «Дочурка Алиса», благодаря этому матери не приходилось больше платить «зверские» налоги с каждого полученного от сына доллара.

Джек подумал, что маме, может быть, стоит и вовсе продать салон и уйти из татуировочного бизнеса; еще он подумал, что если Алису и Лесли связывали прежде всего финансовые дела (он до сих пор не знал, так это или нет), то, может, Алиса заодно бросит и миссис Оустлер.

Но Алиса была в тату-мире своей, это был ее единственный дом, единственное дело, которое она умела делать хорошо; и каковы бы ни были изначальные посылки для сближения ее с миссис Оустлер, Алиса стала жить с ней по доброй воле, что бы там Джек себе ни воображал. Они стали парой на всю жизнь. Как сказал Татуоле, мама Джека самая настоящая «Дочурка Алиса», целиком и полностью, она и хиппи, и моряк и умеет соответствовать своему тату-псевдониму.

Джек, наверное, чаще бы наведывался в Торонто, если бы смирился с этим – а равно и с тем фактом, что никогда не сможет говорить с мамой об отце.

Можно легко представить себе, как в различных статьях и интервью обыгрывалась история Джека – то, что он сын татуировщицы и никогда не видел отца. Еще бы, ведь Джек – начинающий молодой актер, уже добившийся большого успеха. Прессу хлебом не корми, дай написать про человека с экзотическим детством, да вдобавок, конечно, ее возбуждает сама идея «дисфункции», разлома во всем, что связано с жизнью знаменитости. Как сказал один репортер, «на прошлом Джека лежит печать, словно гигантская татуировка»; это звучало тем экзотичнее, что ни у Алисы, ни у Джека никаких татуировок на теле не было.

Канадское телевидение мечтало сделать интервью с Джеком и его мамой в салоне Дочурки Алисы. Как только очередной американский журнал печатал очередную фотографию Джека с какой-нибудь женщиной (за исключением Эммы, все они были сплошь американки, да и сама Эмма приняла американское гражданство), репортер из Си-би-си немедленно летел на Квин-стрит к Алисе и допрашивал ее, «серьезны» ли эти отношения ее сына.

– Ну что вы, я никогда не донимаю Джека расспросами про его личную жизнь, – неторопливо, как полагается человеку, вечно пребывающему под кайфом, отвечала Алиса под завывания Боба Дилана на заднем плане. – А Джек не донимает меня расспросами о моей.

В Нью-Йорке Джек познакомился с наследницей большого состояния из рода мясных королей. Звали ее Саманта, она была старше Джека и обожала переодевать его в свою одежду – разумеется, не для того, чтобы в этаком виде отправляться на прием или в ресторан. Джек никогда не появлялся на публике в женском платье, да и с Самантой вместе пробыл недолго.

Еще у него был романчик с другой женщиной постарше в Лондоне, британским издателем Эммы по имени Коринна. Ее привлекло, что Джек чего-то там пишет, хотя он, конечно, так и не раскрыл ей тайны; для издателя она одевалась чрезвычайно сексуально, но и с ней Джек пробыл недолго.

Обе эти дамы жутко ревновали Джека к Эмме, он же чувствовал, что тратит слишком много времени на перелеты между Лос-Анджелесом, Нью-Йорком и Лондоном. Эмма наотрез отказалась покидать их замызганный домишко на Энтраде, а Джек по ней страшно скучал.

Кроме того, решив остаться в Санта-Монике, они смогли позволить себе по-настоящему крутую машину – серебристую «ауди» с кожаными серыми сиденьями, точно такую, какую Джек не сумел припарковать в свой единственный день работы в «Стэнсе». Эмма весьма оценила символичность этой покупки.

– Отлично, только проверь, чтобы на заднем сиденье не было детей, конфетка моя.

Купив такую машину, Джек особенно обрадовался, что не пьет, хотя ездил не очень быстро – а с точки зрения Эммы, он вел машину просто невыносимо медленно и перестраховывался хуже самого неопытного мальчишки. Сама Эмма, разумеется, не тормозила на каждом шагу и на безопасность смотрела свысока.

– Знаешь, безопаснее было бы купить дом в Беверли-Хиллз, – не уставал говорить ей Джек, имея в виду, что в таком случае Эмме пришлось бы меньше ездить.

Они ходили на приемы и в рестораны, возвращались домой (или не домой), встречались с людьми. Джек ни с кем «не был» более месяца-двух, а Эмма вообще была «одна» (ее максимальный срок – одна ночь, все чаще с юными красавчиками с танцев).

Джек носил длинные волосы, почти до плеч, что было весьма кстати в те нечастые моменты, когда ему приходилось надевать женское платье (у себя дома, перед зеркалом). Он сохранил любовь к небольшой щетине и, разумеется, оставался худым и стройным, – в конце концов, это его работа.

Роли не всегда требовали от Джека превращаться из мужчины в женщину, но сам этот потенциал невидимой тенью витал над его персонажами – часть его «нуарового», как говорила Эмма, ореола.

На экране же Джек перебывал со всеми – с Элизабет Шу, прежде чем она снялась в «Покидая Лас-Вегас», с Кэмерон Диас в каком-то глупом фильме для баб, с Дрю Бэрримор в ужастике по Кингу, с Николь Кидман (Джек играл ее мужа, который очень медленно умирал, целых три четверти фильма). Николь была куда выше его, но в кино этого никто не заметил – всю картину персонаж Джека прикован к постели.

Именно за Джека мудро не вышла Джулия Робертс, именно он солгал Мэг Райан, и она его бросила, именно он стоял, не зная, что делать, пролив – в роли официанта – соус на спину Гвинет Пэлтроу.

Из него вышиб последние мозги Брюс Уиллис, его арестовал Дензел Вашингтон; ему даже случилось побыть девушкой Джеймса Бонда – агент 007 убил Джека отравленным дротиком из зажигалки, поняв, что он на самом деле мужчина.

Мира Ашхайм оказалась права – ему открылся целый мир золотых кадров. Если бы Джека попросили выбрать любимый, он бы выбрал эпизод с Джессикой Ли, названный журналом «Нью-Йоркер» «эпизодом с полупереодеванием».

Джессика играет богатую наследницу, Джек – вора, который только что переспал с ней. Она принимает душ, а Джек сидит в одиночестве в ее спальне, изучает имущество – везде полно дорогих вещиц. Он ходит туда-сюда по спальне в трусах-шортах, а Джессика поет в дýше.

Джек открывает платяной шкаф, он очарован – столько красивой одежды! Это такая профессиональная шутка – Джек Бернс роется в шкафу, набитом стильной женской одеждой. Да, даже драгоценности так не возбудили вора в трусах! Зрителю ясно – Джек влюбился в эти шмотки. Он словно околдован и не слышит, как выключают воду в душе, как Джессика перестала петь.

Дверь в ванную открывается, на пороге стоит Джессика в махровом халате, волосы собраны под полотенцем; она отражается в зеркале шкафа. Великолепный кадр – когда Джек прикладывает ее платье к себе, она словно стоит рядом с ним; Джек смотрит в зеркало на себя – и одновременно на нее.

Да, он выглядит до невозможности круто, вор из воров.

– Боже мой, готов поклясться – на тебе это выглядит шикарно, – говорит Джек Джессике Ли.

В фильме персонаж Джессики верит ему до конца – таков сюжет, она влюблена в вора и излучает любовь. Но на площадке пришлось делать десяток с лишним дублей. Сама Джессика совершенно не хотела вся отдаваться Джеку. Увидев его впервые с платьем в руках, Джессика побелела как полотно, – разумеется, ничего подобного в сценарии не было. Она вдруг увидела в Джеке нечто такое, что ей ох как не понравилось. Что бы это ни было, ей потребовалось десять дублей, чтобы совладать с эмоциями; да и Джек не сразу пришел в себя.

– Что, что ты увидела? – допытывался он потом.

– Не знаю, Джек, – сказала она, – просто от тебя у меня вдруг мороз по коже пошел.

Ну, мороз не мороз, а последний дубль пошел в фильм и произвел фурор. Какую ретроспективу Джека Бернса ни возьми, во всех будет этот кадр – он и Джессика в зеркале. Он прижимает к себе платье и говорит:

– Боже мой, готов поклясться – на тебе это выглядит шикарно.

А она стоит на пороге ванной, улыбается, как самая счастливая женщина на свете. Уж такая у нее улыбка – сразу в нее влюбляешься, по уши, навсегда. Но Джек всякий раз, когда смотрел этот эпизод, нервно поеживался – он так и не забыл ее первый взгляд, тот первый дубль. Джессика тогда вовсе не улыбалась, и это была никакая не игра.

В такие моменты Джек особенно остро чувствовал себя чужим. Когда ты знаешь, что наводишь на людей ужас, научаешься вести себя осторожно. Эмма говорила про «нуаровый» ореол Джека; верно, продать его было легко, но признайтесь, понравится вам на самом деле человек с таким ореолом?

Джек был королем крупных планов, его лицо внушало страх посильнее гримасы Тосиро Мифуне. Он не видел своего лица – лишь реакцию, которую оно вызывало у окружающих. Что это за выражение? Там что-то сексуальное, пробуждающее одновременно страсть и страх? Точно так. Есть в нем угроза, как в лицах актеров «черных фильмов» сороковых годов? Еще бы, более того – угроза неотвратимая.

– Твой взгляд – он просто непредсказуемый, вот и весь секрет, конфетка моя, – говорила Эмма.

– Но это же просто игра, – отвечал Джек.

Я просто держу своего единственного зрителя в напряжении, думал он.

– Нет, это не игра. Это ты сам – непредсказуемый, наводящий страх. Поэтому тебя и боятся.

– Я не страшный, меня никто не боится! – настаивал Джек; он-то считал, что Эмма страшная.

Он хорошо запомнил, где ему Эмма впервые сказала, что он страшный. Они ехали по бульвару Сансет на серебристой «ауди», Джек за рулем, мимо отеля «Шато-Мармон», где умер Джон Белуши. Джек все пытался понять, чем он так напугал Джессику Ли.

– Наверное, платье было какое-то не такое, – сказал он Эмме. – Хотел бы я поскорее это забыть.

– Черт, как же меня достал этот бар в «Шато-Мармон», – только и ответила Эмма.

Джек был знаменитостью, поэтому в означенный бар его пускали всегда. Там было людно и шумно, нечто вроде сцены, – а потому туда стекались девицы с накладными грудями и агенты в поисках юных талантов; очень модное место, полно молодежи. Перед дверьми обычно толпилось человек тридцать, их не пускали; однажды в этой группе Джек и Эмма заприметили Лоуренса. Эмма отвернулась, но Ларри схватил Джека за руку:

– Ты сегодня не девица, а просто мужик? Какое разочарование для твоих фанатов!

Эмма с размаху съездила ему коленом по яйцам, а затем они с Джеком зашли внутрь. Лоуренс валялся на земле в позе то ли эмбриона, то ли роженицы, колени подтянуты прямо под подбородок, – правда, родить ничего не мог. Джек помнил, что подумал в тот момент: если бы это я дал ему по яйцам, вызвали бы полицию, а Эмме все с рук, то есть с ног, сходит. Вот поэтому-то он и думал, что это Эмма страшная, а не он.

Отель «Шато-Мармон» – другое дело; Джек изредка заходил в вестибюль отеля, чтобы побыть в толпе. Там назначали встречи актеры, и Джек среди них; на самом деле вестибюль тоже служил баром.

Но чаще он назначал свидания в баре отеля «Времена года» в Беверли-Хиллз. Именно там, считал он, встречаются самые изысканные люди в Голливуде. Он был убежден, что однажды весь отель населят призраки знаменитостей – тех, чьи встречи окончились неудачно. Для Джека же отель был единственным местом в Лос-Анджелесе, где он чувствовал себя как дома, своим среди своих.

В остальном же он, как и Эмма, чувствовал себя аутсайдером, чужаком. И он, и Эмма были знамениты своей «некрутостью», «немодностью». Штаты – не их страна, Лос-Анджелес – не их город. Правда, они, конечно, уже и не канадцы и Торонто – тоже им не дом.

Реддинг – вот оно, первое и последнее место, где Джек был полностью своим. Каким-то шестым чувством и Эмма, и он догадывались, что никогда не станут своими в Лос-Анджелесе. Знаменитыми они сделались, кто бы спорил, да только дело не в этом: статус звезды – это блеск для непосвященных. Они легко могли бы переехать с Энтрады в район попрестижнее, но Джек все больше и больше соглашался с Эммой, которая твердо решила оставаться чужой. Для них Лос-Анджелес – офис, работа, не более, а кто они такие на самом деле, никого не касается.

В этой работе был один важный компонент – ты постоянно должен быть у всех на виду. Во всяком случае, в работе Джека – Эмме-то плевать, кто ее видит, а кто не видит.

В известном смысле они были как боги – Эмма и Джек, двое «немодных» канадцев в Городе ангелов. Как боги, они держались от людей на расстоянии. Они и сами себя видели не очень отчетливо; как принято в кинобизнесе, они судили о своей игре по тому, как их принимали. Но в глубине души Джек знал, что Дональд, тот метрдотель из «Стэнса», был прав, он видел его насквозь и верно назвал «деревенщиной». Да, теперь он гражданин США, законный житель Санта-Моники, штат Калифорния, но на самом деле он не жил нигде – он просто ждал, ждал своего часа. Это он неплохо умел – отлично натренировался с Клаудией.

Конечно, Джек греб деньги лопатой. Но он понимал – жизнь на этом не кончается, его ждет что-то еще, что-то другое.

Джек снова оказался в Торонто, как обычно, против своей воли, на этот раз без Эммы, которая, как правило, проводила в столице Онтарио куда больше времени, чем он (в Канаде если ты писатель, ты почти король).

«Жизнь – это как перекличка в классе, – писала Эмма в „Глотателе“, – когда выкрикивают твое имя, ты должен быть на месте. Хорошо, что это единственное правило, которое ты обязан соблюдать».

Сидя у матери в салоне, Джек завел с ней спор про съезды татуировщиков. Раньше их вообще не было, но в последнее время Алиса отправлялась на такие съезды чуть не каждый месяц. Вчера она была в Токио, завтра в Мадриде, сегодня – где-то в Штатах. Куда ни ткни, всюду тату-конференции.

Алиса редко бывала в Лос-Анджелесе, как правило осенью, и вовсе не специально для того, чтобы повидать Джека, – просто в эти сроки там проходил ежегодный «Чернильный бал», калифорнийский съезд татуировщиков и специалистов по пирсингу. Считалось, что это самый большой тату-съезд в мире, его проводили на бульваре Сансет, в «Палладиуме», знаменитом танцзале времен свинга.

Весной проходила конференция в Нью-Йорке, в зале «Роузленд» на Пятьдесят второй улице; Алиса ездила туда регулярно. Еще весной была конференция в Атланте, а зимой – в Мэне, да-да, в Мэне, в феврале! Несмотря на многочисленные обещания, мама так ни разу и не навестила Джека в Реддинге, но «Безумное чаепитие» в Портленде – извините, туда она обязана наведываться каждый год.

Алиса ездила и на тату-фестиваль Адского города – в Колумбус, штат Огайо, в отель «Хайатт-ридженси» (кажется, эта тусовка проходит в июне, Джек точно не запомнил). Но любимый мамин маршрут – ежегодный визит в Филадельфию; она даже сфотографировалась с Филадельфийским Психом Эдди, тот всегда ходил в желтом спортивном пиджаке и так много геля заливал себе в волосы, что они торчали у него, как у дикобраза.

В общем, где бы татуировщики ни собирались – в Далласе, Дублине, Питсбурге (так называемый Митинг меченых) или Декейтере, штат Иллинойс, – Дочурка Алиса всегда была в центре событий.

Она ездила и в Бостон, и в Гамбург. К ее разочарованию, Герберт Гофман оставил дела, но она нашла Роберта Горльта.

– В нем два метра шесть сантиметров роста, он играл в Канаде в баскетбол, – рассказывала она Джеку.

На эти съезды собирались тату-художники со всего мира – с Таити, Кипра, Самоа, из Таиланда, Мексики, Парижа, Берлина, Майами, даже из Оклахомы, где татуировки вне закона. Алиса перебывала со своими коллегами везде, и везде это были одни и те же люди.

– Зачем ездить, если везде одни и те же уроды? Зачем все время смотреть на одни и те же рожи?

– Ну, потому что мы такие уроды, Джек. Потому что мы – это то, что мы делаем. Мы не меняемся.

– Ради бога, мам, ты хоть представляешь, в какое дерьмо ты можешь вляпаться в «Хайатт-ридженси» в Колумбусе или в вонючем «Шератоне» в Миннесоте?

– Джек, подумай только, что тебя слышат сейчас мисс Вурц, или бедняжка Лотти, или миссис Уикстид, упокой Господь ее душу! – сказала Алиса. – Господи, что стало с твоей речью. Кто виноват, Калифорния или кино?

– В чем виноват?

– Наверное, это Эмма, – сказала Алиса. – Это потому, что ты живешь с этой дрянной девчонкой, она без гадкого слова секунды прожить не может. У нее все время на языке «дерьмо» и «вонючий». Тебя послушать, «дерьмо» – это не слово, а местоимение или междометие! А ведь когда-то ты говорил так изысканно. Ты когда-то умел говорить. Ты даже не говорил, а вещал.

В ее словах была доля правды, только вот в чем дело – Алису хлебом не корми, дай свернуть с неприятной ей темы, уйти от ответа. Джек давно пытается убедить ее, женщину в годах, что все эти «конференции» – сборища умственно отсталых, уродов, извращенцев, а она пеняет ему на какое-то «дерьмо»! Там бог знает что творилось, на этих конференциях, везде ходили люди, полностью покрытые татуировками, там даже конкурсы среди них устраивались! Там татуировали бывших зэков, даже целый жанр был – тюремные татуировки, такие же своеобразные, как байкерские. Там татуировали стриптизерш и порнозвезд – Джек это хорошо знал, отсмотрев немало фильмов с Длинным Хэнком.

Что вообще себе думает Дочурка Алиса? Для кого, полагает она, эти конференции? Джек видел, что там татуируют – злобных кукол для ритуалов вуду, сердца, прошитые насквозь кинжалами, с подписью «Ни о чем не жалею». В западном Лос-Анджелесе имелся салон «Табуированные татуировки», держал его Райли Бакстер – так у него на визитке красовалась как раз такая вуду-кукла с подписью «одноразовые иголки».

Алиса немного растолстела, но не разучилась улыбаться; ее волосы, некогда янтарные, покрылись сединой. Кожа, однако, не знала морщин, одежду она носила такую, чтобы ее великолепные груди можно было видеть во всей красе, платья с завышенной талией и круглым либо квадратным воротником. В своем возрасте она носила жесткий, поднимающий груди лифчик, обычно красный или даже алый. В тот день Дочурка Алиса надела платье в деревенском стиле, с круглым воротником, начинающимся прямо от плеч; лифчик было хорошо видно, но это у Алисы обычное дело. Джек подумал, наверное, ей нравится показывать белье, правда глубокого декольте она никогда не носила.

– Заглядывать мне между грудей никому не полагается, – любила говорить Алиса.

Странно, думал Джек, с одной стороны, мама хочет, чтобы все знали, какие шикарные у нее груди, с другой стороны, никогда не обнажала ни квадратного сантиметра.

И что, скажите на милость, забыла на съездах татуировщиков женщина, которая не намерена показывать грудь?

– Мам… – начал было Джек, но она уже принялась колдовать над заварочным чайником и повернулась к нему спиной.

– Да и женщины твои, Джек, среди них есть нормальные? Или я просто с ними не знакома?

– Нормальные?

– Ну, как Клаудия. Она была нормальная. Что с ней сталось?

– Я не знаю, мам.

– А с той несчастной юной леди из агентства Уильяма Морриса? Как она странно шепелявила, ты не помнишь?

– Гвен, кажется, фамилию забыл, – сказал Джек.

Он и правда помнил о Гвен только одно – ее шепелявую речь. Может, она и правда работала у Уильяма Морриса, а может, и нет.

– Гвен давно уже нет, – сказала Алиса. – Ты до сих пор пьешь чай с медом, милый?

– Да, Гвен давно уже нет. Нет, я не пью чай с медом и никогда не пил.

– Актрисы, официантки, секретарши, наследницы мясных империй и еще эти, ну, которые просто вокруг вертятся.

– О чем ты?

– Ну, их еще зовут поклонницами или как там.

– Я не знаю, как их зовут, у меня никаких поклонниц нет. Вот в твоем мире такого добра навалом – какие-то невнятные девицы, шляются везде, вертятся вокруг и все такое прочее. У нас такого нет.

– О чем ты, Джек?

– О том, что творится на этих твоих конференциях.

– Тебе надо хоть на одну конференцию съездить, Джек, ты перестанешь нас бояться.

– Я тебя отвозил на «Чернильный бал».

– Но ты же не зашел внутрь «Палладиума».

– Перед входом тусовалась целая банда байкеров!

– Ты сказал, что тебе отвратителен уже один вид людей с накладными сиськами и глядеть на них ты не намерен. Боже мой, Джек, ну что у тебя за язык…

– Мам…

– А эта британка в Лондоне! Она же моего возраста! – завопила Алиса и положила Джеку в чай мед.

Звякнул маленький колокольчик (можно подумать, здесь продают ангелочков для новогодних елок!), открылась дверь в салон, и вошла девушка; было заметно, что у нее воспаление после очередного пирсинга, распухла губа, из которой торчало нечто вроде запонки. А еще с одной брови (волосы сбриты) свисал шар с цепью.

– Чем могу быть полезной, милая? – спросила Алиса. – Я вот чаю только что заварила, не хочешь?

– Может быть, – сказала девушка, – я, вообще-то, чая не пью, но тут сойдет.

– Джек, налей нашей гостье чаю, будь так добр.

Девушке было лет восемнадцать, максимум двадцать. Волосы темные и грязные, одета в джинсы и футболку с группой «Grateful Dead».

– Черт, да ты вылитый Джек Бернс, – сказала она Джеку, – разве что выглядишь по-нормальному.

Алиса поставила музыку – Боба, разумеется.

– Это самый настоящий Джек Бернс, и он мой сын, – сообщила Алиса.

– Ни фига себе! – сказала девушка. – Готова спорить, у тебя было столько женщин, что не пересчитать.

– Полная ерунда, – ответил Джек. – Ты пьешь чай с медом?

– Разумеется, – сказала девушка, не переставая теребить языком распухшую нижнюю губу.

– Ну, какую татуировку ты хочешь, милая? – спросила Алиса.

Она знала, что девушка зашла за татуировкой, – у входа в салон большими буквами значилось: «ПИРСИНГ ЗДЕСЬ НЕ ДЕЛАЮТ».

Девушка расстегнула джинсы, приспустила их, засунула пальцы под резинку трусиков и перевернула ее; из-под нее торчали лобковые волосы, над которыми парила пчела размером не больше Джекова мизинца, крылышки прозрачные, отливают желтым, а тело темно-золотистое.

– О, золото, изобразить этот цвет не так просто, – сказала Алиса с почтением в голосе, но, скорее всего, Джеку так показалось. – Я беру ярко-желтую краску и смешиваю ее с кирпично-красной, иные пользуются сульфидом мышьяка, а я еще добавляю патоку.

Джек был готов спорить, что Алиса выдумала эту белиберду из головы вот прямо сейчас – она никогда и никому не рассказывала, как готовит краски, особенно непрофессионалам.

– Патоку? – спросила девушка.

– И еще лещину, – добавила Алиса. – Получить цвет, как у золота, сложно, я же говорю.

Джек почему-то решил, что про лещину Алиса не наврала.

Девушка взглянула на свою пчелу новыми глазами.

– Я сделала ее в Виннипеге, – сообщила она Алисе и Джеку.

– Салон «Тату для избранных»? – спросила Алиса.

– Да, вы их знаете?

– Еще бы мне их не знать, Виннипег, как бы это сказать, не Торонто, не заблудишься. Так что, тебе нужен для пчелы цветок?

– Верно, но я никак не могу решить, какой именно.

Джек медленно направился к двери, пусть к нему привяжется какой-нибудь псих или фанат на Квин-стрит, это все равно лучше, чем смотреть, как мама делает очередную татуировку.

– Ты куда, Джек? – спросила Алиса, не оборачиваясь; она выкладывала перед девушкой «блестки» с цветами.

– Не уходи, – сказала девушка Джеку, – я дам тебе посмотреть, не важно, куда она его поместит.

– Это мне решать, – сказала Алиса.

– Увидимся дома, – сказал Джек маме. – Я приглашаю вас с Лесли на ужин.

И Алиса, и девушка расстроились, что он уходит. Боб Дилан выл, как обычно, песню «Idiot Wind», Джек ее запомнил навсегда. Он думал не о девушке, а пытался разобраться, чем именно расстроена мама. Он хотел спросить ее: «Нет, скажи мне прямо, что именно во мне тебе не нравится», но решил, что при чужих не стоит.

– «Меня преследует злой рок, – жаловался на жизнь Боб; каждый раз, приезжая в Торонто, Джек чувствовал себя именно так. – Говорят, будто я убил Гарри и увел его жену, дядя оставил ей миллион, а она потом умерла, и вот теперь я миллионер».

Следующую строчку Джек пропел вместе с Бобом, не сводя с мамы глаз:

– «Ну что же мне делать, уж такой я везунчик!»

Пропел потому, что главной причиной ее недовольства было именно это. Она укоряла его за то, что ему везет!

– Покамест, Джек, покамест! Кто знает, что будет дальше! – крикнула она ему вслед.

Он же вышел на Квин-стрит и захлопнул за собой дверь.

Часть четвертая. Время спать на иголках

Глава 23. Радужный Билли

Джек общался с прессой в Нью-Йорке («десант по приказу „Мирамакса“», как говорила Эмма). Интервью было ничем не примечательное, если не считать необыкновенную неуклюжесть, с которой очередная журналистка задала Джеку в сотый раз один и тот же вопрос. Ну и еще тот факт, что посреди интервью позвонила Эмма – как оказалось, в последний раз.

Интервью брала полная дама с чудовищным акцентом; она однажды уже беседовала с Джеком и в тот раз интересовалась, не копирует ли он юного Мартина Шина из «Апокалипсиса сегодня». Нынче она пила диетическую кока-колу и курила сигарету с ментолом, распространяя вокруг себя резкий аромат.

– Капитан Уиллард носит короткие волосы, – ответил ей Джек в прошлый раз.

– Какой-какой капитан?

– Персонаж, которого Мартин Шин играет в «Апокалипсисе сегодня», капитан Уиллард; впрочем, я не вполне уверен, что он именно капитан, а не, скажем, майор.

– Я не про волосы, – сказала журналистка.

– Нет, я не делаю сознательных усилий, чтобы копировать Мартина Шина в каком бы то ни было аспекте, – сказал Джек. – И Марлона Брандо я тоже убивать не собираюсь.

– Вы имеете в виду юного Марлона Брандо?

– В фильме, о которым вы завели речь, – медленно принялся объяснять ей Джек, – молодого Мартина Шина посылают убить Марлона Брандо, вы разве не помните? Не сказать чтобы он там был очень юн; впрочем, молодого Брандо я тоже не копирую.

– Так, забыли про это, – сказала дама. – Пошли дальше.

На этот раз она задала еще более беспардонный вопрос, но хотя бы оставила в покое «Апокалипсис», спасибо уже и на этом.

– Скажите, вы из тех, кто, не будучи гомосексуалистом, психологически идентифицирует себя с противоположным полом? С женщинами, я имею в виду.

– Вы хотите сказать, не трансвестит ли я?

– Да!

– Нет.

– Но вы всегда одеваетесь как женщина или думаете про это, даже когда вы одеты как мужчина.

– Ну, сейчас я точно не думаю о том, как бы мне поскорее одеться женщиной, – ответил Джек. – Я просто иногда это делаю в кино – на съемочной площадке, когда я играю.

– Вы пишете про это?

– Про переодевания в женщину?

– Да!

– Нет.

Тут у Джека зазвонил мобильный. Обычно он не брал трубку во время интервью, но увидел, что звонит Эмма, а у нее в последнее время было плохое настроение. Она постепенно проигрывала войну с весом и каждое утро, когда Джек был не в Лос-Анджелесе, звонила ему и сообщала, сколько весит. В Нью-Йорке уже настало время ланча, но в Калифорнии Эмма только что проснулась.

Он сказал ей, что у него каждый божий день, круглые сутки берут интервью, – впрочем, Эмма и так знала, что такое общение с прессой. В отчаянии Джек протянул свой мобильный интервьюерше и сказал:

– Эта женщина донимает меня уже давно, скажите ей, что я сейчас даю интервью. Может, у вас получится ее отшить.

Джек прекрасно знал, что сбить с темы Эмму ей заведомо не удастся, но надеялся, что зато Эмма собьет журналистку с темы переодеваний.

– Добрый день, – пропела в трубку журналистка.

Джеку послышалось, что Эмма ответила по-итальянски, и он сразу понял, в какую игру она играет.

– Пер фаворе, скаджьите Джьеку, что ему дзвоньит Мария Антониетта Белуцци!

– Прошу прощения, Джек дает интервью, – объяснила журналистка.

– Скаджитье ему, что я соскуджилась по его пенису! – сказала Эмма.

– Это миссис Белуцци, кажется, что-то срочное, – сообщила журналистка, возвращая Джеку мобильный.

– Ну, сколько ты сегодня весишь? – спросил Джек Эмму.

– Девяносто три! Бля! – завопила Эмма так громко, что журналистка расслышала.

– Эмма, тебе надо сесть на диету, – сказал Джек в сотый, а может, и в трехсотый раз.

Стоял 1997 год, Джеку было тридцать два, Эмме тридцать девять. У него был прекрасный обмен веществ, кроме того, он никогда не ел все подряд – и все же даже ему теперь приходилось себя значительно ограничивать.

А Эмма так и не поняла, что такое «сидеть на диете». Вместо одной бутылки красного за вечер она стала выпивать две и есть макароны на обед. Женщине уже почти сорок, а ее любимая еда до сих пор – пюре с горгонзолой. Джек ей все время говорил: она может хоть весь день проводить в спортзале при «Временах года» в Беверли-Хиллз, сутками сидеть на тренажерах брюшного пресса и выжимать собственный вес – но даже в этом случае не выведет из организма потребленные углеводы, их просто слишком много.

Джек заметил, что журналистка все записывает – даже слово «бля» и Эммин вес, потом все это попало в интервью. Она даже сумела не сделать ошибки в имени Мария Антониетта Белуцци, – впрочем, это неудивительно, оказалось, журналистка сама итальянка.

«Он зовет ее Эмма и грубо приказывает ей сесть на диету» – так начинался материал журналистки.

– Джек, пошел ты в жопу вместе со своей диетой, – выругалась Эмма. – Я не для этого звоню – запомни, я хорошо позаботилась о тебе в своем завещании.

И повесила трубку.

– Это ваша девушка? – спросила журналистка. – В смысле, одна из них?

– Вроде того, – сказал Джек.

– Актриса?

– Она – продавщица сигарет с во-от такими грудями, – ответил Джек.

Журналистка не записала этих слов, но груди как-то проникли в текст интервью и приклеились к Эмме.

– Я полагаю, у вас много девушек? – поинтересовалась итальянка.

– Ни с кем из них у меня ничего серьезного, – в очередной раз ответил он и, как всегда, мысленно попросил прощения у Мишель Махер.

Джек устал. Он дал слишком много интервью, слишком много вокруг него вертелось назойливых журналистов. Но это не повод расслабляться – ему не стоило выпускать то интервью из рук. Ему не следовало давать повод разыграться воображению этой дамы.

Интервью, разумеется, не причинило ему никакого вреда – такие вещи быстро забываются. Его ранило другое – последние слова Эммы, среди которых было «завещание»; эта рана не зажила никогда.

Когда интервью вышло, Эмма была уже мертва – а итальянская журналистка разобралась, что романа с синьорой Белуцци, пышногрудой табачницей из феллиниевского «Амаркорда», у Джека быть не могло: та годилась ему в бабушки.

Конечно, написала журналистка, Джек Бернс разговаривал с Эммой Оустлер – ведь всем известно, что они живут вместе, правда «просто живут, ничего больше»; к тому же любой, кто видел писательницу в последнее время, знает, что она набрала много лишнего веса, хотя никто не подозревал о цифре в девяносто три кило. В этом контексте слова «с во-от такими грудями» выглядели как издевка.

Журналистка закончила публикацию напоминанием, что, по слухам, у Эммы большие проблемы не только с весом, но и с ее третьим романом; она пишет его уже много лет, никак не закончит, и, кажется, он стал уже слишком длинным.

– Сколько в книге страниц? – спрашивал Джека один журналист за другим после Эмминой смерти.

Но к тому моменту Джек уже научился – как всегда, набив себе шишек – вести себя с прессой аккуратно.

В тот свой визит в Нью-Йорк Джек остановился в отеле «Марк» под именем Билли Радужный – просто поменял местами слова в прозвище персонажа из своего последнего фильма, который он, собственно, и приехал представлять местной прессе. Фильм вскоре должен был выйти на экраны. Джек завел себе такую привычку – регистрироваться в гостиницах под именами своих персонажей, которых зрители еще не видели; таким способом он скрывался от фанатов.

Но далеко не только от них. Многие трансвеститы находили оскорбительным, что Джек постоянно отрицает свою «подлинную сущность». В каждом интервью Джек повторял, что переодевается в женщин лишь изредка и всякий раз только на съемках; но настоящие транссексуалы и трансвеститы считали это оскорблением, кричали на каждом углу, что «Джек только притворяется». Ну разумеется, ведь он же актер!

Вот поэтому вместо Джека Бернса в отеле «Марк» поселился Билли Радужный, и портье тщательно фильтровал все звонки в его номер. Джек обязательно извещал мать, где останавливается и под каким именем; разумеется, это же знали Эмма, его агент Боб Букман и его адвокат Алан Херготт. Плюс руководитель пресс-отдела студии, на которой вышел его последний фильм, в данном случае Эрика Штейнберг из «Мирамакса». Ну и Харви Вайнштейн, разумеется; если ты снимался на «Мирамаксе», Харви всегда знал, кто ты, где живешь и под каким именем.

В это время Джек спал с очень известной виолончелисткой Мими Ледерер, так что и она знала о его местонахождении. В день и час смерти Эммы она находилась в его номере.

В ту ночь после ужина Мими принесла с собой в номер виолончель и сыграла для него два соло, обнаженная. В ресторане Мими отказалась сдавать виолончель в гардероб, поставила ее на третье кресло и периодически поглядывала на нее, словно ожидая, что та поддержит их с Джеком беседу.

Джек не рассказал ей, что, когда был маленький, познакомился с другой виолончелисткой, Ханнеле, ученицей Академии имени Сибелиуса и по совместительству хельсинкской любовницей своего папы. У того была и еще одна любовница в этом городе, подруга Ханнеле Ритва, и они с Ритвой сделали себе одну татуировку на двоих. Ханнеле получила на левую грудь левую половинку разорванного по вертикали сердца; еще она не брила подмышки, Джек это на всю жизнь запомнил.

Когда Мими Ледерер заиграла в его номере, он вздрогнул, вспомнив, как сидела Ханнеле, когда мама татуировала ее, – широко расставив ноги, видимо, так сидят все виолончелистки. Тут-то Джек и подумал, не играла ли Ханнеле и папе в таком же виде, обнаженная, и снова задумался, насколько он похож на Уильяма.

Сколько все-таки между ними общего? Особенно в плане отношений с женщинами?

Джек запомнил, что играла ему Мими Ледерер в ту ночь, когда Эмма была еще жива, – соло для виолончели, часть моцартовского трио. Джек специально запоминал о классической музыке как можно меньше – она заставляла его думать об органной музыке, а та – о церковной, а та – о папе, который их с мамой бросил.

– Дивертисмент, ми-бемоль мажор, – шепнула Джеку на ухо Мими.

Как и Ханнеле и, наверное, как все женщины-виолончелистки, Мими была высокая, длиннорукая, с совсем небольшими грудями. Разумеется, Джек решил, что большие груди мешают играть на виолончели.

Вторая пьеса, что сыграла ему обнаженная Мими, служила, кажется, частью какого-то бетховенского квартета.

– Посвящено графу Разумовскому, опус пятьдесят девять, часть первая, – прошептала она.

От одних этих названий у Джека болели зубы. Почему композиторы не могут придумать названий получше? Но смотреть, как Мими мастерски управляется со своим инструментом, было очень приятно.

Они спали, вдруг зазвонил телефон. Рановато для Эммы, подумал Джек. Наверное, звонят из Торонто, тот же часовой пояс, что и Нью-Йорк. Он глянул на часы, начало седьмого утра – для мамы, вообще-то, тоже рановато.

Эрика Штейнберг? Нет, слишком тактичная дама, чтобы звонить в такую рань, она же знает, что он спит с Мими Ледерер, Эрика вообще все знала. Наверное, Харви Вайнштейн, решил Джек. Этот тип звонит кому угодно когда угодно, он и раньше будил Джека ни свет ни заря. Наверное, Джек что-нибудь лишнее сболтнул в одном из этих бесконечных интервью.

Им, впрочем, все равно вставать рано – Джеку снова предстояло целый день давать интервью, Мими же преподавала в Джульярде[19], а потом ей на самолет. Она играла в каком-то трио или квартете, у них концерт в Миннеаполисе, а может, в Кливленде, Джек не запомнил.

– Наверное, это портье, запутался с твоим заказом на завтрак в номер, – сказала Мими, – я тебе говорила вчера, Джек, что нужно заказывать себе нормальный завтрак.

Мими долго пилила Джека за его «диссертацию о завтраке», как она это назвала; портье и его подручные в «Марке» (да почти во всех нью-йоркских отелях) не очень хорошо владеют английским, говорила она, поэтому Джеку следовало просто отметить галочкой, что ему нужно, а не пускаться в разъяснения.

Джек возражал – нужно было точно указать, как именно сварить яйцо, а понять слова «только обезжиренный йогурт» может любой.

– Наверное, это Харви Вайнштейн, – сказал Джек Мими и только после этого взял трубку. – Да?

– Это ваша мать, мистер Радужный, – сказал портье.

В фильме у Радужного Билли нет матери, но Джек сказал:

– Давайте.

Где она сейчас, подумал Джек. По словам Мими, он так еще и не проснулся в этот момент.

Недавно проходила какая-то тату-конференция в Санта-Розе. Когда же мама заезжала к нему в Лос-Анджелес, перед ней или на обратном пути? Нет, все-таки на пути оттуда, потому что все уши прожужжала ему, что там да как было на конференции.

Кажется, она жила в отеле «Фламинго», не то «Розовый фламинго». Вроде бы там играли какие-то блюзмены, «Пьяные петухи» или что-то в этом роде. Мама перечислила всех участников и описала все, что они пили, ели и делали.

По словам мамы, конференция больше походила на трехдневную беспробудную пьянку, татуировщики вообще бухали, как несовершеннолетние. Алиса едва лыко вязала на пути из Санта-Розы домой. Как Джек мог забыть про историю с Капитаном Доном и его шпагоглотательскими номерами? А еще была Сьюзи Мин, акробатка, тоже что-то представляла. Так, значит, мама звонит не из Санта-Розы.

А, из Парижа – вот почему она так рано звонит. В Париже-то середина дня, наверное, Алиса что-то напутала с разницей в часовых поясах. Но вроде она и из Парижа уже вернулась?

Да-да, вернулась. Она сказала ему, что встречалась с дядей Паули и Малышом Винни Майерсом и какими-то еще татуировщиками; в Париже была не конференция, а рабочая встреча по подготовке Международного фестиваля татуировок в столице Франции. Все это придумал Тин-Тин, лучший татуировщик Парижа, по словам Алисы. Там был Стефан Шодсег из Авиньона, Филипп Ле из Лозанны и, наверное, даже Роонуи с острова Муреа, что во Французской Полинезии.

Все они жили в отеле, расположенном в квартале красных фонарей, близ «Мулен Руж». Один из вечеров был отдан специалистам по пирсингу – они поднимали различные предметы домашнего обихода с помощью железяк, продетых в их губы, соски, пенисы и так далее.

Но все это было много недель, а то и месяцев назад! Мама явно звонит из Торонто, и там такая же несусветная рань, как и в Нью-Йорке.

– Джеки, какой ужас, какой ужас! – зарыдала мама в трубку.

– Мам, ты где, в Торонто?

– Разумеется, я в Торонто, – несколько возмущенным тоном ответила Алиса. – Джеки, какой ужас!

Наверное, валяется пьяная у себя в салоне, проснулась с дикого похмелья посреди иголок, подумал Джек. Видимо, умер какой-то из ее коллег-татуировщиков, кто-то из стариков-моряков. Матросик Джерри, может быть, или ее друг по Галифаксу Чарли Сноу.

– Я просто слов не нахожу, мне так больно тебе это говорить, милый! – рыдала Алиса.

– Мама, черт побери, скажи наконец, что случилось! – оборвал ее Джек; наверное, ее наконец-то бросила Лесли Оустлер ради другой женщины.

– Эмма, Джеки… Ее больше нет, понимаешь, больше нет!

– Что значит «больше нет»?

Это был инстинктивный ответ – телефон вмиг стал как ледяной. Джек словно увидел блестящую поверхность Тихого океана, как его видишь впервые, повернув с бульвара Сансет на Чотокву, – перед тобой несущиеся (ночью) или стоящие (днем) автомобили на Тихоокеанском шоссе, лента из бетона и асфальта, а за ней – безбрежная голубизна.

– Что случилось? – спросил Джек.

Он не заметил, что сел на кровати, задрожал и Мими Ледерер обняла его сзади, как свою виолончель, и руками и ногами.

– Лесли уже уехала в аэропорт, – продолжила Алиса, словно не расслышав вопроса Джека, – мне надо было бы поехать с ней, но ты же знаешь Лесли, она даже слезинки не проронила!

– Мама, что случилось с Эммой?

– Боже мой, только не Эмма! – закричала Мими; она обнимала его, словно саван, целовала в шею.

– Джек, ты не один!

– Разумеется, я не один! Что случилось с Эммой, мам?

– Кажется, тебе следовало сегодня быть с ней, Джек.

– Мам!..

– Эмма танцевала, – сказала Алиса, – познакомилась на танцах с каким-то мальчишкой, Лесли сказала мне название этого заведения, боже мой, ужас, что-то кокосовое…

– Не важно, мам, что дальше?

– Она привезла мальчишку домой.

Раз Эмма довезла мальчишку до дому, то, значит, она умерла не во время танцев.

– От чего она умерла, мам?

– О, это так ужасно! Говорят, инфаркт, но она же такая молодая!

– Кто говорит?

– Полиция, это они позвонили нам. Джек, как у нее мог быть инфаркт?

Как? Да запросто, подумал Джек, даже в ее возрасте, – ведь сколько она ела, пила, и дергала штанги, и таскала себе детишек с танцев! Но наркотиков не употребляла. Мальчишек в последнее время было больше, чем обычно, – Эмма согласилась с Джеком, что они безопаснее, чем бодибилдеры.

– Надо будет делать вскрытие, – сказал он.

– Зачем, если был инфаркт?

– Мам, вообще-то, в тридцать девять лет инфаркты у женщин случаются не часто.

– Мальчик… он был несовершеннолетний, – прошептала Алиса. – Полиция отказывается называть его имя.

– Да плевать, как его зовут, – сказал Джек.

Да она и водила к себе только несовершеннолетних, на вид по крайней мере. О-го-го, Эмма умерла, трахаясь с несовершеннолетним, снятым на танцах!

Джек подумал, что сам мальчишка тоже получил хорошенькую психологическую травму. Разумеется, Эмма приказала ему не двигаться и лечь на спину, а сама села на него верхом. Наверное, он дернулся. Если у мальчишки это было в первый раз, если Эмма сняла его только потому, что он небольшого роста, то каково это – лежать такой крошкой, в первый раз, под женщиной весом в девяносто три кило, и тут вдруг она умирает прямо на тебе!

– Мальчик сам вызвал полицию, – шепотом продолжила Алиса, – Джек, скажи, у Эммы была, что ли, привычка…

– Вроде того.

– Тебе нужно перехватить Лесли в аэропорту. Ей нельзя сейчас быть одной. Я знаю Лесли, у нее будет срыв, я тебе гарантирую.

Джек не мог себе вообразить нервный срыв у миссис Оустлер, но мысль о том, что она без свидетелей входит в их дом на Энтраде, очень ему не понравилась. Интересно, что там раскидано по дому? Например, если Лесли найдет ее коллекцию порно, это еще ничего, а что, если она прочтет ее бумаги? Недописанный роман? Сам Джек не видел из него ни листочка.

– Я вылечу, как только смогу, мам. Если Лесли позвонит, скажи, что я буду в Лос-Анджелесе до темноты.

Он знал: Эрика Штейнберг – добрая душа, по такому поводу она освободит его от всех встреч с прессой.

Все, кто был знаком с Джеком, знали, что Эмма ему больше чем сестра – она его ближайший друг, самый родной ему человек. В результате «Мирамакс» сделал для него все – позаботился о билетах и даже вызвал машину в аэропорт. Эрика предложила слетать с ним; Джек искренне поблагодарил ее, но отказался.

Тем утром в номер Джека позвонили еще раз. Мими Ледерер оказалась права – в ресторане не разобрались с его заказом. Джек уже не дрожал, но Мими и не думала разжимать объятия, все держала его, словно виолончель.

– Мне насрать, какой у вас йогурт, тащите что есть, – сказал он в трубку.

– Ты что, Джек?

– Эмма умерла! – рявкнул он. – Наверное, вопросы про йогурт могут подождать до завтра!

– Ты играешь? Даже сейчас?

Он не понял, о чем она; Мими же тем временем закуталась в простыню и глядела на Джека с таким видом, будто впервые его видит.

– Что стряслось? – спросил он.

– Что с тобой стряслось, вот что я хочу знать, Джек.

Они сидели на кровати, Джек видел свое отражение в зеркале шкафа. С ним, собственно, ничего не стряслось – в этом-то и была вся проблема. Взглянешь на него сейчас и не скажешь, что две минуты назад он узнал о смерти лучшего друга. Его лицо ничего не выражало – иными словами, выглядело «чернее всякой чернухи», по словам «Нью-Йорк таймс».

Джек не мог оторвать от себя глаз – и это тоже было странно. Мими Ледерер позднее говорила, что не могла вынести этого зрелища.

– Джек, это не кино, – начала она; Джек глянул на нее, словно он – не он, а Радужный Билли, – почему ты не плачешь?

Джек не знал почему, а ведь плакать он умел. Если по сюжету его персонаж должен рыдать, он начинал рыдать в тот миг, когда помощник режиссера объявлял: «Тишина, пожалуйста».

– Камера пошла, – произносил оператор, и глаза Джека уже были налиты слезами.

– Звук пошел, – вступал звукооператор, а по лицу Джека уже текли слезы.

И когда после всего этого режиссер (даже Уильям Ванфлек) говорил: «Мотор!», Джек уже бился в конвульсиях, слезы лились, как из брандспойта, – перед камерой он мог заплакать в любую минуту. Да что там, он всхлипывал, уже читая сценарий.

Но все обстояло иначе в это утро в отеле «Марк». Он выглядел круче самых крутых кинопарней, ни грамма эмоций, вылитый персонаж «черного фильма». Полный ноль, как в словах Эммы: «Жизнь – это как перекличка в классе: когда выкрикивают твое имя, ты должен быть на месте. Хорошо, что это единственное правило, которое ты обязан соблюдать».

– Боже мой, Джек… – снова начала Мими Ледерер, но остановилась.

Тут Джек заметил, что она одевается.

– Если ты не любил Эмму, значит ты никогда никого не любил, – продолжила она. – Она же самый близкий тебе человек, Джек. Ты вообще способен любить? Если ты не любил ее, наверное, нет.

Больше Джек не видел Мими Ледерер, а ведь она ему нравилась, очень нравилась. Но после того утра в «Марке» он навсегда перестал нравиться ей; когда она уходила, она сказала ему, что понять не может, кто он такой. Но это ерунда – куда хуже, что Джек сам не мог этого понять.

На сцене, на площадке он мог быть кем угодно. На экране весь мир видел, как рыдает Джек Бернс, одетый что женщиной, что мужчиной. Сколько раз у него стекал с лица грим – ради фильма он мог сделать что хочешь! Но он не мог рыдать по Эмме; он не пролил в «Марке» ни единой слезы.

Когда он уезжал в аэропорт, еще не было двенадцати. Дежурного портье Джек раньше не видел, – видимо, именно этот молодой человек и соединил его с матерью. Разумеется, портье знал, что перед ним настоящий Джек Бернс, это знал весь отель. Но когда Джек выходил в дверь, он крикнул ему вслед совершенно искренним голосом, какой бывает только у очень молодых людей, когда они хотят сделать вам приятное:

– Удачи, мистер Радужный!

Как выяснилось, Джек неправильно воображал себе Эммину смерть. Он думал, это был инфаркт со всем, что ему предшествует, – обильное потоотделение, одышка, головокружение, боли в груди. Эмма же умерла от фибрилляции, вызванной так называемым «синдромом удлиненного интервала QT» – наследственным заболеванием неясного происхождения, влияющим на функционирование ионных каналов в сердце. Так объяснил Джеку ее лечащий врач. Ее сердце внезапно перестало подавать кровь, Эмма умерла мгновенно, даже не успев почувствовать себя плохо.

При этой болезни самый частый первичный симптом – внезапная смерть. Если делать обычную ЭКГ, то у шестидесяти процентов пациентов будут обнаружены аномалии в сердечном ритме, что может теоретически вызвать у врача подозрения. Но у других сорока процентов ничего не будет выявлено, если не сделать ЭКГ с нагрузкой. Врач Эммы сказал Джеку, что она никогда не делала ЭКГ вообще.

Он сказал еще, что смерть мог вызвать, например, громкий звук, сильное волнение, физические нагрузки или просто дисбаланс в электрической системе сердца – что, в свою очередь, может вызываться употреблением алкоголя или сексом.

Мальчик из танцзала, имя которого полиция так и не раскрыла, рассказал, что Эмма вдруг упала на него; сначала он подумал, что ей просто так нравится заниматься любовью, ведь он ничего про это не знал – она была его первой женщиной. Он все сделал так, как сказала Эмма, не двигался (наверное, ему просто было страшно). Выбравшись из-под Эммы, он сразу вызвал полицию.

Болезнь, как было сказано, наследственная, поэтому в итоге обследовали всех живых членов ее семьи – то есть Лесли Оустлер. У нее не нашли никаких следов. Ее бывший муж, Эммин отец, умер во сне за несколько лет до этого.

– Вот мудак недоделанный, – только и сказала Лесли.

Джек попал домой, совершенно не подготовленный к встрече с миссис Оустлер. В самолете он думал только об Эмме. И все размышлял, почему не испытывает никаких эмоций – если он правильно сформулировал проблему.

Лесли Оустлер накинулась на него, как пантера.

– Я знаю Лесли, – предупреждала Алиса, – у нее обязательно в итоге будет срыв.

Но ни о какой скорби и речи не было – одна сплошная ярость.

Лесли встретила Джека в дверях.

– Где, блядь, Эммин роман, Джек? Я имею в виду последний.

– Я понятия не имею, Лесли.

– Так, а где твой роман? Или как называется то говно, что ты писал, – у тебя даже компьютера нет!

– Я не привык работать дома, – сказал Джек.

В общем, не солгал, ведь о том, писал ли он вообще, его никто не спрашивал.

– У тебя даже пишущей машинки нет! – кричала мисс Оустлер. – Ты что, пишешь от руки?

– Именно так. Я обожаю писать от руки, Лесли.

Это тоже в целом нельзя назвать ложью – если Джек что и писал (списки покупок в магазине, заметки к сценариям, автографы), то делал это без помощи технических приспособлений.

Миссис Оустлер прочесала Эммин компьютер сверху донизу. Она искала файлы от романа под всевозможными названиями – и не нашлось ни одного, в названии которого имелось бы «роман», «третий», «рабочая копия» и тому подобное.

Видимо, мальчик с танцев вел себя так искренне, что полиция даже не подумала оцеплять дом Эммы и объявлять его местом преступления. К тому же Эмма была известной писательницей – мальчик, правда, об этом не подозревал, поэтому и полиция, и Эммин врач сделали свое дело быстро, аккуратно и без шума.

Миссис Оустлер, напротив, перевернула дом вверх дном. Неизвестно, что Эмма уронила или разбила, падая на несчастного молокососа, – но это было ничто по сравнению с разгромом, устроенным ее мамой. Казалось, тут не искали бумаги, а пытались совершить ограбление, хорошо накачавшись перед этим наркотой; повсюду валялись вырванные из комодов ящики, вываленная из них одежда, вещи и так далее. Лесли нашла в спальне у Эммы трусы Джека, в спальне Джека – трусики Эммы, а под его кроватью – ее лифчики. Обнаружила, конечно, и чемодан с порнографией.

– Вы что, смотрели это вместе?

– Иногда, это для романа.

– Чушь собачья!

– Лесли, нам надо выйти на свежий воздух – давай сходим куда-нибудь.

– Вы трахались друг с другом?

– Нет, никогда, ни разу.

– Почему? – спросила миссис Оустлер.

Джек не знал, как ответить на этот вопрос, и промолчал.

– Вы спали вместе, но не занимались этим, так, Джек?

Он кивнул.

– Как читательница сценариев и порноактер в этой Эмминой чернухе?

– Вроде того, – ответил он.

Джек не хотел говорить Лесли, что для Эммы он «слишком велик», она бы подумала, что они все-таки пробовали заняться любовью. Но Лесли сама догадалась, как Эмма при ее вагинизме искала обходные пути. Разумеется, поза «наездница», разумеется, мальчики помладше, которых она могла припугнуть и заставить делать все как надо.

Джек, естественно, задавал про себя правильный вопрос – а отчего возникает вагинизм? Конечно, Эммин возник не на пустом месте, – правда, она никогда бы ему об этом не рассказала. Ее изнасиловали то ли в девять, то ли в десять лет – постарался один из маминых любовников. Он, конечно, стал ее последним любовником. Эмма получила такую травму, что пропустила целый год в школе. Джеку сказали лишь, что у нее «были какие-то проблемы дома»; он решил, что дело было в разводе миссис Оустлер.

Услышав рассказ Лесли про ее последнего любовника, Джек понял, какой подлинный смысл скрывался в ее «саге о раздавленном ребенке»; возможно, это была первая попытка использовать собственные раны как материал для творчества.

– Ну, естественно, еще были бесконечные визиты к врачам, тоже весьма травматичные, я полагаю, начиная с первого посещения гинеколога, – сказала Лесли. – Она, конечно, возненавидела отца – он был врач.

Джек этого не знал. Если Лесли или Эмма поминали его, то использовали исключительно ругательные эпитеты. Может, Джеку и приходилось слышать от них слово «врач», но слово «мудак» совершенно его вытеснило.

– Лесли, поедем поужинаем, – повторил Джек. – Куда-нибудь, куда любила ходить Эмма.

– Я терпеть не могу рестораны, ты же знаешь, – напомнила Лесли.

– Я там обычно только салат беру, – сказал Джек. – Поедем куда-нибудь, поедим салата.

– Кто из вас пользовался японскими презервативами?

Ага, значит, она нашла и Джековы «Микротонкие кимоно»!

– Это мои, – сказал Джек. – Тут неподалеку есть местечко, «Уан-Пико», там неплохие салаты.

Там теперь работал его старинный босс, Карлос из «Американ Пасифик», Джек позвонил ему и заказал столик с видом на океан и променад.

На автоответчике было полно сообщений, но миссис Оустлер уверила Джека, что слушать их незачем, она уже сделала это. Соболезнования от друзей (даже Бешеный Билл позвонил; он уже столько лет ничего не снимал, Джек думал, он умер).

Единственный любопытный звонок, сказала Лесли, был от Алана Херготта, он сообщил, что Эмма назначила его, Джека, своим душеприказчиком по литературной части (Алан заодно вел дела и Эммы). Еще звонил Боб Букман, говорил, им срочно нужно встретиться – ему, Джеку и Алану – по очень важному делу, связанному с Эмминым завещанием. Джек-то и узнал о нем случайно, в своем последнем с Эммой телефонном разговоре; она сказала, что хорошо о нем в завещании позаботилась.

– Готова спорить, она оставила тебе все, – сказала Лесли, описав рукой круг (видимо, имея в виду приведенный ею в негодность дом на Энтрада-драйв). – Везунчик ты, Джеки, вот что.

Она отправилась принять душ и переодеться; Джек тем временем прослушал автоответчик, сделав звук потише. И Алан Херготт, и Боб Букман недвусмысленно намекнули, что в обязанности «душеприказчика по литературной части» входит куда больше, чем Джек подозревал; оба говорили таким тоном, что в срочности дела не возникало ни малейших сомнений. Эту ноту в их голосе Лесли то ли не уловила, то ли решила сознательно проигнорировать.

Лесли надела весьма откровенное платье на бретельках с обнаженной спиной. Она была всего на девять лет старше Алисы, ей едва исполнилось шестьдесят – но ее кожа не ведала ни единой морщинки, гладкая, блестящая; она выглядела молодой женщиной и прекрасно это знала. Волосы темные, прокрашены до корней, небольшие груди смотрят, как дула палубной артиллерии, попа – о, тут есть за что ухватиться! Возраст выдают лишь проступающие на тыльной стороне ладоней вены – но она все время что-то делает руками, так что их толком и не разглядишь.

Лесли сказала, что спальня Эммы выглядит как место убийства и что она не будет там спать. Джек предложил ей свою или гостевую, но миссис Оустлер сообщила ему, что заказала им обоим номер в отеле «Шаттерс». Все равно они там будут ужинать.

– Ну и ночь проведем вместе, – сказала она.

– Проведем ночь?

– Я не намерена оставаться одна, – сказала Лесли. – И если ты мог спать с Эммой и ничего не делать, то, я полагаю, способен спать и со мной, тоже ничего не делая.

Он закинул ее сумку с вещами на заднее сиденье «ауди» и отвез Лесли в «Шаттерс». Солнце уже зашло, только розовый отсвет освещал пирс Санта-Моники, горели огни на колесе обозрения. На променаде под «Уан-Пико» катались толпы людей на роликовых коньках. Лесли выпила с салатом целую бутылку красного, Джек – чуть не галлон холодного чая.

– Мне любопытно, тебя назначили «душеприказчиком по литературной части», но что это за литературная часть? – спросила миссис Оустлер.

Карлос, выждав момент, когда Лесли ушла в вестибюль отеля зарегистрироваться, сказал Джеку, что она – самая красивая из его девушек.

– Видимо, это связано с ее романом, – сказал Джек.

– Если так, что ты с ним сделаешь?

– Ну, наверное, Эмма хотела, чтобы я решил, публиковать его или нет, – ответил он.

– Романа не существует в природе. Ее третьего романа не было и нет. Она все эти годы ничего не писала.

– Это она тебе так сказала? – спросил Джек, потому что слова Лесли отчего-то показались ему правдой.

Миссис Оустлер пожала плечами:

– Эмма никогда ничего мне не говорила, Джек. С тобой-то она хоть разговаривала?

– О третьем романе – ни разу.

– Его не существует, – повторила Лесли.

Оказалось, Лесли звонила Алану Херготту. Тот ответил туманно, сказал, что нужно решить некоторые «дела литературного плана», но что Эмма открытым текстом написала в завещании, что матери запрещается принимать какое бы то ни было в этом участие. Даже собственно чтение завещания – мероприятие совершенно закрытое, туда допущены только три человека: Алан, Боб и Джек. Только они узнают последнюю волю Эммы.

– Ты просто строишь догадки или что-то знаешь про третий роман, в смысле, про то, что его не было, даже в работе?

– Нет, я только строю догадки, – созналась миссис Оустлер. – С Эммой я всю жизнь только это и делаю, строю догадки.

– Я тоже, – сказал Джек.

Тут Лесли неожиданно взяла Джека за руку. Он взглянул в ее красивое лицо – яркие, черные глаза, тонкие губы, соблазнительная улыбка, маленький, совершенно прямой нос – и задумался, как существо Эмминых форм и габаритов вышло из такого стройного, маленького тела.

Его удивили и слова Лесли:

– Ты не виноват в ее смерти, Джек. Ты – единственный, на кого ей было не плевать. Она мне так и говорила: забота о тебе – единственный смысл ее жизни.

– Мне она не говорила этого никогда, – ответил Джек.

Сейчас бы ему заплакать, но он так и не проронил слезы. Если его мама права и Лесли в результате сорвется, то, видимо, тоже не сейчас.

– Пусть несут счет, – сказала Лесли. – Мне не терпится узнать, что это такое – спать с тобой и ничего не делать.

Джек подумал, надо бы сообщить маме, что они ночуют в одном отеле. Алиса будет беспокоиться – о Лесли, конечно, ну и о Джеке немного тоже. Что, если мама позвонит в дом на Энтраде и никто ей не ответит? Тогда она среди ночи наберет номер его мобильного.

– Я ей позвоню, пока ты будешь в душе, – сказала Лесли.

Он забыл взять с собой зубную щетку. Поразмыслив, он отказался от мысли воспользоваться щеткой Лесли и выдавил ее пасту себе на палец.

– Джек, возьми мою щетку, не стесняйся, – проговорила миссис Оустлер из комнаты, – тем более если ты намерен целоваться со мной.

Никаких намерений у Джека не было – по крайней мере, до этого момента. Теперь же он взял ее щетку и почистил зубы.

Выйдя из ванной, он обнаружил, что миссис Оустлер уже разделась, на ней остались только крошечные черные трусики, под которыми прятался шрам от кесарева и Алисина иерихонская роза. Лесли скрестила руки на груди и в таком виде прошествовала мимо Джека в ванную, приняв совершенно невинный вид – что было не менее неожиданно, чем поцелуи, которыми она осыпала Джека некоторое время спустя.

Целовалась она мастерски – хищно, возбужденно, даже устрашающе, ни на миг не закрывая своих ярких глаз, не отводя пристального взгляда. Но Джек чувствовал, что каждый ее шаг, каждое ее действие – эксперимент, испытание. Она что-то проверяет.

Нацеловавшись до изнеможения – надо было или прекращать это, или переходить к более серьезным элементам прелюдии, – миссис Оустлер спросила Джека:

– Этим ты занимался с Эммой? Я имею в виду, вы целовались?

– Да.

– А трогали друг друга?

– Иногда.

– А как?

Джек взял в руки груди миссис Оустлер.

– И это все? – спросила она.

– К Эмме я никак иначе не прикасался.

– А она к тебе?

Он не смог выговорить слово «пенис» – бог знает почему, хотя Эмма всю жизнь его за пенис держала. Джек просто отпустил груди миссис Оустлер и повернулся к ней спиной; она не стала ждать, провела рукой по его животу, нашла пенис и сжала его; тот уже стоял, как на посту.

– Вот так, – только и сказал Джек.

– Ну, не очень-то большой, – сказала Лесли. – Не думаю, что у Эммы мог бы случиться спазм по такому поводу. А ты как думаешь, Джек?

– Кто его знает, может, и нет, – ответил он.

Миссис Оустлер лежала, не выпуская его пенис из рук. Он попробовал силой воли убрать эрекцию, но ничего не вышло. Лесли Оустлер, думал он, всегда будет иметь надо мной какую-то власть. Она вошла в его детство рано, когда он был очень раним, сначала своим «пышным» лифчиком (он тогда даже не был с ней знаком), потом тем, что показала ему свою иерихонскую розу, – и Джек тогда был так мал, что ее способ стрижки лобковых волос навсегда стал для него идеалом.

Вот таким вот образом, мало-помалу, песчинка за песчинкой, взрослые крадут у нас детство – а иногда и не по песчинке, а сразу целыми кусками; но все равно мы проходим через длинную череду грабежей, которые в итоге складываются в одну большую утрату. Разумеется, одним из таких грабителей детства Джека была и миссис Оустлер – нет, сознательно она не хотела причинять ему вред, впрочем она вообще об этом не задумывалась. Просто Лесли Оустлер была из тех, кто ненавидит невинность, презирает ее так глубоко, что даже причины этого презрения остаются ей неясны.

Ее сильно разочаровал муж, основным достоинством которого были деньги его семьи, которые и он, и миссис Оустлер принимали как должное. Сам доктор Оустлер не очень-то много зарабатывал своим ремеслом: в Канаде на медицине не разбогатеешь. В результате миссис Оустлер посвятила свою жизнь тому, чтобы разочаровывать других, – а поскольку Алиса оказалась с ней знакома, под ее чары попал и Джек.

Как бы то ни было, когда его пенис держала Эмма, он рано или поздно опадал – не то с миссис Оустлер. Джек готов был спорить, что у него будет стоять ровно столько, сколько она его держит, а Лесли не подавала никаких знаков, что скоро отпустит. Он попробовал отвлечь ее разговорами о чем-то другом, но она лишь изменила хватку, а потом стала гладить его пенис – но совершенно безразличными движениями.

– Мне кажется, я так ни разу и не поблагодарил тебя как следует, – начал Джек.

Вот так он предал волю своей покойной подруги – ведь Эмма строго-настрого запретила ему благодарить свою мать.

– За что? – спросила миссис Оустлер.

– За то, что ты покупала мне одежду – для Реддинга и для Эксетера, за то, что платила за мое обучение в обеих школах, за заботу о нас – о маме и обо мне. За все, что ты сделала для нас, после того как миссис Уикстид…

– Ты это брось, Джек.

Джек и сам собирался бросить – так сильно она сжала его пенис, до боли. Она прижалась губами к его спине, между лопатками, словно пыталась заставить себя не кричать. Потом сказала:

– Не надо благодарить меня.

– Почему нет, Лесли? Ты была так щедра.

– Я щедра?

Наконец-то она разжала кулак и вообще расслабилась, легонько обвела пальцем вокруг его пениса – тот и не думал расслабляться.

Джек вспомнил, как в один прекрасный день, когда у Алисы не было посетителей, она сказала ему, словно продолжая длинный разговор (которого не было), а не делясь внезапно возникшей мыслью (так оно и было):

– Джек, обещай мне, что никогда не будешь спать с Лесли.

– Мам, я никогда ничего такого не сделаю! – поклялся Джек.

А еще один раз он торчал в небольшом отеле «Сансет-Маркиз» в Западном Голливуде, трахал там одну модель; она снимала на территории отдельную виллу. Рядом было еще несколько, в одной из них шла вечеринка каких-то музыкантов, модель хотела туда проникнуть, а Джек просто хотел домой. Тогда модель спустила ключи от его машины в унитаз.

Джек мог бы отправиться в вестибюль отеля, и портье вызвал бы ему такси, но он не хотел оставлять «ауди» в том квартале – с хорошими машинами там случались плохие истории. Более того, всю одежду Джека конфисковала модель – надела свой лифчик, а поверх Джековы шмотки и ускакала на вечеринку к музыкантам. Джеку пришлось бы уезжать из отеля в ее одежде, а она ему была мала.

Он позвонил Эмме, та работала. Он уговорил ее взять запасные ключи от «ауди» и приехать к нему; Джек принялся объяснять, где лежат ключи, как вдруг Эмма его перебила:

– Джек, обещай мне, что никогда не будешь спать с моей матерью.

– Эмма, я никогда ничего такого не сделаю!

– Э-э, конфетка моя, если бы я была так уверена… Мама-то точно попытается тебя соблазнить.

– Обещаю тебе, – заверил Джек. – А теперь, пожалуйста, приезжай, забери меня отсюда.

Модель ускакала на вечеринку, прихватив – случайно – Джеков кошелек, тот лежал в кармане его брюк. Пришлось ему тоже заглянуть к музыкантам. Он отлично загримировался – тени, помада, весь арсенал. Лифчики у нее были такие маленькие, что он принял один за трусики – но ничего, нашел теннисный мячик, разрезал его пополам, вот тебе и накладные груди.

У девушки были какие-то проблемы с пальцами, наверное, что-то не так в диете, и врач прописал ей упражнения – сжимать-разжимать теннисные мячики. Так что вилла была битком набита теннисными мячиками, вот Джек и разрезал первый попавшийся маникюрными ножницами.

Он как-то втиснулся в комбидрес лимонного цвета с обнаженным животом и спиной, – к сожалению, его мощная растительность ниже пупка оказалась не прикрыта. Ничего, Джек тут же все сбрил. Затем побрил ноги, порезавшись. Ничего, заткнул рану туалетной бумагой и выкрасил ногти на ногах в ярко-красный цвет – точь-в-точь как кровь. Затем нашел трусики персикового цвета – их тоже пришлось надрезать, иначе они отпилили бы ему кое-что нужное, и влез в голубую мини-юбку. Застегнуть он ее, конечно, не мог, но в целом этого и не добивался – вид кружевных персиковых трусиков на общем фоне производил нужное Джеку впечатление. Выглядел он черт знает как, но ровно так же выглядели остальные участники вечеринки на вилле и посетительницы бара «Сансет-Маркиз».

Встав перед большим зеркалом, Джек обнаружил, что побрил ноги несколько торопливо, – казалось, их кто-то обработал газонокосилкой. Юбка съехала с левого бедра, правый бок комбидреса обо что-то разорван, виднеется часть лифчика цвета слоновой кости. Груди – теннисные мячики явно уступали в размерах бицепсам. Больше всего Джек походил на игрока в хоккей на траве на четвертом месяце беременности.

Он бы не стал красить ногти, если бы мог надеть свои туфли – но модель придавила ими его пиджак, который покоился на дне ванны, под пятнадцатисантиметровым слоем воды.

Ну да тусовка все равно музыкальная, едва ли там на входе громилы, проверяющие, как ты одет. Хватит и того, что он втер себе в волосы немного геля и просушил их феном. Теперь он походил на немного беременного хоккеиста, завершившего карьеру на поле и вышедшего на панель, после чего в него еще ударила молния – но что такое все это в сравнении с девчонками, которые обычно тусуются с музыкантами в «Сансет-Маркиз»! Джек дал бы им сто очков вперед на конкурсе красоты.

Впрочем, только не той модели, которую он трахал, – та-то была весьма сексуальна. Оказалось, она сбросила штаны и рубашку Джека и отплясывала посреди толпы восторженных зрителей в Джековых трусах и своем лифчике. Все присутствующие были так ею поглощены, что Джек мог быть не Джек, а хоть Тосиро Мифуне в женском платье, никто бы не заметил. Только один парень в углу, который, кажется, делал искусственное дыхание губной гармошке. Он положил инструмент в карман и уставился на Джека – особенно на его теннисные груди.

– Ты что, с ней? – спросил парень, кивнув в сторону модели.

– Трусы и лифчик мне, кажется, знакомы, – сказал он.

Типичная реплика Джека Бернса – так он себя выдал.

– Ты мог бы сойти за Джека Бернса, – сказал губной гармонист, – но я никому не скажу.

– В самом деле? Тогда не подскажешь, где эта красотка в трусах бросила остаток одежды?

Парень кивнул в сторону дивана, где вытянулась длинная юная леди – то ли спит, то ли пьяна, то ли окочурилась, – накрытая Джековой белой рубашкой, о которую она предварительно вытерла губную помаду. Джек нашел свои брюки и вытащил из левого кармана кошелек. Штаны ему были не нужны – зачем, если пиджак от них покоится на дне ванны, а уж белых рубашек у него сотня-другая найдется. Это уж такая ночь – ты фиксируешь убытки и сматываешь удочки.

Модель все плясала.

– Скажи ей, что трусы может оставить себе, а лифчик пусть мне вернет, – сказал Джек парню с гармошкой, который извлекал из несчастного инструмента звуки, какие издают сбитые проезжающей машиной мартовские коты; тот лишь кивнул.

Поблизости возник громила, который не заметил, как Джек входил; теперь он последовал за Джеком наружу, в полутемные аллеи, где расположились другие виллы – в одних горит свет, в других нет. На траве лежала роса.

– Эй, постой-ка, – сказал громила. – Кто-то тут вякнул, будто ты этот извращенец Джек Бернс.

Джек едва доставал ему до подбородка. Громила стоял у него на пути. В обычной ситуации Джек просто обошел бы его – такие не могут выиграть у него даже гонку от дверей «Макдоналдса» до кассы; повстречай этот громила Джека в толпе, не посмел бы и близко подойти. Но в такой юбке Джек не мог никуда убежать, колени терлись друг о друга.

– Это ты, конфетка моя? – раздался голос Эммы; громила уступил Джеку дорогу. – Боже мой, ты погляди на свою ширинку!

Эмма обняла Джека за бедра, подтянула к себе, поцеловала в губы, размазав помаду.

– А что с твоими туфлями, конфетка моя?

– Они утонули, – ответил он.

– Надеюсь, это не сокровище от Маноло Бланика, дрянная ты девчонка, – сказала Эмма и мощно схватила Джека за задницу.

– Сраные лесбиянки! – крикнул им вслед громила.

– Эй, ты, у меня есть здоровый пластиковый хер, так вот, если я засуну его тебе в жопу, ты заплачешь, как дитя! – крикнула Эмма громиле, который неожиданно побледнел, это было заметно даже при лунном свете.

У бара на стойке валялся какой-то долговязый, перевесился на другую сторону, словно тряпка, которую повесили сушиться.

– По-моему, в Калифорнии запрещено водить машину босиком, – сказала Джеку Эмма.

– Обещаю тебе, что не буду спать с Лесли, – шепнул ей Джек.

Джек почти спал, а пенис все не успокаивался в руке у миссис Оустлер. Она вдруг сказала:

– Мне пришлось пообещать твоей маме, что я не стану спать с тобой, Джек. Но мы же и не спим, правда, в том смысле, в каком имела в виду Алиса?

– Разумеется, нет, – сказал Джек.

Она тронула ногтем его пенис, Джек дернулся.

– Прости, я уже давно не играла с пенисами.

– Ничего.

– Тебе надо с мамой поговорить, Джек, – сказала Лесли; тон был точь-в-точь как у Эммы.

– Зачем?

– Поговори с ней, пока есть время.

– Время для чего?

– Мы с Эммой мало разговаривали, – сказала миссис Оустлер, – а теперь наше время вышло.

– О чем мне с ней говорить?

– Ну, у тебя же полно вопросов, Джек.

– Она никогда мне на них не отвечала!

– Ну, может, в этот раз ответит. Спроси ее еще раз.

– Ты знаешь что-то такое, чего не знаю я?

– Разумеется, но тебе не скажу. Спроси у мамы.

Снаружи кто-то что-то орал – наверное, у парковки, в «Шаттерсе» всегда отлично слышно, когда орут на пирсе Санта-Моники. Может, этот крик подействовал, только пенис у Джека наконец опал.

– Какая красота! – сказала миссис Оустлер, прилагая массу усилий, чтобы оживить пенис заново. – Кажется, мы его теряем.

– Кажется, ему грустно, – сказал Джек.

– Джек, не забудь эту реплику, она тебе пригодится, – сказала как-то давно Эмма.

Подумать только, он тогда не догадался, при каких обстоятельствах она может ему пригодиться!

Слово «грустно» оказало на миссис Оустлер непредвиденное воздействие. Она отпустила пенис и повернулась к Джеку спиной. Он и не понял, что она рыдает, пока не заметил, что плечи у нее дрожат; плакала она совершенно беззвучно. Вот оно, подумал Джек, как и говорила мама, в конце концов она сломается – но даже сейчас миссис Оустлер держала себя в руках. Ее миниатюрное тело содрогалось, ее лицо было залито слезами, ее груди были холодны, но она не произнесла ни звука.

Проснувшись, Джек услышал, как миссис Оустлер принимает душ; им уже принесли завтрак, а он и не заметил. Кофе, заказанный Лесли, давно остыл. Она уже упаковала свой крошечный чемодан и выложила у изножья кровати одежду, в которой собиралась лететь обратно, – черный брючный костюм, трусики, маленький «пышный» лифчик. На подушке лежал сюрприз для Джека – та самая единственная фотография обнаженной Эммы, что он сохранил. Видимо, Лесли нашла ее в доме на Энтрада-драйв и хотела показать Джеку, что видела ее.

С фотографии укоризненно смотрела Эмма, ей семнадцать, Джеку тогда было десять, он собирался в Реддинг. Эмма в лучшей своей форме за всю жизнь, на щеках ожоги от матов, наверное работа Ченко или «минских».

Лесли вышла из душа в гостиничном халате, с мокрыми волосами.

– Хороша, а? – проговорила она.

– Снимала Шарлотта Барфорд, – сказал Джек.

– Наверное, она не одну такую сняла?

– У меня была подружка, она заставила меня их все выкинуть.

– Она-то думала, ты в самом деле выкинул все.

– Еще бы.

– Такой знаменитости, как ты, не стоит хранить такие фотки как попало, – сказала миссис Оустлер. – Но я не стану ее за тебя выбрасывать. Фотографии Эммы я вообще выбрасывать не буду.

– Еще бы.

Джек встал, как был голый, у окна, посмотрел на парковку, потом вдаль, где в небо возносилось неподвижное по утрам колесо обозрения, словно скелет динозавра. В Санта-Монике никто не вставал рано.

Миссис Оустлер подошла и стала рядом, взяв его за пенис обеими руками, через две секунды он у Джека стоял. Какое же это все предательство по отношению к Эмме! Осознав это, Джек заплакал. Совершенно обнаженная Лесли терлась о него, и если бы она захотела заняться любовью, он не стал бы ей отказывать; поэтому, наверное, он и плакал. Обещания, данные им Эмме и маме, гроша ломаного не стоили.

– Бедный Джек, – с едким сарказмом сказала миссис Оустлер, отпустила его и оделась. Такие короткие волосы сохнут в два счета. – У тебя будет трудный день, думаю, у «душеприказчиков по литературной части» тяжелая работа.

Джек плакал бы круглые сутки, но только не рядом с ней. Он вытер слезы и оделся, затем убрал фотографию Эммы в карман рубашки.

– Алиса, конечно, позвонит, когда я буду еще в воздухе, – сказала миссис Оустлер. – Она захочет узнать, как мы провели вместе ночь – как мы не спали друг с другом в том самом смысле слова.

– Я знаю, что сказать.

– Уж ты меня не подведи. И главное – поговори с ней. Задай ей все вопросы, какие только можешь, пока есть время.

Джек промолчал. Он пошел в ванную, запер дверь, умылся, сказал спасибо миссис Оустлер, что та оставила ему пасту (но не щетку, ее, наверное, убрала в чемодан), почистил зубы пальцем, прополоскал рот, услышал, как захлопывается дверь номера, вышел из ванной. Лесли и след простыл.

Ему не сразу удалось уйти из «Шаттерса», хотя миссис Оустлер оплатила номер: внизу его ждали папарацци. Слава богу, они прозевали Лесли. Кто-то, видимо, видел их прошлой ночью в «Уан-Пико» и решил, что ночевать они будут в «Шаттерсе».

– Кто была эта баба, Джек? – спрашивал какой-то назойливый говнюк с камерой.

Еще одна группа папарацци, побольше, ждала его на Энтраде, Джек не удивился – странно, что они вчера там не оказались, могли бы проследить их с Лесли до «Шаттерса». Он снял белье с Эмминой кровати, положил стирать, вообще немного привел комнату в порядок. Позвонила мать, оторвала его от приготовления завтрака; он сказал ей, что Лесли уже в самолете, что они провели вместе ночь, успокаивали друг друга.

– Успокаивали? Ты ведь не спал с ней, Джек?

– Разумеется, нет! – с деланым возмущением ответил Джек.

– Ведь Лесли, она… как это сказать… порой не очень оглядывается на правила.

Джек мог только догадываться, как отреагировала бы Лесли, услышь она сейчас маму. Он-то думал, что в их паре как раз Алиса главная по вопросу «не оглядываться на правила». Но Джек промолчал. Он знал, что ему надо поговорить с мамой, но не знал, что сказать.

– Лесли сказала, что я должен с тобой поговорить. Она сказала, что я должен все у тебя спросить, пока есть время!

– Боже, какую глупую ночь вы провели! – воскликнула Алиса.

– Мам, поговори со мной.

– Так мы говорим, милый.

От нее все как от стенки горох. Когда-то Джек пытался разузнать у нее все, а она не хотела его ни слышать, ни видеть. Теперь же он не хотел разделить с ней ее ношу. Ему плевать на все, что она хранила от него в тайне, – в самом деле, зачем ему все это? Когда он был маленький, это имело огромное значение, но тогда мама молчала как каменное изваяние. Теперь роль изваяния перешла к Джеку.

– Если ты хочешь у меня что-то спросить, спрашивай! – сказала она.

– Ты не изменяешь Лесли? Она, я думаю, куда вернее тебе, чем ты ей, я прав?

На самом деле Джека не интересовал ответ, он просто проверял, готова ли мать дать ему прямой ответ.

– Джек, как ты можешь!

– Что за человек был мой папа? Хороший, плохой?

– Джек, я думаю, тебе стоит приехать в Торонто на пару дней, вот мы и поговорим.

– Мам, мы уже говорим, сейчас.

– Милый, ты просто любишь помотать мне нервы.

– В общем, скажи Лесли, что я пытался с тобой поговорить.

– Ты ведь не спал с ней?

Джек очень жалел теперь, точнее, почти жалел, что не спал с Лесли Оустлер, но вслух произнес только:

– Нет, мам.

На этом их разговор, по сути дела, кончился. Джек рассказал ей, что поблагодарил миссис Оустлер за то, что она сделала для него – то есть для них, – мама ответила, как всегда:

– Хороший мальчик, молодец.

Наверное, ему стоило рассказать, как странно Лесли отреагировала на его благодарности, но он не стал.

Джек говорил по радиотелефону, стоя у окна, смотрел на телевизионщиков, приехавших на съемки к нему под двери; они снимали дом. Джек разозлился. Он не слушал мать, а та вещала про какую-то очередную тату-конференцию в Вудстоке, штат Нью-Йорк.

Неожиданно он взял и спросил ее:

– Слушай, помнишь, я был в Реддинге и однажды ты сказала, что приедешь ко мне, а потом не приехала. Я в Реддинге проучился четыре года, а ты ни разу меня не навестила.

– О, Джек, это целая история, почему я не приехала в Реддинг. Еще бы мне не помнить! Я тебе когда-нибудь расскажу, Джек, это жутко интересно.

Что-то, думал Джек, весь этот треп мало похож на то, что имела в виду миссис Оустлер, когда советовала ему «поговорить с мамой». Не разговор, а порочный круг. Джек прожил с Эммой десять лет, теперь ее нет, а с мамой он говорить не умеет, и она с ним тоже. Они же вообще никогда не говорили друг с другом. Кроме того, Джеку было ясно как божий день – мама не собирается, не желает говорить ему ни-че-го.

Алиса хотела знать, что за обязанности у «душеприказчика по литературной части». Джек понятия не имел.

– Наверное, узнаю, когда займусь этим.

Джек очень удивился – на автоответчике было лишь одно сообщение. Он прослушал его, не кладя трубки. Говорила Милдред Ашхайм, порнопродюсер. Ее голос так походил на голос покойной сестры, что Джек на миг решил, что это Мира обращается к нему из могилы.

– Дорогой Джек Бернс, – сказала Милли Ашхайм, словно диктовала письмо секретарю, – мне очень жаль, что ты потерял друга.

Она не оставила номера телефона, не назвалась, но, наверное, знала, что Джек ее помнит, – у них с сестрой один голос на двоих. Он был тронут, что она позвонила, но это снова отвлекло его от какой-то белиберды, которую по телефону несла Алиса, на этот раз про миссис Оустлер.

– Джек, ты один?

– Да, я один, мам.

– Я слышала женский голос.

– Это по телевизору, – солгал Джек.

– Я спросила: Лесли разделась или нет?

– Знаешь, если бы она разделась, я бы заметил.

– Все забываю, что ты актер.

– Мам, мине па-а-а-ара! – сказал Джек точно так, как говорила в подобных случаях Эмма.

– Пока, Радужный Билли, – сказала мать и повесила трубку.

Глава 24. Фокус с пуговицей

У старинных подруг было в обычае заказывать поминальные службы в часовне школы Святой Хильды; как правило, их и отпевали там же. Именно в этой часовне старинные подруги, в свою бытность маленькими девочками, переживали как нежные, так и болезненные моменты детства и взросления, каковые проходили для них вне заразного общества мальчиков – если не считать совсем маленьких мальчиков, которые не угрожали им и не представляли для них искушения. Джек Бернс, разумеется, был ярким из этого правила исключением.

Эмма, конечно, едва ли выбрала бы в этих целях часовню школы Святой Хильды, но она не оставила своей матери никаких инструкций. В такой ситуации миссис Оустлер, естественно, остановилась именно на школьной часовне – та находилась неподалеку от дома, да и сама Лесли уже написала завещание, в котором просила отпеть себя именно там.

Алиса позвонила Джеку с просьбой от Лесли; та хотела, чтобы Джек сказал «что-нибудь» во время прощания с Эммой.

– Ты так хорошо умеешь говорить, милый, – сказала мама, – потом, ты уже пять лет что-то пишешь.

Ну как ему было отказаться? Кроме того, и Алиса, и Лесли не подозревали, что вся эта история – миф, придуманный Эммой, – неожиданно превратилась в явь.

В завещании Эмма в самом деле оставила Джеку все.

– Везунчик ты, Джеки, – сказала ему миссис Оустлер, совершенно не подозревая, как Джеку повезло.

Многие слышали, что он оказался ее «душеприказчиком по литературной части», но лишь Алан Херготт, Боб Букман и сам Джек знали, что именно входит в его обязанности, ибо таковы были условия завещания, составленного Эммой.

После смерти Эммы права на создание фильма по «Глотателю», которые никому нельзя было продать при ее жизни (она требовала такой степени контроля над сценарием, какую не предоставляют никому, а именно хотела утверждать и набор актеров, и режиссера, и окончательную версию монтажа), безвозмездно переходили к Джеку. Ему позволялось изготовить из книги сценарий по его единоличному усмотрению, с единственным условием – он должен объявить себя автором. А вот главное, о чем знали лишь Джек, Алан и Боб, – Эмма оставила Джеку черновой вариант этого сценария и гору заметок и примечаний (что, с ее точки зрения, стоило изменить, а что добавить или убрать). В развитии действия оставались пробелы, порой значительные, – их Джеку предстояло заполнить. Как написала Эмма, «диалоги напишешь сам, конфетка моя».

Разумеется, она с самого начала отвела роль порнозвезды-бодибилдера Джеку.

Если Джек откажется обременить свою совесть таким откровенным, хотя и тайным плагиатом, то есть не станет делать вид, что он и есть единственный автор сценария по «Глотателю», то никто не сможет получить права на съемки – пока не истечет нужное число лет, согласно действующему закону об авторском праве, и книга Эммы не станет общественным достоянием.

Так что миссис Оустлер оказалась права – никакого третьего романа Эммы не существовало, все эти годы она лишь переделывала собственную книгу в сценарий для Джека Бернса.

Боб Букман рассказал ему, как Эмма уговорила его заняться делами Джека. Боб работал только с режиссерами и писателями, а не с актерами, но Эмма сказала ему:

– Джек Бернс на самом деле писатель, а не актер; он просто этого еще не знает.

Авторские отчисления за предыдущие публикации Эммы – бумажные версии «Глотателя» и «Чинно-благородно» – тоже отходили Джеку. Эти деньги представляли собой более чем достойную компенсацию за время, которое Джек вынужден будет потратить на работу над сценарием.

Говоря коротко, Эмма, пока была жива, заставляла Джека врать всем, что он писатель; умерев, она дала ему возможность в самом деле стать писателем.

Она стерла в компьютере и неоконченный черновик сценария «Глотателя», и заметки для Джека; не осталось копий ни на винчестере, ни на внешних дисках. Существовал лишь единственный печатный экземпляр того и другого – он хранился в сейфе в офисе Алана Херготта (там они с Бобом и объяснили Бернсу-младшему, в какую историю он влип); его Джеку предстояло переписать от руки. Благодаря многочисленным интервью (в которых он врал без зазрения совести) весь мир знал, что Джек Бернс пишет от руки; даже Лесли Оустлер было известно, что у него нет ни компьютера, ни пишущей машинки и что он даже любит водить пером по бумаге.

Боб и Алан посоветовали Джеку начать переписывать сценарий Эммы как можно скорее. Потом он сможет потратить на обработку столько времени, сколько захочет.

– Вы считаете, я правда должен это сделать? – спросил Джек. – Я что хочу сказать, это правильно, это законно?

– Эмма хотела, чтобы ты это сделал. Однако ты не обязан исполнять ее волю, – сказал Алан.

– Да-да, решение принимаешь ты, и только ты, – подтвердил Букман, – но если тебе интересно мое мнение, то знай: сценарий, на мой взгляд, отличный.

Джек прочел его и согласился с Бобом; и уж если Эмма всю свою жизнь обо мне заботилась, подумал он, то какой смысл сопротивляться ее попыткам направлять меня даже из могилы.

Итак, ему предстояло стать писателем и в этом качестве, решил Джек, весьма пристало (пусть и по просьбе миссис Оустлер) произнести речь на поминках Эммы в часовне школы Святой Хильды, где когда-то миссис Макквот предупредила Джека, как опасно поворачиваться спиной к Господу.

Благодаря интервью, взятому итальянской журналисткой, публика лишь упрочилась во мнении, что Эмма Оустлер за долгие годы не написала ни строчки и из-за этого впала в депрессию и растолстела. Журналистка писала, что, как ей кажется, в отношениях Джека с Эммой (как говорят, совершенно платонических, хотя все знают, что они живут в одном доме) в последнее время наметилась трещина; и все же писательница проявила себя необыкновенно щедрой в своем завещании, оставив все свое состояние именно ему. «Энтертейнмент уикли» написал в некрологе, что Джек уже много лет «пишет в стол», а теперь, по имеющейся информации, «разрабатывает» сценарий по «Глотателю» – который Эмма, пока была жива, «таинственным образом» не желала превращать в фильм.

Джек, возможно, переживал угрызения совести – в итоге ведь он стал считать переделанный сценарий Эммы своим; но эти чувства как бы уравновешивались его уверенностью, что Эмма не хотела, чтобы публика знала правду (а раз так, к чему ее оглашать?). Она ведь планировала сделать фильм из «Глотателя» – фильм, который следовал бы книге почти буквально; но такой фильм невозможно было бы сделать, если бы на первой странице сценария стояло ее имя. Вот Джек Бернс – другое дело. Он кинозвезда, и Эмма хорошо это знала; если он объявит себя автором сценария, никто не посмеет изменить в нем ни буквы.

Итак, кончилось тем, что Джек Бернс переписал от руки сценарий и примечания Эммы в самом безопасном месте – офисе компании «Адвокатская фирма Блум, Херготт, Димер и Кук». Сделав первое изменение – заменив где-то Эммино «уходит» на «выходит», – Джек понял, что может воспринимать результат переработки труда другого писателя как свой. Чем больше он менял, добавлял, удалял, тем сильнее росло это чувство – ложное чувство, что сценарий по праву его.

Тут не было для Джека ничего удивительного. Он давно крутился в кинобизнесе и видел, как переписывают сценарии, сколько любительских рук прикасается к работе мастеров. Изготовив две-три версии сценария, Джек чувствовал себя так, будто написал «Глотателя» сам, от начала и до конца. И все же структура сценария, его тон, авторский голос – все это осталось Эмминым; но Джек был актер и отлично научился имитировать ее голос.

Не всякое искусство – имитация, но Джек Бернс лучше всего умел именно подражать и копировать. Ему достаточно было пары направляющих намеков; Эмма же оставила ему целый ворох ценных указаний, и благодаря им переписывание сценария превратилось просто в еще одну актерскую работу. Джеку нужно было всего лишь сыграть писателя, и он отлично его сыграл.

Дать голосу Мишель Махер роль закадрового рассказчика решила Эмма; но сделать ее первой репликой предпоследнюю фразу книги («В Лос-Анджелесе случаются истории и похуже») придумал уже Джек. Мы видим главную героиню, Мишель Махер, читателя сценариев, в постели с порнозвездой, она держит в руках его пенис (впрочем, этого мы не видим, мы только угадываем – ее руки и то, что они держат, под одеялом). Все сделано с большим вкусом. История их знакомства (и чтения чудовищного сценария, написанного порнозвездой) – картинки из прошлого. Разумеется, мы ни разу не видим пенис главного героя (то бишь Джека).

С первой фразой романа Джек поступил с точностью до наоборот; она всегда ему нравилась больше других, и он сделал ее последней репликой фильма, снова вложенной в уста рассказчика-Мишель. В конце фильма эти слова – «Или в этом городе ничто не случайно, или же все, что здесь случается, – чистая случайность» – звучат весомее, так казалось Джеку. Слишком хорошая реплика, чтобы тратить ее на начальные титры.

В общем, Джек честно выполнил все пожелания Эммы. Персонаж Мишель остается ангелом надежды для бесталанных сценаристов, она, как и в книге, проливает слезы над их писаниной, она все такой же несгибаемый оптимист в циничном мире «производства сценариев».

Эмма посоветовала Джеку сменить имя порнозвезде с Мигеля Сантьяго на что-нибудь более англосаксонское.

«Конфетка моя, ведь ты ни капли не похож на латиноса», – написала Эмма.

Поэтому Джек решил назвать актера Джеймс Стронах. Услышав эту фамилию, мама будет прыгать до потолка, а Джеймс – полное имя от прозвища самого актера, Джимми, под которым он появляется в бесчисленных порнофильмах, от «Скучной жизни домохозяек» до «Корпорации „Стоит по стойке смирно“». Кроме того, конечно, имя Джеймс – поклон Джимми Стюарту, ставшему таким образом не только альтер эго, но и тезкой главного героя; любимые кадры Джека в этом фильме – как он, Джек Бернс, играет Джеймса Стронаха, который заучивает наизусть реплики Джеймса Стюарта из «Этой прекрасной жизни» и других лент.

Джек не очень походил на бодибилдера, но для «Глотателя» сменил диету и накинул пару чугунных блинов на свои обычные гантели. Конечно, он так и не стал по-настоящему похож на бодибилдера, но все же производил впечатление человека, тягающего штанги в мужском, а не женском углу спортзала. Персонаж его татуирован – но Джек, конечно, обошелся гримом.

Лучшие фразы романа вроде «Я жила на расстоянии одного вздоха от помойки суши-бара в Венисе» Эмма заранее подарила рассказчику-Мишель. Она посоветовала Джеку убрать сцену взаимной мастурбации: «В этом фильме и так достаточно мастурбации и намеков на нее, надо не переборщить».

Эмма была права – хотя «Глотатель» вышел в один год с другим фильмом, полным кадров мастурбации, «Красотой по-американски», который собрал пять «Оскаров». Мисс Вурц когда-то возмущалась, что Энтони Хопкинс получил «Оскара» за поедание пациентов; по поводу Кевина Спейси, который получил «Оскара» за то, что дрочил в дýше, она предпочла промолчать.

Еще Джек решил вырезать роман Мишель Махер с бодибилдером, шведом по имени Пер Разрушитель, – тот слишком походил на человека, избившего Эмму в «Золотом зале». Вместо этого эпизода Джек написал другой. Джеймс ищет в спортзале бодибилдеров с небольшими болтами, но однажды совершает ошибку – у парня, с которым он знакомит Мишель, длиннее, чем Джеймс думал. Дело кончается плохо.

– У него оказался больше, чем ты предполагал, – говорит Мишель (в фильме ни разу не произносят ни слова «болт», ни слова «пенис»).

– Ты разве не могла сказать ему, что тебе больно? Попросить его остановиться? – спрашивает Джек – Джимми.

– Я говорила, но он и слушать ничего не желал, – отвечает Мишель.

Разумеется, Джеймс отплатил тому парню сполна (эту сцену тоже придумал Джек). Тот выжимает штангу в сто двадцать кило и просит Джека подстраховать; это, конечно, идеальная возможность для мести.

– Держу! – говорит Джеймс, только центнер с лишним ему никак не удержать; он с удовольствием роняет штангу на грудь длинноболтовому и ломает ему ключицу.

Реплику Мишель про «приглушенное удовольствие» (так она оценивала свой опыт любви с «короткоболтовыми») вычеркнула сама Эмма. В фильме нет ни порнографических сцен, ни даже так называемой фронтальной наготы. Порнозвезд мы видим или между дублями, или в их обычной, внекиношной жизни. Даже зрителей порнофильмов показывают не целиком – только отсветы телеэкранов на их лицах (те самые «намеки на мастурбацию», о которых писала Эмма). Несмотря на это, фильм все равно получил категорию R[20].

В последней сцене Мишель и Джеймс молчат, держась за руки, – «вдыхают нежный запах соседней помойки», как говорит закадровый рассказчик; Джек считал, что в этой сцене он отдал должное и роману Эммы, и первому черновому варианту сценария – чистая Эмма, без примесей.

Джек, однако, удалил из фильма ответ Эммы на вопрос, почему авторы теряют контроль над своими сценариями; ее версия – поддаются искушению побольше заработать, она говорила это Джеку тысячу раз. Но подлинный триумф Эммы – это ее персонаж, Мишель, которая куда глубже сопереживает и куда больше жалеет несчастных авторов, чем сама Эмма, ее создатель.

Фильм и стал чем-то вроде гимна непрочтенному сценарию, неснятому фильму. А еще и Эмма, и Джек сделали все возможное, чтобы показать свои нежные чувства к порнозвездам; в итоге Джек даже написал эпизодическую роль для Длинного Хэнка. Ведь у Джимми Стронаха должен же быть лучший друг. Плюс Джек сделал Джимми заикой – так легче было объяснить, почему он не смог пробиться в настоящее кино; но на саму идею проблем с речью его навел несообразно высокий голос Хэнка.

Муффи, шлюха-вампирша, давно уже не снималась, но Джек настоял, чтобы она сыграла в его фильме роль матери-одиночки, проститутки с двумя гиперактивными сыновьями, которых она не способна держать в руках. Муффи организует для порноактеров барбекю по выходным; мужчины вроде Хэнка и Джека – Джимми стоят за грилем и играют с детьми Муффи в бейсбол.

Эмма посоветовала Джеку привлечь к фильму Милдред Ашхайм – в любой роли, хотя бы как консультанта. Ни Боб Букман, ни Алан Херготт так и не догадались почему. Ответ простой – и Милли, и Хэнк, и Муффи видели пенис Джека и знали о его «небольших размерах»; если бы их не было в съемочной группе, по киностудиям поползли бы разные мерзкие слухи (с чего бы это Джек получил роль порнозвезды? ах, значит…), а так присутствие настоящих порнопрофессионалов устраняло эту возможность.

Скажите мне теперь, чего Эмма Оустлер не сделала для Джека Бернса? Разве мог он после этого не сказать «что-нибудь» на поминальной службе? Долги надо возвращать, хотя бы понемногу, поэтому Джек никак не смел отказаться.

В первом ряду прямо перед кафедрой сидела мисс Вонг, прямая как палка. Она специально села прямо перед Джеком и сжала изо всех сил колени – словно бы неведомая сила, исходящая от знаменитого голливудского актера, могла каким-то образом заставить ее их распахнуть.

Наверное, это Эмма первой назвала ее «мисс Багамские острова». Иначе зачем бы ей здесь находиться? По-видимому, как раз Эммины рассказы о чудовищных дисфункциях, с которыми тем не менее можно научиться жить, примирили мисс Вонг с ее судьбой (на которую она, конечно, была вечно обижена). Подумайте, каково это – родиться в центре урагана и оказаться замурованной в школе для девочек! Как тут не обидеться и не расстроиться.

Весь преподавательский состав в сборе, подумал Джек. Интересно, это всегда так на поминках старинной подруги? Помнится, когда умерла миссис Уикстид, аншлага не было, ну да она была очень пожилая дама. Кроме мисс Вонг, в первом ряду сидели и другие учителя – мистер Малькольм, рядом с ним в центральном проходе его слепая жена, он держал руку на подлокотнике ее инвалидного кресла (что, если слова Джека побудят ее разогнаться и врезаться в алтарь, или в его мать, или в миссис Оустлер – те тоже сидели в первом ряду, через проход от мистера Малькольма).

Мисс Вурц сидела на боковой скамье, в некотором отдалении от кафедры, и оценивала выступление Джека со своей любимой перспективы, то есть с точки зрения единственного зрителя.

В часовне оставались свободные места, на боковых скамьях зияли пустоты, да и за последним рядом могли бы стоя поместиться еще много людей, а так там только метался из угла в угол мистер Рэмзи, словно бы так скорбел по Эмме, что не мог усидеть на месте.

Кажется, Эмма была в школе куда популярнее, чем думал Джек. На третьем ряду сидела Венди Холтон Каменные Кулаки, ныне худая женщина с утомленным выражением лица и тронутыми сединой светлыми волосами; она недавно развелась с мужем-отоларингологом, которого обвинили в том, что он отец ребенка своей медсестры, а он в ответ объявил себя геем. Венди успела поговорить с Джеком до начала службы, сказала, что была бы рада пригласить его куда-нибудь на чашку кофе «и чего-нибудь еще», если у него, конечно, есть время.

За спиной мисс Вонг находился самый настоящий ураган, которому под силу поглотить все Багамские острова и остаться голодным, – Шарлотта Барфорд Железные Груди, весом за девяносто кило, канадский издатель романов Эммы. Шарлотта предложила Джеку помощь в редактуре (ей просто хотелось прочесть, что он там пишет, говорят, это то ли роман, то ли мемуары под названием «Пенис в школе для девочек», – наверное, сама Шарлотта и распустила эти слухи). Она посочувствовала Джеку – какая это, наверное, «тощища», тратить драгоценное время на переделку «Глотателя», вместо того чтобы писать свое!

– Верно, верно, – сказал он голосом Длинного Хэнка.

В обществе взрослых женщин, среди которых он когда-то рос, Джек снова почувствовал себя маленьким и беззащитным.

Пришли и сестры Гамильтон, но сели, разумеется, в разных местах. Пенни, которой Джек некогда кончил промеж глаз, глядела на него с этакой невинной страстью, какую видишь на лицах матерей успешных спортсменов, – ни намека на память о Джековой сперме, ни о месте, куда та попала. Она привела с собой двух своих детей, девочек, чудовищно хорошо одетых и чудовищно послушных; муж, сказала Пенни, уехал на выходные на «мальчишник». Наверное, в гольф играть, подумал Джек, спрашивать не стал.

Бонни, сестра Пенни, вошла в церковь незаметно, – во всяком случае, Джек не видел, как она, хромая, направляется к скамье. Впрочем, хромает ли она до сих пор? Видимо, да – она села на самую последнюю скамью, за которой все бегал из угла в угол мистер Рэмзи; наверное, ей так и не поставили на место неправильно сросшиеся кости таза и ее правая нога обречена всю жизнь волочиться вслед за ней.

Когда Джек ходил в четвертый класс, Бонни училась в двенадцатом; но сегодня разница в восемь лет не имела никакого значения. Она не вышла замуж, сказала Джеку мать, зато стала самым популярным в Торонто агентом по продаже недвижимости (это ему сообщила миссис Оустлер).

– Она так ужасно хромает! – сказала Лесли. – Полагаю, показ потенциальным покупателям недвижимости занимает в ее исполнении немало времени, особенно если в продающемся доме много лестниц.

Бонни, видимо, до сих пор считала себя суфлером – ее губы начали двигаться прежде, чем Джек открыл рот, словно бы она знала, что он скажет об Эмме, как будто он заранее написал свою речь, а Бонни ее прочла и теперь подсказывает. Ей было сорок, но тяга к ней, которую Джек испытал в девять лет, как оказалось, никуда не пропала. В этом было что-то фатальное; он пытался сказать это Эмме, но не сумел, лишь миссис Макквот знала, что для него Бонни – из тех женщин постарше, которые не могут отвести от него глаз.

На какой-то миг Джек подумал, что в часовне собрались разом все женщины постарше из его детства.

Вот Конни Тернбулл, она подбежала к Джеку, Алисе и миссис Оустлер сразу, как припарковала свою машину (с большой собакой внутри). Она, видимо, заранее отрепетировала свою старинную реплику из «Джейн Эйр» (мисс Вурц в соавторстве с Шарлоттой Бронте).

– Говорят, человеческие существа довольны покоем. Какая чушь! – не сказала, а выдохнула она Джеку в лицо, взяв его за плечи, словно снимая с него мерку (не то для костюма, не то для гроба).

– Мисс Эйр, опасайтесь угрызений совести, особенно когда… – начал было Джек, но, увидев, до какой степени Конни недовольна «покоем», оборвал себя.

Когда они стояли на сцене много лет назад, Джек едва доставал ей до грудей. Теперь, даже в туфлях на пятисантиметровых шпильках, Конни возвышалась над Джеком всего лишь на полголовы.

– Осмелюсь сказать, Джейн, вы полагаете меня презренным атеистом… – снова начал Джек.

Как полагается по сюжету, Конни поцеловала ему руку – как в прошлый раз, раскрыв губы и коснувшись его зубами и языком; сегодня, правда, аплодисментов она не сорвала. Алиса и миссис Оустлер стояли и в ужасе смотрели на эту сцену; они явно не поняли, что бывшие дети разыгрывают сцену из «Джейн Эйр». Что они себе вообразили? Что Джек заранее договорился с Конни о свидании после поминок по Эмме? Может, он уже спал с ней прошлой ночью?

– Отличная работа, Джек, – шепнула Конни ему на ухо; от нее пахло псиной, ее собака усиленно дышала на окна машины, ее едва было видно.

Слава богу, не явилась Джинни Джарвис. Похоже, тот пистолет, из которого Джек палил в нее в «Невесте по почте», все-таки был заряжен настоящими патронами. Но все равно – помянуть Эмму пришло очень много старинных подруг, и Джек оказался совершенно не готов к этой встрече. Постойте, но ведь Джек не знает и половины этих женщин, может, они ошиблись адресом? Может, они пришли за чем-то другим?

– Еще чего, они пришли за тобой, конфетка моя, – сказала бы Эмма; Джек ясно видел, как она это говорит. – Все эти старые потаскушки пришли поглазеть на тебя.

Возможно. Как еще объяснить явление его одноклассниц? Вот, целых четыре особи женского пола.

Вот сестры Бут, Хизер и Пэтси, которые в ужасе от Эмминых историй научились сосать одеяло без одеяла – они уж точно пришли сюда не из уважения к памяти своей мучительницы. С ними и Морин Яп, она тоже помнила, как Эмма издевалась над ней; Джек так и не выучил фамилию ее мужа.

Морин вертит головой, словно настороженная белка, она села в центральном проходе ближе к выходу, видимо на случай, если совсем испугается и решит бежать – если, например, Джек припомнит рассказ о походе в музей и пещере с летучими мышами, не говоря уже об истории про раздавленного ребенка («Твой папаша только что отрубился, потому что у него было слишком много секса»).

Морин Яп тогда спросила у Эммы: «А что такое „слишком много секса“?»

А Эмма ответила: «Это то, чего у тебя никогда не будет!»

После поминальной службы все отправились в Большой зал (миссис Оустлер почему-то называла это мероприятие «бдением»), Морин подошла к Джеку; прядь волос попала ей в рот, вдобавок к губе приклеился кусочек сыра (в зале подавали кубики чеддера, наколотые на шпажки, а к ним белое вино, тепловатое, по мнению Алисы, и газированную воду «комнатной температуры, если не выше», по мнению Джека).

Морин говорила очень неразборчиво – то ли ей мешали сыр с волосами, то ли она снова только что пережила ужас, вспомнив о мрачном предсказании Эммы, навечно лишившем ее возможности иметь «слишком много секса».

– Я растолстела, еда из красного «Эда Гувера», – послышалось Джеку; Морин была явно не в себе и даже пролила вино.

Джек выпил немного газированной воды и задумался, что же имела в виду Морин. Все женщины, пришедшие помянуть Эмму (даже те, кого Джек не узнал), на его взгляд, смотрелись лучше, когда носили школьную форму. Но может, и Джек в те времена выглядел лучше.

– Прости, но я не понял тебя, Морин, – сказал Джек; она заплакала.

– Я прилетела сюда из самого Ванкувера, – повторила Морин Яп. – Я остановилась во «Временах года», под девичьей фамилией.

Джек тоже остановился во «Временах года» – за что мать немного обиделась на него. Что думала по поводу его бегства в отель Лесли, Джек не знал. Мать, конечно, не могла его понять, другое дело Лесли – ей-то ясно, отчего Джек не хочет спать в Эмминой кровати и даже в спальне рядом с ней, где его столько лет обнимала Эмма, где над ним взяла верх миссис Машаду.

Ну да, они оба живут во «Временах года», но это еще не значит, что Джеку уготована ночь в объятиях Морин Яп. Она-то его ни за что не найдет, он остановился под новым именем – «Радужный Билли» уже вышел на экраны, поэтому Джека теперь звали Джимми Стронах. Он только что придумал это имя для порноперсонажа, так что сегодня никто еще его не знал, ни Боб Букман, ни Алан Херготт, ведь не могли же они прочитать все варианты правки сценария.

Да, эти женщины пришли в школу Святой Хильды, только чтобы поглядеть на него – на Джека Бернса, знаменитую кинозвезду. Он не узнал доброй половины присутствующих, всем было по тридцать-сорок. Многие из них не были знакомы с Джеком, когда тот был маленький, но, несомненно, встречали его в школе и уж точно видели в кино. Мужей с ними не было (может, они и были не у всех), некоторые прихватили с собой детей. Нет, конечно, одеты все были строго – черное и темно-синее, и все же Джеку казалось, что выглядят они словно пришли не на поминки, а на торжественный прием. Возможно, виной тому час, когда проходила служба, – в такое время в воскресенье как раз устраивают коктейли.

Четвертая одноклассница, Люсинда Флеминг, не ходила с Джеком в приготовительный – она пришла к ним только в первый класс и счастливо миновала «колыбельные» Эммы Оустлер. Ни сама Люсинда, ни ее «тихое бешенство», как это называла мисс Вонг, не водили дружбы с Эммой.

Так почему же Люсинда шлет рождественские открытки Джеку? Почему она с такой страстью организует ежегодные встречи выпускников, хотя все помнят, как будто это случилось вчера, ее дикую реакцию на поцелуй Джека? Она же прокусила себе губу, ей накладывали швы, она лежала на полу в собственной луже!

Если бы Люсинда Флеминг знала, как Эмма Оустлер ненавидит рождественские открытки и тех, кто их пишет, она бы не пришла ее помянуть. Если бы она знала, с каким презрением Эмма глядела на перечень ее успехов на ниве деторождения (писательница называла ее открытки «статистикой яйценоскости»), если бы она хоть чуть-чуть знала Эмму, то никогда не стала бы молиться за спасение ее души.

Но дело было в том, что и Люсинда, и все остальные пришли по Джекову душу; и хотя Джек был самой настоящей кинозвездой, в обществе этих дамочек он вмиг потерял связь со своим единственным зрителем. Еще бы, в часовне школы Святой Хильды женщины крутились даже вокруг Иисуса! Как в такой обстановке оставаться Джеком Бернсом – актером? Как снова не стать Джеком Бернсом – маленьким мальчиком, смытым за борт в океан девиц (не важно, что теперь они взрослые женщины). Вернувшись в их мир, Джек вновь ступил в свое детство и снова стал жертвой своих старых страхов – как ребенок, он всего боялся и забыл, что такое уверенность в себе.

Как ему теперь сказать «что-нибудь» про Эмму этим зрителям, этому океану женщин, которые растили его, которые сформировали его характер? Как он мог чувствовать себя естественно, на своем месте в этой церкви, где много лет назад повернулся спиной к Господу?

Джек обеими руками схватился за кафедру, но не мог произнести ни слова; во рту пересохло, разум отказывался помогать ему. Собравшиеся ждали; в часовне, как и полагается на поминальной службе, царило гробовое молчание.

Ужасно, какие номера откалывает сознание, когда тебе страшно, подумал Джек. На него смотрели десятки женских лиц, и он мог поклясться, что среди них было лицо миссис Стэкпоул – судомойки из Эксетера, уже много лет как сброшенной в водопад. Если бы Джеку хватило смелости, он нашел бы среди этих лиц и миссис Адкинс, уже много лет как бороздящей подводные просторы реки Незинскот, и лицо Клаудии, которая прокляла его и собиралась преследовать и после смерти, и лицо Лии Розен, погибшей в Чили, и даже лицо самой Эммы, которая, конечно, сильно разочаровалась в Джеке – что же это он, приехал и не смог сказать ни слова.

Джек попробовал взглянуть за пределы этого моря лиц, не смотреть никому в глаза – разве что мистеру Рэмзи, который всегда так его поддерживал. Но мистер Рэмзи куда-то пропал – утонул в море вновь прибывших юных девиц; ученицы школы Святой Хильды, все до единой в школьной форме, наверное, решили, что воскресная служба – еще один урок.

Джека так трясло, что он принял этих девочек за призраков, а это всего-навсего были школьницы из интерната – больше никого из учеников по воскресеньям в школе не бывало. У них-то хватило смелости собраться вместе и толпой отправиться в часовню. Их не приглашали, хотя они-то были самые преданные фанатки романов Эммы – им как раз семнадцать-восемнадцать лет, самый возраст (молодые девушки составляли подавляющее большинство ее читательской аудитории).

Поразительно видеть их сегодня здесь, у входа в часовню, этих девушек, – смесь застенчивости и экзальтации, привлекательности и неряшливости, – таких же, как много лет назад, когда Джеку было всего четыре и когда он впервые почувствовал острую необходимость взять маму за руку. Девушки напомнили ему его страх перед голыми ногами, перед гетрами, спущенными ниже колен, дабы явить свету перевозбужденность хозяек. Эти их бедра и незаправленные блузки, эти их незастегнутые пуговицы, прикушенные губы и растрепанные (намеренно) волосы – вот они какие, безымянные юные особы женского пола, у иных в руках Эммины книги, зачитанные до дыр, и все они позируют для Джека, посылают ему взгляды, исполненные бьющей через край чувственности – какую он так хорошо умел играть на сцене (да и в жизни!).

От этой картины у Джека перехватило дыхание, но она же привела его в чувство. Он нашел нужный тон, взял нужную ноту – хотя голос его был слаб, не громче шепота, и он заговорил, словно бы обращался лишь к ним, к этим девчонкам из интерната, к двенадцати-тринадцатиклассницам.

– Я помню, – начал Джек, – как она держала меня за… за… за руку, да, за руку.

Миссис Оустлер испустила вздох облегчения – только тут Джек и заметил, что она от ужаса задержала дыхание. Мисс Вонг передернуло, она расклеила колени, разжала ноги.

– Эмма Оустлер присматривала за мной, – продолжил Джек. – У меня не было отца, – поведал он собравшимся, словно бы те не знали этого общеизвестного факта, – но у меня была Эмма, мой друг и защитник.

При слове «защитник» Морин Яп как будто пронзил электрический разряд, она всплеснула руками, выставив вперед ладони, словно это страницы псалтыри; запой она, Джек бы не удивился. Люсинда Флеминг закусила губу; раздался звук, словно кто-то разломил пополам переплет новой книги, – это Венди Холтон сжала кулаки, хрустнув костяшками пальцев.

И тут Джек зарыдал – неожиданно для самого себя; он не играл. Не сказав ни слова, не произнеся ни звука, он зарыдал и никак не мог остановиться. Он собирался сказать что-то еще, но зачем? Разве не этого от него все ожидали? «Джек Бернс рыдает на публике – или это всего лишь игра?» – написал какой-то таблоид. Это была не игра.

Его прорвало из-за этих молоденьких девиц, этих забытых жительниц интерната с их общим на всех одиночеством. Они стояли у входа в часовню, то есть не стояли, а все время что-то делали – приглаживали или ворошили волосы, пожимали плечами, переминались с ноги на ногу, выставляли вперед бедра, заламывали руки, чесали колени, рассматривали ногти, облизывали губы – словно Джек Бернс там, у алтаря, не более чем картинка на белом экране, а они смотрят на него из зала, ему невидимые.

Джек просто замолчал и дал себе поплакать, не предполагая, какой эффект это произведет на собравшихся. Он и не думал заставлять их плакать, но такой исход оказался неизбежным.

Миссис Малькольм, не в силах сдержать себя, раскачивалась, как маятник, в своем кресле, словно ее пронзила жуткая боль; мистер Малькольм не знал, как ее успокоить. Алиса повернулась к Джеку лицом – вся в слезах, она выглядела человеком вне возраста и времени – и заговорила, беззвучно, но он все понял по губам:

– Прости меня, Джеки!

– Джек Бернс! – закричал, рыдая, мистер Рэмзи.

Мисс Вурц просто закрыла лицо белым платком; казалось, она не сидит, а стоит у стенки, а перед ней – расстрельная команда.

Каролина Френч никогда не появлялась на собраниях одноклассников, не было ее и на поминках по Эмме; Джек понял, что ему не хватает ее топота, а ей, наверное, топота ее покойного брата Гордона, который спит на дне речном. В тот день в часовне пришелся бы ко двору и вой Джимми Бэкона, но и он отсутствовал. Зато сестры Бут не разочаровали одноклассника – и Хизер, и Пэтси вместо плача издавали свои любимые сосательные звуки, которые отлично вливались в общий гул.

Венди Холтон зарыдала в голос, сжав виски каменными кулаками, за ней вознесла к небесам свой крик Шарлотта Барфорд, схватив себя за железные груди, – видимо, боялась, что иначе сердце выскочит наружу.

Они бы так и рыдали до приезда «скорой», если бы Джек продолжал хранить молчание. Он знал, что сейчас самое время сказать что-нибудь, и произнес так уверенно, словно бы намеревался это сделать с самого начала:

– А теперь помолимся.

Ну да, они же в церкви, в конце концов, в церкви полагается молиться.

«У вас был плохой день, и вы очень устали», – говорила когда-то Эмма, но для молитвы, решил Джек, это не подходит.

«Но для троих из вас плохой день вдруг стал еще хуже», – неизменно провозглашала Эмма, но эта фраза звучала незаконченно и угрожающе; тоже не годится для молитвы, ведь молитва должна поднимать дух.

И поэтому Джек Бернс произнес ту единственную молитву, которую сумел в такой миг вспомнить, – ту самую, что они давным-давно перестали повторять с мамой на ночь. Джеку всегда делалось грустно, когда он ее вспоминал, потому что она служила символом всего того, о чем они с мамой не поговорили, всего того, чего они так и не сказали друг другу, но у нее было и бесспорное достоинство – краткость.

Все склонили головы, и это было потрясающее зрелище – а Джек наконец заметил у мамы за спиной Ченко, на его лысом черепе по-прежнему красовался обнажающий клыки волк; сколько бы Джек ни глядел на эту татуировку, ему всегда было не по себе.

– День, что Ты даровал нам, Господи, окончен, – сказал он, обращаясь к единственному глядящему на него существу, волку на черепе у Ченко. – Спасибо Тебе.

Так, а что теперь? Он не успел найти ответ – его спас органист, которого Джек прежде не видел. Он сидел где-то за спиной у Джека и знал, чем заполнять паузы. Из-под сводов часовни школы Святой Хильды на присутствующих обрушился гимн, его все знали наизусть. Даже изгнанные из школы мальчики, проучившиеся лишь пять классов, даже они помнили его, что уж говорить о старинных подругах, каков бы ни был их возраст; кто знает, может, они повторяли слова своего любимого Уильяма Блейка каждый вечер перед сном, а заодно с ними и девочки из общежития у входа в часовню, руководимые мистером Рэмзи (он сразу же начал дирижировать), эти юные особы, жаждущие скорейшего наступления жизни вне школьной формы, но ее же и опасающиеся, как все девушки в их возрасте. Разбуди ночью любого из перечисленных – и он пропоет тебе этот гимн от первой до последней ноты! Девочки пели его каждую неделю по разу, а то и по два, ведь время в школе Святой Хильды тянется так медленно.

Звуки «Иерусалима», гимна номер 157 по официальной книге гимнов школы, гудели трубным гласом в сердце каждой старинной подруги. Хьюберт Парри положил на музыку слова Уильяма Блейка, согласно которым Иисус явился в Англии, которую поэт полагал духовным Израилем.

На этот горный склон крутой

Ступала ль ангела нога?

И знал ли агнец наш святой

Зеленой Англии луга?[21] —

запели собравшиеся.

Джек спустился с алтарных ступеней, где его на миг атаковала Колясочница Джейн – как вестник смерти, она преградила ему путь в центральный проход. Но мистер Малькольм всегда был начеку: он вскочил со скамьи, развернул жену на сто восемьдесят градусов и покатил ее кресло прочь. Джек последовал за семейством Малькольм по проходу, лишь на секунду остановившись, чтобы взять под руку мать покойной, миссис Оустлер, и вывести ее из часовни. Ченко, единственный, кто не запел в часовне (украинские борцы не слишком хорошо знают творчество Уильяма Блейка), все рыдал, Алисе пришлось толкнуть его в бок – мол, пора; тот встал и заковылял к выходу, опираясь на палочку. Скамья за скамьей, от первой до последней, шли за ними вслед.

Где верный меч, копье и щит,

Где стрелы молний для меня?

Пусть туча грозная примчит

Мне колесницу из огня! —

пели уходящие.

Пели даже крошечные дочки Пенни Гамильтон. Еще бы, они ведь, наверное, уже ходят в школу Святой Хильды.

Приблизившись к выходу, Джек увидел, как одна из семнадцатилетних обитательниц общежития – бледнокожая голубоглазая блондинка, тощая, как фотомодель, – упала в обморок на руки подруге. Судя по ее виду, причиной скорее надо было полагать строгую диету (фактически голодание), чем реакцию на появление на расстоянии вытянутой руки Джека Бернса, знаменитой кинозвезды, – хотя Джеку приходилось уже видеть, как девушки ее возраста падали в обморок и спотыкались в его присутствии. Наверное, она расчувствовалась из-за гимна.

Эта девушка отвлекла Джека от более непосредственного объекта его желания. Бонни Гамильтон не только сумела сесть на заднюю скамью незаметно для Джека – она так же незаметно сумела и ускользнуть еще до того, как к выходу подкатилась Джейн Малькольм на своем вечном кресле. Как же Бонни удалось исчезнуть, а Джек ничего и не видел? Наверное, с ее-то хромотой, она неплохо научилась подгадывать момент, когда ей пора.

Голоса юных девушек и женщин звучали уже в коридоре, а затем в Большом зале; звуки органа стали менее гулкими, но последний куплет гимна процессия пропела громко и на подъеме:

– Мы возведем Ерусалим / В зеленой Англии родной!

– Джек, надо отдать тебе должное, – шепнула ему на ухо Лесли Оустлер, тоном точь-в-точь как у покойной дочери. – Во всей часовне не нашлось ни глаз, что не проронили бы сегодня слезу, ни трусиков, что остались сухими.

Спроси Джека, а правильно ли устраивать после службы «бдение», он не нашелся бы что ответить. Что-то тут не так, сказал бы Джек, наверное, проблема в том, что скорбь плохо сочетается с вином и сыром. Или же дело в женщинах – это они плохо сочетаются с означенными продуктами, а скорбь тут вовсе ни при чем.

Люсинде Флеминг выпала честь просветить Джека, что собрания выпускников обычно проводят в спортзале, – и правда, толпа девиц, пришедшая помянуть Эмму, а точнее, поглазеть и по возможности приобнять Джека Бернса, оказалась для торжественного Большого зала слишком велика.

Почти все женщины пришли в туфлях на шпильках. Они видели Джека либо маленьким мальчиком, либо на большом экране и понятия не имели, какой он невысокий. Поэтому те дамы, кто на шпильках оказывался выше ростом, снимали туфли, подходя к Джеку; вот так они и стояли перед ним, босые или в колготках, соблазнительно помахивая парой туфель в одной руке и бокалом белого в другой (на шпажку с кубиком сыра рук уже не оставалось).

Большинство актеров смотрят на голливудские тусовки как на кинопробы, и поэтому Джек с давних времен завел привычку на приемах ничего не пить и не есть. Он совершенно не хотел, чтобы всякая дрянь застревала у него в зубах и от него несло, как из помойки. Для человека малопьющего перегар от белого вина пахнет как нефть или дизельное топливо; ради Джека старинные подруги превращали Большой зал в бензоколонку.

В зале было полно отчаянных женщин в возрасте за тридцать и за сорок. Многие были разведены, их дети проводили эти выходные у пап, – по крайней мере, такую историю раз за разом повторяли Джеку собеседницы. Все эти женщины вели себя неподобающе агрессивно – во всяком случае, не так, как полагается вести себя на поминках.

Джек – Рочестер когда-то сказал Конни Тернбулл:

– Никогда, никогда еще я не видел женщину столь хрупкую и столь мужественную! Я мог бы переломить ее двумя пальцами!

Сейчас она шепнула ему в левое ухо, что насчет двух пальцев она не прочь – совсем не как Джейн Эйр!

Мисс Вурц, которую Джек последний раз видел более десяти лет назад, когда они с Клаудией водили ее на Торонтский кинофестиваль, повязала на голову черный шарф – выглядит весьма драматично и похоже на вуаль. Походила она на попавшего в двадцатый век паломника из братства флагеллантов. Она стала еще тоньше, ее хрупкая красота еще окончательно не угасла, но была затемнена какой-то аурой, словно бы высшие силы за что-то ее преследовали, словно ей против воли даровали стигматы или подвергали иным кровавым испытаниям.

– Я не оставлю тебя одного, Джек, – шепнула ему в правое ухо мисс Вурц одновременно с Конни Тернбулл. – Я уверена, в Калифорнии ты повидал немало «свободомыслящих» женщин, но ты не поверишь, иные из наших старинных подруг дадут твоим калифорнийским девицам сто очков вперед. Их всю жизнь учили держать себя в руках – так вот знай, именно эти женщины порой могут превращаться в такой ураган, какой другим и не снился.

– Боже мой!

Его интересовала лишь одна старинная подруга, Бонни Гамильтон. Ему плевать было, насколько она склонна к «свободомыслию», – но, несмотря на хромоту, по которой ее узнал бы кто угодно, она куда-то испарилась.

Обитательниц общежития загнала в дальний угол Колясочница Джейн, мистер Малькольм пытался спасти несчастных школьниц от своей безумной спутницы жизни. Джек объяснял себе ее поведение единственным образом – она решила всеми способами защитить их от него. В мыслях миссис Малькольм – если она до сих пор сохранила способность мыслить – Джек Бернс являлся новым воплощением своего отца; в ее глазах он вернулся в школу лишь затем, чтобы лишить девственности этих девочек, одну за другой, а они уже готовы, судя по выражению их лиц и расхристанной одежде.

Джек заметил, что девушка, потерявшая в церкви сознание, лишилась заодно и туфельки. Она ходила кругами, едва сохраняя равновесие, шаркая неснятой второй туфлей. Джек намеренно направил свои шаги в сторону школьниц – они единственные принесли с собой Эммины книги. Для чего? Ну, видимо, чтобы Джек их подписал.

Девушки не проявляли ни малейших признаков сексуального интереса к нему – они и не думали флиртовать. Большинство не смели смотреть Джеку прямо в лицо, а те, кто осмеливался, теряли дар речи. Это же просто дети, смущенные, стесняющиеся! Миссис Малькольм, конечно, совершенно обезумела – зачем ей защищать их от Джека, он ничем им не угрожает! Одна школьница наконец протянула Джеку экземпляр первого романа Эммы и попросила дать автограф.

– Я хотела, чтобы его подписала Эмма, – сказала она, – но подпишите вы, если можно.

Остальные девушки вежливо выстроились в очередь.

На заднем плане Морин Яп сказала что-то явно неприятное девушке, потерявшей сознание и туфлю:

– Тебе чирья никогда на нос не падали?

Джек уже знал, как расшифровывать речь Морин, на самом деле она сказала:

– Тебе что, ничего на дом не задали?

Несчастная девушка не успела ничего ответить Морин, не успела она и снова упасть в обморок – Джек взял ее за руку, холодную, как у трупа, и сказал:

– Пойдем отсюда, я помогу тебе найти туфлю.

– Вот-вот, пошли отсюда, поможем Элли найти туфлю, – откликнулись хором другие девушки из интерната.

– Я выходила из часовни, и кто-то наступил мне на ногу, – объяснила Элли. – Я не видела, кто это, поэтому просто решила плюнуть.

– Терпеть не могу, когда мне наступают на ноги, – сообщил Джек девушкам.

– В самом деле, это ведь так грубо! – согласились они.

– Да, так поступают только полные говнюки, – сказал Джек.

Видимо, слово «говнюк» сыграло свою роль – Морин Яп повернулась и ушла.

Джек с девушками вышел в коридор и довел их до часовни, ища повсюду потерянную туфлю и одновременно подписывая Эммины книги.

– Я сто лет не тусовался с девчонками из интерната, – сказал он, – а много лет назад компания вроде вас затащила меня в общежитие!

– Сколько тебе было лет? – спросила Джека девушка, похожая на Джинни Джарвис.

– Девять или десять, около того.

– А сколько лет было девчонкам из общаги?

– Наверное, сколько вам.

– Больные! Психопатки! Извращенки! – сказала Элли.

– Но ведь ничего же не было? – спросила Джека другая девушка.

– Нет, ничего не было, я только помню, что страшно перепугался.

– Конечно, ты был совсем маленький мальчик, еще бы ты не перепугался, – сказала еще одна девушка.

– Вот она, моя чертова туфля, – сказала Элли; та валялась у стены в коридоре.

– Как вы будете делать фильм из «Глотателя»? – спросила четвертая спутница.

– Это же непросто, там столько неприличного, – сказала пятая.

– Фильм получится куда менее откровенным, чем роман, – объяснил Джек. – Например, слова «пенис» вы с экрана не услышите.

– А слово «влагалище»? – спросила шестая.

– И его тоже не будет.

– Почему она не пошла к врачу? – спросила Элли.

Джек, разумеется, понимал, что речь идет о Мишель Махер, героине романа, но подумал все равно об Эмме.

– Не знаю, – ответил он.

– Наверное, Элли, тут какие-то психологические причины, – сказала седьмая девушка, – это же тебе не аппендицит какой.

Все девушки, и Элли вместе с ними, согласно закивали. Они были весьма разумные – в сердце своем еще дети, но во всем остальном куда взрослее, чем была в их возрасте Эмма, не говоря уже о Джинни Джарвис, Пенни Гамильтон, Шарлотте Барфорд и Венди Холтон. Джек задумался, что в нем было такого необычного, странного, что все эти девицы постарше и глазом не моргнули, подвергая его надругательствам. С какой стати они подумали, что с Джеком можно так обращаться?

Вот эти девушки маленького мальчика и пальцем бы не тронули. С ними Джек снова ощутил себя десятилетним мальчишкой – только на этот раз ему не было страшно, он чувствовал себя в полной безопасности. Ему было так легко с ними, что он без всякого смущения сказал:

– Вот что, мне пописать надо.

Так бы и сказал настоящий четвероклассник.

Девушки ничуть не удивились и сразу вызвались помочь.

– Помнишь, где мужской туалет? – спросила Элли.

– Он до сих пор у нас только один, – сказала ее подруга.

– Пойдем, я покажу тебе, – сказала Элли Джеку и взяла его за руку.

Точно так она взяла бы за руку настоящего мальчика девяти-десяти лет, и, поняв это, Джек почему-то едва не вскрикнул от боли.

Это все я, я сам виноват, подумал он. Эти девочки, из тех, что постарше, смели издеваться надо мной потому, что заметили во мне нечто противоестественное, странное. Джек окончательно убедился – это он не такой, как все, это он ненормальный, а не его насильницы.

Джек отнял руку. Он не хотел, чтобы Элли и ее подруги – здоровые, нормальные девушки – видели, как он плачет. Он знал, тронь его сейчас – и он зарыдает, как умеют рыдать только маленькие мальчики, без тени стыда. Стыдно ему было от другого – от чего-то неведомого, заключенного в нем, в Джеке, от того, что настоящая Мишель Махер называла «чересчур странным».

– Ну что вы, я сам найду, – сказал Джек, усмехнулся, как настоящий актер, и добавил: – Думаю, если понадобится, то, даже лежа в хладной могиле, я смогу встать и найти дорогу туда.

Получалось, его поход в мужской туалет – героическое предприятие, связанное со смертельными опасностями, которое надлежит совершить лишь в одиночку, зная, что можешь не вернуться живым.

Через пару минут Джек заблудился; коридор показался ему незнакомым, наверное, стены перекрасили, подумал он. В лестничных пролетах, похоже, поселились призраки – миссис Макквот, она же совесть Джека, давно его покинувшая, и даже Эмма, навечно обидевшаяся на него за неприличную краткость молитвы. Голоса девушек из общежития не последовали за ним; Джек был совсем один, – по крайней мере, так ему казалось.

Впереди, за поворотом, располагалась столовая, в этот час объятая тьмой и закрытая на замок. Но кто это там вышел из тьмы, фигура пожилого человека, нет, пожилой женщины. Точно, дама в летах, никакой не призрак, слишком крепко сбита для бестелесного духа. А-а, уборщица, ну конечно. Постой-ка, а зачем это уборщице приходить в школу Святой Хильды в воскресенье, да и где ее швабра с ведром?

– Джек, милый мой, мой маленький! – воскликнула миссис Машаду.

Увидеть ее сейчас, понять, что это в самом деле она, – о, это произвело такой же эффект, как тот судьбоносный удар в пах, нанесенный много лет назад. Джек словно окаменел, не смел с места сойти – что там, не мог даже вдохнуть.

Он понял недавно, что Лесли Оустлер всегда имела над ним власть и всегда будет иметь. Джек много раз пытался стереть миссис Машаду из памяти, прилагал сознательные и неосознанные усилия, но, как оказалось, тщетно – он так и не победил ее, это удалось лишь Эмме. Миссис Машаду тоже сохранила над ним свою власть – непреклонную, абсолютную.

И куда только подевался ее живот? Из-под незаправленной блузки выдавались ее тяжелые груди, словно добро, припрятанное под одеждой незадачливым магазинным вором. Но у Джека она украла кое-что посущественнее – способность сказать ей «нет». Да разве только ей одной – из-за миссис Машаду Джек утратил возможность говорить «нет» кому бы то ни было!

– Что вы делаете! Мальчик ужасно напуган! Он такой маленький, вы что! – кричала когда-то Бонни Гамильтон своей сестре и Джинни Джарвис, пока те пытались добиться чего-то непонятного от его крошечного пениса.

Рядом с миссис Машаду Джек и сейчас оставался напуганным маленьким мальчиком. Она обошла вокруг него, словно готовилась провести свою любимую борцовскую атаку, она прихватила снизу его левую руку, и толстые пальцы ее левой руки сомкнулись на правом запястье Джека. Он знал, как она хочет завалить его, но не имел сил заставить себя ожить; он ничего не сделал.

Миссис Машаду надавила лбом ему на грудь, ее голова – покрытая серыми вьющимися волосами – уперлась ему в горло. Джек удивился – какая она, оказывается, маленькая, а когда они в последний раз танцевали с ней этот танец, Джек был ее ниже. Ченко тогда кричал ему, повторял как заведенный:

– Держи ее руки, я сказал, руки держи! Не стой на месте, ходи кругом! Не опирайся на нее, Джеки!

Нынче на уме у миссис Машаду была не борьба. Схватив Джека за правую руку, она потащила ее к себе под блузку; круглым носом она сдвинула его галстук и зубами расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. Джеку показалось, что от ее волос пахнет анчоусами. Но тут его рука коснулась ее отвислых грудей, а сразу за этим ее язык лизнул его грудь; и тогда в Джеке проснулось нечеловеческое к ней отвращение, которое наконец дало ему силы оттолкнуть ее.

До этого мига Джек не верил в феномен так называемой восстановленной памяти – в то, что пережитые в детстве надругательства и акты насилия никуда не исчезают, а лишь на некоторое время забываются, чтобы потом снова возникнуть у тебя перед глазами, причиняя нестерпимую, чудовищную боль, словно ты снова маленький и тебя снова насилуют, только уже сейчас, в настоящем. Отпрянув от миссис Машаду во тьме коридора своей бывшей школы, Джек вспомнил этот ее фокус с пуговицей. Вспомнил, как она расстегивала ему зубами пуговицы на рубашке и молнию на штанах – она много чего умела выделывать зубами и ртом. Все это Джек когда-то старательно изгнал из памяти – но, как выяснилось, не навсегда.

– Мистер Пенис, вам ли быть жестоким! – прошептала миссис Машаду.

Джек отступал, она шелестела за ним следом в своих кедах без шнурков – и вдруг остановилась. Не глупое упрямство Джека, не его бессильные попытки оттолкнуть ее – нет, ее остановило что-то другое. Она глядела не Джеку в лицо, а мимо, ему за спину; едва он обернулся, чтобы посмотреть, что она заметила, как ее и след простыл.

Ей же под семьдесят или даже больше, подумал Джек; как она могла так проворно двигаться, сохраняя былую пружинистую походку? Наверное, поворот коридора был ближе, чем Джек предполагал? А может, все еще проще – миссис Машаду и вовсе ему привиделась.

Как бы то ни было, Джек не слышал, как сзади к нему подъехала инвалидная коляска. В общем, неудивительно, что в здании, полном призраков, все передвигаются бесшумно.

– Джек, – сказала сидящая в кресле, – на тебе лица нет! Ты видел привидение?

Джек думал, это миссис Малькольм – все не отстает, все хочет защитить несчастных девочек от его похотливых посулов, от его намерения осквернить их девственные лона. Вместо нее в кресле оказалась симпатичная дама лет сорока, в черном брючном костюме, какие приняты у агентов по продаже недвижимости.

Бонни Гамильтон загодя оставила свою коляску рядом с часовней в каком-то укромном месте и дохромала до скамьи последнего ряда, никем не замеченная. Своим успехом в бизнесе, как она потом рассказала Джеку, она обязана среди прочего следующему приему: она оставляла кресло у парадного входа и старательно хромала с клиентами по всему дому, перехрамывала вслед за ними из комнаты в комнату и даже – в точном соответствии с издевательской шуткой миссис Оустлер – вверх и вниз по лестницам.

– Клиенты, наверное, жалеют меня, – шутила Бонни, – видимо, они не в силах обидеть калеку, как говорится, не хотят приправить увечье унижением и поэтому покупают как миленькие.

Напротив, на публике Бонни Гамильтон весьма успешно умела скрывать свою хромоту; она навострилась покидать коляску и возвращаться в нее так, чтобы никто не видел ее на ногах. Сидя в кресле, она выглядела красиво и элегантно, Джеку она показалась такой же божественно прекрасной, как в тот день в общежитии.

Джек до сих пор не мог произнести ни слова, его трясло от встречи с миссис Машаду – реальной или привидевшейся; его трясло и оттого, каким чудовищным потоком обрушились на него вдруг все до единого воспоминания о том, что она с ним вытворяла. С какой четкостью предстали перед ним все эти пропитанные болью и ужасом картины! И после всего этого кто оказывается его спасителем? Бонни Гамильтон, которая единственная пыталась защитить девятилетнего Джека от своей сестры и Джинни Джарвис!

Нет, это было уж слишком. Джек упал на колени и зарыдал. Бонни подъехала поближе и обняла его голову. Наверное, она решила, он плачет из-за нее, из-за того, что она напомнила ему, как ее сестра с подругами заставили его кончить Пенни промеж глаз, – а это воспоминание до сих пор причиняет ему боль! Частично она оказалась права – добавленное к боли от утраты воспоминание об ужасе потери девственности в девичьем же общежитии лишило Джека сил сдерживать слезы.

– Джек, я все время думаю, каждый день своей жизни – как ужасно, что мы тогда с тобой сотворили! – воскликнула Бонни.

Он пытался сказать ей, что все не так, но Бонни показалось, он пытается вырваться, и она лишь сильнее обняла его.

– Нет-нет, не надо бояться! – сказала она ему. – Я не удивлена, что ты плачешь, увидев меня, что ты переодеваешься в женщин и делаешь прочие странные вещи! После того, что мы с тобой сделали, – как тебе не быть странным? Разумеется, ты ведешь себя не так, как обычные люди!

Девушка совсем потеряла разум, подумал Джек, пытаясь вдохнуть; она схватила его за волосы обеими руками и зажала голову между бедрами. Силушки хоть отбавляй, судя по всему, регулярно качается. Но бороться с женщиной в инвалидном кресле – увольте; Джек целиком отдался на ее волю.

Бонни наклонилась к нему и прошептала на ухо:

– Джек, но мы можем излечить тебя, помочь тебе навсегда обо всем забыть. Я говорила об этом с психиатром. Он сказал, что нам просто нужно сделать следующий шаг.

Он спросил:

– Какой?

Но Бонни не услышала, он говорил куда-то в сиденье кресла; она просто погладила его по голове.

– Нормальный, обыкновенный секс, Джек, – вот что нам нужно. Это излечит тебя от болезненных воспоминаний.

Боже мой, Джек дорого бы дал, лишь бы Эмма могла слышать эти слова! Она бы умерла от хохота, кончила десять раз подряд, узнав, что людям помогает нормальный секс!

Но ведь это судьба. Разве не Бонни и Джек однажды заглянули друг другу в глаза и не смогли отвести взгляд? Подумать только, он тогда ходил в четвертый класс, а она в двенадцатый!

Кроме того, он же Джек Бернс, про него говорят, он спит со всем, что движется. Подумайте, что пережила бы Бонни Гамильтон, калека, отвергни он ее сейчас?

Все равно Джек был в замешательстве, ведь девушка явно не в себе. Бонни, наверное, углядела на его лице сомнения и разжала объятия. Ее уверенность дрогнула, она смутилась – Джек не мог вынести этого.

– Мой бедный мальчик, только не думай – я не заставляю тебя! – воскликнула она. – Тебя столько раз в жизни принуждали к этому силой! Но только не я!

Она откатилась назад на кресле, Джек задрожал. Ему показалось, что он видит фильм в обратной перемотке – они идут назад по времени, вот сейчас снова появится миссис Машаду, он уже чувствует ее дыхание, еще миг – и она возникнет из тьмы коридора.

В сложившейся ситуации Джек предпочел уйти из школы с Бонни.

Они провели во «Временах года» всю ночь, и Джек ни разу не увидел, как Бонни хромает. Она пересела на кровать из кресла, а когда ей ночью понадобилось в ванную, она попросила его отвернуться; то же самое повторилось утром, когда она одевалась.

Джек не заснул ни на секунду. Он слишком боялся ночных кошмаров, которые неизбежно должны были присниться ему после встречи с миссис Машаду. Во тьме он ощутил, как к нему подбирается первый кошмар (он и не думал засыпать, но почувствовал это), и тогда спросил Бонни, не видела ли она в коридоре низкорослую, крепко сбитую женщину. Видимо, Джек заслонил ей обзор, сидя в кресле, она ничего не заметила и подумала, что он говорит сам с собой.

– Я решила, ты репетируешь, – сказала она.

Это, конечно, не доказывало, что миссис Машаду Джеку привиделась. Раздеваясь, он нашел на галстуке волосы – слишком седые и слишком курчавые, уж точно не его и не Бонни; а в этот день никто, кроме миссис Машаду, не клал ему голову на грудь. И еще, конечно, расстегнутая пуговица на рубашке – увидев ее, Джек вздрогнул.

Конечно, он больше всего боялся, что ему привидится этот самый кошмар – фокус с пуговицей. Он боялся не самого фокуса, все эти годы он благополучно о нем не помнил, – он боялся того, что следовало потом. Боже, в какие только игры не играла с ним миссис Машаду – и все они начинались фокусом с пуговицей!

Бонни Гамильтон была добрая душа и бодрствовала вместе с Джеком. Она, конечно, считала, что проведенная с ним ночь – вроде терапии; она не спала с ним, а лечила его. Наверное, Бонни была права. В ту ночь именно ее усилия не позволили фокусу с пуговицей мучить Джека – в ту ночь, если не во все последующие.

Глава 25. Дочурка Алиса отправляется домой

Алисе и миссис Оустлер не понравилось, что Джек ушел с поминок, не попрощавшись. Несколько старинных подруг, одноклассниц Лесли, пригласили ее и Алису на ужин, и предполагалось, что Джек к ним присоединится – уж во всяком случае не сбежит в компании дамы на инвалидном кресле. Все знали про страсть Джека к женщинам постарше, и сначала Алиса с миссис Оустлер решили, что он упорхнул с Колясочницей Джейн!

Разумеется, рассказ о переполненной эмоциями сцене побега Джека с Бонни Гамильтон оброс массой фантастических подробностей, сообщенных «свидетелями», в том числе Люсиндой Флеминг. Она, пребывая, видимо, в тихом бешенстве, заметила, как Пиви укладывает в багажник лимузина кресло Бонни. Пока Лесли и Алиса гадали, куда же Джек с Джейн запихнули несчастного мистера Малькольма, с Пенни Гамильтон случилась истерика прямо на глазах ее двух красавиц-дочек.

– Я знала с самого начала! – завопила Пенни и стала рвать на себе волосы. – Джек Бернс отправился трахать мою калеку-сестру, ах она, блядь подзаборная!

Мисс Вурц, некогда умело руководившая постановкой пьесы «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», и на этот раз нашла в восклицании Пенни Гамильтон позитив.

– Ну слава богу, теперь мы знаем, в чем дело! – сказала она Алисе и Лесли.

– Ай да Джек Бернс! – послышался откуда-то восхищенный голос мистера Рэмзи.

Старинные подруги, все как одна, стояли словно обухом ударенные. Лишь девчонки из интерната, эти семнадцатилетние бестии, которых ничто не остановит, продолжали болтать – на собственном жаргоне, понятном лишь им одним.

Мисс Вурц решила еще немного подбодрить Лесли с Алисой и сказала:

– Нет, конечно, мы ожидали, что Джек сбежит, переодевшись в женщину, а не захватив женщину с собой; но по-моему, так гораздо веселее, вы не находите?

Джек покинул отель рано утром – но Бонни ушла еще раньше, у нее на семь была назначена встреча с клиентом в Роуздейле. Портье сообщил Джеку, что поступило около полусотни звонков на имя Джека Бернса и столько же раздраженных требований соединить звонящих с Радужным Билли, но никто не догадался потребовать Джимми Стронаха. Их с Бонни никто не побеспокоил.

Джек взял такси и отправился в Форест-Хилл. Он ждал, что застанет мать спящей, а миссис Оустлер – давно на ногах. Лесли обязательно приготовит ему кофе – ну, на этот счет Джек не ошибся.

Миссис Оустлер известила его, что мама ушла из дому, когда еще не было семи, – нечто совершенно неслыханное. Алиса никогда не вылезала из кровати раньше полудня, не говоря уже о том, чтобы одеться и куда-то пойти. В самом деле, кому нужны татуировки в такую рань?

Лесли тоже, казалось, только встала; на ней красовалась старая Эммина футболка. Она висела на ней мешком, доставала до колен, рукава болтались ниже локтей; видимо, Лесли в ней спала. Она проводила Джека в кухню, оттуда доносился запах кофе. Раковина была пуста, на столе – ни крошки, кажется, Алиса не завтракала.

Миссис Оустлер уселась за девственно чистый стол, у нее дрожали руки. Джек налил себе кофе и сел рядом.

– Я поспорила с Алисой, Джек. Я сказала, что эти девчонки из интерната затащат тебя в общагу и заставят их всех перетрахать. Алиса сказала, что ты сбежишь с этой страстной пигалицей с собакой. Скажу тебе, ты нас удивил – на калеку никто не поставил ни цента.

– Куда ушла мама, Лесли?

– Очередное МРТ, – ответила миссис Оустлер. – Это вроде рентгена.

– А зачем ей это?

– Джек, не будь дураком. Разве ты с ней не говорил в последнее время? Вижу, что нет, я права?

– Я честно пытался, – сказал Джек. – Она не хочет со мной говорить.

– Значит, ты задавал неправильные вопросы.

На столе между солонкой и перечницей стоял белый конверт, совершенно невинный, словно приглашение на свадьбу. Если бы его оставила для Джека Алиса, на нем обязательно было бы что-нибудь написано – скорее всего, его имя, аршинными буквами, и еще гигантское сердце, лопающееся от материнской любви, или какой-то иной рисунок, призванный символизировать глубокую привязанность. Конверт же был девственно белый и незапечатанный.

– Лесли, мама что, больна?

– Конверт? Какой такой конверт? Не вижу никакого конверта, – сказала миссис Оустлер, уставившись на конверт так, словно хотела просверлить в нем взглядом дырку.

– Что в конверте?

– Тебе совершенно не обязательно знать, что там. Кто-кто, а уж я ни за что на свете не стану тебе это показывать.

Джек открыл конверт – разумеется, Лесли считай что потребовала от него это сделать – и выложил на кухонный стол четыре фотографии, словно пасьянс.

На снимках в разных ракурсах изображалась часть женского тела, от плеч до пупка; дама была очень красивая, совершенно обнаженная, с полными грудями, которые и не думали провисать. Джек сразу понял, что она молодая – такие округлые груди, такая гладкая кожа, – но больше всего его привлекла татуировка. Отличная работа, мама бы уважительно сказала «старая школа» – традиционное до боли моряцкое разбитое сердце, точнее, разорванное пополам вертикально, выведенное синими чернилами. Только контуры, не закрашено. Сердце красовалось на верхней внешней части левой груди, слегка касалось ребер. Идеальное место, как частенько говорила Алиса – в мире нет лучше способа спрятать татуировку, особенно разбитое сердце. Половинки сердца, как герб, были перевязаны свитком, на котором читалась надпись курсивом: «Покуда я тебя не обрету».

Прекрасная татуировка, подумал Джек, такую могла бы сделать и мама, но ее почерк он сразу бы узнал. Итак, это чужая работа, немного отклоняющаяся от правил, – обычно на свитке выводили имя возлюбленного, который бросил или обманул тебя или как-то иначе разбил тебе сердце.

Джек подумал, кто мог сделать эту татуировку. Да кто угодно из старых мастеров – Татуоле, Док Форест, Тату-Петер, даже Матросик Джерри из Галифакса. Сделана она, по-видимому, давно – фотографии довольно старые. Но Джеку следовало не изучать татуировку, а думать, кто изображен на фото.

– Джек, ты не на ту грудь смотришь, – сказала Лесли. – Понятия не имею, почему Алиса так тщательно скрывала от тебя эту татуировку. В общем, умрет она не от нее.

Только тут Джек понял, что смотрит не на чьи-нибудь груди, а на мамины. Значит, фотографиям лет двадцать минимум. Вот как, значит – все считали, что у татуировщицы Дочурки Алисы вопреки всем правилам на теле татуировок нет, а на самом деле это вранье. Когда Уильям разбил ей сердце, она сделала себе татуировку – давно, может быть, когда Джек еще не родился или был совсем маленький.

Джек вспомнил, что мать ни разу в жизни не мылась вместе с ним в душе и никогда не показывалась ему обнаженной в раннем детстве из соображений «приличий». Его не смущало, что этот вывод находился в кричащем противоречии с ее нескрываемым презрением к приличиям всякого рода. Какая чушь! Приличия тут были ни при чем, понял он теперь, как ни при чем и имеющийся у нее якобы шрам от кесарева сечения. Алиса решила, что Джек ни в коем случае не должен видеть ее татуировку – и не только потому, что он узнал бы, что ее легенда про «чистое тело» ложь. Дело даже не в татуировке, а в надписи, и даже не в ней, а в слове «тебя» – оно, конечно, обозначало его пропавшего отца! Она с самого начала решила спрятать от Джека не просто татуировку, а самого Уильяма! Она навечно пометила себя из-за Уильяма – и, значит, все ее безразличие, ее отказ искать Уильяма дальше, ее нежелание говорить с Джеком об отце – все это маскарад, ложь.

На внешней стороне правой груди Алисы виднелся небольшой шрам от скальпеля, без следов наложения швов.

– У нее была опухоль груди, она удалила ее в тридцать девять лет, – сказала миссис Оустлер. – Тебе было двенадцать, ты ходил в седьмой класс, если я не путаю.

– Я был в Реддинге, – сказал Джек. – Да-да, в тот год мама пообещала ко мне приехать и не приехала.

– Она проходила курс лучевой терапии, а потом химию, каждые четыре недели, шесть циклов. После каждого сеанса химиотерапии она несколько дней лежала пластом – ее рвало, понимаешь, дни и ночи напролет; ну и конечно, у нее выпали все волосы. Она не хотела показываться тебе лысой или в парике. На фотографиях шрам толком не разглядишь, да и так он еле заметен. Ей удалили одну дольку правой груди, это довольно стандартная операция.

– Как она узнала, увидела маммограмму или просто нащупала опухоль? – спросил Джек.

– Нащупала, только не она, а я, – сказала Лесли. – Очень плотный шарик, как деревянный.

– И что, Лесли, у нее рецидив?

– Обычно рецидив бывает в другой груди, но у Алисы все не так. Опухоль могла дать метастазы в легкие, в печень, но у Алисы поражен головной мозг. Кстати, не худший вариант – вот если бы в кости пошло, тогда держись, такие боли.

– И что можно сделать с раком головного мозга?

– То-то и оно, Джек, что у нее не рак головного мозга. В мозгу обнаружены метастазы рака груди. И говорят, что если клетки рака груди начинают размножаться не в груди, то с этим ничего нельзя поделать.

– Так, значит, у мамы опухоль мозга? – спросил Джек.

– Ну, врачи любят точность, ее официальный диагноз – «очаговое поражение», а мы с тобой назвали бы это опухолью. В общем, хирургическое вмешательство невозможно, даже химиотерапия окажет только паллиативное действие, облегчит симптомы. Так что вылечить ее низзя, – добавила Лесли; никогда раньше она не говорила «низзя», а теперь, видимо в память об Эмме, стала употреблять ее любимые словечки, благодаря которым Эммины романы стали бестселлерами.

Миссис Оустлер собрала фотографии и спрятала их в ящике рабочего стола, там, где хранились руководства по домашней технике и прочее барахло, где Эмма и Джек, когда учились в школе, брали скотч, скрепки, резинки и кнопки.

Сделать фотографии грудей придумала сама Алиса, наказав Лесли отдать их Джеку, но лишь после своей смерти.

– И какие симптомы у нее сейчас, Лесли?

– Она пьет противосудорожные, и тем не менее, вероятно, несколько припадков еще будет. При мне недавно случился один. Это все я – я нащупала опухоль, я заметила приступ. Я почти все замечаю.

– Похоже на инсульт?

– Наверное, – пожала плечами миссис Оустлер, – еще я заметила, у нее порой резко меняется настроение, даже что-то в личности не так.

– Лесли, у мамы настроение менялось всю жизнь по нескольку раз на дню, а что до ее личности – один черт знает, что у нее там спрятано!

– Она изменилась, Джек. Ты увидишь. Особенно если сумеешь заставить ее поговорить с тобой.

Джек вызвал такси и отправился на Квин-стрит, решив, что просто подождет под дверью салона, пока Дочурка Алиса не объявится. Миссис Оустлер обняла его, положила ему голову на грудь.

– Ей недолго осталось, Джек. Врачи говорят, она даже боли не почувствует, – но осталось ей совсем недолго.

Джек тоже обнял миссис Оустлер. Она не собиралась соблазнять его, просто хотела, чтобы ее обняли.

– А еще тебе нужно поговорить с Морин Яп. Она всю ночь тебе звонила сюда из «Времен года».

– Мне кажется, ей от меня нужно что-то другое, нежели разговоры.

– Джек, ты тупица – я сказала, это тебе нужно с ней поговорить. Она блядь не блядь, а онколог, понимаешь ли.

– Вот оно что.

Портье немало удивился, снова увидев перед собой Джека Бернса, который оплатил счет и уехал пару часов назад. Джек собирался остановиться на несколько дней в Нью-Йорке, а потом вернуться в Лос-Анджелес, но теперь все изменилось, и он объяснил портье, что останавливается во «Временах года» на неопределенное время, сиречь, пока не скажет, что уезжает. Еще он спросил, притворившись, что его это совершенно не интересует, уехала или нет некая Морин Яп. Оказалось, доктор Яп только что звонила портье и заказала завтрак в номер.

Джеку дали ключ от его же номера. Уходя, он забыл снять с ручки двери карточку «Не беспокоить», так что в номере все было так, словно он и не выходил из отеля, словно не побывал в Форест-Хилле, словно не узнал, что его мама, оказывается, умирает. Джек представил себе, как он позвонит Морин и скажет:

– Доктор Яп, портье беспокоит. Вы заказывали завтрак, у нас новый десерт – Джек Бернс, не желаете?

И ответ, конечно, будет таков:

– Да, будьте так добры.

Потом он решил, что придуриваться не стоит, – когда Морин сообщала ему, что живет во «Временах года» под девичьей фамилией, она говорила это без тени юмора.

Он на скорую руку принял душ, накинул гостиничный халат и дурацкие белые тапочки; казалось, он то ли отправляется в бассейн, то ли возвращается оттуда. Он уже знал, в каком номере остановилась Морин, его просветил портье, хотя тому и не полагалось так поступать. Но Джек ведь был не простой смертный, а кинозвезда; даже если бы он позвонил портье и потребовал доставить в номер пиццу с двумя шлюхами, то означенное минут через сорок оказалось бы у него.

Джек хорошо знал по кино, что частенько самое сильное впечатление производишь, не говоря ни слова, поэтому просто постучал. Морин Яп посмотрела в глазок и увидела в нем лицо своего любимого актера самым что ни на есть крупным планом. Ей только что принесли завтрак – и на тебе, на десерт еще и Джек Бернс в купальном халате!

– Я растолстела, еда из красного «Эда Гувера», – снова промямлила Морин; она тоже была в купальном халате, только без белых тапочек (свои Джек оставил у двери).

– Ради чего ты прилетела из самого Ванкувера? – спросил он, снимая с нее халат.

– Захотела, чтобы у нас с тобой было слишком много секса, – ответила Морин Яп, снимая халат с Джека.

Разумеется, в реальности Морин произнесла что-то совсем нечленораздельное, но он сразу понял, о чем речь.

Она оказалась крошечная, бедра как у тринадцатилетней, кожа на груди прозрачная, как у ребенка, немного в синеву, словно из-за вен (которые, впрочем, не просвечивали). Джек мог обхватить ее бедра большим и указательным пальцем.

– Ого, моя бедренная кость короче твоей плечевой, – проговорила Морин так неразборчиво, что Джек сам не понял, как сумел разобрать эти слова.

Без четверти десять Морин позвонили муж и сын из Ванкувера, там было без четверти семь, отец поднимал мальчика в школу. Морин накрыла левое ухо Джека ладонью и прижала правое к своему животу. Какой плоский! Джек все равно хорошо расслышал, как нежно она говорит с мужем, тоже врачом, и сыном – не дословно, но тон ни с чем не перепутаешь. Морин плакала, Джек ощутил, как сжались мускулы у нее на животе.

Мужу с сыном Морин объяснила, что плачет по Эмме, – такое проникновенное отпевание было, она никак не может успокоиться. Снова прозвучало имя неведомого Эда Гувера, который почему-то «полыхает кучером». Подумав, Джек расшифровал и это – «Вылетаю вечером в Ванкувер».

Когда разговор закончился, Джек сказал Морин, что от «Времен года» всего два шага до пещеры летучих мышей в Королевском музее Онтарио; она сразу же изобразила Джеку мышь-фруктоеда и мышь-вампира. Разумеется, после этого они воспроизвели «сагу о раздавленном ребенке», все три варианта.

– Знаешь, «слишком много секса» – это не про тебя, тебя всегда мало, – сказала Джеку Морин, когда тот надолго застрял в туалете.

Он расслышал, как обычно, что-то совершенно другое.

– У моей мамы рак, – крикнул Джек из туалета, не слишком громко (он не закрыл дверь), – говорят, она умирает!

– Жду тебя в постели, возвращайся, – вдруг совершенно отчетливо произнесла Морин.

Как только заговорили о медицине, дикция доктора Яп немедленно стала четкой и разборчивой.

– Что происходит у мамы в мозгу? – интересовался Джек.

Морин, наверное, сочла это детским вопросом – она обняла его и прижала голову к своей груди, да и заговорила с ним как с маленьким:

– Думаю, ей будет куда легче, чем тебе, Джек, все зависит от того, где расположена опухоль. Мне нужно поглядеть на МРТ, тогда я смогу сказать.

– Спасибо, – сказал Джек и заметил, что по лицу у него текут слезы.

– Если опухоль находится в зрительной зоне мозга, она ослепнет. Если в речевой зоне – ну, ты сам понимаешь. Если опухоль пережимает кровеносный сосуд, то в итоге тот лопнет и она умрет от кровоизлияния в мозг, не успев ничего почувствовать. Возможно, опухоль давит на мозг целиком, и тогда мама, как бы это сказать, уснет.

– Что-то вроде комы?

– Именно так. В таком состоянии умирают тихо и незаметно, скажем, вдруг перестают дышать. Но до этого момента могут происходить изменения в сознании – мама может думать, что она – не она, а кто-то другой, у нее могут быть галлюцинации, например, она будет говорить, что в комнате пахнет чем-то странным, и так далее. Вообще-то, произойти может все, что угодно. Она, скорее всего, действительно умрет очень быстро и безболезненно, но перед самым концом может и не знать, кто она такая. Хуже другое – ты сам перестанешь ее узнавать, Джек, ты сам не будешь понимать, кто она такая.

На самом деле хуже всего то, что Джек никогда не понимал, кто такая его мама; он так и сказал Морин. Та описывала ему, как мама будет умирать, – но дело в том, что жила она точно так же.

– Ты не обидишься, если я буду звать тебя «доктор Яп»? – спросил Джек у Морин на прощание.

– Пожалуйста, но только не по телефону, – ответила Морин.

Оба знали, что Джек не будет ей звонить. Отсылая ей МРТ, Джек уже и сам знал, где находится опухоль, точнее, «очаговое поражение». Алиса тоже это знала, и слова Морин лишь подтвердили диагноз и прогноз. Опухоль сидела в лимбической системе, то есть в центре контроля за эмоциями.

– Нет, я сейчас положительно обосрусь от счастья! – воскликнула Лесли Оустлер, узнав ответ Морин. – Алиса, готова спорить, просто обхохочется, а как же иначе – сначала она лопается со смеху, а в следующую секунду рыдает до беспамятства. У нее теперь просто будет предлог менять настроение по желанию, а ссылаться на болезнь: то она нам рассказывает пошлые анекдоты, то вдруг замыкается в депрессии.

Джек сказал, что, с его точки зрения, мама всегда вела себя именно так и злокачественная опухоль в эмоциональном центре мозга ровным счетом ничего в ней не изменила.

– У нее это давно, судя по всему, – предупредила Джека Морин, – а раз так, то мама давно смирилась с мыслью, что умрет. Только вообрази: она, вероятно, думала об этом ночи напролет в течение многих лет. Мы знаем, что в какой-то момент она решила ничего тебе не говорить, – одно это доказывает, что она много думала о смерти. У нее было достаточно времени, чтобы взять себя в руки и набраться сил молчать. Так что о ней беспокоиться не нужно – это миссис Оустлер не может смириться с ее уходом. И ты тоже – у тебя не будет времени, чтобы психологически подготовиться к этому, так немного ей осталось.

– Но ей же всего пятьдесят один год! – зарыдал Джек на ее груди, упругой и крепкой, как у тринадцатилетней.

– Рак любит молодых, Джек, – сказала Морин. – А в старости даже эта чудовищная болезнь протекает медленно-медленно.

Алисин рак наступал семимильными шагами и унес ее в мгновение ока, как и полагается недугу, затратившему на подготовку решительной атаки двадцать лет. А в тот день, попрощавшись с «доктором Яп», Джек заставил себя доехать до Квин-стрит и еще разок войти в тату-мир Дочурки Алисы. Там у них состоялся небольшой разговор – лучше сказать, небольшой спарринг.

– Ты до сих пор пьешь чай с медом, милый? – спросила мама, когда Джек зашел в салон. – Я только что заварила свежий.

– Нет, я не пью чай с медом. Нам надо поговорить.

– Ты смотри, какие мы сегодня серьезные с самого утра! – усмехнулась мать. – Похоже, Лесли раскрыла нашу маленькую тайну, выложила ее в своем обычном мелодраматическом стиле. Можно подумать, это не я, а она умирает! Она, видите ли, в такой ярости!

Джек молчал, он хорошо знал, что ей надо выговориться и успокоиться.

– Разумеется, Лесли в своем праве, – продолжила Алиса, – я же ее, получается, бросаю, а ведь обещала, что никогда ее не брошу. Она отпускала меня на все эти тату-тусовки, а там чего только не было! Но я всегда возвращалась к ней.

– Между прочим, ты и меня тоже бросаешь, – заметил Джек. – Ты вообще когда собиралась меня известить?

– Джек, я хотела бы, чтобы из-за меня переживал один-единственный человек на свете. Это твой отец, но он порвал все связи со мной – даже зная, что в этом случае я никогда не подпущу его к тебе.

Джек сначала подумал, что ослышался (это все разговор с Морин Яп виноват), но тут же понял, что не прав, – слишком сосредоточенно мама стала возиться с чайником; это верный знак. Она сказала больше, чем намеревалась.

– Так он хотел видеть меня? Быть со мной?

– Милый, напоминаю – умираю я, а не кто-нибудь еще. Может быть, ты будешь задавать мне вопросы про меня?

Джек смотрел на нее, она дрожащими, точь-в-точь как у миссис Оустлер, руками положила в чай ложку меда и стала размешивать.

Он понял, что не ослышался. Она точно сказала – Уильям Бернс отказался иметь с ней дело, даже зная, что в этом случае она никогда не подпустит его к Джеку. Мать протянула ему чашку чаю; боже мой, вы только посмотрите на это лицо, на эту оскорбленную невинность! Она всем своим видом показывает, что это ее обидели, это она жертва! Да как она смеет, черт побери! Джек знал, на этот раз его ничто не остановит.

– Если папа хотел быть со мной, – гнул свое он, – почему он от нас бежал? Мы же в стольких местах были. С чего это ему покидать город за городом незадолго до нашего приезда?

– У меня опухоль мозга, думаю, ты уже знаешь, – сказала мать. – Так что мне не стоит испытывать доверие к собственной памяти, милый.

– Давай с Галифакса начнем, – продолжил как ни в чем не бывало Джек. – Признавайся, ведь он был в Галифаксе, когда мы приехали. А раз так, то он, конечно, хотел видеть мое появление на свет.

– Да, он был в Галифаксе, – призналась Алиса, повернувшись к Джеку спиной. – Я не дала ему посмотреть на тебя новорожденного.

– Значит, он ни от кого не бежал, – сказал Джек.

– Лесли рассказала тебе, что у меня частенько меняется настроение? – спросила она. – Ни с того ни с сего, на пустом месте – меняется, и все.

– Я думаю, вся эта история про кесарево сечение – вранье, наглое, мерзкое вранье. Ты говорила, что у тебя якобы шрам от кесарева, поэтому не пускала меня мыться с тобой в душе. На самом деле ты что-то другое от меня скрывала.

– Вот сука! Она показала тебе фотографии! – воскликнула Алиса. – Я же сказала, что тебе будет позволено увидеть их только после моей смерти!

– А зачем вообще тогда мне их показывать?

– Я когда-то была красива! – возопила мать.

Маму в фотографиях интересовали ее груди, Джека – татуировка.

– Я успел хорошенько пораскинуть мозгами на этот счет, – сказал Джек. – Я про татуировку. Готов спорить, это работа Татуоле из Копенгагена. Значит, она у тебя была, можно сказать, с самого начала.

– Разумеется, это работа Татуоле. У Оле стиль такой – не закрашивать татуировки, а я и не хотела.

– Ага, думаю, Бабнику ты не дала бы закрашивать это сердце, – сказал Джек.

– Я не позволила бы Бабнику пальцем меня тронуть. Какая там закраска! И еще груди мои ему показывать, ты что!

– Мы забегаем вперед, мам. Давай сначала про Торонто, Копенгаген был потом. Значит, мы приехали в Торонто, а папа еще не уехал.

– У него была девчонка в Святой Хильде, она от него понесла, и еще другая была, а там и до учительниц могло дойти!

– Мам, я все знаю про папиных женщин.

– Он спал с половиной Галифакса! – заорала Алиса.

– Ты мне это все не раз говорила. Я знаю, что он бросил тебя. Но я понятия не имел, что он не хотел бросать меня, что он хотел меня видеть.

– Я же не могла физически запретить ему тебя видеть! – ответила мать. – Когда ты был на улице, я ничего не могла поделать, он вполне мог на тебя смотреть. Но если он не собирался быть со мной, с какой стати мне позволять ему быть с тобой?

– Ну с такой, например, чтобы у меня был отец, тебе не приходило это в голову?

– Кто знает, что за отец из него получился бы? С такими мужчинами никогда не знаешь.

– Он видел меня в Торонто? Он видел меня маленьким, до того как ты прогнала его?

– Как ты смеешь! Я никуда его не прогоняла! Да, я давала ему на тебя поглядеть – с известного расстояния, конечно; всякий раз, когда он просил об этом, я давала ему такую возможность.

– Он просил? Что значит «с некоторого расстояния», мам?

– Ну, я ни под каким предлогом не собиралась разрешать ему видеться с тобой наедине. Я запретила ему с тобой общаться.

Что-то здесь не так, подумал Джек, она чего-то недоговаривает. Что-то не складывается. Ага, вот что – мама использовала его как приманку, наверное рассчитывала таким образом вернуть Уильяма.

– Давай начистоту, – сказал Джек. – Ты позволяла ему смотреть на меня, но если он хотел большего, то должен был на тебе жениться.

– Он и женился на мне, Джек, но с единственным условием – что мы немедленно разведемся!

– Я думал, это миссис Уикстид придумала дать мне его фамилию, чтобы я не чувствовал себя незаконнорожденным. Я и думать не думал, что вы были женаты!

– Миссис Уикстид и правда хотела, чтобы у тебя была его фамилия; единственный способ, который она смогла выдумать, – это чтобы мы поженились и тут же развелись, – сказала мама таким тоном, словно это малосущественная техническая подробность.

– Значит, он довольно много времени провел в Торонто, – заключил Джек.

– Ну, ровно столько, сколько нужно, чтобы заключить брак и развестись, – сказала Алиса. – А я знала, что ты еще совсем крошечный и не запомнишь его.

Ясно, она отдала бы правую руку, только бы Джек не помнил Уильяма.

– Я правильно понимаю, что миссис Уикстид помогала мне? – спросил Джек. – Вокруг говорили, что мы с тобой жили у нее на всем готовом, это правда?

– Миссис Уикстид была само милосердие! – возмущенно сказала мать, словно Джек сомневался в добрых намерениях миссис Уикстид и чистоте ее характера (он никогда в этом не сомневался).

– Кто платил за нас?

– В основном миссис Уикстид, – подчеркнуто холодно ответила Алиса, – еще папаша твой помогал время от времени.

– Он посылал деньги?

– Господи, если бы он не посылал их, кто бы он вообще был?! – закричала мать. – Я ни разу не просила у него ни пенни, он сам посылал нам что мог.

Однако папины деньги не могли ведь сыпаться из воздуха, значит, понял Джек, мать всегда знала, где живет Уильям, все время.

– А-а, теперь я понимаю, как мы попали в Копенгаген, – сказал он, – мы же не искали папу. Ты прекрасно знала, что он там.

– Милый, ты не притронулся к чаю, тебе не нравится?

– Ты что, потащила меня в Копенгаген мозолить ему глаза?

– Знаешь, Джек, некоторые люди, особенно мужчины, считают, что все малыши одинаковые. Но когда тебе исполнилось четыре – боже мой, тебя ни с кем нельзя стало перепутать, ты был самый красивый ребенок на свете!

Туман понемногу рассеивается; да, в самом деле – она использовала меня как приманку!

– Сколько раз папа видел меня там? – спросил он. – В Копенгагене, сколько раз он меня там видел?

На самом деле Джек хотел узнать вот что, если переходить на знакомый ему по Голливуду язык, – сколько раз мама предлагала папе сделку?

– Джеки… – начала было она, но оборвала себя, видимо услышала в своем тоне неправильные нотки – когда-то она таким тоном укоряла его. Она начала снова, другим тоном – ее голос дрожал, она почти молила его, словно бы раковые клетки внезапно взяли ее эмоциональный центр под свой контроль. – Любой отец гордился бы таким сыном, как ты, Джеки. Ты был красавец из красавцев. Ну скажи мне, какой отец не захотел бы увидеть, как ты вырастешь, как ты станешь еще красивее!

– Но ты не позволила ему, – напомнил Джек.

– Я дала ему выбор! – со страстью сказала Алиса. – Ты и я, Джеки, – мы были одна команда, ты разве не помнишь? Мы – неразделимы, мы поставляемся в комплекте! Он мог выбрать или нас обоих, или ничего. Он выбрал ничего.

– Но сколько раз ты предлагала ему выбирать? – спросил Джек. – Мы преследовали его в Швеции, в Норвегии, в Финляндии, в Нидерландах. Ты бросила эту гонку только потому, что эта блядская Австралия слишком далеко!

Джеку нужно было следить за своей речью – он и так вел себя не слишком уважительно по отношению к умирающей женщине, к тому же мама никогда не терпела в его устах слова «блядский».

– Думаешь, ты самый умный! – рявкнула на него Алиса. – Ты ничегошеньки не понимаешь, Джек! Мы не бегали за ним, это все я – это я заставляла его бегать за нами, как на поводке! Это он бросил гонку.

Все это было сказано уже не резким тоном, но с большой горечью – словно бы ее гордыня до сих пор была уязвлена, причем так сильно, что у нее не было сил в этом признаться.

Джек понял тогда, что и правда ничего не знает и что мать не будет отвечать на его вопросы честно, а в лучшем случае ограничится односложным «да – нет», да к тому же еще придется догадываться, какие вопросы он имеет право задавать, а какие нет. Безнадежное занятие.

– Пойди поговори с Лесли, – сказала Алиса. – Она любит это дело. Скажи, что мне плевать, она может говорить тебе все, что захочет.

– Мам, Лесли там не было.

Он имел в виду – в Европе. Но мать его уже не слушала, принялась развлекаться с аудиосистемой, жать на всякие кнопочки, чтобы своей обычной музыкой выгнать сына на улицу.

– Я хочу послать твои МРТ Морин Яп, она онколог, – сказал Джек.

– Поговори об этом с Лесли, она все устроит, Джек. – Дверь, которую она приоткрыла для сына, закрывалась, – впрочем, с самого начала это была лишь узкая щелочка.

Джек попробовал в последний раз.

– Знаешь, я думаю отправиться в путешествие, – сказал он. – У меня отличная идея – для начала поеду в Копенгаген, а потом дальше, по нашему маршруту. Что скажешь?

– В самом деле, отличная идея, только Лесли не забудь с собой прихватить. У меня от нее жуткая головная боль, скажу тебе спасибо.

– Лучше я один, – сказал Джек.

Она никак не могла заставить аудиосистему работать.

– Поищи пульт, без него не получится, – посоветовал Джек.

Алиса нашла пульт, ткнула им сначала в Джека, потом в систему – словно у нее в руках был не пульт, а кольт.

– Вот что, дорогуша Джеки, – сказала она. – Сделай милость – если и правда соберешься его искать, подожди, пока я умру.

Проигрыватель был новый, а звуки – старые: как всегда, Боб Дилан, только громче, чем обычно.

– Мама, ради бога, сделай потише! – взмолился Джек; она нажала не на ту кнопку, песня заиграла с начала.

– Сперва я умру, а потом можешь ехать искать его куда хочешь, – сказала Алиса, снова ткнув пультом в Джека.

– Я хочу знать, черт побери, что произошло на самом деле! Я тебя спрашивал про прошлое! Я совсем его не знаю, я даже не знаю, хочу ли искать его!

– Ну, если ты хочешь узнать ответ на этот вопрос, то в самом деле отправляйся его искать, – сказала мать и наконец повернула пульт в нужном направлении; стало потише, но все равно очень громко.

Из-за воплей Боба они не услышали, как звякнул колокольчик у входной двери. В салоне было тепло, даже жарко, однако сероликий посетитель – волосы до плеч, вылитый старый хиппи – все равно дрожал. На джинсовой куртке у него было нашито восходящее солнце, прямо над сердцем, на шее повязана красная бандана, точь-в-точь Ричард Харрис в роли ковбоя, одет в узкие черные джинсы, на ногах черно-фиолетовые ковбойские сапоги с рисунком американской гремучей змеи.

– Чаю не хотите? – спросила Алиса.

Тот, видимо, еще не отогрелся, поэтому просто кивнул и прошел на негнущихся ногах к дивану. Джек знал, что на самом деле это раздвижная кровать, Лесли ему говорила, что Алиса порой спит там (наверное, когда они ссорятся). Гость уселся на диван осторожно и с опаской, словно на необъезженного жеребца.

Боб тем временем ныл, что до смерти хочет какую-то девицу.

– Татуировки на всем теле? – спросила Алиса дрожащего ковбоя.

– Почти.

Татуировок пока не было видно, только дрожь его выдавала.

Гость как минимум лет на десять старше Уильяма, подумал Джек; и ему стало тоскливо – что, если в этот же миг где-то дрожит от холода его отец. У старого хиппи тряслись руки, он еле-еле сумел снять сапоги, Джек наклонился ему помочь; очень узкие – с сапогом стащил и носок. Стопа совершенно белая, но из-под брюк торчит череп длиннорогого быка: из пасти изливается огонь, языки лижут щиколотку.

Второй сапог ковбой снимать не стал, но Джек решил, что и другая нога тоже татуирована.

– У меня только здесь осталось пустое место, – сказал хиппи Алисе.

– А руки и лицо? – спросила она.

– Милочка, если я хочу, чтобы меня брали на человеческую работу, руки и лицо мне татуировать нельзя.

В соответствии со своей старинной привычкой Джек отключил сознание, вылил свой чай в раковину и медленно пошел к двери.

– Увидимся дома, мам, – тихо сказал он.

Впрочем, он знал, что разговор окончен; он ошибался в другом – спарринг, в отличие от разговора, продолжится.

– Ложитесь, устраивайтесь поудобнее, – сказала Алиса ковбою, даже не посмотрев на Джека.

Старый хиппи вытянулся на диване, она накрыла его одеялом.

Боб снова пел, что до смерти кого-то хочет, но даже сквозь его завывание Джек слышал, как стучат зубы у ковбоя.

– И Лесли с собой прихвати, – сказала мама, когда он уже стоял в дверях; она и не думала поворачиваться к нему лицом, ей куда интереснее хлопотать над новым клиентом. Прежде чем Джек закрыл дверь, до него донеслось: – Мне на все плевать теперь, Джек, если хочешь, можешь трахать ее!

Последние слова матери эхом звенели у Джека в ушах, пока он шел по Квин-стрит. Поймав такси, он отправился обратно во «Времена года» и снова заплатил за номер, чем чрезвычайно поразил портье. Джек ненавидел хаос, ему было неприятно, что сегодня его могли принять за неорганизованного человека, не знающего, что ему делать; между тем он составил четкий план.

Он поселится в гостевом крыле дома, который когда-то звал «особняком Оустлеров», в Форест-Хилле. Спать он будет в Эмминой спальне, она вызвала у него теплые чувства, особенно кровать. Здоровенный письменный стол он перенесет в комнату, служившую когда-то спальней ему самому, где его когда-то изнасиловала миссис Машаду; эта комната, пусть в ней Джек и лишился невинности, станет его кабинетом. Такой вот получится, как сказала бы Алиса, «комплект» (спальня, стол, умирающая мама и миссис Оустлер) – даже, можно сказать, «боекомплект», как нельзя лучше подходящий для завершения работы над Джековым (или Эмминым) сценарием по «Глотателю».

Сценарий, как было сказано, Джек вместе с заметками Эммы переписал от руки. Он возил его с собой. Ему нужно было всего ничего – еще бумаги и карандашей. Лесли тут же вызвалась купить необходимое и сразу же все исполнила – еще бы, кто, как не она, ветеран хождения по магазинам! Она даже купила ему новую настольную лампу.

Лесли была очень благодарна Джеку, что он не оставил ее наедине с Алисой, с ее сменами настроения и изменениями в личности.

Сначала ему было не по себе – он весь день оставался наедине с миссис Оустлер. Он боялся, что однажды она войдет голая к нему в комнату и на него накинется. Ведь мама не только разрешила ему спать с Лесли, она регулярно подзуживала ее переспать с Джеком, особенно когда та мыла посуду после ужина, Джек слушал музыку, а сама она лежала на диване.

– Лесли, почему бы тебе не переспать с Джеком сегодня ночью? – кричала Алиса на кухню.

– Мам, ради бога…

– Нет, Алиса, спасибо! – отзывалась из кухни миссис Оустлер.

– А ты попробуй, вдруг тебе понравится, – сказала Алиса как-то за ужином. – Ты не храпишь, Джек? С ним ты спокойно заснешь, Лесли, – не то что со мной. Всю ночь он не сможет, правда, Джек?

– Алиса, прекрати, пожалуйста! – возмутилась Лесли.

– Нет, это ты прекрати, сколько ты еще думаешь спать со мной? – рявкнула на нее Алиса. – Надеюсь, когда я впаду в кому, ты бросишь это занятие!

– Мам, мы с Лесли не хотим спать друг с другом, – попытался урезонить ее Джек.

– Нет, вы оба хотите, я же знаю, – ответила мать. – Лесли, ведь ты хочешь спать с Джеком? Ну разумеется, хочешь! – весело сказала она, не дав миссис Оустлер ответить.

Джек мог только воображать, какое дисфункциональное варево изготовила бы из них троих Эмма, – в этой «семье» страсти кипели покруче, чем у читательницы сценариев и порнозвезды-бодибилдера. Он в буквальном смысле жил в идеальной атмосфере для работы над таким сюжетом. Ему это нравилось.

Сам сценарий превращался в перемешанный до неразличимости коктейль из плагиата и собственного творчества, в смесь жесткой коммерции и ослепительных лучей света, в которых плавают знакомые, но поразительные пылинки, – именно они, «эти обычные, но хорошо подсвеченные вещи больше всего и запоминаются после просмотра», говорила Эмма.

Джек, наверное, был очень верен цели превратить лучшую книгу лучшей подруги в лучший сценарий и поэтому совсем перестал бояться, что на него голышом накинется миссис Оустлер (она почти не беспокоила Джека). Исчезновению этого страха способствовало и поведение Алисы, которая мотала им нервы с особым остервенением, и чем дальше, тем больше.

Иногда Джек спускался на кухню, заварить себе чай или съесть яблоко или банан; частенько он находил там миссис Оустлер, она сидела за кухонным столом с таким видом, словно Алиса или только что вышла из-за него, или с минуты на минуту вернется. В такие моменты миссис Оустлер, как всегда лаконично, излагала ему, подробность за подробностью, все, что знала о его отце.

Ему казалось, что миссис Оустлер все время выглядит уставшей до изнеможения. Воспоминания о том, что Алиса когда-то рассказала ей про Джекова папу, охватывали ее случайно, в непредсказуемой последовательности и в самые неожиданные моменты; Джек в ее обществе чувствовал, будто сидит на пороховой бочке – того и гляди в следующий миг поведает ему какую-то новую тайну мадридского двора. К сожалению, Алиса объясняла внешний вид Лесли иначе, – видимо, ее весь день как следует трахал Джек; она с неизменной регулярностью сообщала миссис Оустлер свои наблюдения.

– Ты спала с ним, Лесли, признавайся, – говорила мать, вернувшись домой из «Дочурки Алисы».

– Нет, не спала, – отвечала миссис Оустлер, не двигаясь с места, словно приклеенная.

– Но выглядишь ты так, словно спала, да что там, – говорила Алиса, – словно тебя трахали весь день без продыху!

Было бы легко списать все это на опухоль; уж больно удобно объяснять Алисины возмутительные выходки болезнью. Но она даже говорить стала по-другому. Нет, дикция не пострадала, видимо, уроки мисс Вурц прочно засели у нее в голове – дело было в грубости. Алиса никогда столько не ругалась – в отличие от Эммы, которая сквернословила постоянно, в отличие от миссис Оустлер, которая при случае могла ввернуть крепкое словцо, в отличие от Джека (Алиса никогда не упускала случая упрекнуть его за ругань, к которой он пристрастился «после Калифорнии»).

А у Джека работа шла своим чередом. Он даже показал черновой вариант миссис Оустлер – она сказала, что отдала бы правую руку, только бы его прочитать. Он очень удивился, какие сильные чувства вызвал у Лесли сценарий; она похвалила Джека и сказала, что все сделано как нельзя ближе к книге, и даже составила список мелких различий между книгой и сценарием. Список не преследовал цель критиковать Джека – нет, она просто хотела показать ему, что хорошо знает книгу, тщательно прочла сценарий и все заметила. В список, разумеется, попали как изменения, придуманные Эммой, так и Джековы инновации.

– Нет, ты скажи, тебе понравилось? – спросил он Лесли.

– Ужасно понравилось, Джек, – сказала она со слезами на глазах.

Джек Бернс переживал свой первый писательский опыт, и его еще никогда не хвалили за литературные заслуги. Поэтому с того дня что-то сильно изменилось в его отношениях с миссис Оустлер. Их объединило нечто большее, чем надвигающаяся смерть Алисы; теперь их связывала и Эмма – благодаря ей Джек получил возможность сделать из книги сценарий и привлечь к работе Лесли.

А еще их объединял решительный отказ Алисы говорить с сыном про отца – и ответственность, легшая в силу этого на миссис Оустлер; она из кожи вон лезла, только бы припомнить все, что знала об Уильяме. А еще (что было самое гадкое, впрочем, в итоге это стало для них просто забавным) – беспрестанные наглые усилия Алисы заставить их спать друг с другом, прилагаемые ею с необъяснимым упорством. Между тем Джек и Лесли давно решили, что спать друг с другом не будут – по меньшей мере, пока Алиса жива и полна желания сделать их любовниками. Тут была одна сложность – несмотря на слабеющий рассудок, Алиса была права: они все больше и больше хотели спать друг с другом.

Алиса, конечно, совсем выжила из ума, но в какой мере тут виновна опухоль, а в какой – ее неувядающая ненависть к Уильяму Бернсу, миссис Оустлер и Джек так и не узнали.

Однажды ночью Джек застал мать у себя в кровати (то есть в бывшей кровати Эммы), она спала совершенно обнаженная. Он ее разбудил, она сказала, что легла у него, чтобы он мог наконец пойти к Лесли и трахнуть ее. Джек отправился спать в свою комнату, то есть ту, где ему когда-то преподавала жестокие уроки миссис Машаду.

Эта сцена больше не повторилась, но за ней последовали другие. Однажды миссис Оустлер позвонила полиция – ее вызвали соседи «Дочурки Алисы» по Квин-стрит. В заведении вовсю горланил Боб Дилан, при этом дверь была заперта, а ставни закрыты. Да что соседи, жаловались даже проезжающие мимо на автомобилях. Так Джек с миссис Оустлер и узнали, что Алиса закрывала «Дочурку» почти сразу после открытия и на весь день укладывалась дрыхнуть на диване. Но в последнее время во сне ей слышались какие-то голоса, объяснила она им (Лесли же говорила, что Алиса и не думала смыкать глаз, только храпела иногда).

– Что за голоса? – спрашивала ее Лесли.

– Не знаю, – отвечала Алиса, – говорят неразборчиво, не похожи ни на твой голос, ни на Джеков, я не хочу их слышать.

Поэтому-то она и врубала Дилана на полную громкость. Разумеется, соседи жаловались.

– Алиса, если на твоей дороге к смерти есть крутой поворот, то я скажу, ты его уже прошла, – усмехнулась миссис Оустлер.

– Сука, она теперь в писатели подалась! – завопила Алиса, схватив Джека за плечо и тыча пальцем в Лесли. – Я теперь живу с двумя писателями, ха-ха-ха-ха!

Тут Джек вспомнил, что́ его сознание постаралось не заметить в ту ночь, когда он увидел маму голой у себя в кровати; во сне ее груди выглядели сдувшимися, а татуировка словно съехала со своего некогда идеального места на юной пухлой груди. Теперь казалось, что ее сделали набекрень, словно бы в сердце Дочурки Алисы был какой-то неизлечимый порок, поселившийся в нем давным-давно, когда об Уильяме Бернсе еще никто и слыхом не слыхивал. Были видны следы от металлических деталей в лифчике, а свет из ванной высветил шрамы на правой груди, ужасные белесые полосы от операции по удалению опухоли, и еще шрам от удаленного лимфатического узла под мышкой, его Джек раньше не видел.

– Ребята, ну почему вы не трахаетесь? – завопила однажды вечером Алиса ни с того ни с сего и принялась колотить кулаком по столу; Джек с Лесли аж подпрыгнули. – Вам надо трахаться весь день, как кроликам, – вот тогда бы вы не изображали из себя таких тонких натур!

Сценарий становился все лучше и лучше, но Джек не считал, что он сам делается более тонкой натурой. Хотя, конечно, отказ матери прочесть сценарий уязвил его. Алиса сказала:

– Когда ты снимешь кино, милый, я давно буду в могиле.

Зато в один прекрасный день Джеку выпал шанс убедиться в тонкости натуры миссис Оустлер – она появилась на пороге его «кабинета» совершенно голая. Она к нему вообще никогда не заходила, не говоря уже о том, чтобы являться в таком виде. Кожа вокруг ее иерихонской розы раскраснелась: видимо, Лесли пыталась ее расцарапать. Она рыдала.

– Какого черта я сделала себе эту наколку! – всхлипывала Лесли. И куда девалась ее аура соблазнительницы?

– Не плачь, Лесли, не стоит.

– Жизнь и так заставляет нас совершать много необратимых поступков, – сказала Лесли. – Надо нам быть умнее, совершать лишь самые необходимые из них.

Она повернулась и пошла прочь.

– Лесли, можно я это вставлю в текст? – крикнул ей вслед Джек, сидевший за Эмминым столом; он как раз работал над репликами закадрового рассказчика, и ему остро не хватало чего-то важного. И вот Лесли принесла ему нужную фразу. – То, что ты сейчас сказала, – можно я это вставлю?

– Конечно, – тихонько отозвалась миссис Оустлер; Джек даже подумал, а не послышалось ли ему.

Роль Мишель Махер получила Лючия Дельвеккио; ее спросили, почему ей так хотелось сыграть ее, и она ответила, что решающую роль сыграло качество реплик закадрового рассказчика (а также необходимость сбросить десять кило). А «Мирамакс» даже поместила эту реплику на афиши.

– В яблочко! – крикнул Джек вслед миссис Оустлер.

Но она уже ушла в ванную и закрыла за собой дверь, чего никогда раньше не делала.

Однажды ночью Лесли пришла к нему в спальню, и снова не как соблазнительница. К этому времени воспоминания об Уильяме будили ее в любое время дня и ночи, не реже, чем Алиса (она то вертелась, потому что не могла заснуть, то храпела, то колотила в спину Лесли со всей силы кулаками – потому только, что та повернулась к ней спиной, видимо, у них это было запрещено).

Ни Алиса, ни Лесли не могли вспомнить ни когда завели это правило, ни соблюдалось ли оно вообще, но это не мешало Алисе избивать миссис Оустлер, которая говорила Алисе спасибо уже за то, что та не включает по ночам на полную громкость Боба (который целыми днями голосил на Квин-стрит, судя по полицейским отчетам).

– Когда настанет пора, Джек, отвези меня туда, – сказала Алиса сыну; он понял, что она говорит про свой тату-салон. – Когда мне останется совсем недолго, я буду спать на иголках, и никак иначе.

В такую вот бессонную ночь Лесли и вползла к Джеку в кровать и так внезапно, но нежно взяла его за пенис (он сразу понял, никакого интима не ожидается), что сначала он решил, будто явился призрак Эммы. А что, ведь спит-то он в Эмминой кровати.

– Мне надо поговорить с тобой, Джек, – сказала она. – Мне плевать, пусть твоя мама думает, что мы трахаемся. Мне надо кое-что тебе сказать.

– Валяй, – сказал Джек.

Лесли уже рассказала ему, что львиную долю расходов на обучение в Святой Хильде покрыл папа; миссис Уикстид, напротив, помогала лишь «время от времени» (Алиса же уверяла Джека, что все было наоборот). А еще он думал, что одежду для Реддинга и Эксетера купила Лесли, – верно, по магазинам ходила она, но деньги дал Уильям. Разумеется, то же самое касалось платы за обучение в Реддинге и Эксетере.

– Он платил и за колледж, за все эти годы в Дареме? – спросил он Лесли.

– Даже первые пару лет в Лос-Анджелесе, – сказала Лесли. – Уильям перестал посылать деньги, лишь когда ты стал по-настоящему знаменит, Джеки.

– А «Дочурка Алиса», я имею в виду салон?

– Этот блядский салон твоей мамаше купил Уильям.

Портрет папы оказался совсем не таким, как думалось Джеку. Последний образ папы, живший у него в памяти, – тапер на круизном лайнере, направляющийся в Австралию за татуировкой от Синди Рэй! Впрочем, это тоже ложь – Лесли не могла припомнить, чтобы Уильям хоть раз в жизни был в Австралии. Она еще больше удивила Джека, сообщив ему, что, когда они с мамой отплыли из Роттердама обратно в Канаду, папа был в Голландии.

– Я уверена, он стоял на пирсе и провожал вас, – сказала она.

И вот теперь Лесли забралась к нему в кровать и взяла за пенис, чтобы сообщить еще что-то важное; он был весь внимание и в то же время наполовину спал, как в добрые старые времена.

– Я про ее татуировку, про «Покуда я тебя не обрету», – шепнула ему на ухо Лесли. – Может быть, тут вовсе не Уильям.

– Что? – переспросил Джек.

– Подумай сам. Ведь Уильям, вообще говоря, никуда не пропадал, она всегда знала, где он.

– А где он сейчас?

– Понятия не имею. И Алиса тоже.

– Эй, кончайте там шептаться! – крикнула из спальни миссис Оустлер Алиса, так громко, что казалось, она лежит с ними в одной постели. – Лучше уж говорить вслух, чем шептаться!

Джек шепнул на ухо Лесли:

– Но кто тогда стоит за «ты» в татуировке, если не Уильям?

– Ну, любовь ее жизни, например. Человек, который вылечит ее сердце, разбитое твоим отцом. Ясно, такого человека она так и не обрела. Я не могла ее излечить! – решительно сказала миссис Оустлер, и тут Алиса снова заорала:

– А чем говорить, лучше уж трахаться!

– То есть это такое обобщенно-личное «ты»?

– Я только хочу сказать – за этим «ты» точно не стою я, и, может быть, Уильям тоже за ним не стоит.

– Я хочу домой! – закричала Алиса.

– Ради всего святого, Алиса, ты дома! – крикнула в ответ миссис Оустлер.

Джек лежал рядом с Лесли и размышлял лишь о слове «тебя» во фразе «Покуда я тебя не обрету». В самом деле, разве не глупо думать, будто в мире нашелся бы кто-то, способный излечить сердце его матери, – разве могла она найти человека, мужчину ли, женщину ли, у которого имелся бы хоть один шанс на миллион излечить ее сердце!

– Мисс Вурц! – шепнула Лесли так неожиданно, что у Джека встал. – Вот, он писал мисс Вурц! Каролина вела с твоим папой нечто вроде переписки.

– Вурц? – ошарашенно переспросил Джек.

– Она сама мне сказала, – шепнула в ответ Лесли. – Думаю, твоя мама даже не подозревает об этом.

Неожиданно что-то заслонило свет из ванной, словно из воздуха материализовался Серый Призрак, или миссис Машаду, или ее призрак. Оказалось, это мама, впрочем голая она выглядела не хуже других призраков, обитающих на границе между миром живых и мертвых.

– Я хочу домой, – прошептала Алиса. – Вы тут шепчетесь как заведенные, ну ладно, я тоже буду шептаться.

После чего запрыгнула к ним в кровать.

Ее левая грудь показалась Джеку искалеченной – странно, ведь шрам-то был на правой. Татуировка с разбитым сердцем выглядела как синяк, а «тебя» смотрелось столь же бессмысленно, как если бы красовалось на бирке, привешенной к большому пальцу ноги покойника в морге.

Миссис Оустлер и Джек обняли Алису, каждый со своей стороны.

– Пожалуйста, отвезите меня домой, – прошептала она снова.

– Алиса, ты и так дома, – сказала ей Лесли и поцеловала в шею, в плечи, в губы. – Или ты про Эдинбург?

– Да нет же, домой! – яростно настаивала Алиса. – Джек, ты ведь знаешь, о чем я.

– О чем, мам? – спросил Джек.

Он прекрасно знал о чем, он просто хотел проверить, хватит ли у нее сил произнести нужные слова.

– Я об иголках, мой милый, – сказала Алиса. – Я хочу домой, к своим иголкам.

Быть дома – это, оказывается, для Алисы означало «спать на иголках». Впрочем, что же тут удивительного.

Глава 26. Маловер

Алиса умерла во сне, без мучений, как и предсказывала Морин Яп. Пять дней и ночей подряд она то просыпалась, то засыпала на диване в своем заведении на Квин-стрит. Лесли и Джек дежурили у ее постели, сменяя друг друга. Выяснилось, что Алиса вела себя менее агрессивно, если не видела их вместе, – очень кстати, ведь спать на диване втроем было никак нельзя.

На пятую ночь настала очередь Лесли. Алиса проснулась и попросила поставить ей Боба Дилана. Лесли уже замучила полиция, поэтому она включила музыку, но почти убрала звук.

– Достаточно громко, Алиса? – спросила она.

Ответа не последовало. Лесли сначала решила, что Алиса снова заснула, но, улегшись рядом, обнаружила, что та не дышит. Вскрытие показало, что в ту ночь опухоль проела сосуд и татуировщица умерла от кровоизлияния в мозг.

Джек в этот момент лежал в постели с Бонни Гамильтон в ее доме; неожиданно зазвонил телефон. Бонни не успела снять трубку, а он уже понял, что мама навсегда уснула на иголках.

– Я скажу ему, – услышал он слова Бонни, а сам пытался разобраться, где что в темной комнате, ему очень не хотелось, вылезая из кровати, споткнуться о коляску. – Поняла, и это я тоже передам.

– Алиса умерла во сне, просто перестала дышать, – сказала ей миссис Оустлер. – Думаю, мне с Джеком надо побыть с ней до утра. Не хочу, чтобы ее увозили в темноте.

Алиса проинструктировала Джека и Лесли на предмет организации «поминальной службы». Очень необычно для нее – инструкции были четкие, как никогда.

– Устройте ее в субботу вечером; если вдруг кончится бухло, пивные и винные еще будут открыты[22].

Джек и Лесли согласились с Алисой, хотя им показалось странным упоминание «бухла», которое к тому же может кончиться, – увольте, разве это возможно в школе Святой Хильды? Ведь Алиса не училась там, так что едва ли стоит ожидать появления армии старинных подруг, да и те, что явятся, – одноклассницы Лесли и почти не пьют. Джек Бернс? Нет, к нему в Торонто уже привыкли, аншлага, как в прошлый раз, не будет. Придут, конечно, все учителя, они Джека очень любили, равно как и девочки из интерната, но они тоже не пьют. По сравнению с вечером памяти Эммы часовня, полагали Джек и Лесли, будет пуста.

– Сами поминки надо организовать в спортзале, – продолжила Алиса. – Никто не должен ничего говорить – никаких молитв, строго, только петь.

– А что петь, гимны? – спросила Лесли.

– Устройте все по канону вечерни, – сказала Алиса, бывшая хористка. – Лесли, позови Каролину Вурц, она все организует. Ты же ни черта не смыслишь в церковной музыке, а Джек к музыке вообще равнодушен.

– Мам, мне нравится Боб Дилан.

– Давай оставим Боба на после службы, – посмотрев на Джека круглыми глазами, сказала миссис Оустлер.

Джек с Лесли, конечно, ничего не поняли. Ключевую фразу про «бухло» они пропустили мимо ушей – а зря, могли бы подготовиться. Вдобавок они не поняли, почему Алиса попросила известить о своей смерти «лишь парочку» ее старых друзей, – а ведь это тоже было неспроста.

Джек позвонил Джерри Своллоу – Матросику Джерри, старинному другу Алисы еще по Галифаксу; тот, правда, переехал в Нью-Глазго, Новая Шотландия. Трубку взяла женщина, наверное его жена. Джек попросил ее передать Джерри, что умерла Дочурка Алиса; к его удивлению, собеседница сразу поинтересовалась, где и когда поминки. Джек выдал ей информацию, не подозревая, что в результате к ним явится и Матросик Джерри, и все, все, все.

Джек не стал звонить Тату-Петеру и Татуоле – оба давно в могиле. Тату-Тео не значился в Алисиной записной книжке, видимо тоже умер.

После Джерри Джек позвонил Доку Форесту, тот по-прежнему жил в Стокгольме. Джек хорошо помнил его руки, его аккуратно подстриженные усы и бакенбарды, его яркие, часто мигающие глаза. Помнил и слова Дока, сказанные ему на прощание:

– Когда вырастешь, приезжай ко мне в гости, вдруг захочешь сделать себе татуировку.

Док с грустью сказал, что не сможет прибыть, слишком далеко, но пообещал сообщить печальную новость коллегам. Джек решил, это просто вежливость – куда, в самом деле, им с бухты-барахты лететь через океан. Последний раз Док видел Алису на съезде в Нью-Джерси.

– Алиса была настоящая морячка! – сказал он Джеку дрожащим голосом (а может, это просто линия плохо работала).

Затем Джек позвонил Ханки-Панки – так в тату-мире звали Хэнка Шиффмахера, хозяина знаменитого «Дома боли» в Амстердаме. Шиффмахер написал много книг, среди них «1000 татуировок», библию для своих коллег; многие иллюстрации из нее красовались в витринах Музея татуировок в квартале красных фонарей. Алиса считала Хэнка лучшим татуировщиком мира, регулярно виделась с ним на съездах, жила у него дома в Амстердаме. Хэнк тоже извинился, что не сможет прилететь.

– Но я всем расскажу, уверен, многие приедут.

Вечером в пятницу Лесли сказала Джеку, что тоже звонила – только трем другим татуировщикам. Алиса, оказывается, выдала ей другой список.

– Что это за люди? – спросил ее Джек.

– Ну разве я могу такое запомнить, ты же знаешь, там сплошные клички.

– Эдди из Филадельфии? Мао из Мадрида? Лондонские клопы?

– Нет, все трое из Штатов. И все пообещали передать другим.

– Может, Малыш Винни Майерс? – спросил Джек.

– Ну, они все равно не приедут, – неуверенно сказала Лесли.

– А в чем дело?

Лесли вспомнила, что сказал ей в ответ на печальную весть один из собеседников.

– Он, видишь ли, спросил меня: «Так, а где бухаем?»

– Он сказал «бухаем»?

– Ну да, они ведь, кроме этого, ничего не делают. Только бухают, и все! Такое у меня впечатление, Джек.

После такого разговора оба провели бессонную ночь. В два часа миссис Оустлер залезла в постель к Джеку, но пенис в руки брать не стала.

– Слушай, а что, если они все приедут? – шепнула она ему на ухо, словно бы Алиса до сих пор могла их слышать. – Что, если вся эта шайка-лейка нагрянет в Торонто?

– Придется бухать, – ответил Джек, не веря, что такое может случиться.

Утром Лесли готовила кофе, а Джек отвечал на звонки. Звонил Брюс Шмук, хороший друг Алисы, сам татуировщик; мама любила его работы, даже учила его немного. Он уже говорил с Лесли и принес ей свои соболезнования; теперь он интересовался, что должен принести с собой.

– Ну, главное, сам себя донеси, Брюс, – сказал Джек, – мы будем рады тебя видеть.

– Это что, снова Брюс Шмук? – спросила Лесли, когда он повесил трубку.

– Он спрашивал, что принести! – ответил Джек и, внезапно осознав, что следует из слов маминого коллеги, похолодел от ужаса.

– В каком смысле? – не поняла Лесли.

Брюс, конечно, спрашивал про «бухло», подумал Джек. Брюс отличный парень, и он хотел помочь! А это значит, что на поминках Алисы ожидается целая толпа народу!

Джек позвонил Пиви и изменил заказ – сперва тот должен был привезти по ящику белого и красного, теперь же следовало доставить три ящика белого и пять красного. Из многочисленных рассказов Алисы следовало, что татуировщики в основном пьют красное.

– Вот что, пусть Пиви и в пивной магазин заедет, – сказала миссис Оустлер. – Байкеры пьют пиво цистернами. Сколько? А сколько поместится в его блядский лимузин! Зачем? А на всякий случай!

Лесли сидела за кухонным столом, обхватив голову руками, вдыхала запах кофе. У нее был вид человека, недавно бросившего курить и мечтающего лишь об одном – затянуться.

Джек налил себе кофе, но не успел и глотка сделать, как снова зазвонил телефон.

– Мама ро́дная, – только и сказала миссис Оустлер.

Было утро субботы, поминальная служба назначена на пять тридцать, но Каролина Вурц уже начала репетировать с хором и органистом в школьной церкви, о чем решила известить Джека по мобильному; на заднем плане гудел орган и доносились девичьи голоса, он слышал их даже лучше, чем свою бывшую учительницу.

– Джек, у нас, как бы это сказать, затруднение по клерикальной части, – прошептала мисс Вурц.

У нее был такой голос, словно она Эмма и лежит с Джеком в постели, а внизу по коридору ходит Алиса и надо, чтобы она ни за что их не услышала.

– В каком смысле?

– Преподобный Паркер, наш капеллан, хочет прочитать с паствой «Верую».

– Каролина, мама ясно выразилась – никаких молитв.

– Знаю, я ему так и сказала.

– Ну, может, тогда я ему скажу? – предложил Джек.

Он встречался с преподобным Паркером лишь однажды – мудак этакий, ему, видите ли, до усрачки обидно, что на службу по Эмме его не позвали, вот пытается напроситься на службу по Алисе.

– Я думаю, мы можем с ним договориться, Джек, – прошептала мисс Вурц.

Орган зазвучал тише, девичьи голоса куда-то пропали. Наверное, Вурц вышла из часовни, Джек расслышал скрип ее туфель по каменному полу.

– Ну и что мы ему предложим?

– Пусть прочтет двадцать третий псалом. Что-то он все равно будет читать, у него такой вид, что он лопнет, но встанет у алтаря, – сказала Каролина уже нормальным голосом.

– Мама сказала, чтобы никто ничего не говорил. Псалом – чем он отличается от молитвы?

– Джек, преподобный Паркер – все-таки капеллан, не забывай.

– Ну, если из двух зол надо выбрать меньшее, тогда уж лучше двадцать третий псалом, чем «Верую», – отступил Джек.

– Отлично, но, кажется, возникло еще одно небольшое затруднение, – продолжила мисс Вурц.

Джек уже не слышал ни хора, ни органа. Наверное, Каролина успела пройти от часовни до главного входа и ее голос стало заглушать что-то совсем другое.

– Боже мой! – воскликнула мисс Вурц на фоне грохота мотоциклетных двигателей; в самом деле, оглохнуть можно.

Видимо, подумал Джек, затруднение вовсе не маленькое.

– Что там у вас творится? – спросил он, хотя сам уже догадался.

Мать рассказывала ему, что на тату-съезды первыми слетаются байкеры; наверное, эти решили заявиться пораньше и забить место на парковке.

– Силы небесные, да тут целая банда мотоциклистов! – воскликнула Каролина Вурц так громко, что ее услышала миссис Оустлер. – Объясните мне, ради всего святого, что они делают перед дверьми школы для девочек?

– Я сейчас буду, – сказал Джек. – А вы покамест заприте двери общежития на амбарный замок.

– Джек, твоя мама прокляла нас. Готова спорить, веселье только начинается, – проговорила Лесли, еще сильнее обхватив голову руками.

Джек уже успел поговорить с Каролиной про ее переписку с папой. Тот, оказывается, проявлял большой интерес к занятиям Джека изящными искусствами.

– Да, он очень интересовался твоим развитием, – сказала мисс Вурц.

– Это еще пока я был в Святой Хильде?

– Разумеется, Джек, речь идет о твоих первых шагах в драматическом ремесле…

– Вы имеете в виду, в ваших постановках…

– Особенно папу восхитили твои успехи в женских ролях – хотя отнюдь не только, – продолжала мисс Вурц. – Я думала, что Уильяму особенно понравится, как нам с тобой удалось прийти к мысли о том, что он, твой отец, и есть твой особенный, единственный зритель. Надеюсь, ты не забыл…

– Как я могу это забыть!

– А Уильяму вовсе это не понравилось, – мрачно поведала Джеку Каролина. – Он был против и изложил мне свое недовольство в самых сильных выражениях!

– Он не хотел быть моим единственным зрителем?

– Нет, ему не понравилась сама идея играть для единственного зрителя. Уильям отверг ее из эстетических соображений.

– Почему? – спросил Джек, отметив, что Вурц называет папу по имени.

Она тяжело вздохнула, и ее восхитительная хрупкая красота стала как-то особенно заметна.

– Мне-то кажется, – сказала она, – его идеи больше применимы к органу.

– Почему именно к органу?

– Твой папа настаивал, чтобы я учила тебя играть от сердца, раскрывать зрителям самую душу, Джек. А зрители это или слушатели – ну, ты должен воображать себе, говорил Уильям, что это все несчастные, неудачливые, одинокие, заблудшие души, которым место на самых задних скамьях в церкви, если не дальше.

– Если не дальше?

– Он имел в виду, что играть надо для тех, кто стоит у входа и на паперти, и для пьяниц, валяющихся в канавах и переулках рядом с церковью. Так говорил Уильям.

Ага, он имел в виду, что играть надо и для проституток, если те находятся достаточно близко от Аудекерк, подумал Джек; видимо, папа хотел, чтобы он старался тронуть сердца куда большего числа людей. Какой там единственный зритель! Если ты актер, настоящий актер – ты должен тронуть сердца всех.

– Понимаю, – сказал он.

– Кстати, то, что у нас с ним было, и перепиской-то назвать нельзя, Джек. Мы написали друг другу два-три письма. Пожалуйста, не воображай, будто я до сих пор получаю от него весточки.

– Но он же преподавал в школе, пусть недолго, и вы тоже уже там работали, – сказал Джек. – Вы же знали его, Каролина?

Этот разговор состоялся накануне поминок. Джек и мисс Вурц сидели в кофейне на углу Лонсдейл-роуд и Спадайны. Каролина надела синие джинсы и мужскую фланелевую рубашку, под которой, кажется, не было лифчика, – такой Джек ее никогда не видел. Для женщины за пятьдесят она выглядела сногсшибательно, просто лучилась. Высокие скулы, тонко очерченный подбородок, персиковая кожа – перед ней невозможно устоять! Она снова вздохнула и провела рукой по вьющимся волосам (уже седым, но все еще блестящим); в свете солнца казалось, они цвета аспидного сланца.

– Да, Джек, если тебе так нужно знать, – да, я знала его, – сказала она и, опустив взгляд, продолжила тихим голосом: – Он подарил мне мою самую любимую, лучшую одежду. Он хорошо понимал, какой женщине что идет. Возможно, его подарки сейчас будут казаться старомодными, но я до сих пор их люблю, Джек.

Не случайно Эмма заметила ее одежду! Взглянув на Джека, Каролина поняла, что он не в силах произнести ни слова; она взяла его за руку.

– Он не просто был моим любовником – он был моим единственным любовником, – сказала она. – Ну, долго мы не протянули, – продолжила она почти радостно, – еще бы, его хотели столько женщин – и взрослых, и совсем юных, – добавила она, смеясь.

Джек удивился, как легко, как весело она это говорит, – мысль о такой привлекательности Уильяма не пугает, а радует ее, наверное, потому, что все это было так давно.

– Твой папа был куда больше увлечен музыкой, чем нами, прекрасным полом, Джек, – сказала она и, взяв его руку в свои ладони, перешла на шепот: – Ах, если бы ты хоть раз слышал, как он играет! В общем, что долго говорить – неудивительно, что такого человека музыка увлекала сильнее, чем мы!

Неудивительно, что Джек во сне одевал мисс Вурц в нижнее белье из почтового каталога! Кто устоит перед искушением дарить такой женщине одежду? Если не устоял его папа, то что говорить о нем самом!

Джек заставил себя сделать глоток кофе.

– Моя мама знала?

– Алиса знала, что Уильяму нравится, как я говорю, больше ничего, – сказала мисс Вурц. – Судя по всему, Уильям при ней положительно отозвался о моем голосе, моем произношении и дикции. Он все восхищался, что у меня нет акцента.

– Ах вот оно что! Значит, это мама сама придумала учиться у вас правильному произношению? – спросил Джек. – Я-то думал, это миссис Уикстид пыталась отучить ее от шотландского выговора.

– Боже мой, ну конечно нет! – расхохоталась Каролина. – Миссис Уикстид была канадка до мозга костей, она обожала шотландский акцент!

– Но ведь вы и девочек тех знали, Каролина.

– Кто про них не знал, Джек! Кто не знал про этих дурочек! – воскликнула мисс Вурц. – Ты ведь сам все прекрасно понимаешь про девочек из интерната, Джек, если бы они могли забеременеть без помощи мужчин, они бы обязательно постарались это сделать.

– Но он ведь и вас бросил? – спросил Джек. – А вы, кажется, и не думаете ненавидеть его за это.

– Я никогда и не надеялась, что он останется со мной. И конечно, у меня и в мыслях не было его ненавидеть, за что? Уильям – из того рода удовольствий, которыми хочет насладиться каждая женщина, хотя бы раз в жизни! При всем уважении к твоей матери, Джек, нужно быть полной идиоткой, чтобы думать, будто ты можешь удержать такого мужчину, как Уильям. Особенно в том возрасте – боже, как он был молод!

Джек смотрел на Каролину Вурц, и на его лице отразились все его страдания, его боль от потерь и утрат. Наверное, он так же смотрел на мать, когда та презрительно сказала ему:

– Джек, кто знает, что за отец из него получился бы! С такими мужчинами никогда не знаешь.

Мисс Вурц сейчас сказала то же самое – «такой мужчина», но как! С восхищением, с нежностью, с любовью, над которой не властны годы.

– Если бы вы были моей матерью, у меня был бы отец, – сказал Джек Каролине. – Я, по крайней мере, виделся бы с ним время от времени.

– Я уже много лет ничего о нем не знаю, Джек, – вздохнула мисс Вурц. – Но это не значит, что ты не сможешь его найти, если попробуешь.

– Каролина, может, он уже умер. Вот мамы больше нет.

Вурц перегнулась через стол и схватила Джека за левое ухо; ему показалось, что перед ним миссис Макквот, что он до сих пор в третьем классе и сейчас его отведут в часовню!

– Маловер! – воскликнула она. – Когда Уильям умрет, у меня разорвется сердце! В день его смерти мои груди иссохнут! В тот день я обращусь в линолеум или что-нибудь в этом роде!

Какой еще линолеум, что за чушь, подумал Джек. Наверное, Каролина слишком долго работает в школе Святой Хильды. Она все держала его за ухо, Джек чувствовал, как пульсируют сосуды. И вдруг отпустила его и громко расхохоталась, словно девчонка.

– Кажется, я заговорила как безмозглая девица из интерната! – воскликнула она. – А ты маловер, слабак! – снова накинулась она на Джека, но теперь в ее голосе звучала нежность. – Что ты сидишь? Отправляйся немедленно его искать!

– Контекст, конфетка моя, какой контекст? – всегда спрашивала Джека Эмма. – В мире все происходит в контексте.

В ту мартовскую субботу 1998 года (в марте погода в Торонто не слишком подходит для прогулок на мотоцикле) Джек отправился пешком на угол Пиктолл и Хатчингс-Хилл-роуд, где когда-то стоял с мамой и держал ее за руку, испуганный видом океана девиц.

Перед ним рядком стояли мотоциклы, двигатели выключены. Небо обложено, холодно и сыро, баки мотоциклов покрыты испариной, идет мелкий дождь. Джек не стал в такую погоду пересчитывать машины, но их было штук тридцать; номерные знаки свидетельствовали, что хозяева стальных коней приехали издалека.

Дан из Северной Дакоты добирался до Торонто аж из Бисмарка, по дороге подцепив Везунчика Пьера в салоне «Татуировки городов-близнецов» в Миннеаполисе; вместе они добрались до Мэдисона, штат Висконсин, где их уже ждали Барсук Шульц и его жена Малышка Куриное Крылышко. В «Татуировках Города ветров» в Чикаго они забрали братьев Фраунгофер и вместе проехали через Мичиган, попав в снежную бурю под Каламазу и Баттл-Крик, что не помешало им успеть в Ист-Лансинг на пиво к Ластоногому Фолькману из «Спартанских татуировок». Наутро ведомая Ластоногим компания заехала в Анн-Арбор, где подобрала Росомаху Валли. Некоторое время они проторчали на канадской таможне, но потом выехали на четыреста первое шоссе близ Виндзора и под дождем добрались до Китченера и Гуэлфа, где подобрали еще трех тату-художников, чьи имена Джек раньше не слышал и запомнить не смог.

На пути в Торонто находились еще байкеры из Луисвилля, штат Кентукки, и трех городов в штате Огайо плюс Чернильный Джо из «Татуировок тигровой кожи», что в Цинциннати, и сестры Скреткович из Коламбуса, одна из которых некогда была замужем за Плосконосым Томом (его предстояло подобрать в Кливленде).

Ожидался целый полк татуировщиков из Пенсильвании, в рядах бойцов числились знаменитости из Питсбурга, Харрисбурга, Аллентауна, Скрэнтона; за ними появился Майк Ночная Смена из Норфолка, штат Виргиния. Плюс вокруг школы Святой Хильды стояли мотоциклы с номерными знаками из Мэриленда, Массачусетса, Нью-Йорка, Нью-Джерси и так далее.

Джек услышал, как байкеры что-то выводят нестройными голосами – из часовни доносился отчетливый мужской гул, забивавший и орган, и несчастных девиц из интерната, – и сразу понял, что Вурц не теряла времени даром. Она пригласила байкеров зайти и усадила на скамьи в часовне, сказав им, что в спортзале скоро подадут горячий кофе (чистой воды надувательство, по крайней мере насчет «скоро»).

– Так, поднимите руки, кто знает «Боже, храни королеву»? – спросила Вурц гостей. У тех вытянулись лица, она сказала: – Понятно, я так и думала, никто. Вам явно не помешает немного порепетировать.

Когда в часовне появился Джек, байкеры уже пели; большинство из них понятия не имели, о какой королеве идет речь, но ведь они приехали сюда ради Дочурки Алисы, и звук собственного голоса поднял им настроение. Они стояли в своих кожанах, с которых градом катилась вода, с растрепанными бородами и пропотевшими шевелюрами, распространяя по часовне запахи кожи, дороги, машинного масла, выхлопных газов и прочего. Девчонки из интерната в восхищении разглядывали их из алтаря (там было безопаснее). Голоса девочек на фоне байкеров, среди которых были в основном мужчины, звучали совсем по-детски.

Органист – юная девушка, как и капеллан недавно появившаяся в школе, промахивалась мимо клавиш, Джек слышал, как она берет одну фальшивую ноту за другой. Явно нервничает, и чем больше ошибается, тем больше нервничает.

– Элеонора, успокойся, – сказала ей мисс Вурц, – иначе за мануал придется сесть мне, а я сто лет не играла на органе.

Элеонора взяла перерыв, за это время Джек познакомился с мамиными друзьями.

– А вот и красавчик Джек Бернс, – проговорил Майк Ночная Смена, смерив его оценивающим взглядом.

– Малыш Дочурки Алисы, – сказала одна из сестер Скреткович.

– А я вторая сестра, – шепнула Джеку другая, укусив его за ухо, – знаменитая тем, что ни разу не была замужем за Плосконосым Томом, да и вообще не была замужем.

– Мама очень тобой гордилась, – сказал Барсук Шульц.

Его жена, Малышка Куриное Крылышко, стояла поодаль в слезах, а ведь еще и полдень не наступил, до службы оставалось еще четыре часа.

Каролина хлопнула в ладоши:

– Эй, господа, репетиция не закончена, пока я не сказала «стоп!».

Органистка Элеонора, казалось, наконец пришла в себя.

– Я не знала, что вы умеете играть на органе, мисс Вурц, – сказала она Каролине; видимо, громче, чем следовало, так как байкеры и Джек замолчали.

Каролина взглянула на Джека и покраснела.

– Я взяла в свое время несколько уроков, никогда их не забуду, – сказала она, и байкеры снова затянули «Боже, храни королеву».

Они пели и пели, пели и пели, а Вурц дирижировала. Чистые девичьи голоса обитательниц общежития не могли перекричать матерых байкеров с их натренированными в застолье глотками; они уже согрелись и сбросили кожаны. Их татуировки выглядели достойными конкурентами витражам с Иисусом и святыми.

Джек проскользнул к выходу; он знал, Вурц может поставить что угодно: и в самом деле, к началу службы она довела до совершенства и хор байкеров, и хор девочек. Уходя, Джек заметил, с каким благоговением тату-художники слушают девочек, исполняющих «Повелителя танцев»[23].

Выйдя на порог, он увидел, как подъехали еще два байкера, Скользкий Эдди Эспозито из Нью-Хэйвена, штат Коннектикут, салон «Синий бульдог», и Гадкий Билл Леттерс из Брунсвика, штат Мэн, салон «Сезон охоты на черного медведя», оба совершенно вымерзшие и насквозь промокшие. Несмотря на усталость с дороги, при виде Джека они тепло ему улыбнулись, он пожал их ледяные руки.

Джек был в старой одежде – джинсы, кроссовки и Эммин дождевик.

– Я переоденусь к службе, – сказал байкерам Джек, те же заинтересованно прислушивались к девичьим голосам, доносящимся из часовни. – Ваши коллеги уже внутри, репетируют.

– Что они там репетируют? – спросил Гадкий Билл.

Кажется, это был третий или четвертый куплет «Повелителя танцев», видимо, мисс Вурц решила исполнять гимн смешанным хором. До Джека и новых гостей донеслись зычные мужские голоса.

– Эй, Билл, пошли присоединимся к честной компании и попоем, – сказал Скользкий Эдди.

– Ты вернешься, переодевшись женщиной? – спросил Гадкий Билл.

– Не в этот раз, – сказал Джек.

Байкеры вошли в здание, и Джек услышал, как Скользкий Эдди сказал Гадкому Биллу:

– Билл, ты жопа с ушами, у тебя вместо мозгов задница!

– Разумеется, я жопа с ушами, – как ни в чем не бывало ответил тот.

Джек вернулся домой и принял горячую ванну. Лесли зашла к нему в своем обычном черном белье, опустила сиденье унитаза и уселась сверху, не смотря на Джека.

– Сколько их там? – спросила она.

– Тридцать коней, сорок всадников, – сказал Джек.

– Большинство маминых друзей-татуировщиков не ездят на мотоциклах, Джек. Байкеры – это только верхушка айсберга.

– Я знаю, – сказал Джек. – Надо вызвать Пиви.

– Надо вызвать полицию! – взглянула на него Лесли. – Не могут же они ночевать в Святой Хильде, даже в спортзале!

– Они могут ночевать тут, в доме.

– Джек, твоя мамаша заранее все так и спланировала, а мы, дураки, не догадались. Может быть, если бы мы таки переспали друг с другом, она бы избавила нас от этого унижения.

– Не знаю, – сказал Джек. – Мне-то кажется, захоти мама предотвратить появление этой толпы, она не смогла бы этого сделать.

После полудня позвонил Пиви:

– Какой лимузин! Мне надо было взять грузовик! Бухло уже не помещается в тачку, Джек!

– Ну, сгоняй два раза.

– Я уже три раза сгонял, сэр! Боюсь, если вы с миссис Оустлер не поторопитесь, для ваших задниц не найдется места на скамье!

Пиви, подумал Джек, родился паникером. Командует парадом мисс Вурц, и Джек знал, она-то оставит им с Лесли пару мест.

И Вурц не подкачала – более того, она поставила сторожить первый ряд Вонючую Обезьяну, а с ним – Подонка-до-Мозга-Костей, а также Сестричку Мишку и Луну Дракона. В Торонто приехали все, чьи прозвища Джек слышал хотя бы раз.

Была даже группа из Италии, а некий Лука Бруза из Швейцарии заявил Джеку, что ни под каким видом не пропустил бы Алисины поминки. В таком же духе высказались Рай-и-Ад из Германии, Ману и Тин-Тин из Франции, Парни-из-Лас-Вегаса и даже Розовая Пантера из Голливуда.

Гости забили все скамьи, все проходы и даже коридор, от дверей часовни почти до самого спортзала. Небольшая и очень перепуганная группа старинных подруг – дрожащие одноклассницы миссис Оустлер примостились на первых двух рядах бокового нефа, а Эд Харди, Вонючий Билл и Ржавый Людоед вызвались их охранять, то есть не подпускать своих коллег близко к порядочным женщинам, которые, как школьницы, держались за руки.

Мисс Вурц выстроила свои два хора – интернатовский и байкерский – по сторонам главного поперечного прохода, и сбитая с толку «конгрегация» принялась разглядывать две непохожие друг на друга группы. Тату-художники, прибывшие позднее других, никак не могли понять, при чем тут королева.

– Какая такая королева? – спросил у Джека широкоплечий мужчина в ярко-желтой спортивной куртке; он столько бриолина втер себе в волосы, что те торчали вверх акульим плавником.

Джек узнал его, он видел фотографии Филадельфийского Психа Эдди в маминых журналах по татуировке.

Преподобный Паркер появился позже всех.

– Я не смог найти места на парковке! – застенчиво извинялся он, а затем решил поближе разглядеть «конгрегацию», все эти крашеные футболки, татуированные плечи, распахнутые воротники гавайских рубашек и так далее. Змеи и драконы холодными глазами смотрели на преподобного; многих существ преподобный Паркер видел впервые, в раю такие не водились. Повсюду встречался распятый Христос, точнее, Его кровоточащее сердце в терновом венце, ничего похожего на традиционную англиканскую сдержанность. Еще было полно скелетов, одни выдыхали пламя, другие изрыгали ругательства.

На фоне этого буйства татуированной плоти мисс Вурц превзошла самое себя. Ее хоры исполнили «Повелителя танцев» как никогда – хор девочек («не-вполне-девственниц», как сказала миссис Оустлер) спел все пять куплетов, а хор байкеров присоединялся к ним на припеве. Несчастная блондинка, потерявшая на Эмминых поминках туфлю, солировала на четвертом куплете, продемонстрировав прекрасный голос; байкеры уже слышали ее во время репетиции, но все равно прослезились.

Когда пришла пора преподобному прочесть двадцать третий псалом, в часовне стало совсем жарко и многие гости сняли даже рубашки. Это были не только татуировщики – пожаловало немало старинных Алисиных клиентов. Ее характерные работы были везде, Джек узнавал их одну за другой.

А еще он заметил, как рыдает миссис Оустлер, рыдает навзрыд и не может остановиться. Взглянув на нее, Алисины коллеги сразу сообразили, кто она такая.

– У меня возлюбленная в Торонто, – говорила им Алиса (обычный смысл этой фразы: «Я занята, с тобой не пойду»).

– Господь – пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться, – опасливо начал преподобный Паркер и совсем потерялся, дойдя до «Если я пойду и долиною смертной тени, не учую зла…».

– Убоюсь, а не учую… – поправила его мисс Вурц.

– …Убоюсь зла, – продолжил мямлить преподобный, – потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня.

– Жезл? Вот прямо-таки жезл? Что это вы имеете в виду? – громко поинтересовалась какая-то женщина из «конгрегации»; Джек готов был поклясться, что это одна из сестер Скреткович.

Последовал оглушительный хохот, несколько одноклассниц миссис Оустлер едва не подавились со смеху.

Тут Лесли не выдержала.

– Никаких молитв, никто больше не скажет ни слова! – заорала она на капеллана. – Алиса сказала, ничего, кроме пения!

– Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих… – промямлил преподобный и остановился: до него дошло, что враги и впрямь перед ним, полная часовня его личных врагов.

– Приятель, ничего, кроме пения! – загудел Гадкий Билл Леттерс.

– Да-да, или пой, или заткнись! – подтвердил один из братьев Фраунгофер.

– Пой или заткнись! – повторил Плосконосый Том.

– ПОЙ ИЛИ ЗАТКНИСЬ! – хором прогрохотала «паства».

Органистка Элеонора словно обратилась в камень. Каролина присела рядом с ней.

– Дорогая моя, если ты забыла ноты «Иерусалима», – сказала мисс Вурц, – то Господь тебя, может, и простит – но только не я!

Убоявшись Каролининого гнева, Элеонора смиренно коснулась клавиш. Орган заговорил несколько громче обычного, но хор байкеров и девочек не ударил в грязь лицом.

На этот горный склон крутой

Ступала ль ангела нога?

И знал ли агнец наш святой

Зеленой Англии луга?

Миссис Оустлер направилась к выходу, по дороге ее заключил в объятия Филадельфийский Псих Эдди, она же была так растрогана, что не стала сопротивляться. Все Алисины друзья знали про Лесли, все хотели обнять ее.

– Это Алисина любовь, – говорили они друг другу.

– Откуда они меня знают? – спросила Лесли Джека.

– Наверное, мама им про тебя рассказывала, – ответил он.

– Неужели? – проговорила, заливаясь слезами, Лесли.

И все вокруг тоже прослезились – и коллеги, и клиенты, и друзья Алисы. Татуировки собирают исключительно сентиментальных людей, Лесли только в этот миг узнала сию истину.

Когда байкеры и девочки начали четвертый куплет, «паства» маршировала уже близ спортзала; запела даже Элеонора, по настоянию мисс Вурц.

Мой дух в борьбе несокрушим,

Незримый меч всегда со мной.

Мы возведем Ерусалим

В зеленой Англии родной.

В зале гостей ждала гигантская ванна, полная льда и банок с пивом; слышались звуки извлекаемых пробок. На неизвестно откуда взявшихся столах красовались ломти ростбифа и тарелки с жареными сосисками – ничего похожего на обычные кубики сыра на шпажках.

– Кто это все заказал? – удивился Джек.

– Я, – ответила Лесли, – пришлось еще несколько раз посылать Пиви.

Росомаха Валли и Ластоногий Фолькман о чем-то громко ругались.

– Это их мичиганские дела, – дипломатично объяснил Барсук Шульц и отправился разнимать спорщиков.

Жена Барсука, Малышка Куриное Крылышко, взяла Лесли под руку, Чернильный Джо из Цинциннати обнял ее за плечо (на тыльной стороне ладони у него красовался туз пик, побивший туза червей).

– Будете у нас в Норфолке, – сказал Майк Ночная Смена, – я вам покажу город, как вам его никто не покажет!

– Они ее обожали, подумать только! – выдохнула Лесли, обращаясь к Джеку. – Милый, пригласи их к нам, пусть остаются.

Скользкий Эдди Эспозито показывал ей свое «Грехопадение», выведенное на животе; работа, конечно, Дочурки Алисы.

– Мне их всех пригласить? – переспросил Джек. – Всех, к нам?

– Разумеется, всех, разумеется, к нам! – подтвердила Лесли. – Где же еще им ночевать?

Но можно хотя бы не звать сестер Скреткович, подумал Джек, хотя бы не обеих вместе. Одну еще так-сяк – ту, которая не была замужем за Плосконосым Томом. Но тут Джек понял, что, когда собираются татуировщики, ничего нельзя контролировать – можно лишь плыть вместе с потоком, как говорило Алисино поколение.

Мисс Вурц была на высоте, хвалила байкерские успехи в хоровом пении. Джек, как обычно, не пил, поэтому наблюдал за происходящим, как овчарка за стадом. Но все вели себя отменно, даже спор между Ластоногим Фолькманом и Росомахой Валли не перерос в драку.

Еще одна неожиданность – реакция одноклассниц миссис Оустлер, им все жутко понравилось. Старинные подруги давненько не видели столько «кожи» сразу – возможно, никогда столько не видели. Никто не стоял на месте, в зале на полную мощность звучал Боб Дилан.

Мама всегда говорила, что Джерри Своллоу – традиционалист; если бы Джек хорошенько подумал, что это значит, то узнал бы его быстрее. У Джерри на бицепсе была выведена симпатичная женщина в головном уборе медсестры – что может быть традиционнее! На футболке читалась надпись по-японски, и еще одна – на правом предплечье.

– Работа Кадзуо Огури, – гордо сказал он Джеку.

Оказывается, Джерри прилетел из самого Нью-Глазго, что в Новой Шотландии, а до того позвонил доброй сотне старых друзей.

– Знаешь, Джеки, мы, старики, держимся друг за друга.

Джек поблагодарил его за приезд, ведь до Торонто не ближний путь.

– О юноша, – сказал Матросик Джерри, – вы еще так мало знаете! Жизнь – вот это настоящая дальняя дорога, по сравнению с этим добраться сюда из Новой Шотландии сущий пустяк.

Позднее, перезнакомившись со всеми гостями (за ним повсюду ходили девчонки из интерната этаким почетным, хотя и не-вполне-девственным караулом), Джек заметил в углу еще одного знакомого. Под звуки «Rainy Day Women # 12 & 35» (от Боба Дилана) Джек направился к скромно стоящему поодаль человеку, внимавшему песне старого барда под баскетбольным кольцом. Судя по всему, он был под кайфом, причем давно. Джек сразу узнал его – у кого еще такое мечтательное лицо, такие странные намеки на бакенбарды (ему под пятьдесят, если не больше, а борода толком не растет, вот незадача!), такой самоуничижительный свет в глазах, которые всегда смотрят только вниз; да-да, перед ним стоял тот самый человек, который никогда – ни сейчас, ни в свою бытность подмастерьем Тату-Тео на Зеедейк – не верил в свой талант (впрочем, таланта у него было немного).

– Ладно, идет, только не очередное разбитое сердце, мне сердца уже осточертели, что целые, что разбитые, – сказала Алиса Робби де Виту на прощание.

И Робби согласился на ее автограф у себя на правом плече. Когда Джек подошел, он и показал ему потускневшие буквы «Дочурка Алиса».

– Все слушаешь дер Циммермана, Джеки? – спросил Робби.

– Ден Циммерман, Робби, как же без него, – ответил Джек.

– Что и говорить, я не чета всем этим ребятам, – сказал Робби, обведя рукой зал, – ничего у меня в Амстердаме не вышло.

– Обидно.

– Я теперь в Роттердаме, у меня свой салон, но я все равно лишь подмастерье, ты понимаешь, о чем я. Но дела идут неплохо, – сказал он, тряся головой; Джек понял, почему узнал его позднее других, – Робби начал лысеть, плюс появились морщины вокруг слезящихся глаз.

– Что было в Амстердаме, Робби? Что приключилось с мамой? С чего она взяла и вернулась в Канаду?

– О, Джеки, не надо об этом. Не трогай лихо, оно давно издохло.

Он имел в виду «не буди лихо, пока оно тихо», но Джек понял.

– Я помню ту ночь, когда она стала проституткой. Ну, по крайней мере, вела себя как проститутка, – сказал Джек. – За мной присматривали Саския и Элс. А ты принес маме косяк.

– Джеки, не надо, – сказал Робби.

– Мой папа не ездил ни в какую Австралию. Он все время был в Амстердаме.

– У твоего отца было много поклонников и друзей, так что твоя мама просто не выдержала.

– В каком смысле не выдержала?

Робби чуть не упал, сделав шаг вперед под музыку, потом еще раз показал Джеку мамину подпись у себя на плече, словно вызывая его – мол, можешь ударить меня, но я принадлежу ей.

– Я не предам ее, Джек, – сказал он. – Пожалуйста, не пытай меня.

– Извини, Робби.

Джеку стало стыдно, не стоило так агрессивно нападать на него.

Робби обнял Джека за шею, уткнулся лбом ему в нос.

– Ты не думай, мама тебя любила. Но она никого, даже тебя, не любила так, как Уильяма.

Старинные подруги, за исключением Лесли Оустлер, уже разошлись по домам; те, что были не замужем или разведены (последние этим гордились), прихватили с собой по тату-художнику. Мистер Рэмзи попрощался с Джеком своим обычным «Джек Бе-е-е-е-ернс!» и тоже исчез, прихватив с собой Майка Ночная Смена из Норфолка, штат Виргиния, салон «Друзья моряков» (он и правда дружил с моряками).

Даже мисс Вонг, наконец обретя в себе ураган, танцевала так, что ей аплодировали – особенно ее выкрутасам с братьями Фраунгофер под «Stuck Inside of Mobile with the Memphis Blues Again». Она и ушла с одним из братьев, тем, что посмазливее.

Удивительно, но чета Малькольм оставалась почти до самого конца; миссис Малькольм нашла себе увлекательного собеседника – Марвина Джона по прозвищу Дельта Меконга из города Тускалуза, штат Алабама. Он потерял во Вьетнаме обе ноги и часть носа и, как появился в школе, сразу сел на колесо Колясочнице Джейн и принялся развлекать ее и мужа разными историями (вероятно, выдуманными) про то, как он пытался соблазнять девушек, сидя с половиной носа в своей коляске.

– Нет, далеко не все особы женского пола сочувственно относятся к ветеранам, – начиналась одна такая история; миссис Малькольм смеялась как безумная.

Мисс Вурц ушла домой в достойное преподавателя школы Святой Хильды время, разумеется одна, но до этого сорвала овацию, подпевая Бобу; мурашки по коже бегали, когда она пела «All I Really Want to Do» и «I’ll Be Your Baby Tonight». Плосконосый Том сказал Джеку, что, обыщи хоть весь Кливленд, таких женщин не найдешь; Дан из Северной Дакоты сказал, таких женщин не найдешь, обыщи хоть весь Бисмарк. Джек подумал: как же в свое время повезло Эдмонтону!

Особняк Оустлеров в ту ночь превратился в мотель, на лужайке часовыми стояли мотоциклы, иные совсем рядом с домом, словно хотели пролезть внутрь через окна.

Везунчик Пьер заснул на диване в гостиной, его закидали куртками так, что никто не мог его найти до самого утра, пока на него случайно не уселся Чернильный Джо.

Ластоногого Фолькмана и Росомаху Валли пришлось развести по разным углам, они опять было принялись обсуждать «мичиганские дела». Ластоногого уложили в бывшей спальне Джека, Росомаха провел ночь на кухне, где за ним приглядывал менее смазливый из братьев Фраунгофер, тот, кого не унесла с собой ураганная мисс Вонг.

Гадкий Билл Леттерс и Скользкий Эдди Эспозито улеглись валетом на столе в столовой; оттуда по всему дому разносились их суждения о Майке Ночная Смена.

– Билл, если ты не знал, что Ночная Смена пидор, значит у тебя глаза в жопе, – начал Эдди.

– Эдди, если бы у тебя глаза были в жопе, ты бы раньше меня узнал, что Ночная Смена пидор, – ответил Гадкий Билл.

– Ты жопа с ушами, Билл, – сказал Скользкий Эдди.

– Разумеется, я жопа с ушами! – ответил Гадкий Билл. – Я это отлично знаю, лучше скажи мне что-нибудь новенькое!

Но Скользкий Эдди уже храпел.

– Сладких снов вам, жопы с ушами! – крикнул Гадкий Билл, как бы обращаясь ко всем постояльцам и хозяевам сразу.

– Сладких снов, жопы с ушами! – отозвались Барсук Шульц и его жена Малышка Куриное Крылышко из подвала, где они валялись на старинном ковре.

– Отличная тусовка, – шепнул Джек на ухо сестре Скреткович, с которой спал в ту ночь.

– Ага, твоя мама была бы без ума! – ответила мисс Скреткович – к сожалению, та, что побывала замужем за Плосконосым Томом; у нее на заднице был вытатуирован шикарный осьминог, занимавший обе ягодицы.

– Увы, работа Плосконосого Тома, – призналась она с грустью. – Нет, осьминог-то сам по себе восхитительный.

Далее по коридору, в спальне миссис Оустлер, Лесли лежала в постели с другой сестрой Скреткович.

– Какая она милая, – сказала Лесли наутро Джеку; ее совершенно не удивило, что та ни за кем не была замужем, ни за Томом, ни за другим; вот зачем только она кусала Джека за ухо, обманщица?

Джек долго не мог заснуть, и не только из-за талантов экс-миссис Плосконосой. Эмма говорила, что Джекова бессонница – неизбежная судьба трезвенника в мире пьяниц (Джек не верил). Нет, нельзя не признать, что фокусы, которые сестра Скреткович-натуралка умела выделывать своим осьминогом, кого угодно оставили бы без сна, но Джек думал далеко не только об осьминоге.

Он снова подумал, как стыдно, что он так себя повел с Робби де Витом, который прилетел в Торонто из самого Амстердама лишь потому, что любил Алису. Разумеется, он не смел предать ее (ничего не скажешь, выбрал словечко). Поэтому, если Джек хочет узнать, что скрывала от него мама, как она исказила и извратила образ его отца, ему придется проделать свою собственную работу, сделать собственные открытия.

Джеку в самом деле необходимо совершить то путешествие, каким он грозил маме. Не для того, чтобы найти Уильяма, как настаивала мисс Вурц, – покамест рановато. Это путешествие пока подождет – сейчас ему нужно повторить другое, их с мамой путешествие по Европе.

Мама говорила Джеку про его необыкновенные способности к запоминанию последовательности событий: в три года он показывал уровень девятилетних, а в четыре по вниманию к тонким деталям сравнялся с одиннадцатилетними. Но что, если все это выдумки? Что, если он был просто обыкновенный маленький мальчик четырех лет, чьей памятью так легко манипулировать, чья способность «запоминать» и «обращать внимание» в принципе не способна дать своему крошечному хозяину подлинную картину происходящего?

Вот эта-то мысль и не давала Джеку заснуть. Он внезапно понял, как это смешно – даже воображать, будто он «помнит», что происходило с ним, четырехлетним, в портовых городах Северного моря и Балтики тридцать лет назад! Ему обязательно нужно проделать этот путь заново – причем одному, без Лесли Оустлер. Ведь это не просто путешествие, уже однажды совершенное, – это путешествие, в значительной мере воображенное Джеком, точнее, тщательно воображенное мамой в ее личных эгоистических целях специально для него.

Время искать отца еще не пришло – но пришло время понять, стоит ли Уильям того, чтобы пытаться его найти.

Первым делом тогда они отправились в Копенгаген. Это единственная надежная информация, столица Дании счастливо избежала манипуляций Алисы; там началось их путешествие, стало быть, туда лежит путь Джека.

– Копенгаген, – машинально повторил Джек вслух.

Он совершенно забыл про сестру Скреткович, чьи мощные бедра обнимали его грудь.

Она скинула одеяло – наверное, слово «Копенгаген» что-то разбудило в ней – и задвигала ногами. У мотоциклистов такие сильные бедра, они могут ими что хочешь сделать, даже во сне, убедился Джек. Девушка обняла Джека и рукой, на предплечье у нее красовался немного испуганный морской конек, глаза его смотрели в мерцающий экран телевизора (Джек отключил звук, но картинку оставил). Передавали погоду, сестрам предстояла долгая дорога домой в Огайо, экс-миссис Плосконосая желала знать прогноз.

Погода ожидалась штормовая. Показывали сломанные пополам пальмы, заливаемые высоченными волнами доки, разбитую о камни лодку и так далее – все без звука. Свет кинескопа высветил татуировку на бедре мисс Скреткович – зазубренные гребешки на конце хвоста электрического ската. К нему тянулись щупальца уже известного осьминога – не кожа, а иллюстрация из учебника ихтиологии.

Джеку пришлось хорошенько изогнуться, чтобы найти пульт; байкерша явно ожидала иной реакции на свои движения бедрами.

– Не уходи, – громким шепотом прохрипела она, не проснувшись окончательно, – ты куда?

– В Копенгаген, – повторил Джек.

– Там идет дождь? – спросила полусонная женщина.

Раньше апреля мне туда никак не поспеть, подумал Джек, наверное, как раз пойдут дожди.

– Вероятно, – сказал он вслух.

– Не уходи, – снова шепнула она, засыпая (или по меньшей мере пытаясь заснуть).

– Мне надо, – сказал он.

– Кто у тебя в Копенгагене? – спросила сестра Скреткович; Джек понял, что она проснулась – так крепко она сжала его бедрами. – Как ее зовут?

Джека интересовал, конечно, «он», а не «она». Правда, Джек не знал, как его зовут, а найти человека без имени не так-то просто. Но думал он только о нем – о самом маленьком солдате, который его спас. И еще о Бабнике, конечно, ведь Бабник Ларс Мадсен очень важная птица. Почему? Потому что как его зовут, Джек знал.

Глава 27. Дочь коменданта; ее младший брат

Джек ускользнул из Торонто, не рассказав о своих планах мисс Вурц и даже не попрощавшись. Он боялся, что Каролина будет разочарована его решением не искать покамест папу.

Он прихватил с собой только зимнюю одежду, подумав, что она как раз будет по погоде (в апреле на берегах Северного моря и Балтики не жарко). Миссис Оустлер называла эту его одежду «торонтской»; она же помогала ему собираться, естественно – ведь она ему эти вещи и купила (еще до Алисиной смерти), – так как имела собственное мнение, что Джеку полагается носить в Европе.

– Джек, надеюсь, ты понимаешь – в церковь ходят в одной одежде, в тату-салон – совершенно в другой.

Надо было отослать законченный сценарий «Глотателя» Бобу Букману в Си-эй-эй. Джек доверил ответственное задание Лесли – за долгую канадскую зиму она стала его партнером в этом проекте, его так и подмывало рассказать ей, что Эмма оставила ему куда больше, чем просто список пожеланий. Но он промолчал – Эмма хотела, чтобы тайна оставалась тайной.

Все время, что Джек провел с умирающей матерью в Торонто, его почту пересылали из Лос-Анджелеса на адрес миссис Оустлер. Как и дочь, миссис Оустлер первой читала письма Джека, а уж потом отдавала ему нужные. В итоге «нужных» оказывалось еще меньше, чем у Эммы, – цензура Лесли была строже. Она даже отказывалась отдавать ему «ненужные» письма – они, мол, недостойны его взгляда; особенно решительно она отказывалась давать ему фотографии трансвеститов, которыми были набиты иные письма.

В феврале Джек спросил Лесли:

– Кстати, мне что, никто на Рождество ничего не прислал?

– Пришла целая куча открыток, я их все выкинула в помойку.

– Лесли, тебе не нравится получать открытки на Рождество?

– Разумеется, нет, на кой черт они нужны? А ты и вообще занятой человек.

Каким-то неведомым путем письмо от Мишель Махер не вызвало у миссис Оустлер приступа цензорского рвения, хотя она припомнила о нем лишь месяц спустя после его получения.

– Да, тут тебе что-то интересное пришло, – сказала она. – Какая-то врачиха из Массачусетса, тезка Эмминого персонажа.

Джек, видимо, побледнел или как-то иначе показал, что хочет посмотреть письмо немедленно, потому что Лесли не стала отдавать его, а снова проглядела, внимательнее, чем раньше.

– Кто-то из твоих знакомых?

– Из очень старых, мы давно не общались, – сказал Джек и протянул руку.

Не тут-то было – миссис Оустлер углубилась в чтение.

– Эмма знала, что мы знакомы, – объяснил он, – она знала, что использует имя реального человека.

– Это что, скрытая шутка, для своих? – поинтересовалась Лесли, не отдавая письмо.

– Вроде того.

– Ну что, хочешь, я тебе его прочитаю? – спросила Лесли; Джек все тянул руки к письму. – «Дорогой Джек», – начала она и сразу перебила себя: – Так обращаются к тебе и твои фанаты, поэтому я не догадалась, что она тебя знает лично.

– Я понимаю, такую ошибку легко допустить, – изображая спокойствие, сказал Джек.

– Доктор Махер – она, оказывается, дерматолог, кто бы мог подумать, – продолжила Лесли. – «Я знаю, ты был близко знаком с Эммой Оустлер, я прочла в газетах, ты пишешь сценарий по ее книге „Сценарных тонн глотатель“. Желаю тебе удачи в этом и в других твоих начинаниях. Книга – из моих любимых, и не только из-за имени главной героини. Всего наилучшего, прими мои поздравления с блестящими актерскими успехами». Вот и все, – грустно вздохнула миссис Оустлер. – Напечатано на машинке, может, надиктовано секретарю – официальный бланк, у нее офис в больнице Маунт Оберн в Кембридже, штат Массачусетс. От руки лишь подпись – «Мишель». Знаешь, я передумала – это неинтересное письмо, в нем нет ничего личного. Попадись оно на глаза любому – никто бы не подумал, что эта дамочка тебя знает.

Лесли держала письмо на вытянутой руке, словно это грязная тряпка или что похуже; она явно дразнила Джека.

– Можно я погляжу? – спросил он.

– Это письмо не требует ответа, Джек.

– Лесли, мать твою, дай мне немедленно это блядское письмо!

– Похоже, эта Эммина шутка «для своих» – не слишком удачная, – сказала Лесли и отвела руку; Джеку пришлось вытянуться во всю длину, чтобы его схватить.

Бумага почти бежевая, матовая, приятная на ощупь – высшего качества. Название больницы и адрес выведены синим, красивыми, четкими буквами. Да, в письме нет ничего личного, Лесли права. «Всего наилучшего» – формальная, сухая фраза.

– Знаешь, наверное, это даже не письмо, а так, записочка, – сказала миссис Оустлер, а Джек тем временем пожирал глазами подпись Мишель Махер, искал в ней намек на чувства, которые, надеялся он, она до сих пор к нему испытывает.

– Знаешь, неприятно трогать вещи, которых касался дерматолог, – продолжила Лесли. – Впрочем, оно тут пролежало с месяц-другой, как думаешь, оно еще заразное?

– Едва ли, – сказал Джек.

Он взял это письмо с собой в Европу и перечитывал каждый день. Он думал тогда, что будет хранить это холодное, формальное письмо без единого намека на нежность всегда; он полагал, что, быть может, до самой смерти не получит от Мишель Махер другой весточки.

Джек не смог купить билет на прямой рейс в Копенгаген; пришлось лететь через Амстердам, туда отправлялся утренний рейс из Торонто, а оттуда – утренний рейс в датскую столицу. Когда пришло время выходить из дому, Лесли как раз принимала ванну. Джек подумал, ему удастся исчезнуть незамеченным, и решил просто оставить записку, но Лесли не собиралась так легко его отпускать.

– Джек, не забудь попрощаться! – услышал он ее голос из ванной; дверь, как всегда, не закрыта, как и дверь в спальню.

После отъезда байкеров они провели дома наедине целую неделю. За это время не было ни одного ночного визита друг к другу; никто не брал в руки пенис Джека; никто не ходил по дому голый. Наверное, Алиса слишком сильно хотела, чтобы они переспали друг с другом. Да, их тянуло друг к другу, Джек это чувствовал, но, судя по всему, они оба до сих пор сопротивлялись воле его матери. Видимо, помогли сестры Скреткович.

Но даже на этом фоне поцелуй на прощание – в порядке вещей. Джек, как настоящий джентльмен, повинуясь приказу дамы, отправился наверх, притворившись, что не заметил раскиданного по кровати нижнего белья. Лесли лежала в ванне, закрытая пеной. Джек подумал – наверное, в такой ситуации поцелуй будет вполне невинный. Впрочем, какое у нее лицо! Сосредоточенное, страстное, как у тигра, готовящегося к прыжку…

– Джек, ты ведь не бросаешь меня? – спросила Лесли. – Меня бросила Эмма, потом Алиса. Но ты не бросишь меня!

– Нет, я не брошу тебя, – ответил Джек возможно более нейтральным тоном; Лесли поджала губы и закрыла глаза.

Он встал на колени у ванны и едва-едва коснулся ее губ своими. Ее глаза распахнулись, ее язык выстрелил ему в рот; она схватила его руку и утянула ее под воду, замочив рукав. Джек не успел и пальцем пошевелить, как его ладонь уже коснулась под пеной иерихонской розы Лесли Оустлер.

Поцелуй продолжался. Они слишком много пережили за последнее время, и Джек не хотел обижать Лесли. Он попытался скрыть свое раздражение: все-таки пора в аэропорт плюс придется сменить рубашку.

Миссис Оустлер никогда особенно не восхищалась актерским талантом Джека – она почти всегда чувствовала, когда он притворяется, наверное, потому, что знала его с детства.

– Ну, Джек, я, конечно, не Мишель Махер, но целуюсь я ничего.

– Мне надо переодеться, – сказал Джек; у него стоял, Джек надеялся, она не заметит. Он повернулся к ванне спиной и направился к двери, добавив: – Целуешься отлично, что и говорить.

– Ты не забудь, Джеки, – крикнула ему вслед Лесли, – твоя мама хотела, чтобы мы это все проделали!

Джек Бернс увез с собой эту мрачную мысль в Копенгаген. Он остановился в «Англетере», на этот раз не в корпусе для горничных, а в номере с окнами на площадь. И статуя, и арка были на месте, правда выглядели несколько менее грандиозно, чем запомнились ему когда-то, однако Нюхавн он узнал – те же лодки, та же серая вода в канале, тот же ветер с Балтики. Джек правильно предсказал погоду сестре Скреткович – шел дождь.

Распаковав чемоданы, он нашел фотографии маминой груди, две штуки – Лесли спрятала их у него в одежде, а две другие оставила себе, все по-честному. Джек был доволен – отличная возможность проверить, правда ли татуировку делал Татуоле; мама столько ему лгала, хотя едва ли в данном случае это имело смысл.

Тату-салон по адресу: Нюхавн, 17, по сию пору назывался «Татуоле»; на стенах до сих пор висели его «блестки», в заведении так же пахло табачным дымом, яблоками, спиртом и лещиной. Несло и еще какими-то пахучими ингредиентами для чернил, но эти запахи Джек не опознал.

Заправлял в заведении человек по прозвищу Бимбо, невысокий, крепко сбитый; он пришел туда в 1975 году и учился у Татуоле. Носил он зюйдвестку, «блестки» его напоминали работу учителя – тоже «моряк», «старая школа». Как и Джерри, Бимбо ни за что не стал бы называть себя «тату-художник», только татуировщик. В нем ощущался тот же дух, что у автора сердца Дочурки Алисы.

Он как раз и татуировал разбитое сердце, когда вошел Джек. В самом деле, в мире ничего не меняется, подумал гость из-за океана. Бимбо даже не поднял головы, только проговорил:

– А вот и Джек Бернс.

Без тени удивления, можно подумать, он его ждал; без намека на восхищение, с которым его имя всегда произносил мистер Рэмзи. Впрочем, тон был вполне дружелюбный.

– Я слышал, твоя мама умерла, вот и ждал тебя с того самого дня, – объяснил Бимбо.

Татуируемый юноша лежал ни жив ни мертв; грудь раскраснелась, кажется, видишь, как бьется его настоящее сердце. Татуировка «разорвана» пополам, «лежит» поверх розы неземной красоты. Великолепная работа. Низ сердца опутывает свиток, пока пустой. Если мальчишка мудр, то до поры подождет выводить имя, – может, появится в его жизни человек, который его излечит.

– А почему ты решил, что я приеду?

– Оле все время говорил, что однажды ты приедешь сюда и засыплешь его вопросами, – сказал Бимбо. – Он говорил, что тебе в голову запихнули целую кучу дезинформации; у тебя, говорил он, не память, а таблоид, желтее некуда, одна брехня да выдумки. Надо сказать, сильный образ.

Джек подумал, что Бимбо и Оле, скорее всего, правы.

– Оле говорил мне так: «Если мальчик, когда вырастет, свихнется, я не удивлюсь!» Но кажется, ты вырос нормальным.

– Полагаю, с мамой ты не знаком.

– Да, ее я никогда не встречал, – ответил Бимбо, тщательно выбирая слова.

– А папу?

– Твоего папу все обожали, но я его тоже не встречал.

Джек совсем не ожидал услышать, что его папу обожали; то была первая из целого ряда неожиданных новостей.

– Не то чтобы твою маму никто не любил, – продолжил Бимбо, – просто она порой такие номера откалывала, что любить ее было, как бы это сказать, сложновато.

– Например?

Бимбо сделал глубокий вздох, а с ним вздохнул и его клиент. Губы у мальчишки сухие, сжимает зубы что есть мочи.

– Ну, тут тебе надо поговорить с теми, кто ее по-настоящему знал, – проговорил он. – Я-то лишь чужие рассказы слышал.

– У Оле был еще подмастерье, в то же время, что и моя мама.

– А как же, я его знаю.

– Оле звал его Бабником, а мы – Бабником Ларсом или Бабником Мадсеном.

– Теперь его кличут Рыбак, – просветил Джека Бимбо. – Бабник остался в прошлом. Он нынче занимается рыбным бизнесом; нет, ты не думай, я ничего против не имею.

Джек вспомнил, что Ларс очень не хотел заниматься этим, – рыбный бизнес был делом всей его семьи, и Ларс все время мыл волосы лимонным соком.

На левой лодыжке у Ларса красовалось имя некоей Кирстен, вокруг него Джек вывел сердца и терновые ветви, получился такой странный букет – или сцена из мясницкой: кто-то нарубил каких-то мелких зверюшек и вышвырнул их сердца в терновый куст.

– Значит, Ларс теперь рыбой торгует?

– А что ему оставалось делать? Вот я, например, не доверил бы ему даже закрашивать татуировки, что там – не позволил бы и одну иголку в меня воткнуть.

– Ему делала татуировки моя мама, – сказал Джек.

Кажется, ярко-красное сердце, разбитое конечно, – между зубцами как раз достаточно места для имени. Об имени был долгий спор, в итоге мама вывела там свою подпись – «Дочурка Алиса».

Джек принялся описывать эту татуировку Бимбо, тот его перебил:

– Я знаю ее, мне пришлось закрашивать эту самую подпись.

Интересно, какие же такие номера откалывала Алиса, что ее трудно было любить? Рыбак Мадсен как пить дать знает про это если не все, то многое; судя по всему, у него нашлись важные причины разлюбить Алису.

– Татуоле так мне сказал: «Если Джек и правда придет сюда, ты ему скажи, чтобы первым делом взял себя в руки, да покрепче, а то ведь ярость – она опасная штука», – продолжил Бимбо.

Джек поблагодарил его за предупреждение – тот был исключительно вежлив, даже оставил работу, пока говорил с Джеком, и еще нарисовал ему план города. От Нюхавн было рукой подать до «Фискехюсе Хейбру», рыбного магазина Ларса, на Хейбру-плас, 19. Там рядом памятник епископу Авессалому, основателю Копенгагена, рядом с замком Кристиансборг, где заседает датский парламент. С рыбного рынка как раз видно старый замок, сказал Бимбо; в нынешние времена там назначают свидания, вокруг полно кафе и ресторанов.

Джек едва не забыл показать Бимбо фотографии.

– Посмотри вот на это. Знакомо?

– Работа Татуоле, я ее узнаю на ком угодно; Оле говорил мне, что делал татуировки твоей маме.

Значит, тут мама не солгала, убедился Джек.

В салоне почти ничего не изменилось, даже радио играло, как прежде, хотя и на другой волне. Бимбо, однако, был другого мнения:

– Теперь все иначе. В конце шестидесятых – начале семидесятых каждый татуировщик был уникален, один взгляд – и ты знал, кто делал работу. Твоя работа – это твоя подпись, так было; а теперь не так, слишком много «мясников» развелось.

Джек кивнул, он знал этот термин.

– Двадцать лет назад сюда заходило в день по два корабля, а теперь только один, – продолжил Бимбо таким тоном, словно разница была кардинальная.

– Спасибо еще раз, – сказал Джек.

Погода стояла влажная, ветреная. Рестораны на Нюхавн уже работали, отовсюду доносились запахи кухни. Джек и сейчас мог их различить: вот кролик, вот оленья нога, вот дикая утка, вот запеченное тюрбо, вот жареный лосось, вот телятина, вот датский сыр, а вот из сухофруктов готовят соус для дичи. Но он не сумел по запаху найти ресторан, куда его с мамой на прощание водили Оле и Бабник Ларс. Там был настоящий камин, а Джек ел кролика – так он запомнил.

Ему показалось знакомым заведение под названием «Кап Хорн» на Нюхавн, 21, но Джек не стал заходить. Он не голоден, к тому же ему не терпелось найти Мадсена. Наверное, тот его ждет с куда большим нетерпением, чем Бимбо; не случайно он закрасил подпись Алисы, это значит, он знает многое, чего не знает Джек, знает что-то чрезвычайно для себя болезненное.

Бабник Мадсен остался таким же голубоглазым блондином с такой же щербатой улыбкой и перекошенным носом. Джек был рад увидеть, что теперь он бреется начисто и набрал немного веса. Ему было уже за пятьдесят, но выглядел он куда моложе. Судя по всему, рыбный бизнес пошел ему на пользу, несмотря на былое недовольство, – словно бы отказ Алисы повлиял на него в положительном смысле, а неудача на ниве татуировок сохранила ему невинность.

Он был давно женат, растил троих детей.

– Помнишь Элизу? – стесняясь, спросил он.

– Я помню, как закрашивал ее имя, – ответил Джек.

Да-да, как же, на правой лодыжке, сначала там была цепь, а Джек превратил ее в остролист; в итоге получилось что-то вроде рождественского венка, по которому долго ходили солдатскими сапогами, Оле назвал татуировку «антирождественской пропагандой».

– Но она вернулась ко мне, Джек, – улыбнулся Бабник Мадсен, – похоже, ты ее плоховато закрасил.

Дождь перестал, но было слишком сыро, чтобы сидеть снаружи; впрочем, вид из окон рыбного магазина на мокрую мостовую и серый замок, где теперь парламент, вполне годился.

– Ты иногда присматривал за мной, – начал Джек.

– Джек, я думал, она работает по вечерам. Я понятия не имел, что она встречается с малышом, клянусь!

– С каким малышом?

– С этим несчастным крошкой!

– Постой, – сказал Джек, – с каким еще несчастным крошкой?

Бабник Мадсен места себе не находил от ужаса.

– Черт, а ведь Оле меня предупреждал!

– О чем?

– О том, что ты придешь по мою душу! – сказал Мадсен. – Ладно, начнем сначала, Джек. Трудно было тебе меня найти?

– Проще простого.

– Вот именно, Джек, – если хочешь кого-нибудь найти, всегда найдешь. А твоя мамаша и не искала твоего папу. Она знала, что он здесь, до того как приехала в Копен. Это ты понимаешь?

– Да, понимаю, – кивнул Джек. – Она отправилась сюда не затем, чтобы искать его, а за чем-то еще.

– Да-да, именно так, отлично соображаешь. О господи, – сказал он. – Ну да ладно.

Ларс дрожал; Джек вдруг понял, что несчастный датчанин тридцать лет жил в страхе перед этим разговором с сыном Уильяма Бернса!

– Значит, продолжаем. Вот как было дело.

А дело было так, что Уильям собирался жениться. Он был помолвлен и решил, что если сообщит эту новость Алисе, то она наконец оставит его в покое, а заодно, быть может, разрешит изредка видеться с сыном. И он написал об этом ей в Торонто. Избранницей Уильяма была дочь коменданта Цитадели, старинного копенгагенского форта, при церкви которого служил органистом Анкер Расмуссен, а его учеником – сам Уильям Бернс.

Джек думал, что помнит, как Бабник говорил ему и маме, что у Уильяма был роман с женой военного, а на самом деле он был помолвлен с дочерью военного. Никакой жены и в помине не было, а раз Джек так запомнил, значит это ему нашептала добрая мама, а не Ларс. Алиса явилась в Копенгаген с единственной целью – разрушить грядущий брак любыми средствами.

Звали коменданта подполковник Ханс Хенрик Рингхоф. Он любил Уильяма как сына, сказал Джеку Ларс Мадсен. У подполковника был и собственный сын, двенадцатилетний Нильс. На его старшей сестре Карин и собирался жениться Уильям; она души в брате не чаяла, а жених учил его играть на органе, у того был талант. Карин сама была отличной органисткой, ее покойная мать тоже играла. Подполковник Рингхоф потерял ее в автомобильной катастрофе, когда возвращался с семьей в столицу после каникул на острове Борнхольм.

Уильям написал Алисе, что это удивительная, чудесная семья, что он чувствует себя в ней своим. Когда Джек пойдет в школу, он надеялся, что мама позволит сыну половину рождественских каникул проводить в Копенгагене; Уильям считал, что атмосфера в крепости в это время года необыкновенно радостная. Там устраивали концерты, да и какой мальчик не будет счастлив побыть в настоящем замке среди настоящих солдат?

– Но у твоей мамы был свой план, – сказал Бабник Мадсен Джеку.

Вскоре подполковник Рингхоф и его дочь стали регулярно видеть Алису, а также и Джека – опять-таки издалека, как когда-то в Торонто. Алиса не изменилась ни на йоту.

– Программа у нее по-прежнему была такая – «или бери меня, или откажись от Джека», – сказал Мадсен.

В Копенгагене Алиса ввела новое правило: если Уильям хотел посмотреть на сына, то должен был приводить с собой невесту; она тоже должна его видеть. Разумеется, все было ровно наоборот – это Алиса хотела посмотреть на Карин; Карин, однако, согласилась – она любила Уильяма и разделяла его надежду, что Алиса однажды разрешит мальчику проводить время с отцом.

Плюс к этому Алиса попыталась соблазнить дорогих сердцу Уильяма мужчин. Анкер Расмуссен, органист, был в ужасе от ее поведения, поэтому отказался ее видеть. Подполковник Рингхоф, вдовец, любивший Уильяма как сына, тоже был в ужасе, однако попробовал урезонить Алису – безуспешно. Спать он с ней, конечно, не спал.

– В общем, ситуация зашла в тупик, – сказал Мадсен, – и тут надо же было тебе упасть в этот чертов Кастельгравен, будь он проклят!

– А это-то тут при чем?

– А при том, что комендант послал Нильса тебя спасать! – сказал Ларс; вот оно что, оказывается, Джека спас не самый маленький солдат, а Нильс Рингхоф! – До этого момента, Джек, твою мать на пушечный выстрел не подпускали к Нильсу, она даже имени его толком не знала, а Нильс о ее существовании и вовсе не подозревал. Но в тот день они встретились, Джек. И твоя мамаша что-то мальчишке сказала, наверное поблагодарила его за твое спасение.

Ведь это Джек ей подсказал! Подкинул ей мысль сделать спасителю бесплатную татуировку – мама мыслью воспользовалась, только предложила вовсе не татуировку.

– Она соблазнила этого мальчишку? Ребенка? – спросил Джек Ларса.

– Еще бы она его не соблазнила, Джек! Как-то она до него добралась.

Одежда Нильса Рингхофа была Джеку почти впору, а вот форма – нет; видимо, Нильс ее или одолжил у кого-то, или украл. Наверное, это Алиса подсказала ему, как выбраться из крепости незамеченным – одеться в военную форму! В ту ночь, когда он их застал в «Англетере», мальчишке пришлось идти домой одному!

– Сколько ему было лет? Ты сказал, двенадцать?

– Никак не больше тринадцати, это совершенно точно.

В последнюю ночь в Копенгагене Татуоле и Ларс отвели Алису и Джека в дорогой ресторан на Нюхавн, но платил за стол Уильям. Он там тоже был, чтобы последний раз посмотреть на сына, вместе с Карин – Алиса настояла. Она сказала ему:

– Ну, считай, что вы нас провожаете.

– И они там были, в тот вечер?

– Да-да, сидели за столиком рядом с камином, – сказал Мадсен. – Ты, наверное, помнишь тот ресторан, Джек, ты еще ел кролика.

Алиса, стало быть, уехала, но не сказала об этом Нильсу. Мальчишка был вне себя от горя. До отъезда Джека и Алисы ни Карин, ни ее отец-комендант, ни сам Уильям не имели ни малейшего понятия о том, что Нильс встречается с Алисой, не подозревали, как он к ней привязался.

– И что с ним стало? – спросил Джек; снова пошел дождь, плохой знак.

– Он покончил с собой, – сказал Ларс. – Выстрелил в себя – в крепости ведь полно оружия, – а потом бросился в Кастельгравен. Его тело нашли во рву примерно там, где ты провалился под лед. Он расстался со своей жизнью на том самом месте, где спас твою, Джек.

Ров Кастельгравен походил больше на пруд или небольшое озеро. В апреле льда уже не было, вода казалась зеленовато-серой. Джек подумал, что утопиться во рву сложно, слишком мелкий, но ему, четырехлетнему, наверное, хватило бы. Нильс Рингхоф тоже был невелик, всего тринадцать лет, плюс он сначала выстрелил в себя – ров пришелся ему как раз.

Если бы на поверхности рва лежал лед, Джек снова бы попробовал его на прочность – в надежде, что на этот раз никто не станет его спасать. Деревянный парапет, по которому тогда с таким грохотом маршировали солдаты (даже утки разлетались в страхе), походил теперь на игрушечную железную дорогу.

Джек уже понял, что в тот день на улицу выбежал вовсе не Анкер Расмуссен. Скорее всего, в крепости никогда не было органистов-солдат, военных музыкантов. Человек в форме, которого увидел Джек, был, видимо, сам комендант, подполковник Рингхоф; он и послал своего сына, поднял его, больного, из кровати, справедливо полагая, что лед его выдержит.

В это апрельское утро в Копенгагене Джек понял, почему ему до сих пор снится этот кошмар – все его сны о смерти заканчивались им. Шел дождь, но что с того? Джек считал, что сам давно утонул. Теперь, проснувшись (во сне) от жуткого холода, Джек понимал, откуда он – из рва, из Кастельгравена, который он всегда делил с солдатами, погибшими в Европе за столетия ее истории. Один из них особенно бросался ему в глаза – его спаситель, самый маленький солдат; но причиной тому был не пенис противоестественной величины (скорее всего, ненадежная память Джека сильно преувеличила его размеры), а то, с какой стоической обреченностью солдат отдавал ему честь.

Джек хорошо помнил, как тот отдавал честь, – так берут под козырек не вымуштрованные солдаты, а только маленькие мальчики, которые в них играют. Именно так отдавал ему честь Нильс Рингхоф, самый маленький несолдат, тринадцатилетний ребенок, которого изнасиловала его, Джека, мать, изнасиловала не менее решительно, чем миссис Машаду – Джека.

Джек договорился о встрече с органистом крепости. Дом коменданта рядом с церковью был ему знаком; он помнил, как из рва его перенесли туда и одели в одежду Нильса Рингхофа. «В гражданское», как сказала Алиса – у нее был истинный дар искусно лгать!

Органиста звали Лассе Эверлеф; имя, кажется, шведское, может, он и был швед. В четырнадцать лет он уже умел играть на гитаре, скрипке и фортепиано, органом же занялся довольно поздно, лет в девятнадцать-двадцать. К сожалению, Джек не смог встретиться с ним – того срочно вызвали играть на похоронах у друзей; Лассе попросил своего сменщика принять Джека.

Лассе Эверлеф запомнил просьбу Джека – исполнить немного церковной музыки; Джек хотел составить представление, какую музыку играли на рождественских концертах в крепости – ведь на них-то папа и думал его водить. Лассе составил список своих любимых вещей на Рождество и оставил его сменщику, пожилому господину по имени Матс Линдхардт, бывшему ученику Анкера Расмуссена (он и с Уильямом был знаком); тот вызвался сыграть их, несмотря на артрит.

– Вам разве не будет больно? – спросил его Джек.

– Если недолго играть, то нет, – ответил Линдхардт. – Кроме того, для меня честь играть для сына Уильяма Бернса. Уильям был необыкновенный. Конечно, я жестоко ему завидовал – он всегда был лучше меня, много лучше, да плюс еще моложе, это уж вовсе несправедливо!

Джек оказался не готов к этой встрече – еще бы, в Цитадели есть люди, не только лично знавшие его отца, но полагающие его необыкновенным! У Джека отнялся язык, он мог лишь слушать, как играет Матс Линдхардт. Насколько Джек мог судить, артрит ни капельки не сказался на способностях органиста.

В церкви больше никого не было, если не считать пары уборщиц; им, наверное, показалось странным слышать рождественскую музыку дождливым апрельским утром, а впрочем, она им не мешала.

В списке Лассе было и несколько любимых вещей Уильяма, сообщил Джеку Матс, – отрывки из баховских «Рождественской оратории» и «Канонических вариаций на тему рождественской службы» (Джек уже знал, что отец любил играть эти вещи), затем «Рождество Господне» Мессиана и «Полуночная месса» Шарпантье (этих вещей Джек не знал).

Слушая Линдхардта, Джек понял, что отец, несомненно, много раз воображал, как играет для сына. Однако Алиса наложила на это запрет, как и на многое другое.

– Мистер Бернс, это рождественская музыка, – мягко сказал Матс; только тут Джек заметил, что в церкви тишина. – Она, в принципе, поднимает людям настроение.

Джек же рыдал.

– Мальчишка Нильс? Как же, все носили его на руках, вся крепость, – вспомнил Матс. – А твоего отца носила на руках вся семья Рингхоф; поэтому-то случившееся и стало такой трагедией. Никто не винил Уильяма в смерти Нильса, но Карин в брате души не чаяла и, конечно, не могла смотреть на Уильяма теми же глазами, что и раньше. Даже комендант сочувствовал ему, но сам был раздавлен – получилось, он в один миг потерял обоих сыновей.

– Где они теперь? – спросил Джек.

Подполковник Рингхоф ушел в отставку, он совсем старый, живет в городке Фредериксберг, там много стариков. Карин так и не вышла замуж и уехала, преподает в Оденсе в отделении Королевской датской консерватории.

Оставалась последняя тайна копенгагенского эпизода – почему Уильям поехал за Алисой и Джеком в Стокгольм. Конечно, Джек понимал, отцу было бы невыносимо больно, даже невозможно оставаться в Цитадели, но зачем ехать вслед за ними, если Алиса только что нанесла ему такой чудовищный удар?

– Как – зачем? Чтобы видеть тебя, – ответил Матс. – Как еще он мог тебя увидеть, Джек?

– Она же спятила, – сказал Джек. – Моя мать была чертова сумасшедшая!

– Лассе мне раскрыл глаза на одну вещь, – сказал Матс. – Он как-то сказал, что «органисты делаются органистами потому, что однажды в жизни встречают другого органиста».

Джек не понял, Линдхардт продолжил:

– Ну а многие женщины теряют рассудок потому, что не могут забыть свою первую любовь. Разве это так сложно понять?

Джек поблагодарил Линдхардта за рассказ и за музыку. Из Цитадели Джек вынес разочарование – он так и не увидел ни одного солдата, наверное, они в дождь не выходят из казарм. Еще он вынес ярость и ужас и чудовищную печаль – такие же, наверное, какие пережил его отец; Джек попытался вообразить себе, что чувствовал папа, отправляясь вслед за ним и мамой в Стокгольм.

Сев на паром, он стал думать, какие еще открытия ждут его – что еще налгала ему добрая мама, где еще она обвела его вокруг пальца? К примеру, в Копенгагене его спас, оказывается, не самый маленький солдат, а мальчик; а потом добрая мама сделала все, чтобы его спаситель расстался с жизнью. Джек помнил, как их спас шведский бухгалтер; интересно, правда это или ложь? Кого милая мама сжила со свету в Стокгольме?

До чего лживы наши воспоминания; мы храним в памяти не фотографии, а раскрашенные открытки. Пушистый нетронутый снег, рождественские свечи в окнах; только ран, зияющих в телах и душах детей, не видно. Джек был уверен: то, что он помнит про стокгольмскую церковь Ядвиги Элеоноры, про ее золотой алтарь, про встречу с Торвальдом Тореном, юным шведом-органистом, – все это искажено, неверно, не происходило в действительности.

Торвальд, однако, оказался реальным, Джек сразу его узнал. Но Уильям не спал ни с одной хористкой, не говоря уже о трех! Алиса выдумала Ульрику, Астрид и Венделу из головы, поэтому, конечно, Джек и не помнил их лиц. В Стокгольме его папа соблюдал целибат не хуже католического священника – ну почти.

Церковь Ядвиги Элеоноры была лютеранской, Торвальд очень обрадовался, получив Уильяма в помощники; Уильям был старше и многому его научил. Но долго это не продлилось – Алиса, не теряя времени даром, в два счета настроила всю паству против Уильяма, изобразив его неверным мужем и беглым отцом.

– Я, конечно, старался как мог, каждое воскресенье убеждал людей в обратном, – сказал Торвальд Джеку, – но ничто не могло затмить образ твоей мамы с тобой в «Гранд-отеле». Ее там видели все, буквально все, и занималась она не чем-нибудь, а снимала клиентов, и, конечно, это была не жизнь для тебя – ты же был как зверь в зоопарке, как картина на выставке! И там, в «Гранде», и на озере Меларен, где ты катался на коньках с папиной любовницей, – мама тебя водила по городу как диковину!

– Что? – переспросил Джек.

Не мог же Торвальд назвать жену Торстена Линдберга папиной любовницей! Ее звали Агнета Нильсон, она просто любила свою девичью фамилию, так помнил Джек.

Торвальд Торен покачал головой.

– Джек, лучше тебе поговорить с самим Торстеном Линдбергом, – сказал он.

Джек так и планировал сделать, просто встретил Торвальда первым – зашел в церковь. Линдберга, оказалось, найти не сложнее – он по сию пору завтракал в «Гранде».

Разумеется, Агнета Нильсон никогда не была замужем за Торстеном – тот вообще был гей, всю жизнь. Агнета преподавала хоровое пение в Королевской консерватории в Стокгольме, Уильям был ее любимый ученик. В скорби по Нильсу Рингхофу – и по Карин, которую Уильям глубоко любил, – он искал покоя и нашел его в объятиях женщины постарше.

Если папа хочет видеть сына в Стокгольме не только за завтраком в «Гранд-отеле», то, настояла Алиса, он должен отправить свою любовницу на каток кататься с Джеком.

Джек хорошо помнил фразу по-английски и по-шведски, которую его заставила заучить мама:

– Если у вас есть немного времени, у меня есть комната и оборудование (Jag har rum och utrustning, оm ni har tid).

Да, хорошенький танец заставила их – и Джека, и папу – танцевать добрая мама!

– Разумеется, она все это делала сознательно; когда нужно было кого-нибудь помучить, у нее голова отлично работала! Она только и мечтала, как сделать им побольнее – и папе твоему, и бедняжке Агнете, – сказал Торстен Линдберг Джеку за завтраком в «Гранде». – Я уверен, твоя мамаша знала, что у Агнеты больное сердце; наверное, это ей твой папа рассказал – разумеется, без малейшей задней мысли.

– Агнета умерла? – ахнул Джек.

– Да, она умерла. Пугаться не надо – она умерла годы спустя, ничего драматического, не на льду. Я даже не хочу сказать, что катание с тобой ускорило ее гибель.

– А история с директором отеля?

– Какая история?

– Ну, он вроде деньги вымогал у мамы.

– Разумеется, нет. Она его соблазнила, а затем всем об этом рассказала, выставила историю напоказ – для того, наверное, чтобы лишний раз обесчестить твоего отца в глазах окружающих; другое дело, что в действиях Алисы вообще не было никакой логики, на мой взгляд.

Тот факт, что Торстен Линдберг – гей, нормальный человек определял за километр, но разве мог это понять Джек в свои четыре года? Бухгалтер не изменился ни на йоту, те же габариты, тот же аппетит. Джек и сам ел немного больше обычного – не потому, что был растроган нахлынувшими воспоминаниями (в былые времена он тут наедался, как Робин-Бобин-Барабек, правда, как он теперь понял, на самом деле играл роль в спектакле для папы), а потому, что ему нужно было набрать вес для будущей роли неудачливого сценариста, но успешной порнозвезды в фильме по «Глотателю».

После завтрака Джека едва не стошнило (с непривычки), но он сумел попросить у Линдберга показать ему иерихонскую розу. Джек думал, в мире есть прочные вещи, на которые он может опереться, и иерихонская роза – среди них, особенно та, что делала его мама.

– Какую еще розу тебе показать, Джек?

– Ну ладно, давай тогда хотя бы рыбу. У тебя на руке, если я правильно помню, японская татуировка, рыба.

– А-а, моя рыба, которая плавает в воздухе! Конечно! – воскликнул Линдберг. – Ты хочешь видеть мои татуировки, ну конечно я тебе покажу!

Они поднялись в номер Джека; в общем, он хотел посмотреть только на розу, ну и еще на работу Дока Фореста – трехмачтовый клипер с морским змеем, плывущий по груди Торстена, тот самый, что, по словам Алисы, был лучше корабля на груди покойного Чарли Сноу.

Джек, впрочем, подумал, что не должен теперь верить ни единому слову, когда-либо сказанному мамой. Слава богу, работа Дока Фореста оказалась именно такой, как Джек ее запомнил, – разве мальчишка забудет парусник, пожираемый морским чудовищем? Глаз тоже никуда не делся с задницы Линдберга – только на этот раз Джек понял, что это, конечно, откровенно гейская татуировка (ну еще бы, если глаз смотрит в щель между ягодицами!), как и пара к ней, след от поцелуя. Лучше всего, впрочем, Джек запомнил рыбу на руке (хорошая работа и без гомосексуальных намеков).

А вот иерихонскую розу Джек не увидел, мама лишь рассказывала, как работает над ней. И конечно, оказалось, что это никакая не роза. В самом деле, зачем голубому цветок со скрытым влагалищем? Роза у него на теле имелась, кто бы спорил, но вот торчащий из нее половой член никак нельзя было называть «спрятанным» – он скорее рвался из цветка наружу!

– Как-как ты назвал эту татуировку? – переспросил Торстен Линдберг.

Джек не знал, как назвать такую версию иерихонской розы, – разве только «иерихонская труба»; поэтому решил промолчать.

Джек обнаружил еще одну неточность в своих воспоминаниях. У Торстена, казалось ему, есть на теле обнаженная девушка от Татуоле – та самая, с перевернутой бровью вместо лобковых волос. Девушка в самом деле обнаружилась – только вместо брови у нее тоже был член.

– Я видел все твои фильмы, все до единого, и по многу-многу раз! – восхищенно признался Торстен Джеку. – Я не стану пересказывать, что говорят про тебя мои друзья, зачем тебя лишний раз смущать. Скажем так – они без ума от тебя в женском платье! А самый, конечно, смак – это знать, что под платьем ты мужчина!

В «Гранде» Джек каждый день просыпался под звуки корабельных сирен – гудели пароходы, курсировавшие между островами архипелага. Одним таким утром он отправился поглядеть на озеро Меларен. Льда, конечно, не было, как не было его на Кастельгравене – все-таки апрель, – но Джек легко вообразил себе, где стоял папа, наблюдая, как он катается по льду с его любовницей Агнетой Нильсон, у которой, оказывается, было больное сердце.

Салон Дока Фореста, напротив, встретил его теплой и даже знакомой атмосферой.

Джек ни разу не видел фотографий отца, он лишь знал, что женщины находят его божественно красивым; Док же впервые описал Джеку папину внешность:

– Носил длинные волосы до плеч, двигался как спортсмен, выглядел как рок-звезда, а одевался еще лучше.

Торвальд Торен первым высказал сомнение, будто Уильям попросил Дока Фореста вывести у себя на коже Пахельбеля (Алиса говорила про ноты из «Аполлоновой кифары», то ли ария кварта, то ли токката).

– Уильям, конечно, играл Пахельбеля, – сказал Торен, – но его татуировок я ни разу не видел.

Матс Линдхардт сказал про татуировки то же самое.

Конечно, папины татуировки видели татуировщики и женщины, с которыми он спал, – но ни один из органистов их не видел. Странно, подумал Джек, почему он им не показывал?

Поскольку же он теперь понимал, что едва ли не все сказанное Алисой – ложь, то приготовился к мысли, что и рассказ о нотах из Пахельбеля тоже ложь, и у Дока Фореста рассчитывал получить лишь подтверждение этому.

Док, по его словам, был рад видеть Джека. Разумеется, он тоже пересмотрел все его фильмы по нескольку раз, включая те, где Джек играет полуобнаженным. Док сказал, что все время думал, когда же Джек сделает первую татуировку; и вот теперь сын Дочурки Алисы пришел к нему за татуировкой! Какая честь для него, Дока!

Джек ответил, что пришел к нему вовсе не за этим.

Док удачно постарел, остался таким же маленьким и сильным, и даже песочного цвета волосы еще не поседели; вообще, выглядел он просто шикарно – особенно для бывшего матроса, который сделал свою первую татуировку еще в Амстердаме у Тату-Петера.

Док не сказал ни единого плохого слова об Алисе (эти старики-моряки держатся друг за друга), но папу Джека он тоже любил, даже ходил в церковь Ядвиги Элеоноры его слушать.

– А ты помнишь, какую сделал ему татуировку? Кажется, что-то из Пахельбеля, – спросил Джек.

– Нет, никаких нот, только слова, – ответил Док. – Может, это слова из песни, но точно не из гимна, ничего церковного там не было, я уверен.

– А слова помнишь?

В тату-салоне Дока Фореста был абсолютный порядок – Док не терпел бардака, матросы, они вообще люди аккуратные и организованные, по крайней мере лучшие из них. Док в два счета нашел нужный трафарет.

– Твой папа относился к своим татуировкам очень серьезно, – сказал Док. – Он не позволил мне сразу писать у него на коже, потребовал сначала изготовить ему образец на бумаге. Такой педант, видишь ли, – он даже знаки препинания поправлял!

Док Форест писал красивым аккуратным курсивом; впрочем, у всех тату-художников, с которыми Джек был знаком, отличный почерк. Трафарет немного запылился, но он без труда прочел надпись, отметив и необычную пунктуацию. На коже у папы Док изобразил следующее: «Дочь коменданта; ее младший брат».

– Моя первая точка с запятой! – гордо сказал он, ткнув пальцем в середину трафарета.

– Это даже не слова из песни, скорее из повести.

– Ну, как бы то ни было, папа твой просто влюбился в эту татуировку, – сказал Док.

– Почему ты так думаешь?

– Он рыдал над ней, как над матерью.

Джек вспомнил, что говорила мама: если ты плачешь над татуировкой, значит ты правильно поступил, сделав ее.

Глава 28. Не та татуировка

Мы не только порой помним о детстве то, чего не было, – мы часто еще и путаем порядок событий. Так и Джек – многие вещи, в которых он был уверен, не происходили в действительности, а некоторые происходили, но совсем в другое время. Например, одно событие из их жизни в Норвегии – вечер в ресторане отеля «Бристоль»: Джек «помнил», что это был их первый вечер в Осло, а на самом деле это был их последний вечер!

Джек верно запомнил, вместе с ними в ресторане была молодая пара; Джеку казалось, тогда он впервые увидел, как мама реагирует на влюбленных. Молодой человек выглядел атлетично, носил длинные волосы до плеч, вылитая рок-звезда, а одет еще лучше. Ба, да ведь это вылитый Уильям Бернс, если верить описанию Дока Фореста! А его подруга, о, она глаз от него оторвать не могла, все время держала его за руку; Джек даже помнил, как выглядели ее груди.

Джек помнил и то, что предложил маме спросить у них, не хотят ли они сделать себе татуировку; мама в ответ шепнула ему на ухо:

– Нет, я не могу. Кого угодно, только не их!

И тогда Джек смело взял дело в свои детские руки. Он подошел прямо к юной красавице и произнес слова, которые повторял каждый вечер перед сном:

– У вас есть татуировки?

Молодой человек, конечно, был Джеков папа, только Джек этого не знал; не знал он и кто его спутница. Алиса в тот вечер последний раз показывала Уильяму Джека перед отъездом в Хельсинки. Никто – ни Алиса, ни Уильям – и не думал, что Джек вот так вот возьмет и подойдет к папе, а уж что заговорит, никому и в голову прийти не могло.

Что с ним такое, подумал тогда Джек. Казалось, видеть Джека доставляет ему невыносимые страдания; он смотрел на него, словно впервые видел маленького ребенка. Джек все пытался заглянуть ему в глаза, но тот отводил взгляд.

В его голосе явственно слышалась горечь, и Джек обернулся, чтобы посмотреть на него еще раз, особенно когда молодой человек сказал:

– Ну, может быть, в другой раз.

– Идем со мной, мой маленький актер, – шепнула мама Джеку на ухо, и его папа закрыл глаза – Уильям не хотел видеть, как он уходит.

Джек вновь оказался в отеле «Бристоль» в апреле 1998 года, пошел обедать в тот самый уютный старинный ресторан и лишь тут понял, что видел в тот день своего отца.

– Ну, может быть, в другой раз, – сказал тогда Уильям; Джек взял маму за руку, и она увела его.

Уильям видел Джека еще не единожды – и в Хельсинки, и в Амстердаме, это Джек понимал хорошо; но для него та встреча с отцом оказалась первой и последней. Подумать только, он даже не знал, кого видит перед собой!

Интересно, а кто была его дама и почему он привел ее с собой? Они правда любили друг друга? Уильям ведь знал, что идет смотреть на сына, он просто не был готов, что ребенок с ним заговорит. Он был ошарашен, не говоря уже об Алисе. Мальчик явно удивил их обоих.

Джеку было не по себе от мысли, что само событие он запомнил правильно, но перепутал момент времени, когда оно произошло. Осознав это, он решил, что ему не стоит слишком доверять своей памяти в том, что касается хронологии. Если получается, что он встретил папу (не подозревая об этом) не в первый, а в последний их с мамой вечер в Осло, то когда же состоялся разговор мамы с Андреасом Брейвиком? В какой день она предложила ему сделать бесплатную татуировку? Когда они с мамой встретили прекрасную юную девушку по имени Ингрид My, у которой были трудности с речью?

Джек отправился в Кафедральный собор Осло на такси. Он сразу узнал здание – медный купол, отливающий зеленым, высокая внушительная колокольня. Джек решил посетить собор с утра и поговорить с органистом. Там его ждал первый сюрприз – органистом оказался сам лично Андреас Брейвик (на этом сюрпризы отнюдь не закончились).

В соборе стоял новый орган – уже не немецкий «Валькер», в котором, как помнил Джек, сто два регистра; заменили не только «Валькер», но и орган, пришедший ему на смену. Новый инструмент был необыкновенный, с какой стороны ни гляди; Брейвик прожужжал про него Джеку все уши. Алиса разговаривала – то есть не разговаривала, а соблазняла (делала невидимую татуировку, как сказала бы она сама) – с шестнадцатилетним учеником, Джек – с сорокапятилетним маэстро, знаменитостью в органном мире. Много лет назад Андреас чувствовал себя не в своей тарелке, ныне же выглядел внушительно и солидно.

Когда-то он был голубоглазый блондин, глаз не оторвешь; человеку с такими чертами лица нужно следить за собой – ныне Андреаса отличали немного отвислые щеки, видимо, попивает, и давно не красавчик. Фактически он прочел Джеку обширную лекцию о здешнем органе, оказывается, его установка завершилась ровно за неделю до приезда Джека; работал над инструментом финн, переехавший в Норвегию. На все эти подробности Джеку, конечно, было глубоко плевать.

Инструмент просто сверкал золотым и зеленым, а Андреас Брейвик вещал:

– Все это великолепие мы имеем благодаря покойному королю Улафу Пятому, светлая ему память. Его отпевали в январе одна тысяча девятьсот девяносто первого года, никогда этого не забуду. Старый наш инструмент от Йоргенсена издавал такие звуки, что стыдно было даже тем, у кого и вовсе нет слуха. Сбор денег на новый орган возглавил сам премьер-министр!

– Вот оно что, – сказал Джек.

Андреас Брейвик занимался хоровым пением в Штутгарте, а на органе учился играть в Лондоне; Джек решительно не желал ничего об этом знать, но вежливо кивал, для самого же Брейвика его академические успехи, а особенно обучение в Лондоне значили не меньше, чем какой-нибудь орден.

– Я, конечно, видел все ваши фильмы, весьма занимательно. Но, как бы это сказать, вы не пошли по стопам отца. Он-то был музыкант.

– Да-да, музыка прошла мимо меня, я больше в маму, судя по всему.

– У вас есть татуировки?

– Нет, а у вас?

– О боже, конечно нет! – воскликнул Андреас Брейвик. – Ваш отец был весьма талантлив, отличный педагог и невозможно обаятельный человек. Но татуировки свои он держал при себе; мы никогда не говорили с ним о них, и я никогда их не видел.

– Уважаемый господин Брейвик, – сказал наконец Джек, – пожалуйста, расскажите мне, как все было. Вы понимаете, о чем я.

Джек помнил, что в церкви их с мамой встретила уборщица; их появление повергло ее в ужас, она глядела на них с отвращением. Помнил он, как мама соблазняла Андреаса (он только теперь догадался, зачем она поднялась к мануалу), помнил, как Ингрид пришла к маме за татуировкой – она хотела разбитое сердце, а мама сделала ей целое. Джек вот чего не понимал – зачем маме вообще нужно было говорить с Ингрид My и что она надеялась узнать об Уильяме от Ингрид и Андреаса? Ведь на самом-то деле Уильям не убегал от Алисы, а Алиса не пыталась его найти. Чего такого Алиса не знала об отце своего сына?

Вся солидность Андреаса Брейвика мигом улетучилась, едва он принялся рассказывать Джеку, что произошло между ним, Ингрид и Алисой. Поведение его, как выяснилось, не давало ему повода для гордости, ему нелегко было говорить об этом с Джеком. Впрочем, картина, суть которой до сих пор ускользала от Джека, оказалась довольно банальной.

Куда бы Джек с мамой ни приезжали после Копенгагена, они оказывались там раньше папы. Алиса не просто рассчитывала, что Уильям последует за ней (она хорошо понимала, как сильно отец хочет видеть сына), – она заранее знала, куда Уильям сам собирается ехать. Брейвик объяснил Джеку, что церковь и орган не выбирают с бухты-барахты; устроиться учеником или вторым органистом дело непростое и занимает много времени. У каждой церкви свои традиции и правила выбора учеников для главного органиста (имеется даже своя иерархия претендентов), плюс сам главный органист должен быть относительно опытным, а кандидат в его помощники – молодым, относительно неопытным.

Учеников у главного органиста всегда немного, и выбирают, разумеется, только самых талантливых. Требования весьма жесткие – орган очень сложный инструмент, поэтому кандидат должен обязательно уметь бегло играть с листа плюс иметь достаточно широкий кругозор, гибкость вкуса и любовь к некоторым «обязательным» композиторам. Если ты не соответствовал этим требованиям, тебе намекали, что успеха ждать не стоит. Еще, конечно, многие молодые ученики любят играть «красивые», броские вещицы, погромче да позаливистее; учителя это выводит из себя.

– Короче говоря, молодому органисту нужно сразу ковать много мечей, – сказал потомок викингов Джеку; в переводе на человеческий язык – планы нужно составлять загодя и иметь набор запасных вариантов.

Нужно хорошенько подумать – вот ты поучился у такого-то, к кому ты хочешь попасть теперь (список)? В какой церкви ты хочешь теперь играть (список)? На каком органе (список)? Ну и конечно, всякий органист – одновременно и ученик и учитель; нужно отправиться в такое место, где ты будешь учиться у главного, но при этом сможешь и себе найти учеников (пару-другую, чтобы доходов от уроков хватало на оплату жилья).

Так это все и работало – Уильям еще играл на органе в копенгагенской Цитадели, но уже думал о Швеции, Торвальде Торене и органе в стокгольмской церкви Ядвиги Элеоноры. Будучи в Стокгольме, он уже положил глаз на Осло, где намеревался учиться у Рольфа Карлсена и играть на органе Кафедрального собора.

Алиса, стало быть, из кожи вон лезла, чтобы узнать, куда собирается Уильям, какие у него планы, какой следующий город стоит в его списке первым. Как только она узнавала это, они с Джеком снимались с якоря, отправлялись в соответствующий город и вставали там лагерем; Алиса запускала свой тату-бизнес и ждала Уильяма, а как только он приезжал, переходила к следующей стадии – уничтожению (в самых разных смыслах) людей, которыми Уильям дорожил, всех до единого, от первого до последнего. Прежде всего она старалась испортить, отравить жизнь его друзьям в церкви, особенно его учителю. Чаще всего она шла по пути наименьшего сопротивления, обращая свои удары на цели попроще, и в Осло избрала себе в жертвы учеников Уильяма, Андреаса Брейвика и Ингрид My.

Джек двадцать восемь лет думал, что его папа соблазнил Ингрид My, – ложь, ничего подобного! Ей тогда исполнилось шестнадцать, она была помолвлена с Андреасом. Они дружили с детства, играли на одних инструментах, оба начали с фортепиано и одновременно перешли на орган. Уильям высоко их ценил – они были не просто талантливые и работящие, но еще и любили друг друга. Уильям очень ценил влюбленных музыкантов – потому что сам когда-то любил Карин Рингхоф.

– Ваш отец был фан-та-сти-ческий органист, великолепный учитель, – поведал Джеку Андреас Брейвик. – Весть о том, что произошло с ним в Копенгагене, попала в Осло раньше, чем он сам. Все знали о его трагедии и глубоко сочувствовали ему.

– Так моя мама вас соблазнила? – спросил Джек.

Припухлые щеки словно окаменели.

– Я знал одну лишь Ингрид, – ответил Брейвик. – Юноша, у которого за всю жизнь была лишь одна возлюбленная, слаб и незащищен, особенно если встречает женщину старше себя, особенно если у той уже есть «слава». Ваша мама сразу взяла быка за рога, сказала мне так: «Андреас, ты же на самом деле девственник; у тебя же ведь, по сути дела, ничего в жизни не было». Метод, конечно, довольно тупой, но эффективный; она, конечно, просто дразнила меня, но что тут поделаешь…

– Где ты сделала ему татуировку? – спросил Джек маму.

– В укромном месте, и он никогда ее не забудет, – прошептала она, улыбаясь Андреасу.

Наверное, на грудине, решил Джек; конечно, иначе бы юноша так не дрожал, когда мама его касалась.

– Не оставляй это место неприкрытым пару дней, – сказал Джек Андреасу; мама меж тем вежливо, но твердо выталкивала того прочь из комнаты, казалось, ему больно идти… – Будет болеть, как если бы ты сгорел на солнце. Смажь какой-нибудь мазью лучше.

– Андреас ничего не знает, – рыдала после его ухода Алиса, – если бы он что-нибудь знал, он обязательно бы мне сказал.

Так она сказала Джеку; он понял маму превратно (разумеется), а она имела в виду, что Брейвик ничего не знает о планах учителя. Зато о них была хорошо осведомлена Ингрид My, и Алиса ничтоже сумняшеся сообщила ей, что спала с ее женихом. Ингрид в жизни никто так не предавал; из-за трудностей с речью она всегда была изгоем, стеснялась говорить с людьми и появляться в обществе. Ингрид не нашла в себе сил простить Андреаса – но тут и Алиса постаралась, она досаждала девушке как только могла.

Джек запомнил воскресенье, когда мама взяла картонку, написала на ней большими буквами «ИНГРИД МУ» и пошла с сыном в собор, где встала в центральном проходе. Джек думал, что на органе играл Рольф Карлсен – все только о нем и говорили, какой он знаменитый человек и так далее, и музыка в самом деле была восхитительная.

Еще бы! Ведь за мануалом сидел не Рольф Карлсен, а Уильям Бернс! В тот день Джек единственный раз слушал, как играет отец; правда, в отличие от встречи в ресторане, об этом никто из них не знал – ни Джек, ни Уильям.

– Мне так жаль, что он сделал тебе больно, – сказала Алиса Ингрид My, когда та пришла к ней в отель за татуировкой.

Джек решил, что речь о папе, а на самом деле имелся в виду Андреас Брейвик, который переспал с Джековой мамой; папа же с Ингрид не спал вовсе.

Джек помнил, как искажались изящные черты лица Ингрид, как исчезала ее красота, едва она начинала говорить; ей было и правда очень тяжело. Джек, конечно, не понимал, в чем дело, – он-то думал, ей больно целоваться, а тем, кто целуется с ней, неприятно. Джеку стало стыдно, когда он представил себе, как ее целует его папа.

– Я не стану выводить его имя, – сказала Алиса.

– А мне это не нужно, – ответила девушка, сжав изо всех сил зубы, словно боялась показать язык.

Она хотела татуировку в виде разбитого сердца.

А Алиса вывела у нее на теле целое сердце! Так помнил Джек.

– Ты меня обманула. Я просила другое! – крикнула Ингрид Алисе, когда дело было сделано.

– Я дала тебе то, что у тебя есть на самом деле, твое настоящее сердце, как есть, крошечное, – возразила Алиса.

– Я ничего тебе не скажу, – ответила девушка.

Ингрид шепнула Джеку на ушко слово «Сибелиус»; оказалось, она имела в виду не самого композитора, а консерваторию его имени в Хельсинки, где учились следующие ученики Уильяма. Брейвик сказал «нужно ковать много мечей», среди этих мечей были и новые ученики.

– Ингрид бросила орган, – сообщил Джеку Андреас. – Она вернулась к фортепиано, без особого успеха. Я же остался на органе. Человек обязан развиваться, расти, иначе нельзя – и вот я рос, – сказал он чрезвычайно гордо. – Потом она вышла замуж, тоже без особого успеха.

Джек решил, что Брейвик ему решительно не нравится – самодовольный, надутый, даже жестокий.

– А ваш брак, он успешный или как? Вы вообще женаты? – поинтересовался он.

Тот пожал плечами:

– Я стал органистом. Уж если на то пошло, я благодарен вашей матери. Она спасла меня от женитьбы – а в том возрасте мне еще рано было жениться. У меня началась бы личная жизнь, а это отнимает уйму времени; мне же нужно было целиком сосредоточиться на музыке. Что же до Ингрид, я уверен, за кого бы она ни вышла, она бы в итоге предпочла личную жизнь музыке и карьере. Более того, я уверен: выйди она за меня, ее личная жизнь сложилась бы точно так, как она в итоге сложилась. У Ингрид никогда ничего не получалось, она что ни делала – все из рук валилось.

Как у многих людей, добившихся славы, у Андреаса Брейвика имелись ответы на все вопросы. Чем больше он говорил, тем сильнее Джеку хотелось поскорее найти Ингрид My.

– Я еще кое-что хотел спросить, – начал он. – Помнится, в соборе нас встретила уборщица, пожилая женщина, я бы сказал, властная, с сильным характером… Она хорошо говорила по-английски.

– Это решительно невозможно, – отрезал Брейвик. – Наши уборщицы не знают по-английски ни слова.

– Эта говорила по-английски блестяще.

– В таком случае это была не уборщица, – раздраженно сказал Брейвик. – Если вы не помните ее имя, то я не смогу…

– У нее была в руках швабра, она опиралась на нее, тыкала ею в маму, размахивала ею, – сказал Джек. – Кажется, ее звали Эльза-Мария Лотта.

Брейвик презрительно усмехнулся:

– Это мать Ингрид! Верно вы подметили, властная женщина! Но «блестяще» – это перебор, она говорила по-английски не более чем сносно.

– Фамилия точно Лотта, и у нее точно была швабра, – настаивал Джек.

– Она развелась с отцом Ингрид и снова вышла замуж, – сказал Андреас. – Швабры у нее не было – вы приняли за швабру ее трость. Она сломала лодыжку, выходя из трамвая перед собором, каблук застрял между рельсами; лодыжка неправильно срослась, поэтому она всегда ходила с тростью.

– У нее были очень сухие руки, как у уборщиц, – схватился за последнюю соломинку Джек.

– Она занималась гончарным делом, знаете, творческая натура и все такое. У гончаров всегда очень сухие руки, – объяснил Брейвик.

Нечего и говорить, Эльза-Мария ненавидела Алису, а в итоге возненавидела и Андреаса Брейвика (Джеку не составило труда вообразить, как это произошло).

Джек попросил у органиста адрес Ингрид My.

– Зачем вам ее видеть, – сказал тот, – она с тех пор не стала говорить разборчивее.

Джек стал уговаривать его, и Андреас, поупиравшись, записал ему адрес бывшей невесты.

Оказалось, Андреас Брейвик неплохо осведомлен о том, какая нынче жизнь у Ингрид My; после всего сказанного (и вдобавок каким тоном!) Джек очень этому удивился.

– Она вышла замуж и стала Ингрид Амундсен, – сказал Андреас, – потом развелась и переехала в квартиру на третьем этаже на Тересесгате, на левой стороне, окна на север. От центра Осло пешком двадцать пять минут.

Брейвик говорил так четко и с таким видом, словно долго репетировал этот монолог.

– Мимо проходит трамвай, синяя линия, – медленно продолжил он, – а после того как построили новую больницу, Риксхопитале, стало еще больше общественного транспорта. Шум ей досаждал поначалу, а теперь, наверное, она его уже и не слышит.

Ингрид Амундсен зарабатывает на жизнь частными уроками фортепиано, принимает учеников у себя.

– Тересесгате милая, спокойная улица, – продолжил Андреас, закрыв глаза, словно в таком виде мог по ней пройти, не споткнувшись (и не раз проходил, конечно), – на южной стороне, ближе к стадиону, всего в пяти минутах от дома Ингрид, есть несколько кафе, неплохой книжный с букинистическим отделом и еще, конечно, супермаркет «Семь-одиннадцать». Ближе к ее дому, на ее стороне улицы, есть еще один большой продуктовый, называется «Рими», а у трамвайной остановки «Стенсгате» еще и овощной, его хозяева иммигранты, наверное турки. Там можно купить кое-что импортное – маринованные оливки, редкие сыры. Милый, приятный магазинчик, небольшой, но весьма уютный.

Брейвик замолчал.

– Вы бывали у нее в квартире? – спросил Джек.

Брейвик с грустью отрицательно покачал головой.

– Старое здание, четыре этажа, построено в тысяча восемьсот семьдесят пятом году. Наверное, не слишком красивое внутри, обветшало. Зная Ингрид, можно предположить, что она и полы не меняла, до сих пор деревянные; может, что-то она и отремонтировала, но своими руками. Ну и дети помогли, конечно, – я так думаю.

– Сколько им лет?

– Старшая дочь живет с парнем, которого встретила в университете, детей пока нет, – сказал Брейвик. – Они снимают квартиру в районе Софиенберг, очень популярное, стильное место для молодежи. Им на трамвае до матери двадцать минут, а на велосипеде, наверное, десять-пятнадцать. Если они заведут детей, то, скорее всего, уедут из центра Осло куда-нибудь в Холмлиа, недорогой район, там до сих пор немало норвежцев, почти столько же, сколько иммигрантов.

– А кто у нее еще есть?

– Еще есть младший сын, он учится в университете в Бергене, приезжает к маме только на каникулы.

Услышав все это, Джек изменил свое мнение об Андреасе Брейвике и чуть не пообещал зайти к нему еще раз после визита к Ингрид и описать ему ее квартиру, чтобы органист мог вообразить себе внутреннюю сторону ее жизни и выучить ее так же хорошо, как внешнюю. Впрочем, это было бы жестоко. Андреас ведь, наверное, не знал, в каком виде Джек видел его бывшую невесту.

Ингрид My было шестнадцать лет, когда Джек бинтовал ей татуировку на левой груди. Он помнил, что пластырь не хотел приклеиваться – девушка все еще потела от напряжения.

– Тебе раньше приходилось это делать? – спросила его Ингрид.

– Еще бы, конечно, – солгал Джек.

– Нет, не ври. К женской груди тебе еще не случалось прикасаться.

Приладив пластырь, Джек почувствовал, как горит ее татуировка – ее горячее сердце рвется наружу сквозь бинт.

Как и Андреасу Брейвику, Ингрид Амундсен должно быть теперь около сорока пяти лет.

– Какая глупость! – вдруг воскликнул Андреас, сильно испугав Джека. – Ну зачем, ну зачем она так распорядилась своим талантом! Такие длинные пальцы, идеальные для органа! А она! Подумать только, выбрать фортепиано! – Брейвик только что не сплюнул. – Какая глупость!

Джек помнил и ее длинные руки, и ее длинные пальцы. Он помнил и ее толстую русую косу, как она украшала ее абсолютно прямую спину, доставая почти до попы. И еще ее крошечные груди – особенно левую, куда Джек приклеил пластырь.

Говорила Ингрид My (ныне Амундсен), кривя губы и обнажая сжатые зубы; мускулы на шее напрягались, нижняя челюсть выдвигалась вперед, словно она собиралась плеваться. Какая трагедия, подумал Джек, что у такой красивой девушки может в один миг так разительно меняться лицо! Стоит ей заговорить, как она обращается в страшилище.

Джек даже немного боялся увидеть ее вновь.

– Эта девица, от нее сердце замирает, Джек, – сказала ему мама двадцать восемь лет назад.

– У тебя отцовские глаза и рот, – прошептала Ингрид, неразборчиво, как обычно; можно было подумать, что она говорит «нос», а не «рот».

А потом поцеловала Джека в губы, он едва не упал в обморок. Она прираскрыла губы, ее зубы стукнулись о его. Естественно, Джек сразу забеспокоился – а что, если трудности с речью заразные?

Может, у нее что-то не так с языком? Как знать? Джек не спросил Андреаса, почему Ингрид плохо говорит, а у самой Ингрид, конечно, и не думал спрашивать.

Джек позвонил ей из «Бристоля», боясь, что она откажется с ним встречаться. В самом деле, зачем ей ворошить прошлое? В любом случае пытаться запудрить ей мозги было глупо, да Джек и не сумел. Узнай об этом Эмма, она бы усмехнулась:

– Ну и какой же ты после этого актер!

Ингрид Амундсен сняла трубку и произнесла что-то по-норвежски, чем совершенно сбила Джека с толку (спрашивается, а на каком языке должна говорить по телефону норвежка в Норвегии?).

– До-о-обрый день, мнэээ, я американец, я вот в Осло очутился, мнэээ, на неопределенный срок! – пробубнил Джек, словно это у него, а не у Ингрид трудности с речью. – Я занимаюсь на пианино, не хотел делать пауза в уроках.

– Джек Бернс, – сказала Ингрид; Джек едва узнал свое имя, так плохо она говорила, – когда у тебя такие проблемы с речью, как у меня, ты развиваешь необыкновенные способности узнавать чужие голоса. А уж твой я узнаю с затычками в ушах. У меня с людьми, которые говорят нормально, есть, пожалуй, единственная общая черта – я видела все твои фильмы.

– Вот оно что, – сказал Джек, словно ему было четыре года.

– И если ты в самом деле умеешь играть на фортепиано, Джек, то делаешь это лучше меня; боюсь, я не смогу ничему тебя научить.

– Я не умею играть на пианино, – признался Джек. – Моя мать умерла, а отца я не знаю. Я хотел поговорить с тобой о нем.

Она разрыдалась, Джек хорошо это расслышал. Боже, она даже рыдает не по-человечески, несчастная!

– Я так счастлива, что твоя мать умерла! Какая радостная новость! Надо устроить по этому поводу большой праздник! Джек, я только о том и думаю, как бы поговорить с тобой о твоем отце, это же такое удовольствие. Пожалуйста, приезжай, мы поговорим и отпразднуем ее смерть.

Джек помнил, как она уходила вдаль по выстланному коврами коридору отеля «Бристоль». Ей было шестнадцать, выглядела она на все тридцать, так осталось у него в памяти. Со спины она совсем не походила на ребенка, от Джека уходила настоящая женщина. А какой голос – можно дать все сорок пять.

Шел дождь, но Джек целую четверть часа стоял у подъезда дома Ингрид на Тересесгате – не промок, захватил зонтик. Таксист довез его быстрее, чем он ожидал. Ингрид назначила ему на пять вечера, в это время уходил ее последний ученик. Джек посмотрел на часы, потом на дверь подъезда – оттуда как раз вышел мальчик лет двенадцати; судя по всему, и правда занимается фортепиано – задумчивый, немного сонный, немного нездоровый, держится так, будто сам-то не очень хочет заниматься музыкой.

– Прошу прощения, – обратился Джек к мальчику, – вы учитесь играть на пианино?

Мальчик жутко перепугался, стал оглядываться по сторонам – видимо, выбирал, куда бежать.

– Прошу прощения за любопытство, – продолжил Джек, приняв по возможности доброжелательный тон, – я просто подумал, вы похожи на музыканта. В общем, если вы в самом деле играете, то вот вам мой совет – не бросайте! Я вам передать не могу, как мне жаль, что я в свое время бросил.

– Да пошел ты, урод! – выпалил мальчик и стал отступать от Джека спиной вперед; говорил он, к удивлению, с британским акцентом. – Я тебя узнал, ты Джек Бернс, извращенец! Иди к черту! Не подходи ко мне! – крикнул он и побежал прочь.

Джек проводил его взглядом – тот направился к трамвайной остановке на Стенсгате. Наверное, ему столько же, сколько было Нильсу Рингхофу, когда тот спал с его матерью. Джек нажал на кнопку звонка – рядом табличка «Амундсен», без имени, без инициалов.

На третий этаж пришлось подниматься пешком, но даже такой сноб, как Андреас Брейвик, не устоял бы перед видом, открывающимся из окон. Кухня и две маленькие спальни выходили на Стенспаркен – симпатичный зеленый парк на холме. У южной границы парка стояла церковь, Фагерборгкирке, Ингрид сказала Джеку, что ходит туда каждое воскресенье. По утрам звон колоколов разносится по всему кварталу.

– Органист тамошний, конечно, не чета что твоему отцу, что Андреасу Брейвику, но меня, простого педагога по классу фортепиано, его игра вполне устраивает.

Говоря, она теперь закрывала рот своими длинными пальцами или же немного отворачивалась от собеседника. Руки ее все время пребывали в движении, словно она дирижировала, выглядело это весьма изящно, притом что Ингрид была на голову выше Джека.

Брейвик оказался прав насчет полов – Ингрид не стала менять доски, только удалила старый лак (ей помогал сын). Лучшей комнатой в квартире оказалась кухня, ее переделали в начале девяностых.

– И столы и шкафы – все из «ИКЕА», ничего особенного, – сказала Ингрид.

Цвета – белый и синий, у стола длинная деревянная скамья плюс три стула; столовой в квартире не имелось.

Окна гостиной выходили на улицу, посреди одной из стен красовался старинный камин, на потолке – нетронутая лепнина. У другой стены пианино, над ним – фотографии, фотографии, фотографии, в основном Ингрид и ее семья. Хозяйка занимала третью спальню, самую большую, ее окна тоже выходили на улицу.

– На мой взгляд, ночью в парке слишком безлюдно, – объяснила Ингрид Джеку, – кроме того, дети хотели вид на парк. Так что в нашей квартире никогда не приходилось принимать трудных решений.

Любопытное выражение – не менее необычное, чем ее речь.

Коса до пояса осталась в прошлом, теперь Ингрид стригла волосы чуть выше плеч, но зато почти совсем не поседела. Джека она встретила в джинсах и фланелевой рубашке навыпуск, видимо ранее принадлежавшей сыну. Вылитая мисс Вурц.

– Я специально так оделась, для тебя, это же так по-американски, – сказала Ингрид, ощупывая рубашку. – Я никогда особенно красиво не одеваюсь и косметикой не пользуюсь тоже; в моей квартире это ни к чему.

Джек подумал, это решение тоже далось ей без труда.

– Я считаю, ученики будут чувствовать себя неуютно, если я стану одеваться как на прием и краситься.

Джек сказал ей, что, видимо, встретил у подъезда ее ученика и, наверное, напугал его, хотя совсем не собирался этого делать.

– Мальчик из Англии, лет двенадцати-тринадцати? – спросил он.

Ингрид кивнула и улыбнулась. Большинство ее учеников – дети дипломатов, родители хотят, чтобы они занимались «чем-нибудь по культурной части».

– Ну и вообще, чтобы не шатались без дела и не связывались с кем не надо, – сказала она. – А что, тоже причина для занятий музыкой, не хуже других.

Джек попросил ее сыграть ему, но Ингрид отказалась. В квартире не было звукоизоляции, а здание старое, и соседи слышат, как она играет. Поэтому в пять часов крышка фортепиано захлопывается, а первые ученики появляются не раньше десяти утра.

Они сели на кухне, Ингрид налила Джеку чаю. Щеки у нее стали немного впалые, но все равно красавица, лицо, конечно, давно не детское, а широкие бедра и длинные ноги и раньше делали ее похожей на зрелую женщину. Не сказать чтобы именно хорошенькая, просто красивая, как и полагается матери двоих взрослых детей; вся квартира увешана их фотографиями, на стене над пианино – лишь малая толика.

На фотографиях с маленькими детьми симпатичный мужчина, на одних – в моряцкой одежде, на других – в костюме лыжника. Видимо, их отец, бывший муж Ингрид, подумал Джек; выглядит чинно и благородно, как сказала бы Эмма. Да и сама Ингрид тоже выглядит благородно – в истинном смысле слова.

– Не стоило мне говорить, что я счастлива услышать о смерти твоей матери. Нельзя такое говорить сыну, который потерял мать! – воскликнула она. – Прости меня, пожалуйста.

– Не за что, – сказал Джек, – я вполне понимаю.

– Я дважды возненавидела ее, – продолжала Ингрид. – Первый раз за то, что она сделала со мной и с Андреасом, – еще бы мне не возненавидеть ее за такое. Но когда у меня самой родились дети, когда им стало столько лет, сколько тебе было в день нашей встречи, – вот тогда я снова возненавидела твою мать, еще сильнее, чем раньше. На этот раз – за то, что она сделала с тобой. Сначала я ненавидела ее как женщина, а потом – как мать. Женщина не смеет родить ребенка и по-прежнему думать только о себе, а вот твоя мамаша смела, и еще как. Алиса ни секунды не думала о тебе – ей плевать было, что у тебя не будет отца. Она всегда думала только о себе, и больше ни о ком.

Джек не знал, что сказать, – каждое слово Ингрид звучало как непреложная истина. Он не мог ей возразить, она кругом права, но и согласиться с ней целиком тоже не мог. У него же нет опыта, что он, Джек Бернс, знает о детях, о том, как они меняют тебя? Подумав, он сказал так:

– У тебя есть и третья причина – татуировка. Я помню, она сделала тебе не такую татуировку, какую ты просила.

Ингрид расхохоталась, и это у нее получилось куда естественнее, чем когда она рыдала по телефону. Она порхала по кухне с изяществом балерины – открывала холодильник, ставила еду на стол и так далее. Оказывается, она приготовила ему холодный ужин: лосось слабого посола с горчичным соусом, картофельный салат с огурцами и укропом и черный ржаной хлеб.

– Ну что ты, это же всего-навсего татуировка, что она такого меняет в жизни? Да ничего, – сказала Ингрид. – Но я очень гордилась собой. Я знала, что Алису вывернет наизнанку от одного звука моих слов, самая мысль о целом, неразбитом сердце для нее как рвотное. Я сказала ей так: «Целое, идеальное, нетронутое сердце, такое, какое будет приятно трогать моим будущим детям» – вот что я потребовала от твоей матери. И добавила: «Ну разве только сделай его чуть меньше, чем обычно, потому что мои груди тоже меньше обычных». Я очень гордилась собой – какая я сильная, сумела бросить ей в лицо все это, в то время как мое сердце было разбито вдребезги. Его разбили Андреас и твоя мамаша, но я не собиралась доставлять ей удовольствие, признавшись в этом.

– Как-как? – переспросил Джек; дело не в трудностях с речью, он точно знал, что не ослышался. – Ты хочешь сказать, что просила у нее целое, а не разбитое сердце?

– Кто в здравом уме захочет иметь разбитое сердце, Джек? Ты что! – воскликнула она. – Я потребовала от твоей матери то сердце, которое было у меня до того, как она трахнула Андреаса!

Ингрид зажгла свечу, тарелки и приборы уже стояли на местах; она не стала включать свет, полутьма и вид на сумеречный Стенспаркен ей больше нравились.

– А эта шлюха вытатуировала мне разбитое сердце! – продолжила Ингрид. – И еще гадкое, уродливее всякого мыслимого уродства. Да ты ведь помнишь, какое оно, Джек, ты же меня бинтовал.

– Я помню все наоборот, – сказал Джек; Ингрид налила себе вина в бокал, не предложив ему, видимо каким-то образом догадалась, что Джек не пьет (потом она сказала ему, что прочла об этом в интервью), – я помню, что ты попросила у нее разбитое сердце, а она сделала тебе нормальное. И хорошее при этом.

– Хорошее – это точно, – сказала Ингрид, встала рядом с Джеком и сняла рубашку (лифчика под ней не оказалось); Джек вообразил себе мисс Вурц – в такой же рубашке, без лифчика, расстегивает пуговицы перед папой.

Даже в полутьме, при свете свечи татуировка Ингрид Амундсен выглядела рваной раной – сердце было разодрано пополам по диагонали, кроваво-красные края темнее, чем остальное сердце, благодаря чему очень резко заметен край. Джек не видел более уродливой работы, вышедшей из-под рук Алисы, но Ингрид, кажется, ничего против не имела.

– Видишь ли, Джек, – сказала она, застегнув рубашку, – дети ее обожали! Они без ума были, прикасаясь к ней. И потом я поняла, что твоя мать дала мне то самое сердце, которое у меня было в тот миг, а не то, которое было у меня прежде. В самом деле, это было бы жестоко – носить на теле сердце, которого у меня больше нет. Хотя, конечно, Алиса и не думала делать мне приятное.

Она села за стол и наложила ему еды.

– Когда я хожу на тебя в кино, – сказала она, – я думаю о том, как гордится тобой твой папа и какую нестерпимую боль испытывала твоя мать.

– О чем ты?

– Каждый раз, когда она видела тебя в кино, она испытывала невыносимую боль – оттого, что в итоге ей пришлось поделиться тобой с другими. А ведь она совершенно не собиралась этого делать!

Еда была очень вкусная, к тому же Джек сильно проголодался; странно только, что музыки не было, но для музыкантов не существует «фоновой» музыки.

– Твой отец был очень религиозный человек, Джек, – сказала Ингрид, когда они вдвоем мыли посуду. – Это естественно – невозможно играть музыку в церкви и не быть религиозным; это только я могла так. Впрочем, я стала куда более верующей, когда бросила орган и стала играть на фортепиано – то есть когда стала играть вне церкви.

– Это как? Что значит «очень религиозный человек»?

– Когда Андреас и твоя мать надругались надо мной, Уильям мне кое-что сказал. Он дал мне совет: «Найди друга, посвяти ему всю себя, заведи ребенка, а лучше нескольких, и славь Господа». Ну конечно, со мной это не сработало, полностью по крайней мере, но это не важно! Важно другое – Уильям сказал мне это, потому что в это верил. Да, у меня есть дети, и я славлю Господа. Неплохой результат, я считаю.

– Значит, ты тоже религиозный человек?

– Да, но не такой, как твой папа.

– Я все равно не понял, объясняй дальше.

– Ну хорошо, возьмем твою мамашу, – терпеливо, словно маленькому упрямцу, который не хочет ее понять, принялась втолковывать Ингрид. – Твой папа ее простил, я – нет.

– Он простил ее?

– Он попробовал однажды ответить ей ударом на удар, но неожиданно пострадал сам. Думаю, больше он никогда не пытался ударить ее, – сказала Ингрид.

И куда только подевались дефекты ее речи, а может, Джек просто привык к ее манере и перестал их замечать?

Она сходила в гостиную и вернулась с фотографией.

– Красивая девушка, не находишь?

Джек узнал девушку тут же – именно с ней Уильям был в ресторане отеля «Бристоль».

– Я спросил тогда, нет ли у нее татуировок.

– Вот это и была та самая неожиданность. Твой папа не думал, что ты к ним подойдешь и заговоришь; ему стало очень больно.

– Кто эта девушка?

– Моя сестра, актриса, – сказала Ингрид, – не кинозвезда, но в Норвегии знаменита, играет в театре. Я убедила твоего папу взять ее с собой. Я думала, это будет отличный урок твоей мамаше – она все время говорила ему, когда он сможет тебя увидеть, что он должен для этого делать, словом, командовала им как хотела. Она даже указывала ему, кого с собой приводить!

– Я знаю.

– Ну вот я и подговорила его взять с собой мою сестру и разыграть спектакль, словно она по уши влюблена в Уильяма. Я им сказала: «Пусть эта шлюха думает, что вы влюблены! Пусть она думает, что вся ложь, которой она до отвала кормит Джека, стала правдой!» Но тут ты взял и подошел к ним, они не знали, что делать. Разумеется, у твоей мамы началась истерика, и она тебя увела. Она всегда тебя уводила.

– Так и есть, – сказал Джек.

– Твой папа сказал мне: «Возможно, прощение – лучший метод, Ингрид». Но я возразила ему, что против Алисы методов нет, ее ничем не проймешь. Ведь ты так и не пронял ее, Джек?

– Нет, против нее нет приема.

– Твой папа сказал мне: «Ингрид, Господь желает, чтобы мы прощали друг друга». В этой фразе заключено все, что я знаю про его религиозность, Джек.

За окном стемнело, в Стенспаркене стало безлюдно, единственным светом в квартире оставалась свеча на столе.

– Джек, гляди, как темно, – шепнула ему на ухо Ингрид, – для меня ты все тот же маленький мальчик. Я не могу отпустить тебя одного домой в такой час.

У нее был такой тон, словно это еще одно нетрудное решение, каких масса в ее квартире. Тут все решения принимались без труда.

Целоваться с Ингрид Амундсен было легко, почти как с любой другой женщиной; правда, она, когда глотала, издавала какой-то странный звук, но Джеку он не показался неприятным. Джек гладил татуировку на груди у Ингрид, «неправильную» работу своей матери, там, где ее с такой радостью трогали дети.

Грудей у Ингрид считай что не было, а синие вены на руках ярко просвечивали сквозь почти золотистую кожу – точно так, как он помнил. Еще одна вена начиналась у горла и спускалась между ее крошечных грудей; она пульсировала, словно там у нее под кожей жил какой-то зверек. Наверное, он-то и мешал ей говорить по-человечески. Вены Джек запомнил без ошибок.

– Я часто думала, кто из нас был сильнее травмирован, но ведь в итоге мы с тобой получились нормальные? – спросила Джека Ингрид; ее голос в этот миг показался ему ужасным.

– Да, наверное, – сказал Джек.

Он совсем не чувствовал себя нормальным, а как себя чувствует Ингрид, не мог сказать. Вокруг нее существовала некая аура грусти, с которой она смирилась. Нетрудно представить, какое впечатление она поначалу производит на окружающих и как от этого страдает. Джек даже разозлился на ее сына – почему он уехал в этот Берген, что, не мог остаться в Осло с матерью?

И однако, жизнь Ингрид, ее цельность, ее здоровье – несмотря на затрудненную речь, она – не калека, а нормальный человек, так ему казалось, – привлекала Джека куда больше, чем жизнь Андреаса Брейвика, уж какая она у него там была. Слова Андреаса – мол, Ингрид ни в чем не сумела добиться успеха – показались теперь Джеку заносчивыми, высокомерными (не говоря уж о том, что он попросту не прав). Она такая красивая женщина, несмотря ни на что; Алисе не составило труда заставить Джека поверить, что Ингрид и Уильям любовники (но какой мужчина отказался бы стать любовником Ингрид?).

– Конечно, нигде твоему папе уже не было так плохо, как в Копене, – сказала Ингрид, – но проблемы с твоей мамашей никак не хотели решаться. Во всяком случае, в Хельсинки эта история не закончилась. Алиса там из кожи вон лезла, только бы побольнее его задеть; но она не сумела добиться желаемого. У меня такое впечатление, что в Хельсинки у твоей матери начал кончаться бензин.

Джек был того же мнения.

– А что произошло в Хельсинки?

– Я всего не знаю, Джек. Алиса попробовала разрушить одну пару, это были две лесбиянки, но потерпела неудачу. Они обе переспали с ней, с удовольствием наверное (а может, и нет), но остались друг с другом!

– А что это за женщины?

– Студентки из музыкального училища, ученицы твоего отца, лучшие, как и я с Андреасом. Одна из них играла на органе, другая – на виолончели.

– Ритва и Ханнеле – лесбиянки? – сделал круглые глаза Джек.

– Имена знакомые, – сказала Ингрид, – но дело не в них; главное – твоя мать не получила чего хотела. Но и папа твой тоже.

– Ты поддерживала с ним связь?

– Да, пока он не переехал в Амстердам, – ответила Ингрид. – Оттуда он мне уже не писал, и я ничего не знала. После Хельсинки я потеряла его след.

Поцелуи стали увлекательнее, с речью у нее и правда проблемы, но что касается поцелуев – никаких! Что-то, правда, не так во рту – что-то у нее там дрожит, может последствия травмы или чего-то в этом роде, в общем, не важно, главное, эта дрожь возбуждала Джека.

Наверное, не время ее сейчас спрашивать, но тут в голову Джеку пришла мысль – она же переписывалась с папой, пока он жил в Хельсинки. Может, за этим что-то кроется?

– Ингрид, у вас с папой что-то было? В романтическом смысле, я имею в виду?

– Какой плохой мальчик! Как ты можешь задавать такие вопросы даме! – расхохоталась Ингрид. – Твой папа был красавец и милый человек, но не мой тип. Для начала слишком мал ростом.

– Ниже меня?

– Немного ниже, но не сильно. Разумеется, в положении лежа у меня с ним ничего не было! – снова рассмеялась она и схватила Джека за пенис; этот «жест» он давно научился воспринимать как знак, что собеседнице надоел данный конкретный разговор и она хочет, так сказать, сменить тему.

– Значит, я тоже не твой тип? – спросил он.

Она все смеялась – самый естественный звук, который она способна воспроизвести (не считая игры на пианино).

– У меня свои причины спать с тобой, Джек, – только и сказала она ему.

– Какие же?

– Я тебе скажу, но сначала мы займемся любовью – один раз, а потом второй, третий, и так до бесконечности; вот после этого я тебе скажу, обещаю.

В ее голосе звучали страсть и нетерпение. Джек начал с того, что поцеловал ее татуировку, это ей очень понравилось.

Утром он разбудил ее, снова поцеловав татуировку; как на нее ни смотри, кажется, будто она истекает кровью. Ингрид, не открывая глаз, улыбнулась.

– Да-да, продолжай, – сказала она; Джек продолжил. – Если будешь целовать меня там, я расскажу тебе, каким представляю себе ад.

Тут она распахнула глаза: видимо, ад – это такая тема, что просыпаешься. Джек, конечно, целовал ее, как она просила.

– Если ты делаешь людям больно, если ты делаешь это сознательно, то попадаешь в ад, – сказала Ингрид. – А в аду тебя заставляют смотреть на людей, которым ты сделал больно, ну, на тех, кто еще жив. А если вдруг два человека из тех, кого ты ранил, встречаются, то ты видишь их особенно четко. Но слышать их не можешь! Потому что в аду все глухи. Ты вынужден смотреть на людей, которых пытал, но не слышишь, что они говорят. Но поскольку ты в аду, а не где-нибудь, то ты думаешь, конечно, что они говорят о тебе; ты только на это и способен – воображать, что они про тебя говорят, но глаз оторвать от них у тебя нет сил. А теперь целуй меня еще, целуй везде!

Джек расцеловал ее везде, как она просила, они снова занялись любовью.

– Да, Джек, какую же бессонную ночку мы организовали твоей мамаше, – сказала Ингрид. – Она не сомкнула глаз, все смотрела.

Джек снова заснул, а проснулся под негромкие звуки фортепиано; в квартире пахло кофе. Он вылез из кровати и прошел в гостиную, там за пианино сидела обнаженная Ингрид.

– Хорошо вот так просыпаться? – спросила она, не оборачиваясь.

– Еще бы!

– Теперь нам надо одеться, а потом ты уходишь. У меня скоро первый ученик.

– Хорошо, – сказал Джек и собрался в ванную.

– Но сначала поцелуй меня, пока эта шлюха смотрит, – сказала Ингрид.

Джек мало что знал о религии. Видимо, его папа и правда был из тех, кто прощает. Ингрид My, ныне Амундсен, – из тех, кто прощать не собирается; она не простила ни Андреаса Брейвика, ни Алису. Целуя Ингрид в губы, Джек подумал, что он тоже не из тех, кто любит прощать.

А в это время Алиса горела в аду и смотрела на них, видимо очень жалея, что сделала Ингрид не ту татуировку; по крайней мере, так думал Джек Бернс.

Глава 29. Правда

Настоящей Финляндии Джек не увидел; он прилетел поздно вечером и путь из аэропорта в Хельсинки преодолел в кромешной тьме. Стоял апрель, но было холодно, и будь температура на градус-другой ниже, вместо дождя шел бы снег.

Он остановился в отеле «Торни»; вестибюль второго этажа показался ему незнакомым – большой круглый зал, совсем не похожий на располагавшийся здесь некогда Американский бар, где, как помнил Джек, сидела разнообразная молодежь и кое-какие бравые девчонки. Старинный лифт был на месте – когда-то он «временно не работал», а ныне услужливо бегал вверх-вниз по первому требованию.

Американский бар канул в Лету, но отель «Торни» сохранил свою привлекательность для молодежи – на первом этаже открылся ирландский бар под названием «О’Малли», везде трилистники и «Гиннесс» в розлив. Людям вроде Джека Бернса не стоит появляться в таких местах – там слишком много любителей кино, больше, чем в самом Лос-Анджелесе; но у Джека не было выбора – он не голоден и выспался в самолете.

Там выступала довольно неплохая ирландская фолк-группа – скрипач, гитарист и певец. Джек поговорил с ними в перерыве, певец, оказалось, любит Йейтса, а сам переехал в Финляндию из Ирландии пятнадцать лет назад.

Юные финны в баре были такие скромняги, что подойти к Джеку не решались, хотя и пожирали его глазами. Ирландцы снова начали свою музыку, и тогда две финские девочки набрались смелости заговорить с Джеком. На бравых девчонок совсем не похожи, вели себя очень осторожно, Джек никак не мог понять, чего они от него ждут и чего хотят. Одна начала флиртовать с ним, затем уступила эту роль второй.

– Под эту музыку не потанцуешь, – сказала первая.

– Но с тобой, мне кажется, можно танцевать и без музыки, – сказала вторая.

– Угадала, – ответил Джек.

– Ты небось думаешь, я чего-то тебе предлагала, – сказала она.

Джек не собирался портить чудесные воспоминания об Ингрид My, что неизбежно случилось бы, переспи он с этими двумя финками. К тому же он почувствовал, что немного проголодался, и сказал девушкам «до свидания». Одна из них ответила:

– Похоже, тебе нужен кто-то другой, мы тебе не подходим.

– Верно-верно, на самом деле я ищу пару лесбиянок, – сказал Джек.

Боже, какое расточительство – бросить такую реплику в каком-то несчастном ирландском баре в Хельсинки!

Он отправился в вестибюль и спросил портье, существует ли до сих пор ресторан «Сальве».

– Это была довольно популярная забегаловка у матросов.

– Матросы давно его забросили, – ответил портье. – Кроме того, Джеку Бернсу там нечего делать, заведение слишком «местное».

Джек, конечно, зарегистрировался в отеле как Джимми Стронах и решил, что поступил мудро – слишком много кинофанатов в ирландском баре.

Он поднялся в номер и переоделся в «спецуху для тату-салона», как называла это Лесли, – джинсы и черная водолазка. Миссис Оустлер положила ему еще и Эммин жакет, рукава длиннее, чем нужно Джеку, но ему жакет нравился.

По дороге в «Сальве» – старомодный ресторан, заведение, где подают еду без изысков, но зато по-домашнему вкусную, – Джек отметил, что теплее на улице не стало. Хельсинки, как помнил он, не лучшее место для людей, неуверенных в себе, и если это по сию пору так, то портье был прав, утверждая, что «Сальве» не место для кинозвезд. Среди клиентов были явные любители посмотреть время от времени фильм-другой, только вот беда – ленты с Джеком Бернсом им явно не нравились.

Официантки выглядели точно так, как Джек их запомнил, – довольно пожилые, уставшие. Он вспомнил ту, которая невежливо разговаривала с его мамой, жену «мясника» Сами Сало; она и сейчас вполне подошла бы ресторану. Крутая баба – называла маму «крошка»; правда, подумал Джек, грубила она, скорее всего, вовсе не потому, что мама переманивала у ее мужа клиентов. Впрочем, кто знает, может, она вовсе и не была ему женой.

Джек помнил ее хорошо – невысокая, крепко сбитая женщина, одежда на пару размеров меньше, чем нужно. Она на каждом шагу морщилась, словно у нее болели ноги, а ее толстые руки дрожали.

Он старался ни на кого пристально не смотреть и уж точно не заглядывать никому в глаза; тут к нему подошла официантка вытереть стол, в руках мокрая тряпка, Джек, впрочем, и на нее постарался не смотреть. Полная противоположность миссис Сало – та толстенная, эта худющая (впрочем, может, у миссис Сало только руки жирные, Джек понял, что не помнит точно), сутулится, выглядит грубовато, но при этом лицо продолговатое и глаза как у кошки, можно сказать, красивая, только устала сильно. Вытерев стол, она встала подбоченясь, видимо за вечер ни разу не присела.

– Надеюсь, вы кого-нибудь ждете, – сказала она. – Вы ведь не один будете обедать?

– Сюда что, нельзя ходить одному?

– Вам сюда точно нельзя ходить одному, – заметила она. – Больше того – вы были бы даже в большей безопасности, приди вы сюда в женском платье.

– Я рассчитывал узнать у вас, где я могу сделать себе в Хельсинки татуировку, – сказал Джек. – Насколько я помню, «Сальве» – лучшее место, где могут порекомендовать тату-салон.

– Верно, и лучший рекомендатель – я, – сообщила официантка. – Впрочем, я серьезно – если вы пришли сюда один, позаботьтесь хотя бы о том, чтобы уходить в компании.

– А как насчет татуировки?

– Кинозвездам они не нужны, – сказала она, – кто вас будет снимать обнаженным с татуировкой?

– А грим на что? – парировал Джек.

– В тату-салон вам тоже не стоит ходить одному, – предупредила официантка. – Вы к нам кино снимать приехали?

– Сказать по правде, мне нужна пара лесбиянок. Но для начала я хочу знать, где можно сделать татуировку, – сказал Джек.

Тут она впервые улыбнулась – выбит верхний клык, ага, наверное, поэтому она редко улыбается.

– Если вы тут один, я вас провожу домой, – сказала она. – От пары лесбиянок вы многого не добьетесь.

Джек представил, как он выглядит в ее глазах, крупным планом; потом понял, что она прочитала его мысль, а затем осознал, что очень устал и хочет подольше насладиться воспоминанием о ночи с Ингрид My.

– Не думайте, я не гожусь вам в матери, просто я выгляжу старше своего возраста, – сказала она.

– Это тут ни при чем, просто я устал с самолета, – сказал Джек. – Я много ездил в последнее время.

– Если вы оказались у нас, то это чистая правда.

– Принесите мне гольца, – попросил Джек.

– А что выпить?

– Я не пью.

– Я принесу вам пива, – сказала официантка. – А вы притворяйтесь, что пьете.

Мудрое решение – местные весь вечер поднимали в его честь бокалы. Тон, правда, был не дружеский, а мрачный, даже враждебный. Джек в ответ поднимал свой бокал и притворялся, что пьет; никто и не заметил, что уровень жидкости остается таким же, а может, им было просто наплевать. Если в Финляндии и были фанаты Джека Бернса, они хорошо умели скрывать свои чувства.

Джек не стал приглашать официантку с собой, она не обиделась, но велела не выходить из-за стола, пока не придет такси; она отпустила Джека, лишь когда машина припарковалась у дверей. Для надежности она проводила его.

– Меня зовут Марианна. Вообще-то, бывают финские имена и посложнее.

– Еще бы, – ответил Джек.

На прощание она дала ему черно-белую визитку, страшноватенькую на вид, от салона «Утиные татуировки». На визитке был весьма искусно изображен Утенок Дональд, только с косяком в клюве и красными глазами, ясно, что не просто под кайфом, у него реально поехала крыша, а вокруг шеи не шалью, а удавкой висит змея.

Еще на визитке был написан от руки номер телефона.

– Это мой домашний, – сказала Марианна, – у меня есть пара татуировок, с удовольствием их вам покажу, когда отдохнете.

– Спасибо, Марианна.

– Вам нужен татуировщик по имени Диего, – сказала она.

– Не очень-то финское имя.

– Он, вообще-то, итальянец, но родился здесь, – сказала Марианна. – Он уже пятнадцать лет в этом бизнесе.

Салон Диего располагался на улице Калеванкату, в десяти минутах от «Торни», как объяснил наутро Джеку портье. Он подсказал ему и спортзал близ отеля, «Кунтокескус мотивус».

– Не мучайтесь, называйте его просто «Мотивус».

Чисто прибранное место, много удобных тренажеров, впрочем Джек не смог сосредоточиться на тренировке – рядом занимались аэробикой беременные женщины, делали какие-то чудовищно опасные упражнения.

По дороге к Диего Джек миновал магазин с порнографией, в витрине его внимание привлек немецкий журнал «Беременные женщины» – в самом деле, внутри фотографии исключительно беременных, исполняют еще более опасные упражнения. Кажется, беременность стала у Джека темой дня – не слишком приятной.

Хельсинки показался ему одной большой стройплощадкой. В итоге он забрел в район, построенный русскими сто с лишним лет назад, «Утиные татуировки» располагались прямо напротив Русского военного госпиталя. Когда-то это был матросский район, куда ни плюнь – везде бары и рестораны для моряков вроде «Сальве», но в последние годы район делается все моднее и моднее, поведал Диего Джеку.

Низкорослый мужчина с добрыми глазами, эспаньолка, руки все в татуировках, одна – маленький портрет женщины, почти фотография, другая – куда менее «благородная дама», естественно голая, а при ней утенок. У Диего были и другие татуировки, но Джеку лучше других запомнилась обнаженная с утенком.

Джеку понравился Диего; он не встречал Дочурку Алису, но слыхал о ней. У него трое детей, он не часто ездит на слеты татуировщиков; учился у Фербера в Берлине, работал в Кейптауне, собирался в Таиланд за татуировкой ручной работы от монаха в буддийском монастыре.

– Татуировка на весь живот, – объяснил он.

Диего специализировался на «больших произведениях», недавно наколол кому-то на спине целую киноафишу.

С ним работали два подмастерья, один мускулистый в камуфляжных штанах и черной футболке с рекламой бурбона «Джек Дэниелс», другая – блондинка по имени Тару, специалистка по пирсингу (у самой серебряная шпилька в языке). Еще там был приятель Диего по имени Нипа, который рассказал Джеку жуткую историю, как уронил в унитаз книгу, свой любимый роман; с тех пор он занят тем, что изобретает различные способы привести пострадавшую книгу в божеский вид.

Джек расспросил Диего про тесную связь татуировок и моря. У того первая лодка появилась в пятнадцать лет. «Блестки» в «Утиных татуировках» были отличные – индейские вожди, драконы, черепа, птицы, «харлеи» и бесконечные мультперсонажи, особенно утки, в самых разных видах.

Диего сказал, что не особенно любит кино, вот его трое детей другое дело, а также Тару и парень в камуфляже, они видели все фильмы с Джеком. Нипа больше любил читать, чем смотреть (ну, этот вывод можно было сделать уже из его туалетной катастрофы).

– А не делали ли вы татуировок некоему органисту по имени Уильям Бернс? – спросил Джек. – В мире ваших коллег он известен под прозвищем Партитурщик, я слышал, будто все его татуировки – это ноты. Говорят, у него все тело ими покрыто.

– Может быть, – сказал Диего. – Я его не татуировал, вообще ни разу не видел, но слышать слышал. Говорят, в самом деле белой кожи у него осталось совсем немного!

Вернувшись в «Торни», Джек попробовал написать письмо Мишель Махер. Она же дерматолог, наверное, она знает, почему людям с татуировками на всем теле холодно. Впрочем, начинать с такого вопроса письмо человеку, которого ты не видел пятнадцать лет, странно – более того, что, если людям, татуированным с ног до головы, только кажется, что им холодно? Может, это просто у них такая навязчивая идея и кожа тут совершенно ни при чем?

Сами татуировщики придерживались разных мнений по этому поводу; Алиса считала, что почти все люди с татуировками по всему телу чувствуют холод, но ее коллеги, с которыми Джек разговаривал у нее на поминках, сказали ему, что это все ерунда и татуированные ничем не отличаются от обычных людей.

– Тем, кому холодно, или всегда было холодно, или они просто сбрендили по дороге, только и всего, – сказал Дан из Северной Дакоты.

Но с другой стороны, как еще начать Джеку письмо Мишель Махер после пятнадцати лет молчания?

Дорогая Мишель!

Я сейчас в Хельсинки, ищу пару лесбиянок. А ты чем занята?

Наверное, такое начало «чересчур странное». Джек скомкал листок и выбросил его в корзину. Лучше начать как-нибудь издалека.

Дорогая Мишель!

У меня новость – моя мама умерла. Оказалось, она всю жизнь лгала мне про отца – и, кажется, про все остальное тоже; все, что она мне говорила, видимо, сплошная ложь. Я сейчас в Европе; когда-то я думал, что на этом континенте мой папа переспал со всем, что движется, но оказалось, все наоборот – это моя мама трахалась с кем попало, в частности насиловала тринадцатилетних мальчиков и соблазняла лесбиянок.

Любопытная история. Ты думаешь, ты все знаешь про свою жизнь, а копнешь – и выясняется бог знает что!

Этот лист бумаги Джек тоже выкинул. В итоге он решил, что единственный способ открыть переговоры с Мишель – это притвориться, что у него кожное заболевание. Нет, постойте-ка! Про что она ему написала? А-а, пожелала удачи со сценарием по «Глотателю»! Вот оно! Мишель – фанатка книг Эммы Оустлер. Наверное, можно подойти с литературной стороны, это произведет нужное впечатление.

Дорогая Мишель!

Спасибо за письмо. Я в самом деле был очень близок с Эммой Оустлер, хотя мы никогда и не занимались любовью, она только держала меня за пенис. Когда пишешь по книге сценарий, всегда приходится что-то менять, поэтому и мне пришлось кое-какие вещи переделать. Например, я заменил имя порнозвезды – ну разве я похож на человека по имени Мигель Сантьяго? Кроме того, никакой порнографии в фильме не будет – я придумал совсем другое кино. На порнографию будут только намеки. Кстати, мне говорят, что пенис у меня довольно маленький (в смысле, бывают и подлиннее).

Письмо Мишель Махер решительно не хотело писаться. Для Мишель он явно «чересчур странный», да не только для нее – для любого человека, который отчаянно не страдает от одиночества, не сошел с ума, не остался в детстве, не несет в сердце вечную скорбь (или по иной причине пребывает в депрессии), не изменяет мужу, не имеет татуировок (скажем, осьминога на заднице), не является пожилой женщиной, которая не прочь трахнуть кого-нибудь помоложе!

Вдобавок Джек израсходовал всю фирменную бумагу отеля «Торни». Он был в ярости, день не удался – всё эти чертовы беременные бабы с их чертовой аэробикой, ну и плюс немецкий порножурнал (Джек едва не пошел купить его). На самом деле, понял Джек, и его стало трясти, он хочет заняться любовью с милой беременной женщиной – вроде как с женой, как с женщиной, которая вскоре родит его ребенка, как с Мишель Махер (он до сих пор на это надеялся).

Но это все мечты, ведь Джек не голоден и не устал; его реальный шанс – это снять кого-нибудь в ирландском пабе или позвонить Марианне. Впрочем, когда она закончит работу, Джек будет уже «слишком усталым», а искать «бравую девицу» в ирландском пабе – увольте, это просто унизительно.

Не дожидаясь вечера, Джек позвонил в Академию имени Сибелиуса и поинтересовался, не может ли кто подсказать ему, где найти двух выпускниц, которые учились там в семидесятые. Это оказалось непросто – для начала на том конце провода никак не могли предоставить Джеку человека, сносно говорящего по-английски, а потом, ведь Джек не знал фамилий своих девушек! Вот уж поистине поиски черной кошки в темной комнате.

– Я понимаю, вы будете смеяться, но мне нужны Ханнеле и Ритва, Ханнеле играла на виолончели, а Ритва на органе, и еще они были вместе, это все, что я знаю.

– Вместе? – переспросила женщина на другом конце провода.

У нее сомневающийся тон, как у опытного букиниста, который про себя уверен, что вы неправильно запомнили название нужной вам книги, но ведет себя вежливо.

– Ну да, они вроде как лесбиянки, – сказал Джек.

В ответ последовал глубокий вздох.

– Вы, наверное, журналист, – сказала женщина таким тоном, словно журналист – синоним насильника.

– Нет, что вы, меня зовут Джек Бернс, я актер, – сказал Джек. – Эти девушки учились у моего отца, Уильяма Бернса, органиста. Я их видел еще ребенком, они были знакомы с моей мамой.

– Ах вот как, – сказала женщина. – Значит, я говорю с самым настоящим Джеком Бернсом?

– Да-да, с самым настоящим.

– Ах вот как, – повторила она, – что же, Ханнеле и Ритва не так знамениты, как вы, мистер Бернс, но в Финляндии они весьма знамениты.

– В самом деле?

– Да, в самом деле, – повторила женщина. – Отыскать их в Хельсинки проще простого. Вы могли спросить первого встречного и получили бы ответ.

Джек молчал, женщина, подождав, снова вздохнула, видимо тщательно выбирала слова:

– Я едва могу удержаться от искушения, Джек Бернс, но все же не стану спрашивать вас, как вы сейчас одеты.

Джек позвонил портье и заказал что-нибудь поесть, а заодно пачку фирменной бумаги. Он подавил в себе слабое желание пойти попытать удачу в ирландском пабе, а также желание посильнее – позвонить Марианне.

На следующее утро он встал рано и отправился в спортзал «Мотивус».

Он не знал, как ему подойти к Ханнеле и Ритве, как завести разговор. Играли они в церкви с непроизносимым названием Темппелиаукионкиркко, она же Церковь в скале. Церковь эта была знаменита на всю Финляндию, не меньше самих Ханнеле и Ритвы. Она находилась как бы под землей, вытесана в породе и накрыта медным куполом – ультрамодернистский дизайн, видимо, так можно добиться более качественной акустики. Там все время шли концерты и, конечно, службы по воскресеньям (по лютеранскому обряду).

– Там все очень лютеранское, – поведала Джеку женщина из академии (и что только она имеет в виду, подумал он).

Ритва служила главным органистом (бессменный исполнитель на воскресных службах), а Ханнеле часто ей аккомпанировала. Джек поинтересовался, много ли в мире написано музыки для дуэта орган – виолончель (он сам впервые слышал о таком), но дама из академии сказала, что Ханнеле и Ритва знамениты своими «импровизационными талантами». Да уж, лесбийской паре приходится развивать «импровизационные таланты», подумал Джек; еще бы, если, как говорила Ингрид My, они в самом деле обе переспали с Алисой, но не расстались после этого, то, значит, они и правда умеют ставить успешные эксперименты.

На всю Финляндию прославились не только их выступления, но даже репетиции, народ в обеденный перерыв ходил в Церковь в скале, только чтобы послушать, как они «разминаются». Джек подумал, в таком контексте с ними будет непросто завязать разговор – и Ханнеле, и Ритва, и сам он слишком знамениты, чтобы окружающие уважительно относились к их праву на личную жизнь. Наверное, лучше появиться в церкви сразу после обеда и пригласить их обеих на ужин.

Джек заканчивал тренировку (подъемы туловища из положения лежа), когда поток его мыслей прервали – ни с того ни с сего его тренажер окружили с полдюжины беременных из группы по аэробике, видимо, подумал он, у них только что закончилось занятие, эти их опасные упражнения. Джек размышлял о Мишель Махер, кроме того, его беспокоили воспоминания о картинках из немецкого журнала, и на этом фоне толпа беременных женщин привела его в смятение. Вид у них был откровенно агрессивный и угрожающий, Джека прошиб холодный пот.

– Привет, – сказал он, лежа на спине.

– Привет, – ответила тренер по аэробике, молодая темноволосая женщина с привлекательным овалом лица и миндалевидными глазами.

Пока она вела занятие, Джек видел ее только со спины, поэтому не знал, что она тоже беременна.

– Ты похож на Джека Бернса, ну, который актер, – сказала самая беременная из присутствующих.

Джек позднее очень удивился, узнав, что это были ее последние слова перед началом схваток.

– Но этого не может быть! Что Джеку Бернсу делать у нас тут, – вступила другая женщина. – Но ты просто вылитый Джек Бернс.

– Это какое-то проклятие, – с горечью в голосе ответил им Джек. – Ну что мне делать, если я на него похож. Вот ведь сволочь, я его просто ненавижу!

Не стоило ему так говорить – это была реплика Радужного Билли, он произносит ее за фильм трижды, всякий раз о разных людях.

– Это он! – закричала третья женщина.

– Я знала, что ты Джек Бернс, – сказала самая беременная. – От Джека Бернса у меня всегда мороз по коже, а я едва тебя увидела, как по спине побежали мурашки!

– Ну, значит, этот вопрос закрыт, – сказал Джек, продолжая лежать на спине; с момента, как они его обступили, он не шелохнулся.

– А какое кино ты у нас снимаешь? – спросила четвертая. – Кто еще с тобой играет?

– Нет, я тут не на съемках, – ответил Джек, – я материал собираю.

Пятая женщина застонала, словно схватки у нее начались именно от известия о том, что Джек Бернс, видите ли, собирает в Хельсинки материал, – знаем мы, мол, какой материал обычно собирает Джек Бернс. Половина дам покинули Джека – получив ответ на свой вопрос, они потеряли к актеру интерес. Остались тренер по аэробике и еще две женщины, среди которых была и самая беременная.

– Что за материал-то? – спросила тренер.

– Это любопытная история, произошла она давно, двадцать восемь лет назад, если быть точным, – начал Джек. – Главный герой – органист, у которого развилось пагубное пристрастие к татуировкам, а главная героиня – дочь человека, который сделал органисту его первую татуировку. У них рождается ребенок. Это лишь одна из версий того, что произошло, есть и другие; как бы то ни было, они расстаются.

– Ты играешь органиста? – спросила самая беременная.

– Нет, я играю ребенка – ну то есть человека, в которого он вырос спустя двадцать восемь лет, – ответил Джек. – Я пытаюсь выяснить, что на самом деле произошло между моими родителями.

– Какая печальная история! – сказала единственная женщина, которая до сих пор не произнесла ни слова. – Я не понимаю, зачем вообще снимают такие фильмы!

Она повернулась и ушла прочь, наверное в раздевалку, а самая беременная – за ней. С Джеком осталась тренерша.

– Ха-ха. Ты ведь не сказал, что собираешь материал для фильма, – сказала она.

– Верно подмечено, я этого не сказал, – признался Джек. – Материал нужен мне вовсе не для кино.

– Может, тебе нужна помощь? – спросила она. Беременна на седьмом, а то восьмом месяце, пупок торчит, словно набухший сосок, из-под трико. – По женской части.

– Беременные еще ни разу не оказывали мне такую помощь, – сказал Джек.

– Я не замужем, у меня даже друга нет, – сказала она. – Мой ребенок – нечто вроде эксперимента.

– Ты что, сама умудрилась его изготовить?

– Обратилась в банк спермы, – сказала она, – так что его отец – анонимный донор. Тебя ведь не интересует, как устроена сама процедура?

Лежа на спине, Джек поступил как обычно – принял поспешное решение, из которых почти целиком и состояла его половая жизнь. Он воображал, что хочет переспать с беременной, и поэтому решил, что переспит с тренершей по аэробике из «Мотивуса» – вместо того, чтобы прежде попытаться назначить встречу с Ханнеле и Ритвой, лесбиянками, ради которых он и приехал, собственно, в Хельсинки.

Джек убедил себя, что от органистки и виолончелистки, которые были вместе, когда в финской столице жили его мама и папа (и которые не расстались до сих пор), не узнает ничего нового. Матери Джека удалось и здесь ввести его в заблуждение – она сказала ему, что они спали с папой, в то время как это она спала с ними. Конечно, они могут раскрыть Джеку глаза еще на пару-другую деталей подобного рода, но все это такие пустяки, что их можно обсудить за чашкой кофе; ужин для этого не потребуется.

Джек решил зайти в Церковь в скале во время репетиции и подождать, пока Ханнеле и Ритва не закончат. Он предложит им зайти куда-нибудь поговорить, этого будет достаточно. Джек решил, что нет ни малейшего резона отказываться от возможности провести в Хельсинки ночь с беременной тренершей по аэробике. Как выяснится впоследствии, резон был, и еще какой, но Джек пошел на поводу у мощного инстинкта, который знаком стольким мужчинам, а именно желания быть с женщиной определенного типа, которое запрещает разуму подумать о ней не как о типе, а как о конкретном человеке с конкретной историей, в нашем случае – разобраться, что она за личность, тренер по аэробике по имени Мария Лиза.

Они назначили свидание, при этом им пришлось сходить к стойке в зале и попросить бумаги, их все видели. Мария Лиза написала Джеку свое имя и номер мобильного, в ответ получила бумажку от Джека и очень удивилась – какой такой Джимми Стронах? Джек объяснил ей, что останавливается под именами своих персонажей в фильмах, еще не вышедших на экран.

Он покинул спортзал и первым делом отправился в порномагазин за журналом «Беременные женщины», который затем отнес в номер. Картинки в журнале одновременно пугали и возбуждали его.

Уходя из отеля в церковь, Джек выбросил мерзкий журнальчик в мусорное ведро – не у себя в номере, а рядом с лифтом. Впрочем, такие картинки так просто из памяти не выкинешь, они преследуют тебя долгие годы, иногда всю жизнь; позы этих беременных женщин и прочее, что они выделывали на фотографиях, остались с Джеком до самой смерти, наверное, они пойдут с ним и в ад, где, если верить Ингрид My, ты ничего не слышишь, зато видишь тех, кому сознательно сделал больно. Они все время о тебе шепчутся, а ты, бедный, ни черта не можешь понять!

В тот день в Хельсинки Джек понял, каким, вероятно, будет его личный ад. Целую вечность он будет наблюдать, как беременные женщины занимаются сексом в неудобных позах. Они будут говорить о нем, а он не будет их слышать. Он проведет целую вечность, гадая, о чем они беседуют.

Джек нашел, что купол Церкви в скале изнутри похож на перевернутый вок. Скала, собственно, служила стеной и выглядела очень по-язычески, казалось, купол – это яйцо, торчащее из кратера, оставленного метеоритом. Вокруг церкви стояли жилые дома, похожие друг на друга, как близнецы, – массовые постройки для среднего класса тридцатых годов.

Органист сидел так, что ему были видны левые ряды скамей. В центре «сцены» стояли скамьи для хора; хор играл важную роль. Органные трубы из меди выглядели очень современно на фоне темного и светлого дерева корпуса. Окруженная камнем кафедра проповедника напомнила Джеку фонтанчик-поилку.

Было часа два дня, Джек сидел и слушал Ханнеле и Ритву, Ритва сидела к нему боком, на скамье перед мануалом, а Ханнеле – лицом, расставив ноги и зажав виолончель между ними. Кроме Джека, их слушали еще несколько человек, они тихо вошли, а потом так же тихо ушли. Джек понял, что женщины сразу его узнали – наверное, даже ждали (видимо, их предупредила дама из академии): Ханнеле просто кивнула и улыбнулась, Ритва пристально взглянула и тоже улыбнулась.

Играли они далеко не только церковную музыку, да и церковная была крайне необычная. Джек со своими канадскими корнями узнал мелодию Леонарда Коэна «Если ты захочешь» – он впервые слышал ее в переложении для органа и виолончели. Американский опыт позволил ему узнать Ван Моррисона, «Когда Бог озаряет меня Своим светом». Ханнеле и Ритва играли блестяще, даже Джек сразу понял, что совместное исполнение для них – сродни дыханию. Он очень зауважал их – хотя бы за то, что они сумели пережить травму, нанесенную им мамой, и остаться вместе.

При Джеке они отрепетировали и две традиционные вещи – «Воспоем славу Иисусу» и «Приди, приди, Иммануил». «Иммануил» – гимн для рождественского поста, особенно популярный в англиканской и шотландской традиции, но вовсе не в финской; так потом объяснили Джеку Ханнеле и Ритва. Просто оба гимна очень любил Уильям.

– Он нас и научил, – сказала Ритва. – Нам плевать, что сейчас не ноябрь.

Они отправились пить чай в просторную уютную квартиру Ханнеле и Ритвы, располагавшуюся в одном из домов-близнецов близ церкви. Девушки соединили в одну две квартиры, оттуда открывался вид на купол Церкви в скале. Как и церковь, квартира была обставлена по-современному – почти не было мебели, по стенам черно-белые фотографии в металлических рамках. Обе женщины вели себя весело и дружелюбно. В свои почти пятьдесят лет они не пугали Джека, хотя в четыре года он их очень боялся.

– Ты – первая женщина, у которой я видел небритые подмышки, – сказал Джек Ханнеле.

Он умолчал, что помнит цвет тех волос – тоже русые, но темнее, чем у нее на голове, и про родимое пятно у пупка.

Ханнеле рассмеялась:

– Обычно все запоминают родимое пятно, а не подмышки, Джек.

– Пятно я тоже помню, – сказал он.

Ритва не изменилась – такая же невысокая и пухлая, длинноволосая, красивая, она носила исключительно черное, как и тогда.

– Я помню, как ты заснул и как до этого изо всех сил пытался не заснуть! – сказала она ему.

Он объяснил им, что думал тогда, будто они пришли к Алисе за разбитым сердцем потому, что спали с папой.

– С Уильямом?! – воскликнула Ханнеле и пролила чай.

Ритва едва не свалилась под стол со смеху.

Этим двум лесбиянкам было так хорошо друг с другом, что они без задней мысли флиртовали и с Джеком, и с другими юношами – они были совершенно уверены, что их никак нельзя понять превратно.

– Впрочем, что я удивляюсь, – сказала Ханнеле. – Уильям ведь говорил нам, что твоя мать способна внушить тебе что угодно, любую ложь. Ритва и я, надо сказать, ее недооценили – она была готова зайти очень далеко.

Ханнеле объяснила, что их роман с Ритвой тогда только начинался и они не давали друг другу никаких обещаний, и вот тогда-то с ними и встретилась Алиса; девушки решили, что переспят с нею в качестве эксперимента, проверят свою любовь на прочность.

– Джек, это был тысяча девятьсот семидесятый год, – сказала Ритва, – мы с Ханнеле были еще очень молоды, в таком возрасте думаешь, что любые отношения можно рассматривать как эксперимент.

Уильям предупредил их, какая опасность исходит от Алисы, он рассказал им про нее все. Но девушки решили, что если изменят друг другу «на пару», то их чувства не пострадают.

– Мы даже представить не могли, как нам будет больно, – сказала Ханнеле Джеку. – Поэтому мы решили хорошенько отплатить твоей мамаше. Наша татуировка – символ нашей неверности друг другу, ран, которые мы друг другу нанесли; мы сделали ее с тем, чтобы никогда больше друг другу не изменять, чтобы помнить о том, в какую цену нам обошлась ночь с твоей матерью. А еще мы дали ей понять, что мы «бравые девицы», что нам хватит смелости и наглости переспать с кем хочешь – даже с Уильямом.

– Разумеется, мы ни за что не стали бы спать с ним, Джек; надо сказать, Уильям тоже ни за что не стал бы спать с нами, – сказала Ритва. – Но твоя мать – ее выворачивало наизнанку от одного вида женщины, с которой твой папа мог бы спать; нам не составило труда убедить ее, что мы девчонки совершенно свободные и нам все по плечу.

– Мы даже с тобой флиртовали, Джек, чтобы сильнее ее позлить, – призналась Ханнеле.

– Я помню, – ответил он.

Заказанное сердце было разорвано пополам вертикально, половинки были вытатуированы у девушек на левой груди.

«Джек, у тебя такие ресницы, что умереть можно!» – сказала ему тогда Ханнеле. Под одеялом ее длинные пальцы забрались под пижамную куртку Джека и стали щекотать ему животик. Она легла рядом с ним, и Джек почти поцеловал ее.

«Так, Джек, а ну спи давай», – сказала мама.

– А что за история с выражением «сладких снов»? – спросил Джек.

Темнело, свет изнутри церкви пробивался через окна в куполе, казалось, это огонь бушует под скорлупой яйца. Джек думал, что «сладкие сны» как-то связаны с папой, наверное, он эти слова говорил своим женщинам.

– Эй, ему уже не четыре, – сказала Ритва Ханнеле, а та все качала головой. – Брось, скажи ему.

– Эти слова говорила нам твоя мама перед тем, как целовать нас там… ну, ты понял, – сказала Ханнеле, отведя взгляд.

– Вот оно что.

«Сладких тебе снов, – сказала Ритва и поцеловала его. – Вы разве не так говорите у себя в Англии?» – спросила она у Алисы.

«Когда как», – ответила Алиса, и бравый свист Ханнеле на миг замолк, будто боль от уколов в грудь и в кожу над ребрами внезапно стала ей невыносима. Но она же бравая девушка, решил Джек, так что дело тут не в иглах, а именно в «сладких снах». Да уж, хорошенькая тема, вот уж точно «не при Джеке»!

Он рассказал Ханнеле и Ритве про «брак» мамы с Лесли Оустлер, – возможно, за это время у Алисы были и романчики на стороне, может, и с мужчинами, но на всю жизнь она осталась с женщиной. Джек хотел узнать, удивляет ли их это.

Девушки переглянулись и пожали плечами.

– Знаешь, Джек, для твоей мамы не существовало запретов только в одном – если она знала, что некое действие способно как-либо задеть твоего отца, она его совершала. Тут она была готова буквально на все, – сказала Ритва.

– После Уильяма, я думаю, Алисе стало плевать, с кем она спит, – продолжила Ханнеле, – с женщинами, с мужчинами, с детьми.

На фотографиях были изображены почти исключительно Ханнеле и Ритва, часто с инструментами. Вот Ритва сидит за мануалом в Йоханнексенкиркко, куда Джек ходил с мамой (после сильного снегопада, как запомнилось ему), а по бокам – ее учителя. Кари Ваара, непричесанный органист, и изящный, красивый молодой человек с тонкими губами и волосами до плеч, с лицом, какое впору любой красавице.

– Это мой отец? – спросил Джек Ритву, указав на снимок.

Уильям выглядел точно так же, как тем вечером в отеле «Бристоль».

– Кто же еще, – сказала Ритва. – Ты что, никогда не видел папиных фотографий?

– Ритва, о чем ты говоришь! – вмешалась Ханнеле. – Ты же знала Алису, неужели ты думаешь, она хранила для Джека семейный альбом?

Джек оказался решительно не готов вот к чему – к тому, как молодо папа выглядит (впрочем, это всегда немного странно – смотреть на фотографии родителей, где им меньше лет, чем тебе). В 1970 году в Хельсинки Уильяму Бернсу было тридцать один, то есть на пару лет меньше, чем Джеку сейчас. И еще Джек не готов был увидеть такое невозможное сходство между собой и отцом – если не знать, что это Уильям, можно подумать, на фотографии изображен Джек.

Разумеется, рядом с Ритвой и Кари Ваарой Уильям выглядел коротышкой – невысокий, атлетичный мужчина с немного женственным лицом, с длинными пальцами, как это обычно у органистов; вот у Джека другие пальцы – мамины, короткие, как бы квадратные, и маленькие ладони.

Уильям был одет в белую рубашку с длинными рукавами и открытым воротом, за его спиной возвышались трубы валькеровского органа. Джек спросил Ханнеле и Ритву про папины татуировки.

– Мы никогда их не видели, – ответили девушки.

В спальне он просмотрел черно-белые фотографии их татуировок – только обнаженные груди, и больше ничего, и половинки сердец. Ну хоть татуировки Джек запомнил правильно, правда на фотографии у Ханнеле бритые подмышки, а родимое пятно она закрыла рукой.

Он удивился, увидев, что у них есть и другие татуировки. У Ханнеле на бедре были ноты, а у Ритвы – такие же, только побольше, на ягодице. Как и фотографии половинок сердца, это были крупные планы; но девушки были так не похожи друг на друга, что Джек без труда узнал, кто из них кто.

– А что за музыка? – спросил Джек.

– Мы ее играли сегодня, тебя еще не было, – сказала Ритва. – Это еще один гимн, которому нас научил Уильям, он его играл в старом соборе Святого Павла.

– «О сладость Тела Твоего», вот как он называется, – сказала Ханнеле и стала напевать. – Я только мелодию знаю, слов нам твой папа не записал.

Мелодия показалась Джеку знакомой, наверное, он слышал ее или даже пел в Святой Хильде. Еще он помнил, что мама пела этот гимн в Амстердаме в квартале красных фонарей. Если папа играл его в Шотландии, значит он или англиканский, или шотландский епископальный.

Они едва не забыли поговорить про старика-«мясника», но тут Ханнеле случайно указала на татуировку у себя на бедре и сказала:

– Для Сами Сало очень неплохая работа.

Тогда Джек пересказал Ханнеле и Ритве жуткую историю, приключившуюся с ним и мамой ночью в отеле «Торни», когда Сами ломился к ним в дверь, а равно и про то, как его жена, куда моложе Сами, хамила Алисе в «Сальве» и объясняла, что она отбирает у мужа клиентов.

Ханнеле снова покачала головой (любопытно, что ее короткие курчавые волосы даже не дрожали при этом).

– Жена Сами умерла задолго до того, как вы с мамой приехали в Хельсинки, Джек, – сказала Ритва. – Официантка из «Сальве» – его дочь.

– Ее зовут Минна, – добавила Ханнеле. – Она дружила с Уильямом, он любил женщин постарше. Я всегда считала, что они странная пара, но у Минны была тяжелая жизнь, почти как у твоего папы. Она родила вне брака, и ребенок умер маленьким, у него был порок дыхательных путей.

– Джек, пойми, твой папа не искал себе любовниц. Я думаю, он был все еще влюблен в датчанку, – заметила Ритва. – Минна была для него утешением. Я думаю, он и на себя так смотрел – мол, я уже ни на что не годен, кроме как быть утешением кому-то другому. Знаешь, это старая христианская идея – найди кого-нибудь, кому плохо, и поддержи его.

Агнета Нильсон, учившая Уильяма по классу хора в Стокгольме, а Джека по классу катания на коньках, была из тех, что постарше. Агнете, наверное, тоже было плохо, – в конце концов, у нее же слабое сердце.

– Смотри, Джек, мы ведь с Ритвой музыканты, да преотменные. Твой папа тоже был в первую и главную очередь музыкантом, – сказала Ханнеле. – Я живу, как мне хочется, но я не считаю, что имею на это право потому, что я – человек искусства. Уильям тоже не считал, что из этого что-то следует. Но твоя-то мамаша по какому праву делала то, что она делала? Она считала, что ей все должны, что ей все позволено! Да с какой радости, хотела бы я знать!

– Ханнеле, эта блядь ему все-таки мать, ты что, – укоризненно проговорила Ритва.

– Если тебя бросили, плюнь и иди дальше, – заявила Ханнеле Джеку. – А твоя мамаша изготовила из пустяка целый бразильский телесериал!

– Ханнеле, ну что ты! – сказала Ритва. – Джек, мы видели все твои фильмы. Мы даже представить себе не могли, что ты вырастешь нормальным, здоровым человеком!

Джек, однако, вовсе не чувствовал себя нормальным и здоровым. Он все время думал о Минне, официантке с толстыми руками, дочери Сами Сало. Как у нее дрожали руки! Она, оказывается, была подругой папы!

Добрая мама сумела отравить даже это – дружбу между мужчиной и женщиной, которым плохо. Ханнеле считала, что Минна и Уильям не спали друг с другом, Ритва была противоположного мнения, но какая разница? Алиса сумела убедить Сами Сало, что его несчастной дочери угрожают еще бо́льшие несчастья, ведь Уильям бросит ее и предаст, так что татуировщик спал и видел, как Алиса покидает Хельсинки, – он знал, что Уильям последует за ней.

Сами Сало и в самом деле проходил по категории «мясников», но его бизнес ничуть не страдал из-за Алисы. Ханнеле и Ритва объяснили Джеку, что у его матери татуировались только студенты, завсегдатаи бара при отеле «Торни», а даже самые богатые из них не могли себе позволить тратить много денег на татуировки. Вот моряки – другое дело, они сорили деньгами в тату-салонах, но все гурьбой шли прямиком к Сами, об Алисе даже не думая.

Джек узнал, что Кари Ваара был путешественник – постоянно давал концерты за границей, поэтому Уильям де-факто служил при Йоханнексенкиркко главным органистом; он обожал и саму церковь, и орган, и своих учеников по Академии Сибелиуса. Лучшими среди них были Ритва и Ханнеле.

В Амстердаме у Уильяма учеников не будет – нагрузка в Аудекерк слишком тяжелая, времени на занятия не остается.

– Это так много времени занимает, настройка органа? – спросил Джек.

– Что?!

Джек рассказал им, какую лапшу повесила ему на уши добрая мама – что папа в Амстердаме смог найти только презренную работу настройщика. Орган, мол, и правда гигантский, как и говорил Кари Ваара, но настроить его никак нельзя.

– Боже, Джек, Уильям в этом смысле был совершенно безнадежен – он гитару не мог как следует настроить, не то что орган! – воскликнула Ритва.

– Он и играть-то в Аудекерк согласился только при условии, что церковь наймет дополнительно настройщика, – сказала Ханнеле.

– У них был человек, который настраивал орган перед концертами, но твой папа настоял, чтобы взяли еще одного, и этот второй настраивал инструмент каждый день, – добавила Ритва.

– Каждую ночь, – поправила ее Ханнеле.

Тут-то Джек и понял, кто был этот «дополнительный» настройщик – тот самый толстощекий юноша по имени Франс Донкер, «вундеркинд», как говорила мама, который посыпал пудрой мануальную скамью, чтобы легче было по ней ездить (она, как и орган, была гигантская). Тот самый, который однажды ночью играл Джеку, маме и прочим шлюхам, страдающим от бессонницы, а должен был настраивать орган.

– Говорят, что тот, кто играет в Аудекерк, играет для двух типов людей – для туристов и для проституток! – сказал Кари Ваара Алисе с Джеком.

Ваара очень гордился Уильямом, поведали Джеку Ритва и Ханнеле, говорил, что Уильям его лучший ученик за всю жизнь.

Но Алиса хотела, чтобы в глазах Джека отец был ничтожеством, простым настройщиком; она целенаправленно унижала и очерняла отца в глазах Уильяма.

– Но в Амстердаме что-то произошло, – сказал Джек. – Отец больше не переезжал за нами из города в город. Значит, что-то случилось.

Ханнеле снова покачала головой.

– Какой-то адвокат заключил с твоей мамашей сделку, Джек, – сказала Ритва. – Условия были жестокие, но кто-то должен был остановить ее.

– Это не сделка, это черт-те что! Бедный Уильям, как только он на это пошел! – в ярости закричала Ханнеле.

– Ханнеле, для Джека это была неплохая сделка, – возразила Ритва.

– Я не помню никаких адвокатов, – сказал Джек.

– Это была женщина, фамилия, кажется, Фемке, а может, это ее имя. Знаменитый специалист по бракоразводным делам, сама когда-то прошла через чудовищный развод.

Боже мой, ну это уже просто смешно! Джек думал, что Фемке проститутка, а она адвокат! Господи, как мама только выдумала эту идиотскую, шитую белыми нитками историю про то, как Фемке стала проституткой, чтобы утереть нос бывшему мужу! Джек помнил, мать внушила ему, что Фемке была очень богата, но пошла на панель! Впрочем, чему только не поверишь, если тебе четыре года, а мама кормит тебя дезинформацией не хуже иностранной разведки? Когда у тебя не память, а сплошная подделка?

– Джек, тебе нужно все разузнать самому. Начни с полицейского, в этой истории фигурировал какой-то человек из полиции, лучший друг твоего отца, – посоветовала Ритва.

– Более того, он был твой лучший друг, Джек, – именно он тебя спас, – сказала Ханнеле.

– Да, его я помню, – сказал Джек.

Отличный был, в самом деле, парень этот Нико Аудеянс – голубые глаза, шрам в виде перевернутой буквы «Г» на скуле.

– Я, конечно, думал, что он лучший друг мамы, – объяснил Джек девушкам. – А еще я думал, что Фемке – шлюха!

Они сидели на кожаном диване в гостиной, тьма объяла уже и купол Церкви в скале. Девушки сели по разные стороны от Джека и обняли его.

– Джек, шлюхой была твоя мамаша, а Фемке просто адвокат, – сказала Ханнеле.

– Мама стала проституткой только на одну ночь! – в ужасе, едва не поперхнувшись, возразил Джек. – Она приняла единственного клиента – молодого, совсем юношу, девственника, по ее словам.

Девушки обняли его покрепче.

– Джек, никто не становится шлюхой на одну ночь, – заметила Ритва.

– Кроме того, проститутка не может принять единственного клиента, не говоря уже о том, чтобы это оказался девственник, – сказала Ханнеле.

– Я придумала – нам надо сегодня поужинать вместе! – воскликнула Ритва.

– Только если у Джека нет других планов, – сказала Ханнеле, дразня его. – Я не буду делить Джека Бернса с другой женщиной!

Он сидел на диване, смотрел во тьму за окном.

– Кажется, у него как раз другие планы, – сказала Ритва.

– Да, точно. Я вижу это по глазам, – подтвердила Ханнеле.

– Простите меня, – сказал им Джек.

Он и не подозревал, что в ту ночь ему придется извиняться еще раз.

Тренерша по аэробике была на тридцать первой неделе беременности, ждала второго ребенка.

– Что, от того же анонимного донора? – беспечно, насколько позволяли обстоятельства, спросил Джек.

Они оба лежали в постели обнаженные, в его номере в «Торни», Мария Лиза прижимала голову Джека себе к животу, чтобы он почувствовал, как там двигается плод.

– Мой муж умер, – объяснила она. – Мы хотели завести второго ребенка, но я три года не могла собраться с духом родить его одна.

– У тебя мальчик или девочка?

– Мальчик, четыре года.

В контексте «материала», который собирал по портам Северного моря и Балтики Джек, его интересовало все, что связано с мальчиками четырех лет от роду, но он решил, что сейчас не время говорить Марии Лизе, как ему жаль, что он не сможет увидеть ее сына (у него наутро самолет в Амстердам).

Она сказала ему, что с ребенком сидит подруга, она накормит мальчика и уложит его спать. Мария Лиза сказала также, что не сможет остаться с Джеком на ночь – она не часто приходит домой после того, как сын ложится, и он в любом случае привык, чтобы она его будила утром.

Джек был восхищен, какие физические способности у 31-недельного плода – тот брыкался изо всех сил; постельное мастерство тренерши впечатлило его не так сильно. Впрочем, Джек никогда не спал с беременной женщиной и не знал, чего ему ждать; его передергивало – она слишком страстная, слишком активная; впрочем, если бы он задумался, то понял бы, что беспокоиться не о чем, она же, в конце концов, каждый день занимается растяжками и прочим в спортзале, плюс, разумеется, все позы, которые он видел в немецком журнале, подлинные (такое фотомонтажом не получить).

Лишь позднее он понял, что хотел не заниматься с ней любовью, а просто обнять ее и заснуть. Он хотел лишь положить руку на ее огромный живот и воображать, что рядом с ним два любимых человека – не только женщина, но и ребенок, которого она вскоре родит. Как замечательно так засыпать!

В дверь постучали, сначала тихо, потом все громче и настойчивее. Конечно, Сами Сало стучал по-другому, но Джек отлично вписал стук в свой сон, где был счастливым отцом.

– Мария Лиза, ты здесь? – раздался из коридора мужской голос.

Потом мужчина произнес фразу, которую Джек не понял, – видимо, по-фински.

Беременной тренерши и след простыл. Джек проснулся, он лежал в постели один; он пошел в ванную и обвязал бедра полотенцем. К зеркалу кто-то приклеил зубной пастой (Джековой) конверт с фирменным знаком отеля «Торни», как изобретательно! Это же ее записка. Наверное, Джек говорил во сне, потому что текст записки был следующий: «Меня зовут Мария Лиза, а не Мишель. Кто такая эта Мишель?»

Джек смял конверт, выкинул его в мусорное ведро в ванной и, придерживая полотенце, пошел открывать; он почему-то думал, что знает, кто рвется к нему в номер.

– Мария Лиза, я знаю, что ты тут, – произнес мужчина несколько громче.

Джек, конечно, не подозревал, что мужчина взял с собой ребенка. Но что несчастному оставалось делать? Если ты хороший отец, ты не оставишь четырехлетнего сына одного.

Джек даже сомневаться не стал, что перед ним муж Марии Лизы – а никакой не призрак ее покойного мужа либо анонимный донор спермы. Если у Джека и были задние мысли, ребенок их тут же развеял – у мальчика такие же темно-русые волосы, как у мужчины, и такое же овальное лицо и миндалевидные глаза, как у матери.

– Я знал, я знал! – воскликнул муж Марии Лизы. – Вы Джек Бернс. Мария Лиза сказала, что видела вас в спортзале.

– Ее здесь нет, – сказал Джек.

Несчастный муж заглянул через его плечо внутрь. Мальчик попросил папу взять его на руки, он был в пижаме с горнолыжной курткой поверх и детских мягких тапочках с вышитыми оленями. Джек сделал шаг назад и пустил обоих в номер. На кровати кучей лежали покрывала, одеяла и подушки; молодой муж смотрел на нее, словно старался опознать в форме белья очертания беременной жены.

Мария Лиза сказала ему, что у нее занятия в спортзале допоздна, но, уложив мальчика спать, он нашел в шкафу ее спортивную сумку, случайно, – убирал в квартире и заглянул в шкаф за какой-то мелочью.

Он показал Джеку листок бумаги, который нашел в сумке, – «Джимми Стронах, отель „Торни“». Муж, впрочем, сразу догадался, что она пошла к Джеку Бернсу.

– Она мне весь день говорила: «В спортзал пришла кинозвезда, а я хожу там, как бегемот!» А ведь вы даже не самый ее любимый актер; впрочем, я думаю, это не важно, – сказал муж.

Мальчишка попросил папу поставить его на пол и сразу полез на кровать, папа явно был этим ошарашен и недоволен. Мальчик тем временем стал рыть ходы под подушками и одеялами.

– Она не хотела второго ребенка, – сказал мужчина Джеку, – а забеременела случайно и все считает меня виноватым, потому что я-то хотел еще детей.

Мальчик хотел спать, но желание побеситься с подушками и покрывалом перевесило, он бегал по кровати на четвереньках, как зверек, собирающийся зарыться в землю. Джек решил, что мальчик не знает английского, а стало быть, не понимает, о чем они говорят с его папой. Впрочем, даже говори Джек и папа по-фински, он не стал бы обращать на них ни малейшего внимания.

Джек все думал – так, ведь парнишке ровно четыре. Надеюсь, он забудет это приключение, забудет, как его разбудили среди ночи и потащили в какой-то отель в пижаме. А может, он запомнит об этой ночи ровно столько, сколько ему расскажут наутро, но ведь его родители не безумцы и не станут ему ничего говорить. Если, конечно, эта ночь не станет поворотным моментом в истории этой семьи; Джек надеялся, что этого не произойдет.

– Наверное, она уже дома, думаю, вы просто разминулись, – сказал Джек мужу Марии Лизы; тот выглядел все более взволнованным.

Мальчишка окончательно зарылся в постель, спросил папу из-под подушек о чем-то.

– Он хочет в туалет, – сказал мужчина.

– Пожалуйста, – ответил Джек.

Снова финский – Джек ничего не понял, кроме непонятного языка, мешали еще и подушки. Но увидел, что муж Марии Лизы не хочет прикасаться к кровати, и помог мальчику выбраться.

Мальчик не стал закрывать дверь в туалет, он писал, пел и говорил сам с собой. Точно так же и Джек много лет назад, переезжая из одного города в другой, писал с незакрытой дверью, разговаривал сам с собой, распевал песенки и не запоминал ни-че-го – кроме того, что ему нашептывала на ухо добрая мама, а она хотела, чтобы он запомнил только то, что было нужно ей.

– Прошу прощения, – сказал Джек несчастному мужу и отцу.

Он не стал ему говорить, что Мария Лиза наврала Джеку, будто он умер и она беременна от анонимного донора; ему и так плохо, не стоит.

– А кто такой Джимми Стронах?

Джек объяснил, что так зовут персонажа в его следующем фильме; он умолчал, что Джимми – порнозвезда и что он сам не только исполнитель главной роли, но и сценарист.

Малыш вышел из туалета, Джек не услышал звука спускаемой воды, а мальчик был чем-то озабочен. Оказалось, он написал в левый карман горнолыжной куртки. Папа сказал ему что-то доброе и подбадривающее на финском. Джек про себя перевел так: «Не огорчайся, все люди время от времени писают в левые карманы своих курток!»

Возможно, Джек Бернс был более аккуратным в четыре года, впрочем Джек сомневался в этом.

Малыш снова попросился к папе на руки, тот тут же подхватил его, мальчик зарылся лицом папе в шею и закрыл глаза, словно собирался заснуть прямо тут. Час был поздний, и он, наверное, заснул бы где угодно в какой угодно позе.

Джек открыл им дверь, надеясь, что муж не станет бросать последний взгляд на расхристанную кровать; разумеется, новоиспеченный рогоносец так и поступил.

Уходя, он сказал Джеку:

– Полагаю, этот ваш Джимми Стронах «плохой парень».

И ушел, а малыш у него на руках напевал песенку по-фински.

Джек пошел в туалет и спустил воду, заметив, что мальчик залил все туалетное сиденье и вокруг него (разумеется, он и не подумал сиденье поднять, как это водится у четырехлетних мальчиков). Джек повторял, как «Отче наш», что ребенок Марии Лизы – нормальный четырехлетний парнишка (вел он себя совершенно нормально) и что он ничего не запомнит об этой ужасной ночи.

Он всю комнату обыскал в поисках бумажки с номером мобильного Марии Лизы; обнаружив ее, он немедленно набрал номер. Стоит ее все-таки предупредить, что муж и сын нанесли ему визит. Мария Лиза сняла трубку, она оказалась дома и места себе не находила от беспокойства – ни мужа, ни сына!

Джек доложил ей, что муж выглядел чрезвычайно расстроенным, но вел себя безупречно, а ребенок выглядел сонным, но, конечно, ничего не понял из происходящего.

– Почему ты не сказала мне правду? – спросил он напоследок.

– Правду! Он, видите ли, хочет знать правду! Он смеет говорить мне слово «правда»! Что ты вообще смыслишь в правде? – заорала она в ответ.

Путь от отеля «Торни» до аэропорта Джек проделал в темноте. Часы показывали раннее утро, но казалось, в аэропорту полночь; наверное, шел дождь. Едва рассвело и самолет оторвался от земли, Джек увидел в иллюминатор припорошенные снегом леса.

Он думал, что ничего не хочет больше знать, он и так слишком много узнал о том, что происходило двадцать восемь лет назад на самом деле. Нет, хватит с меня правды, думал Джек, я этой правды наелся на всю оставшуюся жизнь. Он не хотел лететь в Амстердам, но самолет – не автобус, остановок по требованию не предусмотрено.

Глава 30. Сделка

В свой второй визит в Амстердам Джек остановился в «Гранд-отеле» на Аудезейдс-Фоорбургвал, в двух минутах ходьбы от квартала красных фонарей. Как и в Финляндии, лило, Джек гулял по кварталу, увлажняемому утренним дождем. Туристов на улицах почти не было, – видимо, мокнуть не хотелось.

Ошибиться относительно того, что предлагают гостям проститутки, невозможно – ради чего они стоят в нижнем белье и таких позах в витринах и дверях? Но несмотря на всю очевидность намерений раздетых и игривых женщин, Джек был уверен – четырехлетнего мальчика, которого он только что повстречал в Хельсинки, вполне можно убедить, что девушки из витрин дают мужчинам советы (как когда-то убедили Джека).

Труженицы квартала стояли в молчании – никто не пел, гимнов с молитвами от них ожидать не приходилось. Джек не увидел ни одной девицы, по виду которой стало бы ясно – она сегодня вышла на панель впервые и намерена побыть проституткой лишь в этот единственный день.

Женщины махали Джеку, улыбались, подмигивали – но если ты не махал им в ответ и не улыбался, а просто шел мимо, не смотря в глаза, то сразу отворачивались. Пару раз Джек услышал, как его называют по имени.

– Это не Джек Бернс? – спросила как бы сразу у всей улицы какая-то проститутка, но ей никто не ответил.

Другие произносили его имя с утвердительной интонацией, но Джек не мог понять остального – говорили по-голландски, а может, на каком-то другом языке, но не на английском (большинство девушек не походили на голландок).

Джек дошел до Зеедейк, просто чтобы убедиться, что «Де роде драак» – «Красный дракон», старинный тату-салон Тату-Тео, и в самом деле почил в бозе. Он легко нашел крошечную улицу Синт-Олофсстеег, но там ничего не осталось – салон Тео давным-давно переехал на соседнюю улицу Ниувебрухстеег. Джек отправился туда, поглядел на новый салон, но заходить не стал, а спросил ближайшую проститутку, кто там хозяин. Ему ответили, что дела ведет некто Эдди, кажется второй сын Тату-Петера.

– Да-да, его зовут Эдди Функ, – сказали Джеку в другом месте, из чего он сделал вывод, что Эдди не родственник Тату-Петеру; впрочем, это все равно, кем бы Эдди ни был, он не сможет помочь Джеку.

Тату-Петер умер в День святого Патрика в 1984 году – эту новость Джек вычитал в тату-журнале, найденном им с Лесли, когда они разбирали после смерти Алисы ее вещи.

– Вот послушай, – сказал ей тогда Джек. – Тату-Петер родился в Дании. Я и не знал, что он датчанин! А перед тем как уехать в Амстердам, он работал у Татуоле.

– Ну и что? – спросила Лесли.

– А то, что я ничего этого не знал! – заорал Джек. – У него был «мерседес», тут написано. А я его никогда не видел! Он ходил с палочкой – я не видел палочку ни единого раза! Я вообще не видел, чтобы он ходил! У него, пишут, была жена-француженка, певица! Говорили, она ничуть не хуже Эдит Пиаф!

– Алиса рассказывала мне, он однажды на пехотную мину наступил, – сказала миссис Оустлер. – Потерял ногу, разумеется.

– Тебе она рассказала, а мне – нет! – завопил что есть силы Джек.

– Она тебе вообще ничего никогда не рассказывала, – ответила на это Лесли.

Джек обошел под дождем Аудекерк, но не стал заходить внутрь. Он сам не понимал, зачем тянет время. Рядом с церковью располагался детский сад – совсем новый; когда Джек ходил здесь двадцать восемь лет назад, его не было. Зато проституток на Аудекерк-сплейн стало куда больше.

Джек без труда нашел полицейский участок на Вармусстраат, но и туда не стал заходить. Он еще не был готов к разговору с Нико Аудеянсом; он не знал даже, работает ли тот до сих пор в полиции и вообще жив ли.

Джек прошелся по Вармусстраат по направлению к площади Дам; на углу Синт-Анненстраат он замер – на том самом месте его мама, Саския и Элс столкнулись с Якобом Брилем, человеком с молитвой «Отче наш» на груди и Лазарем, выходящим из гроба, на животе. Такие картины не забываются, даже если ты видел их единственный раз в четыре года.

– Знай, у Господа тебе уготована такая же судьба, как тем, с кем ты водишь дружбу! – провозгласил Якоб Бриль, обращаясь к Алисе.

– Почем тебе знать, какая у Господа для кого уготована судьба! – возразила Элс Брилю.

Так запомнил Джек. Но кто знает, было ли все это на самом деле?

Музей татуировок располагался на Аудезейдс-Ахтербургвал, в двух минутах ходьбы от Джекова отеля. Там было тепло и уютно, а татуировок и всего с ними связанного оказалось больше, чем в самом богатом тату-салоне. В полдень, как только музей открылся, Джек встретился там с Хенком Шиффмахером, и тот провел его по экспозиции. Его салон «Дом боли» располагался тут же, при музее; для сегодняшнего Амстердама Хенк был то же, что некогда – Тату-Петер (Эдди, конечно, унаследовал его салон, но не славу). В Амстердаме – и не только – все уважающие себя татуировщики знали Хенка, здоровенного мужика с бородой, как у заправского байкера, и длиннющими волосами. На левом бицепсе у него красовалась смерть – череп с чем-то вроде женской груди во лбу, изрыгающий пламя, на правом предплечье – кинолента, выпадающая из коробки. Были у него и другие татуировки – как открытки из мест, где он побывал, – но Джек запомнил только эти две.

При Джеке Хенк вытатуировал какому-то японцу на шее таракана в японском же стиле. Хенк владел самыми разными техниками – он побывал и в Японии, и на Филиппинах, и в Сингапуре, и в Бангкоке, и на Суматре, и в Непале, и на Самоа.

В салоне играл Джонни Кэш. Как говорила Алиса, хороший тату-салон – сам себе вселенная. А Хенк Шиффмахер добавлял:

– В хорошем тату-салоне тебе простят любую страсть.

Но почему же тогда Джекова мама не простила папу? И как же Уильяму, напротив, удалось простить ее – если, конечно, это правда. Джек-то думал, в мире нет человека, способного ее простить.

– Тут в квартале работал когда-то один полицейский, Нико Аудеянс. Не знаешь, он еще тут или уехал? – спросил Джек Хенка.

– Нико? О, он лучший полицейский во всем квартале! Дорос до бригадира, черт такой!

На спине у Якоба Бриля была его любимая татуировка – «Вознесение», Христос улетает прочь из этого мира в компании ангелов. Направляясь к полицейскому участку на Вармусстраат, Джек воспоминал, как Бриль изобразил рай – мрачное место, затянутое облаками. Дождь перестал, но мостовая еще не высохла, прохожие месили грязь, и небо выглядело точно так, как рай на спине у Якоба.

Джек еще несколько раз услышал, как его называют по имени. Видимо, дамы в окнах ходят не только на панель, но и в кино, а может, ходили в кино раньше, до того, как выйти на панель.

Джек пересек канал у Аудекерк и наткнулся на уличный писсуар для одного человека, маленький, но очень вонючий. Он вспомнил, как писал в него четырехлетним мальчиком. Было темно, мама стояла рядом, просила Джека поторопиться, видимо не хотела, чтобы ее видели совсем одну на Аудекерксплейн ночью. Где-то неподалеку горланила песни пьяная молодежь, а Джек все писал; наверное, пели по-английски, а то как бы он запомнил слова?

Мама потом сказала ему, что это были английские футбольные болельщики.

– Хуже их никого на свете нет.

В тот день был футбольный матч, английская сборная то ли проиграла, то ли выиграла, это все равно – поведение этих мужланов не менялось, в квартал красных фонарей они всегда приходили в одинаково мерзком настроении. «Вонючие хамы» – так называла их Саския; Джек запомнил, что это говорила она – у мамы таких слов в словаре не имелось.

Джек еще раз обошел вокруг Аудекерк, посмотрел на ту часть площади, которую детский сад делил с проститутками. Кто-то шел за ним следом, прицепился к нему еще на углу Стоофстеег, сразу, как Джек вышел из Музея татуировок. Джек замедлял шаг, и этот человек тоже замедлял шаг, Джек шел быстрее – и его преследователь тоже шел быстрее.

Фанат, подумал Джек. Он терпеть этого не мог. Если фанат просто подбегал к нему, говорил: «Привет, мне нравятся твои фильмы», жал руку и уходил – ну, это нормально; а вот когда они следовали за тобой, как собачка на веревочке, тут Джек выходил из себя, особенно если хвост был женского пола.

Ну, этот был серьезного вида мужчина, грязно-белая борода, кроссовки, дождевик, руки в карманах, сутулится, словно до сих пор идет дождь (а может, ему холодно), лет пятьдесят с гаком, даже не скрывает, что специально идет вслед за Джеком, словно старается взять его на слабо – мол, а ну попробуй повернись, посмотри мне в лицо!

Джек сомневался, что у нахала хватит смелости зайти вслед за ним в полицейский участок, поэтому он спокойно шел дальше.

Ему оставалось пройти всего квартал до Вармусстраат, когда из подворотни ему навстречу вышла смуглая проститутка (в нижнем белье и туфлях на шпильках), она почти взяла его за руку.

– Привет, Джек, я видела тебя в кино, – сказала она.

Акцент испанский, наверное, колумбийка или доминиканка.

Завидев, кто идет вслед за Джеком, девушка подняла руки вверх, словно тот наставил на нее дуло пистолета, и исчезла, откуда появилась. Тут-то Джек и понял, что его преследователь – полицейский; он также понял, что девушка узнала копа и исчезла именно потому, что не хотела попасть ему под горячую руку.

Джек остановился и повернулся к копу лицом – те же голубые глаза, тот же шрам на скуле в виде перевернутой заглавной буквы «Г». Борода – вот в чем дело, вот почему он его не узнал. Когда Джеку было четыре года, копу было то ли под тридцать, то ли немного за тридцать и он был чисто выбрит. Джек запомнил его как милого и приятного человека – так он вел себя по отношению к четырехлетнему мальчику. Теперь, когда ему перевалило за пятьдесят, «приятность» Нико куда-то испарилась и он выглядел этаким крутым парнем.

– А я тебя жду, Джек. Вот уж несколько лет все высматриваю тебя на улицах. Я и девчонкам говорю, – Нико кивнул в сторону то ли колумбийки, то ли доминиканки, которая мило улыбалась им из дверей, – однажды к нам пожалует Джек Бернс, киноактер, как увидите его – сразу свистните мне. Вот так я им говорю уже несколько лет, ну и вот сегодня, – продолжил он, пожимая Джеку руку, – мне свистнули уже раз двадцать. Слишком много для простого совпадения.

Дойдя до Вармусстраат, Нико обнял Джека за плечо и с силой повернул направо, на улицу, к участку – видимо, не думал, что Джек помнит, где участок находится.

– Ты ведь по мою душу, Джек?

– Так точно.

– Значит, мама умерла?

Джек-то думал, Нико знает о смерти Алисы – прочитал в журналах, которые пишут о татуировках или о кино, и там и там сообщали о смерти матери Джека Бернса. Но Нико Аудеянс не читал эти журналы. Он просто догадался, что ноги Джека Бернса не было бы в Амстердаме, не умри его мать.

– Как ты догадался?

– Готов спорить, мамаша отговорила бы тебя сюда ехать, – сказал Нико. – Уж попыталась бы обязательно.

Они зашли в участок и поднялись на второй этаж в кабинет, почти пустой – стол, несколько стульев и голые стены. Джек сел напротив Нико, словно тот собирался его допрашивать; странно – Нико не закрыл дверь, словно им предстоял разговор на совершенно обычную тему вроде футбола, а не о чем-то сугубо личном и интимном. Джеку почему-то представилось, что все до единого полицейские в участке знают вопросы, которые Джек собирается задать Нико, – хуже того, они заодно знают и ответы.

Он заговорил и рассказал Нико все. Наверное, он поступил так потому, что перед ним сидел полицейский – словно это он, Джек, совершил преступление, запомнив свое детство не таким, каким оно было на самом деле, словно это не мамина, а его вина, словно всю правду, которую Джек недавно узнал, скрыла от него не добрая мама, а он сам.

Он не стал прерывать свой рассказ, когда к ним в кабинет зашел полицейский и положил на стол перед Нико несколько купюр; затем то же самое повторил второй полицейский, за ним третий, а за ним четвертый и пятый. Джек не дошел еще до рассказа о Хельсинки, а кабинет Нико посетили уже пятеро-шестеро полицейских, иные в форме, иные в гражданском (как Нико).

Дойдя наконец до Амстердама, Джек жутко заволновался. Пока он говорил, Нико делал самокрутки с каким-то темного цвета табаком, который доставал из кармана; он занимался этим с таким видом, словно Джека перед ним не было. Казалось, Нико важнее скрутить сигарету, чем выкурить ее. Остановился он, когда на столе лежали четыре самокрутки, причем он не закурил ни одной.

– Я помню, что мама вышла на панель только на одну ночь, – сказал Джек. – Я помню, что она приняла единственного клиента, видимо девственника. Он испортил ей ожерелье.

– Джек, никто не выходит на панель только на одну ночь. Я ей сказал, чтобы прекращала блядовать или я ее депортирую, но она плевала на это и продолжала стоять в витрине. И принимала только девственников. Ну, они ей говорили, что девственники, или просто внешне походили на них.

– Но зачем ей это было надо? – спросил Джек. – Ведь у нее же была работа. Она работала и у Тату-Петера, и у Тату-Тео.

Верно, у Алисы было два отличных места работы, плюс Уильям давал ей деньги на Джека, а еще ей шли переводы от миссис Уикстид. В деньгах Алиса не нуждалась вовсе. А дело было вот в чем – до тех пор она не прибегала к одному любопытному методу, чтобы вернуть себе Уильяма, а именно не подвергала никакому риску самого Джека. Она до тех пор ничего с собой не делала такого, чего нельзя видеть четырехлетнему мальчику. Но что, если она станет проституткой, решила Алиса, что, если Джек узнает об этом? Что, если мальчик вырастет с мыслью, что его мама вынуждена зарабатывать на жизнь, торгуя собой?

– «Я легко заставлю Джека запомнить, что это ты вынудил меня на такое пойти», – говорила она твоему папе, – рассказывал Джеку Нико. – «Ты так любишь проституток, Уильям! Ты даже играешь для них на органе! Ну так подумай, каково будет Джеку знать, что я пошла на панель из-за тебя? Из-за того, что ты отказался играть для меня?» Такие вот речи вела твоя мамочка.

Нико объяснил Джеку, что Уильям играл для проституток исключительно из религиозных соображений:

– Он был фанатик, но в хорошем смысле слова.

Уильям настоял, чтобы в церкви служили специальную службу для проституток – поздно ночью, когда они заканчивают работать. Он хотел, чтобы шлюхи знали – рано утром Аудекерк принадлежит им, он играет именно для них. Он хотел, чтобы они приходили в церковь за умиротворением (которое наступает, когда слушаешь органную музыку, так он считал); он также хотел, чтобы они молились. Он, конечно, мечтал, чтобы они бросили свое занятие, но никогда не говорил этого прямо – он проповедовал только музыкой, и никак иначе.

В Аудекерк нашлось немало противников идеи открывать двери церкви для шлюх, но Уильям в один миг заставил своих критиков замолчать, напомнив им пример святого Игнатия Лойолы. Уильям Бернс сказал церковным ханжам, что видит на улицах Амстердама зло куда худшее, чем то, что открылось глазам святого Игнатия на улицах Рима. Игнатий собрал денег среди богатых граждан и основал приют для падших женщин, а потом заявил во всеуслышание – и именно в Риме, – что готов жизнь свою отдать, если благодаря этому одна проститутка проведет одну ночь без греха.

– Ну, пара больших начальников в Аудекерк недовольно пожали плечами, в конце концов, Лойола католик, – рассказывал Джеку Нико Аудеянс. – Твой отец говорил слишком «римские» слова для наших местных протестантских ушей. Но он и на это нашел ответ, сказал: «Лойола говорил, что хочет спасти от греха одну проститутку; моя же цель совсем другая, – впрочем, тут он лукавил, конечно, – я просто хочу немного облегчить жизнь этим женщинам. И разве плохо, если кто-нибудь из них услышит в моей музыке священный шум Господень?»

– Священный шум Господень? – переспросил Джек.

– Да, твой папа так это называл. Он говорил – если ты способен услышать в звуках органа священный шум Господень, то, значит, в глубине души ты верующий.

– И как, сработало? – спросил Джек. – Он обратил кого-нибудь?

– Думаю, да, кое-кого из наших дамочек он сделал верующими. Другое дело, что ни одна из них не бросила своего ремесла. Ну, некоторые бросили, но гораздо позднее – когда много воды утекло со дня, как на панель вышла твоя мамаша. Кое-кто из проституток смотрел на твоего отца косо – мол, тоже мне, нашелся тут, очередная «добрая душа» в христианнейших ризах, которой претит их занятие. От других Уильям отличался только тем, что ему оно претило по-особенному. Но что до твоей матери – о-о, ее ненавидели, ненавидели люто, причем почти всем кварталом. Наши труженицы из кожи вон лезли, только бы их дети ничего про квартал не знали, они их на пушечный выстрел не подпускали к своим «рабочим местам», а твоя-то таскала тебя по кварталу круглые сутки, и только для того, чтобы насолить твоему отцу.

– Ты сказал, что собирался ее депортировать? – спросил Джек; тут в кабинет зашел очередной коп и выложил на стол очередную порцию нидерландской валюты.

– Проституток без нидерландского гражданства депортировали пачками каждый день, – сказал Нико. – Но твой отец не хотел, чтобы Алису депортировали. Он тебя не хотел потерять, Джек; но одновременно ему было невыносимо видеть тебя в квартале.

Джек спросил Нико про Франса Донкера, настройщика; по словам полицейского, тот пытался имитировать все, что делал Уильям. Половину времени он пытался играть на органе, вместо того чтобы его настраивать.

– Когда твой отец отправлялся спать – иногда он все-таки уставал играть для шлюх каждую ночь, – за мануал садился Донкер. Простоватый парень, по-моему, ему в детстве хорошенько съездили пыльным мешком по башке, – добавил Нико. – Но твой отец обращался с ним как с раненым котенком, потакал ему, жалел его, помогал и так далее. Донкер, однако, этого совершенно не заслуживал – у него просто мозгов не хватало, он не знал, что ему делать в жизни.

– Я помню, он посыпал пудрой скамью, – сказал Джек.

– Он даже татуировки твоего отца пытался копировать, – продолжал Нико, – только получалось плоховато. А потом еще устроился на какую-то совсем дурацкую работу – такой номер только Донкер мог отколоть, – и больше его никто в квартале не видел.

– Кажется, я знаю, что это за работа, – сказал Джек. – Он устроился тапером на круизный лайнер и уплыл в Австралию, чтобы сделать татуировку у Синди Рэй.

– Верно, в яблочко! – воскликнул Нико Аудеянс. – Ну у тебя и память, Джек Бернс! Феноменально! Какая мелкая подробность, – видишь, ее даже полицейский забыл, а ты нет.

Еще Джек помнил темнокожую женщину из Суринама, едва ли не первую проститутку, заговорившую с ним. Джек очень удивился – она обратилась к нему по имени. Она стояла в витрине то ли на Корсьеспоортстеег или на Бергстраат, то есть не в самом квартале красных фонарей, а там, где Джек с мамой встречались с Фемке. Тогда Джек думал, что Фемке – очень необычная проститутка, а она, оказывается, была адвокатом!

Суринамка подарила ему шоколадку цвета своей кожи.

«Я специально для тебя ее купила, Джек», – сказала она.

Джек много лет думал, что она – из подруг его папаши, одна из тех, что приглашала Уильяма к себе домой и спала с ним; всю эту лапшу старательно вешала на уши сыну мама. И конечно, это была ложь от первого до последнего слова.

Уильям не спал в Амстердаме с проститутками, ни с единой; он лишь играл для них на органе, дарил им священные великие звуки, которые заставляли их забыть обо всем и просто слушать. Некоторых из них Уильям и правда спас от грехов – тех, что услышали священный шум Господень и позднее ушли с панели.

– Я твоего папу звал Лойола-протестант, ему нравилось, – сказал Нико Аудеянс.

Он же рассказал ему, что суринамка – из первых «обращенных» его отца, она услышала в органной музыке священный шум и проснулась верующей.

Джек сбился со счету – столько полицейских один за другим заходили к Нико в кабинет и клали на стол деньги. Когда вошел очередной, он не выдержал и спросил у Нико, на что тот ставит, на футбол или на лошадей.

– Я поставил на тебя, Джек, и выиграл, – ответил Нико. – Я заключил пари со всеми полицейскими второго участка, и вот какое – что в один прекрасный день, прежде чем я уйду на пенсию, порог отделения на Вармусстраат переступит Джек Бернс и мы с ним будем долго говорить про его мать и отца.

Следующим вечером, в среду, Нико повел Джека в Аудекерк на репетицию Виллема Фогеля, органиста. Официально Фогель ушел на пенсию, но до сих пор писал музыку для хора и органа (недавно даже выпустил диск с записями) и играл на большой воскресной службе, а по средам репетировал. Ему было за семьдесят, но выглядел он моложе своих лет. Руки длинные, одет в свитер с пузырями на локтях и шарф – в нетопленой церкви холодно.

Джек хорошо запомнил узкие ступени, ведущие к мануалу, и поручни – с одной стороны деревянный, с другой – канат цвета жженой карамели. Над скамьей органиста, обитой кожей, горела одинокая электрическая лампочка без абажура, она заливала светом пожелтевшие листы с музыкой. Изношенные туфли Фогеля тихонько стучали по педалям, его пальцы, еще тише, по клавишам.

Джек едва слышал на заднем плане гул хора – и то когда орган звучал тихо или пережидал паузу. Когда же Фогель играл форте, ты не слышал ничего, кроме органа. Если хор пел без аккомпанемента, Фогель вынимал из кармана ириску, разворачивал ее и клал в рот, а перед тем убирал обертку в карман.

Над регистрами стояли непонятные надписи, это был другой мир:

BAARPIJP

8 voet

OCTAAF

4 voet

NACHTHOORN

2 voet

TREMULANT POSITIEF

Джек попробовал расслышать в музыке священный шум. Но даже когда Фогель играл «Свят, свят» и «Агнец Божий», он не слышал речи Господа.

Виллем Фогель ни разу не видел отца Джека. Однажды в 1970 году он ужинал с друзьями, довольно поздно вечером, и кто-то из них предложил сходить в Аудекерк послушать Уильяма Бернса – тот как раз играл концерт для падших женщин. Фогель, однако, устал и отказался.

– Мне жаль, что я ни разу не слышал, как он играет, – сказал Джеку органист. – Иные говорят, он был великолепен; иные – что он был слишком увлечен, как бы это сказать, внешней красотой игры, чтобы считаться серьезным музыкантом.

Наутро после этой встречи Нико с Джеком пошли в кафе повидаться с Саскией. Она бросила свой промысел более десяти лет назад, что, впрочем, по мнению Нико, не сказалось положительно на ее характере. Саския окончила курсы парикмахеров, научилась стричь, а также, вероятно, делать маникюр и накладывать грим и устроилась работать в парикмахерскую на улице Рокин – широкая улица, там всегда толпа народу и много в меру дорогих магазинов.

Саския не захотела принимать Джека и Нико у себя в парикмахерской. Она не очень любила визиты полиции, даже самые дружественные, – такое не для бывших представительниц древнейшей профессии. Кроме того, она опасалась, что клиентки сойдут с ума, встретив Джека Бернса, а особенно узнав, что она с ним знакома.

Увидев ее, Джек подумал, что она сменила не просто род занятий, но весь свой облик. В прошлом остались ее браслеты, как и странная, словно болезненная, худоба лица (фигура же оставалась стройной, несмотря на то что ей было за пятьдесят). Когда-то ее лицо излучало вызов («Ну что, парень, тебе слабо?»), но от этого не осталось и следа. Волосы она теперь стригла коротко, как мальчики-подростки, ходила в белой водолазке, а поверх накинула твидовый мужской пиджак, и в таких тугих джинсах, что, подумал Джек, снимать их не проще, чем надевать. На ногах красовались высокие сапоги, из-за них ее походка делалась скорее мужской.

Джек встал и поцеловал ее, она отреагировала несколько холодно – не враждебно, но уж точно без капли тепла; с Нико она вела себя ненамного дружелюбнее. С собой у нее была сумка, в которой сидел йоркширский терьер. Собака, напротив, явно питала к Нико симпатию – выскочила из сумки и, довольная, устроилась на коленях у полицейского.

Подошел официант и принял у Саскии заказ. Джек подумал, любопытно, вдруг она закажет круассан с сыром, но она взяла только кофе. Оказалось, она вставила себе зубы; что же, естественно, менять облик – так целиком.

– Я знаю, за каким чертом ты сюда пожаловал, Джек, но мне насрать, – начала с места в карьер Саския. – Мне, ей-богу, насрать, да и тебе ни к чему здесь появляться.

Джек молчал.

– Все были на стороне твоего папаши, а я мужчин ненавижу. Кроме того, мне нравилась твоя мать. Вдобавок у меня было полно работы на панели и ни секунды времени ходить в какую-то церковь слушать, как он там изливает свою душу на органе.

– Я помню, как носил тебе круассаны с сыром, – сказал Джек; таким образом он надеялся ее успокоить, казалось, она на что-то рассержена.

– А твой папаша ошивался поблизости – твоя мама покупала мне этот вонючий круассан, а папаша на тебя смотрел. Если мне еще раз в жизни предложат круассан с сыром, я сблюю на месте.

– Вы с Элс по очереди присматривали за мной? – спросил Джек.

– Твоя мама помогала нам с Элс с арендой наших комнат, платила половину за мою и половину за ее. Так что мы втроем работали в двух комнатах. С точки зрения бизнеса очень эффективно.

– И мама брала только девственников?

– Из ее клиентов половина успели перетрахать полквартала! Алисе на это было плевать, лишь бы ее мальчишки выглядели девственниками, – сказала Саския.

– Она в самом деле верила, что папа вернется к ней только для того, чтобы она ушла из проституток?

– Она верила, что твой папаша пойдет на все, только бы защитить тебя – только бы устроить тебе достойную жизнь. Разумеется, жить в квартале красных фонарей тебе не годилось. А из проституток ее выгнала эта сука-адвокатша, нашла какой-то хитроумный способ.

– Ты не очень-то хорошо относилась к этой адвокатше, – сказал Джек.

Он помнил, как Саския с Элс орали на Фемке, как Элс чуть с ней не подралась.

– Эта блядь Фемке такая же «добрая душа», как твой блядский папаша, Джек. С одной стороны, она, понимаешь, блядь, сражается за права проституток, а с другой, блядь, бегает за нами и ебет нам мозги, мол, пошли вон отсюда, идите в школу, учитесь, получайте другую профессию!

– И что Фемке предложила маме?

– Она сказала, чтобы мама убиралась с панели в Канаду и забирала тебя с собой. Папа, обещала она, на этот раз за вами вслед не поедет. Если твоя мама найдет тебе хорошую школу, если она проследит, чтобы ты хорошо учился и так далее, то в этом случае папа за все будет платить. Но твоя мать была крутая баба, ее так просто не возьмешь! Она сказала Фемке, что твой папаша должен еще кое-что пообещать – он должен поклясться, что никогда не попытается получить на тебя права опеки. И что он никогда не будет пытаться тебя найти, даже когда ты вырастешь – даже после того, как Алиса умрет.

– Но с какой стати моему отцу обещать такое?

– Он решил, что твоя безопасность, твоя жизнь важнее, Джек. Пусть он больше никогда не подойдет к тебе близко – только бы ты был в порядке, – ответил Нико Аудеянс.

– Если твоя мама не получает твоего папашу, твой папаша не получает тебя, – сказала Саския. – Просто как дважды два. Послушай, Джек, твоя мама была готова перерезать себе горло прямо у тебя на глазах, только бы преподать твоему папаше урок!

– Что за урок? Что за чушь ты несешь? – заорал Джек. – Она хотела сказать ему, чтоб он не смел от нее уходить? Что за чушь!

– Послушай меня, Джеки, – сказала Саския. – Я восхищалась твоей матерью за то, что она знала себе цену. Она заставила твоего папашу заплатить за то, что он ее бросил, и о-го-го сколько заплатить! Мужчины с женщинами делают совершенно ужасные вещи, какую цену с них за это ни взять – все будет справедливо. Они должны платить всю жизнь, понял?

– И что такого ужасного сделал с ней мой папа? – спросил Джек. – Он просто ушел от нее! Он не бросил меня, он давал ей деньги на мое образование и прочее…

– Ты не смеешь сделать женщине ребенка и потом бросить ее так, чтобы тебе это ничего не стоило, Джек. Не веришь – спроси папу, он тебе объяснит, – сказала Саския.

Нико молчал. Саския, как и Алиса, явно предпочитала месть разуму.

– Ты стрижешь только женщин или мужчин тоже? – спросил Джек; на этот раз он пытался успокоиться сам.

Саския улыбнулась. Она допила кофе, призывно чмокнула губами – и терьер перепрыгнул к ней на руки. Она засунула собачку в сумку и встала.

– Нет, только женщин, – ответила она Джеку, улыбаясь. – Но теперь ты, мой маленький Джек, вырос, так что для тебя я сделаю исключение – приходи ко мне, и я отрежу тебе яйца!

– Думаю, это в школе парикмахеров не проходят, это она где-то еще подцепила, – сказал Нико Аудеянс, проводив Саскию взглядом.

Она не повернулась, не попрощалась, не помахала рукой.

– А что Элс? – поинтересовался Джек. – Ты ведь и про нее все знаешь.

– Тебе очень повезло, – сказал Нико, – у Элс характер помягче.

– Она не пошла в парикмахерши?

– У каждого своя судьба, Джек, – сказал Нико, – ты все скоро увидишь.

Они пересекли Дамрак, удаляясь от квартала красных фонарей, и некоторое время пробирались через толпу туристов и прочих покупателей, чтобы попасть сначала на Ньивендейк, а затем на крошечную улицу Синт-Якобсстраат, где жила Элс. Над окном квартиры на втором этаже горел красный фонарь – очень необычно не только потому, что он висел за границами основного квартала, но еще и потому, что не на уровне мостовой. Но Джек подумал – Элс там самое место, над улицей; когда-то она окинула взглядом свою жизнь на ферме и решила, что выше этого, так и теперь – она окинула взглядом свою жизнь в квартале и решила то же самое.

Днем она махала рукой прохожим с той же мальчишеской страстью, что и раньше, но по ночам, сказал Джеку Нико, стала куда разборчивее; если пьяный или наркоман останавливались на улице отлить, Элс брала свой полицейский фонарь, направляла его луч на мерзавца и громко, на всю улицу, начинала его отчитывать. На улице Синт-Якобсстраат Элс нашла себе двойную работу – днем она проститутка, вечером – самозваный шериф. Наркотики изменили лицо квартала красных фонарей, именно они изгнали оттуда Элс, именно они убили ее детей (молодые люди не дожили и до тридцати).

Джек ошибался, думая, что Элс чуть старше матери или ее ровесница. Даже с мостовой, глядя снизу вверх, он понял, что перед ним стоит семидесятилетняя (как минимум) женщина; значит, когда Джеку было четыре, ей было за сорок.

– Джеки! – закричала Элс и послала Джеку воздушный поцелуй. – Мой малыш вернулся! – громовым голосом обратилась она ко всей улице Синт-Якобсстраат. – Джеки, ну что же ты стоишь – поди обними няню! И ты, Нико, тоже, если хочешь, обними меня.

Они поднялись по лестнице к ней в квартиру. Комната с витриной была лишь малой ее частью, вся квартира отчищена до блеска, во всех комнатах пахнет свежемолотым кофе. Элс держала домработницу, молодую женщину по имени Марике, она сразу смолола гостям кофе. Элс терпеть не могла работу по дому, она досыта наелась этого добра в юности на ферме, но чистоту уважала. Была у нее напарница и в основном ремесле – «девушка» по имени Петра, она тут не живет; они по очереди стоят в окне.

– Петра у нас молодая, а я старая! – гордо и радостно объяснила Элс.

Джек Петру не видел, но Нико сказал ему, что ей шестьдесят один год; Элс утверждала, что ей самой «около семидесяти пяти».

Основные клиенты посещают ее утром.

– После полудня они спят, а вечером на улицу не выходят – для этого они слишком старые.

Ночью она принимает только редких прохожих с улицы – в том смысле редких, что она редко сидит в окне по ночам, обычно в это время работает Петра.

– Ночью я сплю, – сказала Элс, сжав Джеку руку, – или хожу в кино, особенно на твои фильмы, Джеки!

Элс всю жизнь была «шикарная» женщина с огромным бюстом, ее грудь была гордо устремлена вперед, как бушприт у каравеллы; она до сих пор покачивала бедрами, но, заметил Джек, немного хромала, да и руки висели как плети. Элс сказала, что у нее что-то с сердцем, «а в мозгах эмболия», и ткнула с важным видом пальцем в висок. На голове у нее красовался парик, волосы от платиновой блондинки.

– Джеки, я каждый день пью столько таблеток, что сбиваюсь со счета! – сообщила она, поцеловав его в щеку.

Еще у Элс проблемы с арендодателем, сказала она так, чтобы Нико слышал, – может, полиция ей поможет.

– Может, пристрелите его, – сказала она Нико, улыбнулась и тоже поцеловала его в щеку, а потом снова Джека.

В общем, какие-то проблемы с арендной платой и с налогами; новый хозяин, сказала Элс, полный мудак.

Элс с давних времен – представитель профсоюза проституток по связям с общественностью, регулярно выступает в школах и рассказывает старшеклассникам про проституток и их жизнь. Ученикам по шестнадцать лет, у них постоянно вопросы про то, «как это бывает в первый раз». Много лет назад у нее был муж; о ее профессии он узнал три года спустя после свадьбы.

На лице у нее красовался синяк; Нико спросил, уж не клиент ли с улицы удружил ей.

– Нет-нет, что ты, – сказала Элс, – мои клиенты пальцем меня не смеют тронуть.

Оказалось, она ввязалась в драку в кафе на улице Нес, в двух шагах от площади Дам, – увидела старую знакомую по квартальным делам, так та отказалась с ней здороваться.

– Была блядь, а стала ханжа, понимаешь! Видел бы ты ее лицо, Нико!

Разговор о папе как раз удобно начать со слов «блядь» и «ханжа», подумал Джек. Элс, оказывается, не просто была знакома с ним; она регулярно ходила на его ночные концерты для шлюх, а Алиса и знать не знала! Джек про себя решил, что Элс «священного шума» не расслышала, только музыку. Но его ждал сюрприз – оказывается, однажды она притащила в Аудекерк Джека!

– Я решила, что даже если ты не запомнишь, как Уильям играет, то все-таки впитаешь его музыку, – сказала Элс. – Мне тебя пришлось нести, ты всю дорогу проспал и не разомкнул в церкви глаз, все лежал, положив голову мне на грудь. Ты проспал весь концерт, Джеки, два часа органной музыки! Не слышал ни единой ноты! Интересно, ты что-нибудь помнишь?

– Боюсь, почти ничего.

Джек помнил, что органист в Аудекерк не видит прихожан, так что понимал – отец не видел его в ту ночь. Впрочем, может, и к лучшему – все-таки папа считал тружениц квартала неподходящей компанией для Джека.

Саския и Алиса были куда популярнее Элс – в том смысле, пояснила она, что у них было больше клиентов, – и поэтому няней Джека почти все время была Элс.

– Я к тому же была сильнее их обеих, так что, когда тебя нужно было перенести, вызывали меня! – воскликнула Элс; она таскала его из одной кровати в другую. – Я считала тебя одним из нас, такой же проституткой, как мы! Почему? Потому что ты, как настоящая проститутка, никогда не ложился в постель один раз за день, я все время вынимала тебя из одной кровати и клала в другую!

– Я помню, ты чуть не подралась с Фемке, – сказал Джек.

– Я готова была ее убить! Я обязана была ее убить, Джеки! – закричала Элс. – Но Фемке обещала заключить сделку, а так дальше продолжаться не могло. Просто, понимаешь, сделка оказалась плохая – поэтому-то я так и взбесилась. Это же адвокаты – им на справедливость плевать! Для адвоката хорошая сделка – любая, на которую есть обоюдное согласие сторон.

– Но так дальше продолжаться не могло, Элс, ведь ты сама это говоришь, – сказал Нико.

– Пошел ты в жопу, Нико! – парировала она. – Пей свой кофе и помалкивай.

Кофе был отличный, Марике принесла им еще печенья.

– Папа видел меня, когда мы покидали Амстердам? – спросил Джек.

– Папа видел тебя, когда вы покидали Роттердам, Джеки. Он видел, как корабль вышел из гавани. Фемке довезла его до самого пирса, из самой столицы и до самой воды, на своей машине. Саския – другое дело, ей «телячьи нежности» не по нутру, она проводила тебя, меня и твою маму до вокзала в Амстердаме, но больше не собиралась «терпеть эту мелодраму». Она так всегда называла поцелуи и объятия на прощание – «мелодрама».

– Значит, ты поехала с нами на поезде в Роттердам?

– Я проводила вас на пирс, на руках занесла тебя на корабль. Мама твоя, надо сказать, чувствовала себя не лучше папы. Сделку-то заключили целиком и полностью на ее условиях, она могла быть довольна – но только тут до нее наконец дошло, что в тот день она видит Уильяма в последний раз.

– Ты видела папу на пристани?

– Эта сука Фемке осталась в машине, а папа вышел к воде, – сказала Элс. – Он рыдал, рыдал не переставая, он был просто вне себя от горя. Он упал на землю, я его еле подняла, запихнула, как ребенка, в «мерседес» адвокатши.

– А у Тату-Петера правда был «мерседес»? – спросил Джек.

– «Мерседес» Тату-Петера не годился «мерседесу» Фемке в подметки, Джек. Фемке отвезла твоего папу обратно в Амстердам, а я вернулась домой на поезде. У меня перед глазами все стояла эта картина – ты машешь мне рукой с палубы, а я машу тебе. Ты-то думал, что машешь мне, а на самом деле прощался с папой. Нико, ничего сделочка-то получилась? – резко спросила она полицейского.

– Но так дальше продолжаться не могло, – сказал он снова.

– Пошел ты в жопу, Нико! – повторила Элс.

Вернувшись в «Гранд-отель», Джек обнаружил два факса на свое имя. Он прочел их в неправильном порядке, отчего запутался. Первый прочтенный факс был от Ричарда Гладштейна, продюсера. Боб Букман посылал ему копию сценария по «Глотателю».

Дорогой Джек!

Пожалуйста, не уезжай никуда из Амстердама! Давай встретимся втроем, ты, я и Уильям Ванфлек? Я знаю, ты с Бешеным Биллом раньше работал. Мне кажется, что «Глотатель» – нечто вроде римейка, по-моему, Римейк-Монстр идеальный режиссер для нашего фильма. Подумай, подумай хорошенько! Наш ведь фильм – это как бы римейк порнофильма, но сам не порнофильм. Мы же порнографии никакой показывать не будем, но сами отношения Джимми Стронаха и Мишель Махер – ведь это чистой воды порнуха. У нее «слишком маленькая», у него «слишком большой», великолепно! Надо нам все это обсудить. Но ты мне сначала скажи, что думаешь про Голландского Психа. Знаешь, он сейчас в Амстердаме, и ты тоже в Амстердаме. Если тебе нравится мысль нанять Ванфлека режиссером, я с радостью к вам прилечу.

Ричард

Все стало куда понятнее, когда Джек прочел второй факс, который следовало читать первым. Его прислал Боб Букман из Си-эй-эй.

Дорогой Джек!

Ричард Гладштейн просто влюбился в твой сценарий по «Глотателю». Он хочет обсудить с тобой, кого взять режиссером. У Ричарда совершенно безумная – впрочем, может, и не совсем безумная – идея пригласить Бешеного Билла Ванфлека. Позвони мне и Ричарду.

Боб

Джек так обрадовался, что немедленно позвонил Ричарду Гладштейну домой, подняв его с кровати (в Лос-Анджелесе в это время было раннее утро).

Бешеному Биллу Ванфлеку перевалило за семьдесят, он уехал из Беверли-Хиллз и вернулся в Амстердам. Уже несколько лет ему никто из Голливуда не звонил. Римейк-Монстр продал свою уродину на Лома-Виста-драйв, – видимо, что-то случилось с борзыми. Джек помнил, как псы бегали по всему особняку, поскальзываясь на отполированном полу.

Что-то точно случилось с поваром и садовником Бешеного Билла, супругами из Суринама. Кто-то из них утонул в бассейне у Билла, сообщил Джеку Ричард Гладштейн, то ли миниатюрная женщина, то ли ее муж (а может, и борзая!).

В общем, Голландский Псих вернулся на голландскую родину и нашел себе юную голландскую женщину, много моложе его. Он снимает телесериал, его с бешеным успехом показывают по нидерландскому телевидению; по описанию Ричарда Гладштейна Джек решил, что Ванфлек снял римейк «Грехов Майами» в амстердамском квартале красных фонарей.

Ричард долго объяснял Джеку, как непросто будет уговорить «Мирамакс» нанять Уильяма Ванфлека – при том условии, что он их с Джеком устроит. Однако сама идея ему нравится – Джеку она тоже понравилась, они оба согласились, что с Биллом откроются любопытные перспективы. А Боб Букман тем временем, оказывается, уже послал Римейк-Монстру сценарий.

Ричард и Джек придумали пригласить на главную женскую роль Лючию Дельвеккио.

– Ей придется скинуть килограммов десять, – сказал Джек.

– Она как раз ищет повод это сделать! – воскликнул Гладштейн.

Еще бы не ищет, подумал Джек, Голливуд кишит бабами, которые мечтают скинуть килограммов десять, только повода никак не могут найти.

Чем больше Джек думал о Бешеном Билле, тем больше ему нравилась эта идея. С римейками Римейк-Монстра была большая, но зато единственная проблема – его собственные сценарии. Он не просто передирал их с других, которые были куда лучше, он выходил за все возможные рамки, пытаясь спародировать все, что только можно, – короче говоря, Билл просто не знал меры. А если для тебя в оригинале нет ничего святого, то зрителям не в кого влюбляться в твоем кино. Напротив, в Эмминой истории была большая доля нежности и жалости – и по отношению к «сценарных тонн глотателю», у которой «слишком маленькая», и по отношению к порнозвезде, у которого «слишком большой». Бешеный Билл еще ни разу не снимал фильм по сценарию, пронизанному любовью и нежностью.

Как бы Джеку хотелось спросить Эмму, что она думает об их с Гладштейном идее! Впрочем, он решил, Эмма не перевернется в гробу, если они наймут Бешеного Билла.

Джек вышел на улицу, в дождь. Он прошел мимо «Каза Росса», кинотеатра, где крутили порнографию и устраивали живые секс-шоу (когда-то он думал, что это еще один способ раздавать советы). Он не зашел туда – смотреть порнуху, даже в качестве «работы с материалом» для «Глотателя», не хотелось.

Он вернулся на Вармусстраат, но Нико ушел патрулировать квартал красных фонарей. Пара молодых полицейских, оба в форме, сказали Джеку, что, с их точки зрения, телесериал Уильяма Ванфлека про отдел убийств снят довольно достоверно. Бешеный Билл провел у них в участке много времени, сам патрулировал квартал с настоящими копами. Ага, значит, настоящим полицейским нравится, как Билл снимает про них кино, это хороший знак, подумал Джек, и отправился в спортзал на улице Рокин.

Спортзал был ничего, только вот музыка слишком громкая и назойливая, кажется, куда-то спешишь, а Джек-то вовсе никуда не торопился. У него назначена встреча с Фемке, это Нико позаботился, но до четырех часов дня еще много времени. Спешить некуда. В «Гранд-отеле» Джеку вручили посылку – заходил Нико Аудеянс, оставил кассету с эпизодами Биллова сериала.

Джек принял душ, побрился, оделся поприличнее и снова вышел на улицу. Его путь лежал в сторону канала Сингель, в фирму Маринуса и Якоба Поортфлитов, сыновей Фемке (мать уже на пенсии). Джек сразу понял, как легко было Алисе обмануть его, внушить, что Фемке – проститутка с Бергстраат. Офис Поортфлитов находился ровно на полпути от Бергстраат к Корсьеспоортстеег – в том самом месте, где работали «дорогие» проститутки.

Как он и помнил, с кожаного дивана и из кожаного кресла видны канал, пешеходы на улице и машины. Джек узнал и другие мелкие детали в конторе, например пейзажи на стенах и восточный ковер.

Фемке опаздывала, Джек поговорил с ее сыновьями, старомодно одетыми джентльменами лет за пятьдесят. В 1970 году они учились в университете, но даже их поколение хорошо помнило органиста Уильяма Бернса, который был знаменит своими «неортодоксальными» взглядами на проституцию и по утрам играл для шлюх органные концерты в Аудекерк. Более того, ночная жизнь тогдашних студентов считалась немыслимой без визитов в Старую церковь.

– Кое-кто из нас считал твоего папу активистом, сторонником социальных реформ. Ведь он, в конце концов, очень жалел проституток, их положение казалось ему невыносимым, – сказал Джеку Маринус Поортфлит.

– Другие принимали сторону иных проституток – я имею в виду тех, кто не ходил к Уильяму в Аудекерк по утрам. Для них Уильям был очередным проповедником, они считали, что его попытки внушить им веру есть не что иное, как тайный способ отвратить их от проституции, – сказал Якоб.

– Но играл он божественно, – продолжил Маринус. – Что бы про Уильяма ни говорили, органист он был преотменный.

Контора Поортфлитов занималась семейным правом, они брались не только за разводы и дела по опекунству, но также за дела о наследстве. В деле Уильяма Бернса имелась единственная сложность – он был гражданином Шотландии, в Нидерландах же находился по временной рабочей визе. Алиса была гражданка Канады, и визы у нее не было, однако полиция позволяла иностранцам, устраивавшимся подмастерьями к тату-художникам, несколько месяцев работать без визы и не платя налогов. По истечении этого срока иностранцу предлагалось либо покинуть Нидерланды, либо начать платить налоги.

Итак, нидерландский суд отказался бы принять к рассмотрению дело об опекунстве над Джеком, потому что ни один из его родителей не являлся гражданином Нидерландов. У папы не было никаких легальных средств получить опекунство над ребенком – несмотря даже на возмутительное поведение его матери, ничуть не пытавшейся скрыть от сына свои занятия проституцией. Алису можно было выслать из страны – под тем предлогом, что она, занимаясь проституцией, вступала в половые сношения с несовершеннолетними; к тому же среди проституток у нее была совершенно мерзкая репутация – мало того что она зазывала клиентов христианскими гимнами и молитвами, так еще и таскала по кварталу красных фонарей собственного четырехлетнего сына!

– Ты путешествовал по кварталу день и ночь на руках этой женщины, великанши среди шлюх, – сообщил Джеку Маринус Поортфлит.

– Чаще всего ты или спал, или пребывал в «овощном» состоянии, как теперь говорят, – сказал Якоб.

– Проститутки звали тебя «недельная норма покупок» – так ты был похож на пакет с продуктами из магазина, только очень большой, куда влезет еды на целую неделю, – добавил Маринус.

– Итак, по нидерландским законам мою маму можно было депортировать, но получить опекунство надо мной для папы нельзя, – уточнил для верности Джек. Братья Поортфлит кивнули.

Тут появилась Фемке, и Джек снова испугался – не так, как раньше, когда она вызывала страх в качестве необычной проститутки, а по-иному, – она показалась Джеку воплощением нового: каков бы ни был твой прошлый опыт, Фемке была готова показать тебе что-то новое, чего ты никогда не видел и о чем не подозревал.

– Когда я смотрю на тебя в кино, – начала, даже не подумав поздороваться, Фемке, – я вижу такую же красоту и такой же талант, как у твоего отца. Но у Уильяма была и другая черта – он был открыт, распахнут, совершенно незащищен; ты же, Джек Бернс, очень хорошо защищен, окован словно броней, закрыт на все замки, я не права?

Не дожидаясь ответа, Фемке уселась в кожаное кресло, то самое, откуда, как Джек некогда думал, она зазывала клиентов.

– Спасибо, что согласились принять меня, – сказал он.

– Я же говорю, закрыт на все замки, правильно? – обратилась она к сыновьям, не ожидая от них в ответ, впрочем, ни кивка, ни согласия.

Это был не вопрос, Фемке заранее дала на него ответ сама себе.

Ей семьдесят восемь, года на два старше Элс, до сих пор дама в теле, но отнюдь не толстая. Одета так элегантно, словно родилась в этом платье, – Джек понял, что лишь полный идиот (или четырехлетний мальчик) мог принять ее за проститутку. Ни одной морщинки, как у хорошо ухоженных женщин, которым чуть за пятьдесят; волосы снежно-белые, свои, не парик.

– Если бы ты только был голландец, Джек, я бы получила опекунство для твоего папы в два счета! Я бы с таким удовольствием вышвырнула твою теперь уже бездетную мамашу вон отсюда, в эту ее Канаду! – сказала Фемке. – Одна проблема – твой папа ее простил. Он готов был простить ей что угодно, только бы она пообещала сделать для тебя все как надо.

– То есть отдала бы в хорошую школу, поселила в приличном районе, создала некий намек на стабильность в жизни? – спросил Джек.

– Это ведь не так плохо, – сказала Фемке. – Кажется, ты жив, здоров, получил хорошее образование. Смею сказать, останься ты с матерью здесь, ничего подобного тебе не видать как своих ушей. Кроме того, в ее тупую голову наконец проникла мысль, что Уильям не вернется к ней, не вернется никогда, – впрочем, она уже в Хельсинки начала что-то соображать. Но какой же меня ждал сюрприз! Я представить себе не могла, что Уильям согласится на это – потерять право на всякую связь с тобой, если Алиса увезет тебя в Канаду и станет ухаживать за тобой как настоящая мать! Я представить себе такое не могла! Да что я – твоя мать тоже не могла себе такое представить! Ни я, ни она и думать не думали, что он на такое пойдет. Но мы обе недооценили Уильяма Бернса, недооценили, насколько он христианин.

Фемке произнесла это слово с нескрываемым презрением.

– Я была просто переговорщиком, Джек. Я-то хотела надавить на Алису, выбить из нее нормальные условия для твоего отца. Но что прикажешь делать, если обе стороны согласны? Это ведь и есть сделка.

– Вы правда отвезли его в гавань, в Роттердам? – спросил Джек. – Они оба выполняли эти дурацкие условия до самого конца?

Фемке смотрела в окно, на проезжающие вдоль канала автомобили.

– В тот день я видела улыбку только на одном лице, Джек, – на твоем крошечном личике на палубе корабля. Матери пришлось взять тебя на руки, тебе не хватало роста, чтобы дотянуться до фальшборта. Ты махал рукой нашей великанской шлюхе. А как твой папа вдруг упал наземь! Я решила, у него инфаркт. Думала, в Амстердам я доставлю тело, повезу его на заднем сиденье «мерседеса». Великанша подняла его и положила в машину – ей было так же легко нести его, как тебя! Ты пойми, все это время я думала, что он умер, и совершенно не хотела иметь труп на переднем сиденье, но великанша посадила его именно туда. Тут я увидела, что жизнь в нем все-таки теплится. «Что я наделал? Как я мог? Кто я, Фемке, кто я после этого?» – спросил твой папаша. «Ты мудак, Уильям, полный, окончательный и непроходимый мудак, как и полагается истинному христианину. Ты слишком многое готов простить» – вот что я ему сказала. Но дело сделано, документы подписаны, и на целом свете не нашлось бы человека, готового исполнять такие условия, – кроме твоего папаши, Джек. Но, глядя на тебя, я скажу, что твоя мать тоже выполнила условия сделки – ну, в общем и целом.

В этот миг Джек возненавидел обоих – и маму и папу. Ну, с матерью все просто. А с отцом вот что – в этот миг он понял, что мама была права, папа его бросил! Уильям Бернс бросил своего сына! Джек был вне себя от ярости. Фемке была хотя и отставным, но опытным адвокатом и сразу это заметила.

– Так, ты это брось. Что за инфантилизм, в конце концов! – прикрикнула она на него. – Зачем взрослому, здоровому человеку копаться в прошлом, оплакивать его? Джек, забудь все это, сделай шаг вперед. Женись, будь хорошим мужем и хорошим отцом своим детям. Поймешь, как это непросто – быть хорошим отцом. Брось это, перестань судить их – я имею в виду и Уильяма, и твою мать!

Сыновья, взрослые мужчины, в матери души не чают, понял Джек, видя, как Маринус и Якоб хлопочут вокруг Фемке. Она снова выглянула в окно, приняв какую-то такую позу, которая без слов сказала Джеку, что аудиенция закончена. В конце концов, ее попросил за Джека Нико Аудеянс, и, видимо, она уважала старого полицейского – куда больше, чем Джека. Она исполнила свой долг, говорил ее профиль, и не собиралась сообщать ему ничего лишнего.

– Могу я хотя бы спросить у вас, что с ним стало, куда он отсюда уехал? – обратился к ней Джек. – Ведь не остался же он в Амстердаме?

– Разумеется, нет, – сказала Фемке, – ты ведь являлся ему на каждом углу квартала красных фонарей, а образ твоей матери мерещился ему в каждой шлюхе, в каждой похотливой позе, в каждой стеклянной витрине, в каждой грязной подворотне!

Джек молчал. Братья Поортфлит молили Джека не торопить события – молча, выражением лиц, жестами. Если он только наберется терпения, проникнется снисхождением к капризам старой женщины – кто знает, может быть, уйдет отсюда с тем, за чем пришел, намекали ему лица ее сыновей.

– Гамбург, – произнесла Фемке. – Какой органист не мечтает поиграть в этих знаменитых немецких соборах, там, где, быть может, играл сам Бах! Уильям, конечно, попал бы в Германию в любом случае, но в Гамбурге было что-то особое. Я точно не помню теперь, он говорил, ему нужен Герберт Гофман, я полагаю, это имя органного мастера и Уильям хотел играть на органе его работы.

Джек не без удовольствия поправил ее – такую женщину всегда приятно уколоть.

– Это не органный мастер, это знаменитый татуировщик, – сказал он.

– Слава богу, я ни разу не видела татуировки твоего папы, Джек, – презрительно сказала Фемке. – Я только слушала, как он играет.

Джек поблагодарил Фемке и ее сыновей за уделенное ему время. Он поглазел немного на проституток в витринах и дверях на Бергстраат и Корсьеспоортстеег, а потом побрел обратно в «Гранд-отель», сознательно обойдя стороной квартал красных фонарей. Он был рад, что Нико подкинул ему кассету с телесериалом Бешеного Билла, – делать Джеку нечего, а покидать отель совсем не хочется.

На кассете было несколько эпизодов, больше всего Джеку понравилась серия про одного бывшего сотрудника отдела убийств, пожилого человека, который в пятьдесят три года возвращается учиться в полицейскую школу. Его зовут Кристиан Винтер, он только что развелся. Единственная дочь, студентка университета, отказывается его видеть, и поэтому он пошел на новый курс для полицейских, учиться новым методам борьбы с насилием в семье. Раньше полиция смотрела на такие случаи сквозь пальцы, а теперь виновных стали сажать.

Разумеется, все персонажи говорили по-нидерландски, так что Джек мог лишь догадываться, о чем речь. Но сценарий строился на персонажах – а Джек уже неплохо знал Кристиана Винтера по прошлым сериям, где Бешеный Билл как раз и показывал, как рушится его брак. В эпизоде про семейное насилие Кристиан чуть не сходит с ума – он одержим мыслью о том, сколько насилия видят дети. Статистика неумолима – дети, отцы которых били матерей, бьют своих жен, а дети, которых били, сами бьют своих детей.

Мораль сей социальной басни была неплохо знакома Джеку, но Ванфлеку удалось встроить ее в историю жизни своего героя-полицейского. Винтер никогда пальцем свою жену не трогал, но вот поносил ее на чем свет стоит, и она ни в коей мере не оставалась в долгу; очевидно, их дочь не могла не пострадать от этого. И первое же дело о семейном насилии, к которому подключают Винтера, заканчивается убийством – а уж про расследования убийств он знает все. Так он возвращается в свою старую команду.

Сериал Ванфлека был снят в достаточно реалистичном жанре, чего совершенно нет на американском телевидении; насилия в кадре мало, зато сексуальные атрибуты даны куда рельефнее. Разумеется, нет никаких неожиданных хеппи-эндов – Кристиан Винтер не находит пути назад в свою семью. Лучшее его достижение – вежливый разговор с дочерью в кафе, она знакомит его со своим новым юношей. Зритель ясно видит, что полицейскому плевать на молодого человека, но он никак не выражает это словесно. В последнем кадре дочь целует папу в щеку, и он замечает, что за кофе заплатил молодой человек.

Джек назвал стиль сериала «мягкий нуар» – так он сказал Нико Аудеянсу, тот зашел к нему в гости узнать, что он думает про работу Ванфлека. Нико сериал тоже нравился. Он не стал спрашивать Джека, как прошла его встреча с Фемке. Он знал ее, а будучи полицейским, был осведомлен обо всех деталях Алисиной истории. Джек только сказал ему, что Герберт Гофман – татуировщик, а не органный мастер. Нико, конечно, поинтересовался, поедет ли он в Гамбург.

Джек не собирался туда ехать. Актеры, конечно, хорошо умеют лгать другим, но вот себе они умеют лгать не лучше обычных людей – и даже актеру стоит трижды подумать, прежде чем лгать полицейскому.

– А что мне еще нужно знать? – спросил Джек у Нико.

Тот не ответил, а просто посмотрел Джеку в глаза, потом на руки, потом снова в глаза. Джек заговорил быстрее, и Нико понял, что у Джека в мыслях полный беспорядок.

Джек сказал, он надеется, что отец сумел завести новую семью. Он не хочет вторгаться в его личную жизнь; ведь Уильям-то не вторгался в жизнь Джека. Кроме того, Джек знает, что Герберт Гофман ушел на покой, Алиса, конечно, им восхищалась, но Джек и его не станет беспокоить. Ну и что с того, что Гофман, скорее всего, видел Уильяма Бернса?

– Я понял, Джек. Ты подошел очень близко, и тебе стало страшно. Ты боишься того, что будет, когда ты его найдешь, – сказал Нико.

Джек промолчал, но попытался принять бравый вид.

– А еще ты боишься причинить отцу боль, а еще – боишься, вдруг он не захочет тебя видеть, – продолжил полицейский.

– Ты хочешь сказать, я могу причинить ему новую боль, сверх того, что он уже пережил? – спросил Джек.

– Я хочу сказать только одно – ты подошел так близко, что, вероятно, не хочешь делать последний шаг, – сказал Нико.

– Может быть, – согласился Джек.

Он совсем не чувствовал себя актером. Джек Бернс всю жизнь был мальчишкой, который не знал отца, мальчишкой, отцу которого запретили его видеть. Папа «бросил» его, на этом фундаменте стояла вся Джекова личность; потерять этот фундамент – вот чего, вероятно, на самом деле боялся сейчас Джек. Именно так высказалась бы Клаудия, но Нико больше не произнес ни слова.

Джек решил, что знает, какую татуировку от Герберта Гофмана хотел Уильям – корабль под всеми парусами. Они у Гофмана либо уходили из портов, либо плыли в открытом море. Иногда рядом был погасший маяк, а корабль летел на скалы. Самыми знаменитыми сюжетами были «Моряцкая могила», «Последний порт» и «Последний рейс». Обычно корабли Гофмана уходили навстречу опасностям или неведомым приключениям, от татуировок веяло холодом, они все говорили «прощай навсегда» (хотя Герберт вытатуировал и немало картин в жанре «Возвращаюсь домой»).

Едва ли папа выбрал «Возвращаюсь домой», решил Джек. В том корабле, что унес Джека прочь от отца, Уильям явно видел или «Моряцкую могилу», или «Прощай навсегда». Корабль, покидающий гавань, – можно ли лучше передать неведомое будущее?

А может, Уильям Бернс остался верен себе и Герберт вытатуировал ему очередной нотный стан. Джек легко вообразил себе и это.

Из Лос-Анджелеса в Амстердам рейс прямой – десять с лишним часов в воздухе, Ричард Гладштейн устанет как собака. Он покинет Лос-Анджелес в 16:10, а в Амстердам попадет в 11:40 на следующее утро. Наверное, Ричард приляжет поспать, а вечером они с Ванфлеком встретятся в ресторане.

Два дня подряд Джек просидел в своем номере, выходя лишь в спортзал на улице Рокин. Ел он в номере, а время убивал тем, что писал письма Мишель Махер, страницу за страницей. Ничего такого, что было бы можно ей послать, из-под его пера не вышло, зато бумага в «Гранд-отеле» красивее, чем в отеле «Торни», да и листов кладут побольше.

Джек придумал хитрющий способ задать Мишель Махер вопрос про людей с татуировками по всему телу – подошел с дерматологической стороны.

Дорогая Мишель!

Хотел спросить тебя как профессионального дерматолога. Говорят, людям с татуировками на всем теле всегда холодно, но я не знаю, правда это или нет; можешь ли ты придумать какое-либо медицинское объяснение этому феномену?

Отошли мне, пожалуйста, свой ответ (поставь галочку в нужном окошке), я прилагаю открытку с обратным адресом и маркой.

Твой Джек

Джек приложил открытку с видом на канал Аудезейдс-Фоорбургвал, на которой изобразил следующее:

Нет.

Да, давай поговорим об этом!

С любовью,

Мишель.

Разумеется, письмо он не отослал. Во-первых, он не смог найти на почте нужную марку (чтобы открытку приняли на почте в США), во-вторых, «С любовью, Мишель» – не слишком ли много после пятнадцати лет молчания?

На второй день одиночества Джек решил было пойти к Элс на Синт-Якобстраат. Нет, он не собирался заниматься любовью с семидесятипятилетней проституткой, просто ему нравилось ее общество.

Он плохо спал, лежал ночью в кровати и воображал свое крошечное лицо, воображал, как мама взяла его на руки и подняла над фальшбортом. Джек просто улыбается и машет, словно дирижирует оркестром, а вокруг стоят люди, истекающие кровью от глубоких ран, – и в первых рядах папа.

Наверное, в Гамбурге Уильям познакомился с какой-нибудь женщиной и смог в результате забыть Джека (до той степени, до которой он мог его забыть). Ведь переписывался же папа с мисс Вурц, пока Джек учился в школе Святой Хильды. Судя по всему, Уильям не перестал думать о Джеке так уж сразу.

Приехал Ричард и сразу улегся спать, а Джек отправился в спортзал. Джек ел теперь больше углеводов и поднимал штанги потяжелее; он уже добавил пару кило, но до Джимми Стронаха ему еще качаться и качаться. Жаль только, нет упражнений для удлинения пениса.

Назойливая музыка в спортзале на улице Рокин так надоела Джеку, что он стал напевать песенку, которую мама пела только пьяная или под кайфом (и обязательно с шотландским акцентом):

Ни за что не стану шлюхой,

я ж не вовсе без ума,

знаю точно – хуже Доков

только Литская тюрьма.

Нет, нет, шлюхой я не стану,

это клятва вам моя,

никогда не быть мне в Доках,

на панель не выйду я.

Какая ирония! Ведь были времена, когда Алиса пела эту песенку в надежде, что она не позволит ей стать проституткой!

Джек вспомнил и их ежевечернюю молитву, которую они повторяли вместе, пока он был маленький. Он вспомнил ту ночь, когда мама заснула раньше его и Джеку пришлось произнести молитву одному. Джек говорил громче обычного – потому что молился сразу за двоих: «День, что Ты даровал нам, Господи, окончен. Спасибо Тебе».

Вполне возможно, впрочем, что таких случаев было несколько.

Джек направился обратно в «Гранд-отель» по пешеходному мосту через канал, но остановился на полдороге посмотреть, как мимо проплывает экскурсионный трамвайчик. На корме стоял маленький мальчик, смотрел на пешеходный мост, прижавшись лицом к стеклу. Джек помахал ему, но мальчик не стал махать в ответ.

Когда Джек с Ричардом направились в сторону канала Херенграхт, в ресторан под названием «Зюйд Зееланд» на встречу с Уильямом Ванфлеком, Джек пребывал в неподходящем для беседы настроении. Он все думал о другом Уильяме – о том, отыскать которого так хотел, встретить которого так боялся.

Часть пятая. Доктор Гарсия

Глава 31. Терапия

Пять лет спустя некая юная полуодетая дама (куда моложе, чем Джек думал поначалу) сидела на диване в Джековой гостиной, в одиноком доме на Энтраде, где Джек до сих пор жил. Она листала его записную книжку и зачитывала вслух женские имена, – казалось бы, ничего особенного, но именно в этот миг жизнь Джека в Лос-Анджелесе запылала синим пламенем; ей суждено было сгореть дотла, сгореть со всеми декорациями и костюмами, оставив Джека голым – чтобы он отправился наконец искать отца.

Девушка не просто произносила вслух имена – она вкрадчивым голосом затем добавляла, в каких, по ее мнению, отношениях Джек находится или находился с обладательницей имени. Поведение однозначно подростковое – уже одно это должно было навести Джека на мысль, что девушка моложе, чем утверждает; да и по другим признакам он мог бы определить ее настоящий возраст. Но у него и правда всегда были нелады с цифрами.

Когда Джеку пришло в голову сказать: «Хватит!», девушка уже дошла до буквы «Г». Он отобрал у нее записную книжку, но было поздно.

– Элена Гарсия, – произнесла девушка. – Думаю, она у тебя убирала в квартире или убирает до сих пор. Разумеется, ты ее трахал.

Элену Гарсия Джек обычно называл «доктор Гарсия», поскольку она была его психиатром. Он, конечно, не спал с ней; за все пять лет их знакомства Джек ни разу даже не воображал ее своей любовницей, однако ни за кого в жизни он не держался так крепко, как за нее. Даже Эмма Оустлер не знала про Джека столько, сколько Элена Гарсия.

Джек часто звонил ей в слезах, иногда посреди ночи. Он звонил ей из Канн, после вечера в «Отель дю кап». В тот день он столкнул с яхты за борт одну чересчур назойливую женщину, фотографа-папарацци; ему пришлось заплатить поистине чудовищный штраф.

В другой раз он трахнул какую-то девицу на пляже отеля «Мартинес»; она представилась Джеку актрисой, а оказалась из «завсегдатаев» набережной Круазетт, ее уже арестовывали за секс на пляже. А за потасовку, в которую Джек ввязался у фестивального дворца, ему вообще надо присудить «Золотую пальмовую ветвь». Дело было вечером после дефиле на красной дорожке. Джек поднимался по узкой лестнице дворца куда-то наверх, и какой-то журналист толкнул его в компанию мордоворотов, которые на фестивале обеспечивают безопасность; секьюрити решил, что это Джек толкнул его, причем намеренно, и решил показать ему, кто здесь хозяин. Джеку представилась отличная возможность тряхнуть стариной и исполнить боковой бросок; Ченко гордился бы им в этот миг, а равно тренеры Клум, Шапиро и Хадсон. Однако история попала во все газеты – мордоворот в падении сломал себе ключицу, Джеку пришлось заплатить еще один штраф. Вот такие они, французы, мразь, да и только!

Ну а еще Джек однажды вылил с балкона своего карлтонского номера с видом на океан целую бутылку ледяного шампанского на голову Ларри, того самого, который в давние времена хотел трахнуть Эмму, – этот говнюк показывал Джеку неприличные жесты с террасы! Мудаков вроде Ларри полные Канны, только и спотыкаешься о них во время фестиваля; Джек терпеть не мог этот городишко.

С точки зрения доктора Гарсия, Джек лишь немногим лучше вел себя в Венеции, Довиле и Торонто, куда приезжал на кинофестивали вместе с Ричардом Гладштейном, Бешеным Биллом Ванфлеком и Лючией Дельвеккио рекламировать фильм по «Глотателю». В журнале «Вэрайети» опубликовали статью под названием «Либидо на Лидо» – удивительно, что Джек не был ее героем.

Джек называл кино по «Глотателю» Эмминым фильмом; он отлично прошел на экране, вообще тот год стал лучшим в карьере Джека. Ленту отсняли осенью 1998 года и успели показать на летних и осенних фестивалях 1999-го – буквально за пару месяцев до официальных премьер в Лондоне и Нью-Йорке.

Инцидент с Лючией Дельвеккио приключился в «Отель де Бен» в Венеции; она слишком много выпила и потом горько сожалела, что переспала с Джеком. Никто не узнал об этом – даже Ричард и Бешеный Билл, не говоря уже о ее муже (впрочем, он единственный мог обидеться). В этой гадкой лагуне происходят порой чудовищные вещи.

– Лючия, не кори себя так, – сказал ей Джек, – ведь это же насквозь гнилой город. Висконти снял в «Отель де Бен» «Смерть в Венеции», я уверен, он знал, что делал.

Но виноват, конечно, был Джек. Лючия напилась, как студентка, Джек знал, что она замужем; отсюда срочный звонок доктору Гарсия. Он и из «Отель Норманди» в Довиле ей звонил; там даже не Лючия попала в его объятия, а член жюри, дама старше его.

– Снова женщины постарше? – спросила доктор Гарсия по телефону.

– Видимо, – сказал Джек.

В Торонто «Глотателя» показывали в рамках кинофестиваля, в зале Роя Томпсона; Джек пригласил с собой миссис Оустлер. Их ждал аншлаг, подлинный триумф. Но Лесли завела себе новую подружку, блондинку, которой Джек не понравился; она потребовала, чтобы Джек забрал из дома Лесли всю свою одежду. Он подозревал, что Лесли плевать, есть его одежда в ее доме или нет, но блондинка решительно настаивала, чтобы там не было ни ее, ни Джека.

Она сунула ему фотографии грудей его матери (с татуировкой «Покуда я тебя не обрету»), встретив его на кухне.

– Это Леслины, – возразил он, – у меня две такие же, а это ее.

– Забирай, – сказала блондинка, – твоя мама умерла, так что Лесли нечего на них смотреть.

– Мне, откровенно говоря, тоже, – сказал Джек, но забрал фотографии.

Теперь у него хранились все четыре плюс снимок обнаженной Эммы в семнадцать лет.

Особняк Оустлеров, как его до сих пор называл Джек, с появлением блондинки стал другим. Дверь в спальню Лесли теперь пребывала закрытой, как, наверное, и дверь в ванную, – блондинка, решил Джек, постаралась научить хозяйку, как пользоваться дверной ручкой.

В тот приезд в Торонто Джек взял себя в руки и не стал спать с Бонни Гамильтон. Она хотела продать ему квартиру в новом высотном доме в Роуздейле.

– Переедешь сюда, когда Лос-Анджелес надоест, – сказала Бонни.

Но Джек знал – Торонто не его город, хотя Лос-Анджелес давным-давно сидел у него в печенках.

В Торонто у Джека состоялся разговор с мисс Вурц – далеко не самый откровенный. Каролина была разочарована, она хотела, чтобы Джек отправился искать отца. Он же не нашел в себе сил рассказать ей и половину того, что узнал в портах Северного моря и Балтики. Он просто не мог с ней об этом говорить – всхлипывая чуть ли не на каждом слове, он еле-еле сумел изложить эту историю доктору Гарсия. Он пытался, правда пытался – но слова не хотели складываться в предложения, и Джек начинал то плакать, то орать во всю глотку от ярости.

Доктор Гарсия считала, что Джек слишком много плачет и слишком громко орет.

– Особенно недопустимо плакать: мужчине это просто неприлично, – сказала она. – Тебе, Джек, надо над этим поработать.

Чтобы облегчить ему работу, доктор Гарсия предложила такой прием – рассказывать все, что произошло, строго в хронологическом порядке.

– Начинай с той чудовищной поездки по Европе с матерью. Только помни – не рассказывай мне то, что знаешь о ней сейчас; говори только о том, что ты запомнил о ней тогда, в четыре года. Первым делом попробуй понять, какие у тебя первые воспоминания, – возможно, ты только воображаешь себе, что это твои первые воспоминания, но для нас сейчас это не важно. И не забегай вперед – разрешаю тебе это только в качестве исключения. Не нужно превращать обыкновенные события в предвестники будущего.

Он начал рассказ с Копенгагена; доктору Гарсия приходилось постоянно перебивать Джека.

– Попробуй избавиться от привычки все время давать комментарии к событиям, про которые рассказываешь. Это отступления, они не нужны. Я знаю, ты не писатель, но попробуй все-таки сосредоточиться на сюжете.

Джеку очень это не понравилось – почему она не хочет считать его писателем? Какая несправедливость, особенно после того, сколько усилий он вложил в переработку сценария Эммы.

Да и сама идея пересказать свою жизнь – подробно, членораздельно, в хронологическом порядке – это же такой ужас, ведь это займет много лет! Доктор Гарсия хорошо это понимала; у нее времени вдоволь, сказала она. Она бросила лишь беглый взгляд на Джека и сразу поняла, что дело плохо, очень плохо; поэтому для начала ей нужно отучить его плакать и кричать.

– Джек, в данный момент я сказала бы так: кажется, ты не способен рассказать мне историю своей жизни так, чтобы ее слышала только я, а не весь квартал, – укоряла его она. – Поверь, история сама по себе достаточно мрачная, и мне не хватит сил ее выслушать, если ты не успокоишься.

– Где же конец? – спросил Джек; к этому моменту он потратил пять часов на пересказ своей истории.

– Как – где? Конец наступит тогда, когда ты отправишься искать отца или, по крайней мере, попробуешь разузнать, что с ним стало, – ответила доктор Гарсия. – Понятно, сейчас ты к этому не готов – прежде ты должен все рассказать мне, исторгнуть все это из себя. Но конец этой истории спрятан в том месте, где ты найдешь отца, – это последняя точка твоего путешествия. Тебе еще придется поездить.

Джек предположил, что если представить его пересказ своей жизни в виде книги, то о встрече с отцом будет говориться в последней главе.

– Не думаю, – возразила доктор Гарсия. – Скорее в предпоследней, и это только если тебе повезет. Ведь когда ты его найдешь, ты узнаешь что-то новое. Поэтому последняя глава – или главы – уйдет на переваривание этого «нового».

У книги еще должно быть название, правда же? История жизни, рассказанная психиатру в таких нечеловеческих условиях – не плачь, не кричи, все в хронологическом порядке, – ей нужно придумать заглавие. Джек, впрочем, знал его прежде, чем произнес первое слово в кабинете доктора Гарсия; еще не переступив порога ее кабинета, он знал, что венец маминого творения, ее самый великий, самый мерзкий обман – это татуировка «Покуда я тебя не обрету». Мама гордилась ею, как ничем другим, – если не так, то почему она наказала Лесли Оустлер показать фотографии ее грудей Джеку после смерти?

– Зачем вообще мне их показывать? – спросил маму Джек.

– Я когда-то была красива! – возопила мать; ее в фотографиях интересовали собственные груди, Джека – татуировка.

Как она гордилась, что сумела скрыть от него татуировку! Так гордилась, что ей всенепременно требовалось показать ее Джеку после смерти, требовалось знать, что Джек узнает о ее успехе и гордости. И то правда – во фразе «Покуда я тебя не обрету» заключался весь Джек Бернс, с четырех лет и по настоящее время.

Доктор Гарсия работала психиатром, то есть представляла собой полную противоположность редактору. Джек не смел ничего удалить из рассказа – решительно ничего, сказала доктор Гарсия. Более того, порой она требовала куда больших подробностей, чем Джек сообщал поначалу; она требовала «независимых подтверждений» его рассказу. Ее особенно интересовали все случаи, буквально все, когда Джек чувствовал влечение к женщинам постарше – «ибо здесь и крылась проблема», говорила доктор Гарсия. Агрессивность, немотивированная жестокость к Джеку со стороны девочек и женщин постарше – у нее должна быть причина; Джек каким-то образом, сам того не ведая, провоцировал этих девочек и женщин, и вот теперь нужно понять, почему это так происходило.

Пенис в руках у женщин – это тоже оказалось важным для доктора Гарсия. Больше всего ее поразил тот факт – единственный случай в ее практике, – что когда женщина брала Джека за пенис, то далеко не всегда занималась с ним после этого любовью. Другая загадка – судьба чувства близости к матери, которое Джек так остро испытывал в детстве: едва он подрос, как они с мамой стали друг другу чужими, навсегда, окончательно и бесповоротно. Похоже, Джек каким-то шестым чувством понял, что Алиса лжет ему, понял куда раньше, чем сумел найти тому доказательства.

Загадки продолжались. Доктор Гарсия никак не могла взять в толк суть его отношений с Эммой, особенно в сравнении с его отношениями с миссис Оустлер (у них были как общие, так и противоположные черты). Хочет ли Джек до сих пор спать с Лесли, интересовалась доктор Гарсия. Да или нет? И почему?

Доктор Гарсия была педант из педантов.

– Ну вот, с периодом школы Святой Хильды покончено, – несколько раз говорил ей Джек.

– Нет, что ты, Джек, конечно нет! – отвечала доктор Гарсия. – Мальчик с твоей внешностью в школе для девочек! Ты шутишь? С периодом школы Святой Хильды ни в коем случае не покончено, – боюсь, тебе до самой смерти не удастся с ним покончить, Джек!

Он устал излагать ей коллекцию противоречащих друг другу фактов, собранную им за свою жизнь, особенно во время второй бесславной поездки по Северному морю и Балтике. Но доктора Гарсия хлебом не корми, а дай выслушать еще одну пару противоречащих друг другу фактов.

– Сколько времени прошло с последнего раза, когда тебе хотелось одеться женщиной? – спросила она его. – Я имею в виду, не в кино.

Джек, видимо, не сразу ответил.

– Вот видишь! – сказала доктор Гарсия. – Давай, давай, рассказывай дальше; выкладывай про себя все.

Джеку иногда казалось, что он не к психиатру ходит, а на писательские курсы, разве только бумаги не хватает. Когда же доктор Гарсия выдала ему первое домашнее задание – приказала написать кое-что, Джек едва не отказался от ее услуг. Подумайте только – она хотела, чтобы Джек написал письмо Мишель Махер! И не одно, а несколько, и не для того, чтобы ей их послать, а чтобы зачитывать их доктору Гарсия на сеансах!

– Я никогда не смогу объяснить Мишель, что со мной, – сказал Джек.

Прошло почти два года с тех пор, как она написала ему. Он так ей и не ответил.

– Джек, но ведь ты именно этого и хочешь, – сказала доктор Гарсия; он не мог не согласиться.

Еще Джеку не нравилось, что офис психиатра расположен на Монтана-авеню в Санта-Монике, в пяти минутах ходьбы от кафе, где он впервые встретил Миру Ашхайм – еще одну женщину постарше, сыгравшую важную роль в его жизни.

– Как любопытно! – сказала доктор Гарсия. – Но не рассказывай мне об этом покамест. У нас с тобой все должно быть в строго хронологическом порядке.

В 2000 году Джек получил «Оскара» за лучший сценарий по ранее опубликованным произведениям. Доктор Гарсия не без интереса отметила, что он называет свою статуэтку «Эммин „Оскар“», но не позволила рассказать ей почему. Даже «Оскар» вынужден был склонить голову перед диктатом хронологического порядка.

Джек, однако, отправил Мишель Махер ответ – чем весьма разочаровал доктора Гарсия. У нее нашлось много причин для недовольства. Во-первых, Джек не показал ей письмо, во-вторых, текст был совершенно дурацкий: после восемнадцати лет полного отсутствия между ними каких бы то ни было отношений послать такое письмо – верх идиотизма, считала психиатр.

Но Джек, узнав, что номинирован сразу на два «Оскара» (помимо лучшего сценария, лучшая мужская роль второго плана), решил, что более подходящего повода написать Мишель «как бы между прочим» у него не будет.

Дорогая Мишель!

Я не знаю, замужем ты или встречаешься с кем-нибудь; на случай, если это не так, хотел узнать – как насчет пойти со мной на оскаровскую церемонию? Если да, то тебе нужно быть в Лос-Анджелесе в воскресенье, 26 марта. Разумеется, все расходы на самолет и гостиницу я беру на себя.

Искренне твой,

Джек.

Ну что плохого в таком письме, скажите на милость? Разве Джек написал что-то невежливое, разве он не держал себя в руках?

Ответ Мишель пришел почти сразу, но Джека разочаровал – не столько даже тем, что она отказалась, сколько невразумительными стилем и мотивацией.

Дорогой Джек!

Еще бы я не хотела! Однако у меня как бы есть молодой человек. Я не живу с ним, но мы, как говорится, встречаемся. Я, конечно, польщена, что ты решил пригласить меня, после стольких лет! Во всяком случае, на этот раз я посмотрю всю церемонию и буду держать за тебя кулаки.

Всего наилучшего,

Мишель.

– Я не совсем понял, кажется, она не очень-то и хотела пойти со мной? – спросил Джек доктора Гарсия; услышав это, она немедленно нашла третью причину для разочарования.

– Джек, ты даже не понимаешь, как тебе повезло, что она не пошла с тобой! – сказала она. – Если бы она сказала «да», ты превратился бы в размазню! Если бы она пошла с тобой, телевидение сделало бы из тебя посмешище!

Джек решил, что это уж совсем нечестно. А какую бы сцену он устроил для журналистов – только вообразить себе их лица, когда он сказал бы им, что пришел в «Шрайн аудиториум» со своим дерматологом! Но доктор Гарсия не поняла юмора; она сочла, что его faux pas[24] (попытка пригласить Мишель Махер) – из области «отказа признать очевидное», то есть пока что Джеку до мира нормальных людей и нормальных отношений – как до Японии.

– Нет, а о ней вы что скажете? – возмутился он. – Что это такое, «у меня как бы молодой человек»? Разве это нормально?

– Джек, ты не готов ко встрече с Мишель Махер, – отрезала доктор Гарсия. – Ты слишком многого ждешь от этих отношений, а ведь они, насколько я понимаю, не сложились с самого начала; ты такого себе навоображал! В общем, я ничего не желаю слышать об этом сейчас. Для меня ты до сих пор – четырехлетний мальчик, путешествующий с мамой по Северной Европе. Ты до сих пор не оправился от своего плавания по океану девиц – это факт, уж ты мне поверь, я все-таки профессионал. Мне нужно еще многое от тебя узнать про Эмму и про твою страсть к женщинам постарше. И никаких отклонений от хронологического порядка. Ясно?

Еще бы не ясно. Не психиатр, а садист, повторял про себя Джек и вместе с тем не мог не признать, что благодаря ее методам куда реже стал плакать и орать, особенно среди ночи (после возвращения из Амстердама он почти не мог спать, все время рыдал). Поэтому Джек не бросил сеансы у доктора Гарсия и продолжал пересказывать ей историю своих бедствий. Он в самом деле стал писателем, как и предсказывала Эмма, – правда, писателем, страдающим тяжелой меланхолией в сочетании со словесным поносом. Он сделался, так сказать, устным рассказчиком; на бумаге он писал лишь письма Мишель Махер, да и то не предназначенные для почтового ящика.

Доктор Гарсия была привлекательная, хотя немного массивная мексиканка, лет под пятьдесят; судя по фотографиям, из большой семьи – а может, это были ее собственные дети (узнать ее саму на старых детских фотографиях Джек не сумел, поэтому так и подумал).

Пожилой человек, присутствовавший на многих фотографиях, по мнению Джека, годился ей скорее в отцы, чем в мужья, – всегда безупречно одет, почти денди, усы и бакенбарды аккуратно подстрижены, вылитый классический киноактер, нечто среднее между Клифтоном Веббом и Гилбертом Роландом.

Колец доктор Гарсия не носила, украшений – почти не носила. Либо она сама родила целый класс детей, либо это ее родители и братья с сестрами нарожали столько, что она решила не выходить замуж и не рожать своих.

Джек решил попробовать разрешить эту загадку и сказал:

– Доктор Гарсия, я думаю, что лучше всего будет пойти на оскаровскую церемонию с вами. Вручение «Оскара» – большой стресс, психиатр может мне потребоваться в любой момент, вы не находите? Уж во всяком случае, он будет полезнее дерматолога.

– Джек, пациентам не полагается заводить романов с психиатрами, – сказала доктор Гарсия.

– Вот оно что.

– Ты слишком часто используешь это выражение, – заметила она.

Красиво одетый пожилой мужчина на фотографиях в кабинете доктора Гарсия выглядел несколько отстраненно, словно заранее старался избежать некоего неприятного разговора. Казалось, буйство окружающих его детей его самого не трогает, похоже, он не слышит и не видит их. Может быть, доктор Гарсия вышла замуж за очень пожилого мужчину, а может, за глухого. Кстати, она сама достаточно суровая личность и, возможно, просто презирает такую ерунду, как обручальные кольца.

Доктора Гарсия порекомендовал Джеку Ричард Гладштейн.

– Она хорошо знает, как работать с актерами, – сказал он, – ты будешь далеко не первый ее голливудский клиент.

В тот миг, когда Ричард произнес эту фразу, Джек испытал облегчение. Но потом, регулярно посещая ее приемную, он отметил, что ни разу не встречал там знаменитостей. Он подумал: наверное, настоящих кинозвезд она лечит на дому. В общем, оценивать популярность или талант доктора Гарсия по посетителям ее приемной оказалось весьма затруднительно. Среди них были и замужние женщины, иные приводили с собой маленьких детей, для которых в углу имелся шкаф с игрушками и детскими книжками (можно подумать, ты пришел к педиатру, а не к психиатру). Замужние женщины помоложе приходили не только с детьми, но с нянями и подругами; отправляясь в кабинет, они оставляли детей на попечение женщин постарше.

– Скажите, вы пришли на прием или чтобы приглядеть за детишками? – спросил как-то Джек одну из женщин помоложе (как и психиатр, эта дама была без обручального кольца).

– Вы меня соблазнить пытаетесь? – последовал ответ.

Джек едва не предложил ей пойти с ним на вручение «Оскара», но мысль о том, что скажет психиатр, узнав об этом, остановила его.

– Хорошо, скажите мне сами, кого я должен пригласить на церемонию, – сказал он доктору Гарсия.

– Джек, я психиатр, а не сводня.

Итак, Джеку светило отправиться на церемонию одному. Он был не единственный номинант из команды «Глотателя» – Лючию выдвинули на лучшую женскую роль первого плана, Бешеного Билла – на лучшего режиссера, а саму ленту (плюс Ричарда Гладштейна и Харви Вайнштейна с толпой из «Мирамакса») – на лучший фильм.

На Лючию никто даже цента ставить не думал. Силы были слишком не равны – ей пришлось тягаться с гигантами вроде Мерил Стрип, Джулианы Мур и Аннетты Бенинг, не говоря уже о Хилари Суонк, это был ее лучший год (Джек как кинотрансвестит обожал ее роль в фильме «Мальчики не плачут»). Что до лучшей картины, то сам Ричард признавал: у «Глотателя» шансов нет (и оказался прав, «Оскара» присудили «Красоте по-американски»).

Бешеный Билл, однако, был просто счастлив – уже оттого, что снова попал в Лос-Анджелес. В рецензиях на фильм его ни разу не назвали Римейк-Монстром, журналистам хватило Голландского Психа. В целом Ванфлека принимали на ура – почти, потому что «Оскара» ему не досталось, слишком сильная конкуренция была в тот год, лучшего режиссера отхватил Сэм Мендес, все за ту же «Красоту по-американски».

Конечно, и Джеку не светило выиграть в номинации «Лучшая мужская роль второго плана», его опередил Майкл Кейн. Да, Джек сыграл очень симпатичную порнозвезду – но все же не настолько симпатичную. Он заранее знал, что лучшие шансы у «Глотателя» – это «Оскар» за сценарий, «Эммин сценарий», как он называл его про себя. А как же иначе? Это был Эммин фильм!

Да, за время работы над сценарием Джек кое-чему научился по писательской части. Но рассказчиком он еще не стал – в этом смысле куда большую помощь ему оказывала доктор Гарсия и ее сеансы. Правила простые: не забегать вперед, не отклоняться от главной линии событий, излагать все в строго хронологическом порядке.

«Мирамакс» явно перестарался с рекламой «Глотателя», причем львиная доля этой работы в феврале и марте 2000 года легла на плечи Джека. Бешеный Билл сидел в Амстердаме – его подружка, много его моложе, работала диктором на голландском телевидении, а Билл в ней души не чаял. Кроме того, в этот раз реклама своего фильма совсем не далась Голландскому Психу. Его глубоко оскорбило, что в Штатах поднимают такой шум из-за порнографии, в Голландии никто не встает на дыбы при этом слове!

– Порнографию не любят только в пуританской Америке, где у власти – христианские правые! – объявлял Ванфлек, поэтому «Мирамакс» поступил правильно, отправив Билла в Европу и привлекая его только на фестивали.

После трагической ошибки в Венеции Лючия держалась от Джека подальше, да и к фильму, по сути дела, повернулась спиной; от «Мирамакса» делами картины занималась старинная знакомая Джека Эрика Штейнберг. С ней-то Джек и разъезжал по городам, давая пресс-конференции и иным образом рассказывая народу про «Глотателя» и чем он хорош. Два месяца бесконечных переездов.

После ночи в прямом эфире у Ларри Кинга Джек позвонил Лесли Оустлер и пригласил ее на оскаровскую церемонию. Чтоб ее блондинке пусто было, подумал он.

– Я очень польщена, Джек, – сказала Лесли, – но что скажет Долорес? У нее тоже есть чувства. Кроме того, что я надену?

– Лесли, это Эммина ночь.

– Нет, Джек, это твоя ночь. Эмма умерла. Почему бы тебе не пригласить мисс Вурц?

– Вурц? Ты шутишь!

– Джек, ну что мне эта церемония? Какого дьявола, скажи на милость, мне нужно от золотого, лысого и голого мужика, который к тому же держит в руках нечто длинное – говорят, это меч, но лично я другого мнения.

У Лесли Оустлер всегда был особый взгляд на вещи.

Наутро Джек позвонил Каролине Вурц и пригласил ее.

– Я столько страшных историй читала про ваш Лос-Анджелес, говорят, там стреляют, – сказала мисс Вурц. – Но ведь в день вручения премий там спокойно?

– Да, – ответил Джек, – хотя ранения получают многие – душевного свойства, так сказать.

– Ну, в таком случае мне надо сходить в кино, посмотреть этот твой фильм. Я и много хорошего, и много плохого слышала о нем от разных людей. Кроме того, ты знаешь, Эмма не из моих любимых писателей.

– Фильм, мне кажется, очень ничего, – сказал Джек.

Повисла пауза, словно бы Каролина все еще обдумывала его приглашение, а может, просто забыла, о чем Джек с ней говорит. Надо сказать, он немного обиделся, что она до сих пор не видела его фильма, – в самом деле, пять номинаций на «Оскар», его посмотрели все Джековы знакомые!

– Тебе точно больше некого пригласить, Джек? Я уверена, ты мог бы найти спутницу помоложе, – сказала Каролина.

– Я уже два года хожу к психиатру, так что несколько подрастерял форму, – признался Джек.

– Боже мой! – воскликнула она. – В таком случае я обязательно с тобой пойду! Я уверена, если бы миссис Макквот была жива, она бы нас одобрила.

Вот уж правда, в яблочко! Это же миссис Макквот когда-то присоветовала Джеку взять мисс Вурц на Торонтский кинофестиваль, где он был с Клаудией, а Каролина не поняла, что католики протестуют против совсем другого фильма, а не против самоубийства Юкио Мисимы. Джек мог только гадать, какие номера подобного рода может отколоть мисс Вурц в Лос-Анджелесе; например, за кого она примет Билли Кристала?

Джек сказал Каролине, что все организационные и финансовые вопросы берет на себя. Присутствие его бывшей учительницы на церемонии – лишняя реклама фильму, как и тот факт, что Эмма Оустлер умерла и наказала Джеку сделать фильм из ее лучшей книги. Джек называл это «ассоциации со смертью» – они пришлись весьма к месту, от них выиграли и Джек Бернс, и «Мирамакс».

Встал вопрос, что мисс Вурц наденет. Джек сказал, что его одевает Армани (ему уже позвонили, он согласился, так обычно и бывает в киномире).

– Кто тебя одевает? – спросила Вурц.

– Армани, это модельер такой, Каролина. Одежду номинантам на «Оскар» шьют разные модные дизайнеры; если у тебя есть какие-то предпочтения, скажи, я организую. Почему бы, кстати, и тебе не пошить что-нибудь у Армани?

– Думаю, я сама подберу себе одежду, если ты не против, – сказала Вурц. – У меня есть очень красивые вещи – подарки твоего папы. Он наверняка будет смотреть трансляцию. Он так гордится тобой! И я, конечно, хочу, чтобы он увидел меня в платье, которое выбрал мне сам; ему будет неприятно, если я пойду в чем-то другом.

Отличная идея, конечно, и мысль правильная – что отец Джека будет смотреть трансляцию, а мисс Вурц выберет платье специально для него.

– А еще скажи мне, пожалуйста, кто на что номинирован, – добавила Каролина. – Я обязательно посмотрю все!

Джек задумался, многие ли члены Академии с правом голоса столь же добросовестно подходят к просмотру фильмов, как учительница третьего класса; впрочем, когда на сеансах терапии дело дойдет до рассказа о получении «Оскара», доктор Гарсия сделает кислую мину и попеняет Джеку – мол, рассуждения о «добросовестности» лишние в его истории, а потому являются ненужным отступлением.

Он сомневался, что всех оскаровских номинантов еще показывают в Торонто; возможно, некоторые из этих фильмов и вовсе не шли в Канаде. Впрочем, он понимал – это не помешает мисс Вурц: если она решила посмотреть все, то так и сделает.

Джек чуть было не перезвонил Лесли Оустлер, чтобы поблагодарить ее за идею пригласить мисс Вурц, но решил не рисковать – вдруг трубку возьмет блондинка? В этой ситуации Джек не смог бы устоять перед искушением сказать этой суке:

– Долорес, я просто хотел предупредить, что скоро вам доставят большую посылку – это все моя одежда. Я был бы очень благодарен, если бы вы с Лесли повесили ее у меня в комнате, чтобы не помялась, а я скоро снова к вам приеду.

Или что-нибудь в этом роде. Джек не стал звонить; доктор Гарсия, знай она об этом, похвалила бы его за силу воли.

Номер на две спальни во «Временах года» в Беверли-Хиллз (именно туда их с Каролиной Вурц поместил «Мирамакс») был больше, чем ее квартира; так она сказала Джеку. В номере даже имелось пианино, мисс Вурц очень нравилось играть на нем в белом банном халате (с логотипом отеля на спине). Она сказала, что знает только гимны и школьные песни; голос ее, впрочем, был по-прежнему звонок, и играла она хорошо.

– Да нет, я плохо играю, не то что твой папа. Он все время меня дразнил: «Каролина, у меня предложение – чтобы лучше подчеркнуть свою неуверенность за инструментом, ты лучше не нажимай на клавиши пальцами, а дыши на них». Порой он был такой весельчак, твой папа. Может, расскажешь мне еще немного о своей поездке? Например, про Копенгаген – я никогда там не была.

В неделю перед церемонией бывает очень много приемов. Поскольку Джек совершенно не пил и его спутницей была школьная учительница, которой перевалило за шестьдесят, он полагал, что они не слишком хорошо вписываются в картину предоскаровской вакханалии. Однако на кое-какие приемы – где Джеку обязательно нужно было появиться, если он не хотел поссориться с рядом важных людей, – они пошли, впрочем, но бо́льшую часть времени все равно проводили за разговором друг с другом.

Джек сумел заставить себя пересказать множество болезненных эпизодов своей жизни доктору Гарсия; этот опыт позволил ему держать себя в руках, когда он излагал мисс Вурц суть открытий, сделанных им во время второй поездки по Европе, – особенно историю гибели Нильса Рингхофа, задуманной и подстроенной Алисой. Рассказывая о копенгагенской трагедии, Джек взял настолько нейтральный тон, что казалось, он читает вслух роман, не имеющий к нему никакого отношения. Он ни разу не повысил голоса, не проронил ни единой слезы, даже не моргнул ни разу.

– Боже мой! – только и смогла пролепетать в ответ мисс Вурц.

Они были на приеме у Боба Букмана; кроме Джека, присутствовали и другие сценаристы – главные конкуренты Джека (и Эммы) в его номинации (Боб Букман занимался делами троих из них). Все это осталось фоном – Джек стоял в саду Боба со своей бывшей учительницей, экс-любовницей отца, заново переживая свои переезды из порта в порт на Северном море и Балтике.

– Джек, пожалуйста, не пытайся преуменьшить ужас Стокгольма только потому, что в Копенгагене все было куда хуже, рассказывай как есть, – сказала ему мисс Вурц на другом таком же приеме. – И даже если ты спал с кем-нибудь в Осло, не скрывай от меня.

Он так и сделал – доктор Гарсия хорошо вышколила его, теперь он всегда рассказывал все от начала до конца. Джек с удивлением обнаружил, что может говорить обо всех этих чудовищных событиях, если его собеседник – вот как мисс Вурц – сочувствует ему. Он сомневался, что сможет повторить этот номер с Лесли Оустлер и ее гадкой блондинкой, – видимо, ему придется поорать и пустить слезу. Но мисс Вурц он выложил все и про Копенгаген, и про Стокгольм не сморгнув. Рассказывая об Осло, он ни разу не запнулся. Конечно, не стоит говорить «гоп» раньше времени, но, кажется, методы доктора Гарсия оказывали на Джека благотворное воздействие.

Глава 32. Еще одним глазком

У братьев Вайнштейн в тот год было номинировано на «Оскар» сразу несколько фильмов. За день до церемонии «Мирамакс» давал прием в отеле «Риджент-Беверли-Уилшир». Перед входом собралась кучка протестующих из числа противников порнографии. У «Глотателя» был рейтинг R, порнографии в нем не было, но манифестантов все равно возмутило, что порнозвезда Джимми Стронах (персонаж Джека) – положительный герой. И что в позитивном свете даны и другие порноперсонажи – герои Длинного Хэнка и Муффи, плюс появляется порнопродюсер Милдред Ашхайм в роли самой себя. Но хуже всего, с точки зрения противников порнографии, было то, что деятели порноиндустрии показаны как обычные люди с нормальной жизнью без извращений, до такой степени нормальной, что даже сама Эммина история о «дисфункциях любви в Лос-Анджелесе» кажется историей об обычной жизни обычных людей. Эмма, разумеется, именно это и хотела сказать.

Протестующих не набралось и дюжины, но журналистам было плевать, они и из такой мухи сделают слона. Каждый год в Лос-Анджелесе собирались небольшие кучки фанатиков протестовать против чего-нибудь, например против «насилия над английским языком», как назвала бы соответствующее явление мама Джека – не в каком-то конкретном фильме, а вообще. Короче, ежегодно по улицам бродили озабоченные, у которых было слишком много свободного времени, – так считал Джек. Лучший способ борьбы с ними, думал он, – это не обращать на них внимания, но журналисты старались изо всех сил, чтобы придать этим придуркам важности и авторитета, а заодно создать иллюзию, что их тут целая армия.

Мисс Вурц не заметила протестующих. Бешеный Билл Ванфлек изрыгал на приеме проклятия в адрес противников порнографии, и Каролина спросила Джека:

– Джек, у вас тут что, какие-то протесты? Против чего?

– Против порнографии, – ответил Джек.

Мисс Вурц окинула взглядом зал, видимо ища порнографию, – кто знает, может быть, она с первого раза ее не заметила. Джек объяснил:

– Тут вот какое дело: мой персонаж, Джимми Стронах, порнозвезда. Наверное, этих людей возмутил сам этот факт.

– Чушь собачья! – воскликнула мисс Вурц. – Я за весь фильм не увидела ни одного кадра с половыми органами! Ни пенисов, ни женских штуковин!

– Впервые слышу такое выражение, что оно значит? – спросил ошарашенный Билл Ванфлек.

– Она имеет в виду влагалище, – шепнул ему Джек.

– Это слово нельзя произносить на приемах, Джек! – укоризненно заметила мисс Вурц.

Он вскоре понял, что в период с его звонка и до этого часа мисс Вурц посмотрела слишком много кино; по ее собственному признанию, несколько недель подряд она смотрела по два-три фильма в день. Столько она не видела за всю свою жизнь, все просмотренное слилось в одну длинную ленту. В единый коктейль смешались номинанты текущего года и фильмы, которые она не видела с пяти лет. Для нее знакомые лица в отеле были не актерами и актрисами, а персонажами, которых те играли! К сожалению, для мисс Вурц они все стали персонажами одного и того же фильма с объединенным сюжетом, этаким бесконечным бессмысленным эпосом, в котором все знакомые ей лица в отеле «Риджент-Беверли-Уилшир» играли ключевую роль.

– Смотри, Джек, вон тот завистливый юноша, который их убил. Ну, с веслом, я имею в виду, – сказала Каролина, показывая пальцем на Мэтта Деймона, исполнителя роли Тома Рипли в фильме «Талантливый мистер Рипли».

Впрочем, в ее сознании Том Рипли полностью слился с персонажем Тома Круза из «Магнолии». Она была совершенно убеждена, что Кевин Спейси неудачно женат и развлекается, бегая за молодыми девушками.

– Почему за ним никто не следит, он же опасен! – заявила она.

Джек попробовал сменить тему и сказал, как ему нравится талия Гвинет Пэлтроу, на что мисс Вурц отреагировала так:

– Я бы эту девочку отправила на принудительное лечение от анорексии.

Когда ты посмотрел слишком много кино, время останавливается, люди перестают стареть и умирать. Мисс Вурц приняла Энтони Миньеллу за Петера Лора; на следующий день она сказала Джеку:

– Боже мой, я-то думала, Петер Лор давно умер! Я так давно не видела фильмов с его участием, а он, оказывается, жив-здоров.

Джек мог лишь сказать про себя: «Мисс Вурц, насчет „давно умер“ вы совершенно правы!»

Оглянувшись еще раз, мисс Вурц заметила, что организаторам приема надо было нанять побольше охранников, а то народу – не протолкнешься, а охранник один (за единственного представителя этой профессии она приняла Бена Аффлека).

Заметив Джуди Денч, Каролина призналась Джеку, что всегда видела ее в роли миссис Макквот (ну, если кому-нибудь придет в голову снять про нее фильм).

– Фильм про миссис Макквот? – ошарашенно посмотрел на нее Джек.

– Она же была полевой медсестрой. Она попала под газовую атаку, поэтому и дышала тяжело, не знаю, правда, что это был за газ.

Остаток вечера Джек принимал Джуди Денч за миссис Макквот – пережившую газовую атаку, но воскресшую. Его все время передергивало при этой мысли.

Он периодически поглядывал на Бешеного Билла, намекая, что пора уходить.

Но Биллу было не пора. Кто-кто, а он-то по-настоящему воскрес, вернувшись в Голливуд, – да еще как режиссер номинированного фильма! Джек даже не думал ему завидовать – Бешеный Билл заслужил триумф, подавив свое альтер эго Римейк-Монстра и сняв Глотателя» как следует. Джек никогда не сомневался в таланте Ванфлека, и Билл проявил себя как настоящий художник, обойдясь без своей излюбленной пародии.

Выбравшись наконец из отеля, мисс Вурц и Джек отправились на ужин с Ричардом Гладштейном, его женой, Ванфлеком и его подружкой, юной телезвездой по имени Аннеке. На выходе из отеля их ждали противники порнографии – в руках у некоторых были плакаты и с пенисами, и с «женскими штуковинами». Мисс Вурц вышла из себя.

– Если вам так не нравится порнография, не думайте о ней все время! – бросила она из окна лимузина в лицо немного растерявшемуся человеку в зеленой рубашке с короткими рукавами, державшему в руке плакат с голым ребенком и нависающей над ним угрожающей тенью взрослого.

Хорошо, что мисс Вурц не попала в одну машину с Длинным Хэнком, Муффи и Милли Ашхайм. На следующий день Джеку рассказали, как Милли опустила стекло машины и крикнула протестующим:

– Эй, вы! А ну марш домой! Смотреть кино, дрочить, спать! Марш дрочить, я сказала! Это вам поможет!

– Боже мой, уже воскресенье, – сказала мисс Вурц Джеку за завтраком во «Временах года». – А ты остановился на Осло, если я не ошибаюсь. Лучше не пробуй изображать речь Ингрид My, Джек, – расскажи мне только, о чем она говорила. Я предпочитаю твой обычный голос, мне так легче сосредоточиться на смысле.

Разумно, подумал Джек, и рассказал историю про Осло в таком виде не только Каролине Вурц, но и Элене Гарсия. Он не пытался имитировать искаженную речь Ингрид My – доктор Гарсия, конечно, сказала бы, что он снова отвлекается от сути дела.

Поэтому Джек изложил взгляды Ингрид My на ад таким тоном, словно это были его собственные взгляды. Он особо подчеркнул, что Ингрид не простила Алису, – этот факт выглядел очень контрастно на фоне прощения, дарованного его матери Уильямом, причем за все, даже за Амстердам; впрочем, до рассказа о визите в столицу Голландии в то воскресное утро было еще далеко. Джек был уверен, что до Амстердама мисс Вурц его не дотащит – по крайней мере, не сумеет этого сделать до окончания церемонии вручения премий.

Джек уже был один раз на церемонии, поэтому знал, что дело это долгое, затянется до глубокой ночи. Мисс Вурц тем временем, надев широкополую соломенную шляпу и вся измазавшись кремом от загара, выдаивала из Джека подробности его визита в Хельсинки. Осло оставил ее в нетерпении, хотя рассказ о появлении Уильяма в отеле «Бристоль» она слушала как завороженная. Ей особенно понравилось, что Уильям не стал стричь волосы.

– У него восхитительная шевелюра, и ты унаследовал от отца такую же, Джек, – сказала Каролина. – Я так рада, что ты не носишь короткую стрижку, как все. Я считаю, не играет никакой роли, что сейчас в моде у мужчин – длинные или короткие волосы; если у тебя красивые волосы, отпускай их, и все тут!

Рассказ о Хельсинки занял все оставшееся у них до церемонии свободное время. Эрика Штейнберг любезно прислала в отель стилиста – сделать мисс Вурц прическу. Каролина шепнула Джеку, прежде чем отправиться вслед за Эрикой:

– Я не буду красить свои седины, это я тебе гарантирую. Я слишком стара, чтобы играть блондинку, – да их тут и без меня пруд пруди.

Джек тем временем отправился в спортзал рядом с бассейном; там он встретил Сигурни Уивер (он едва доставал ей до ключицы).

– Удачи, Джек! – сказала она ему.

Тут-то он и начал нервничать; именно в этот миг Джек понял, как много значит для него победа. Да что там – весь смысл его жизни сводится сейчас к этому шансу, взять «Оскар».

– Я не берусь судить окончательно, – сказала ему позднее доктор Гарсия, – но считаю возможным, что эта победа и в самом деле стала для тебя в некотором роде возмещением за все, что ты потерял.

Она подразумевала не только отца и не только Эмму. Прежде всего она имела в виду Мишель Махер, несмотря на собственную же оценку надежд Джека как «тщетных». Она имела в виду ложь, которую мать вложила ему в голову вместо памяти, детство, которое мать сфабриковала для него – и которое он поэтому тоже потерял. Наконец, она имела в виду и саму его мать.

Эрика отправилась на церемонию вместе с Джеком и мисс Вурц, в длинном лимузине. У входа они увидели тех же протестующих, что прошлой ночью, – те же «праведные» лица, те же плакаты. Автомобиль с трудом продвигался вперед, Джек сосчитал «врагов» – ровно девять человек; этот факт не помешал журналу «Интертейнмент уикли» написать, что перед дверьми «Шрайн аудиториум» собрались «десятки протестующих».

В длинном серебряном, под цвет волос, легком платье с вырезом мисс Вурц выглядела шикарно. Джек был во всем черном – черный смокинг, черная рубашка, черная бабочка; Армани превратил его в уменьшенную версию Аль Капоне. Набранных для съемок десяти кило и след простыл – он снова выглядел «стройным, как Джонни Вайсмюллер», как когда-то сказала Мишель Махер.

Они не провели на красной дорожке и двадцати минут, как Эрика потащила их на обязательное интервью к Джоан Риверс. Джек дрожал при одной мысли, что ответит мисс Вурц на стандартный вопрос Джоан: «Кто вас одевает?»; он боялся услышать: «Папа Джека, когда-то мы были любовниками».

Каролина ответила так:

– Это очень личное дело. Платье – подарок от одного моего старинного поклонника.

Лучше и не скажешь, подумал Джек.

Джоан Риверс знала, что мисс Вурц учила Джека в третьем классе; кажется, это знали все журналисты.

– Каким вам запомнился Джек? Как он учился?

– Даже ребенком он умел играть женщин так же убедительно, как мужчин, – ответила Каролина. – Ему нужно было лишь одно – знать, кто его зрители.

– И кто же твой зритель, Джек Бернс? – спросила Джоан Риверс.

– Мой единственный зритель – мой отец, – ответил он. – Впрочем, за карьеру у меня появились и другие поклонники, я полагаю.

Тут Джек заглянул прямо в камеру и впервые в жизни произнес:

– Пап, привет!

Оглянувшись, он заметил, что мисс Вурц робко улыбается в камеру.

После этого Джек думал только о том, как бы поскорее покинуть красную дорожку. Его можно было прямо везти в психбольницу, он едва не позвонил доктору Гарсия.

– Успокойся, – сказала Каролина. – Тебе не нужно ничего Уильяму говорить. Он просто хочет тебя видеть – а больше всего он хочет увидеть, как ты выигрываешь.

Оскаровская церемония – длинная и скучная, как стояние в очереди. Эрика провела Джека и мисс Вурц в «Шрайн аудиториум», и они прождали целую вечность. Джек выпил слишком много воды, и ему жутко хотелось в туалет, но тут на сцену вышел полицейский в солнцезащитных очках, белом шлеме и Билли Кристалом в руках, и вечер наконец начался.

Джек сидел в шестом ряду у прохода. Все номинанты сидели у прохода; перед Джеком уселся Ричард Гладштейн, за ним – Бешеный Билл. Рядом с Джеком сидела мисс Вурц, за ней – Харви Вайнштейн. Каролина не помнила, кто он такой (а ведь Джек дважды знакомил их предыдущим вечером!), она лишь решила, что это важный человек – на него весь вечер направляли то одну камеру, то другую. Джек так и не понял, что заставило Каролину принять Харви за знаменитого бывшего боксера, чемпиона в тяжелом весе. Наверное, услышала, как кто-то сказал, что Харви любит подраться; ничего другого Джек не мог придумать.

Приз за лучшую мужскую роль второго плана вручают относительно рано, и, когда победил Майкл Кейн, Джек понял, что ждать придется долго – призы за сценарий вручают в самом конце церемонии. Всю церемонию целиком не высиживал почти никто – особенно те, кто выпил слишком много воды. Но отойти пописать не так-то просто – подниматься с мест разрешалось только во время перерывов на рекламу.

Мисс Вурц начала злиться на тех победителей, кто превышал лимит в сорок пять секунд на выступление. Педро Альмадовар едва не довел ее; получив «Оскара» за свою ленту «Все о моей матери» в номинации «Лучший иностранный фильм», он толкнул такую речугу, что Антонио Бандерасу пришлось применить силу и стащить его со сцены.

– Буэнас ночес! – крикнула ему вслед мисс Вурц.

Джек убежал в туалет, пока вручали приз имени Ирвинга Тальберга – в тот год его получил Уоррен Битти. Каролина осталась недовольна, что Джек утащил ее именно в этот момент, – она когда-то была влюблена в Уоррена.

– Разумеется, я близко не испытывала к нему тех чувств, что испытывала к твоему папе, но все равно!

Вернувшись на место, Джек понял, что ему снова нужно в туалет; он шепнул на ухо мисс Вурц, что, если не победит, ему придется писать в бутылку из-под «Эвиана». Джек надеялся только на то, что за сценой есть специальный туалет.

Наконец дело дошло до «Оскаров» за сценарии, и, слава богу, номинация «Лучший сценарий по ранее опубликованным произведениям» предшествовала номинации «Лучший сценарий». Представлял номинантов Кевин Спейси в гордом одиночестве – на сцене с ним полагалось быть Аннетте Бенинг, но она была беременна на последних месяцах и не решилась подниматься на сцену. Спейси пошутил, сказав, что она не может присутствовать «по производственным обстоятельствам», и добавил:

– Я не стану просить ее подниматься сюда, если только, конечно, она сама не выиграет «Оскара». В этом случае ее ничто не удержит и она залезет к нам на четвереньках.

Джек решил, что это плохой знак, – он помнил свою ночь в Хельсинки с беременной тренером по аэробике, и одна мысль об Аннетте Бенинг на четвереньках заставила его заново испытать угрызения совести. Но не прошло и двух секунд, как Кевин Спейси сказал:

– И «Оскар» присуждается…

Остального Джек не услышал – ему прямо в ухо орала что есть мочи мисс Вурц:

– Джек, подумай только, как Уильям рад за тебя!!!

И принялась целовать его. Разумеется, их тут же поймала камера; Джек понял, куда смотрит Каролина – ему за спину. Она знала, где находится оператор, – тот весь вечер снимал Харви Вайнштейна, «бывшего боксера». Джек встал – его целовали Ричард Гладштейн и Бешеный Билл, затем Харви сдавил в объятиях и его, и мисс Вурц. Ступив в проход, Джек заметил, что Каролина посылает в камеру воздушный поцелуй и произносит шепотом имя «Уильям» (Джек прочел по губам).

Джек принял «Оскара» из рук Кевина Спейси и встал к микрофону – ровно на тридцать пять из положенных сорока пяти секунд, загладив таким образом вину Педро Альмадовара, который благодарил Деву Марию Гваделупскую, Деву Марию Ла-Кабесскую, Священное Сердце Пресвятой Девы Марии и всех прочих, живых и мертвых. Джек, разумеется, сказал спасибо своей учительнице, мисс Каролине Вурц, – он знал, что в этом случае операторы покажут ее крупным планом; мистеру Рэмзи, Ричарду, Бешеному Биллу и всем-всем из компании «Мирамакс». Джек отметил, что глубоко благодарен покойной Эмме Оустлер за все, что она сделала для него, а еще сказал спасибо ее матери Лесли (главным образом потому, что знал, в какое бешенство придет блондинка) за помощь в работе над сценарием. Напоследок он поблагодарил Мишель Махер за то, что она провела бессонную ночь у телевизора. Джек, конечно, надеялся, что ее «как бы молодой человек» смотрит телевизор вместе с ней – он обязательно приревнует Мишель, и они поссорятся.

Он, конечно, проговорил бы все сорок пять секунд, если бы ему так сильно не хотелось в туалет. Покинув сцену вместе с Кевином Спейси, он столкнулся с Мелом Гибсоном – тот вручал приз за лучший сценарий (присужденный «Красоте по-американски»). Том Круз, сам бывший борец, попытался отобрать у Джека «Оскара» за сценой; все могло кончиться очень печально – так срочно Джеку нужно было в туалет. Еще ему что-то сказал Клинт Иствуд, вроде «молодец парень», но Джек знал – он не может доверять своей памяти насчет таких моментов; все, что чрезвычайно для него важно, он не в силах запомнить как следует.

Джек никак не мог найти туалет; за сценой появился Алан Болл с «Оскаром» за сценарий «Красоты», Джек поздравил его. «Отличная работа, приятель», – сказал Мел Гибсон, но кому, Джеку или Алану? Вот такая она, жизнь, – весь вечер ждешь, и на тебе, все кончено за одну минуту.

Наконец Джек нашел желанную дверь. Облегчение сменилось смущением – Джек еще ни разу не ходил в туалет с «Оскаром» в руках. Лесли Оустлер хотела унизить его приз, назвав статуэтку «лысым, золотым и голым мужиком, который якобы держит в руках меч, но я совсем другого мнения»; Джек же решил, что «Оскар» куда длиннее самого длинного порнопениса и куда тяжелее. Он никому не пожелал бы пи́сать с таким предметом в руках.

Он чувствовал себя так же неудобно, как четырехлетний сын Марии Лизы, который написал в карман горнолыжной куртки в отеле «Торни». Джек никак не мог принять нужную позу. Сначала он попробовал зажать «Оскара» под мышкой – получилось не очень. Но когда ты выиграл своего первого «Оскара» и хорошо понимаешь, что, возможно, он у тебя не только первый, но и последний, не очень хочется ставить его на пол мужского туалета – равно как и зажимать его между подбородком и верхней частью писсуара.

Слава богу, он тут хотя бы один и никто не видит, в каком он дурацком положении, подумал Джек. Как бы не так – едва подумав об этом, он заметил у дальнего конца писсуарной стены человека. Незнакомец только что закончил свои дела и никак не мог не заметить, как Джеку не удается закончить свои.

Незнакомец был широкоплеч, с фигурой тяжелоатлета и челюстью, которую не сломаешь. Джек не узнал его сначала, не вспомнил, что экс-бодибилдер вручал один из призов. Но как только гигант заговорил, Джек тут же опознал его неподражаемый австрийский акцент.

– Ну что, подержать его тебе? – спросил Арнольд Шварценеггер.

– Нет, спасибо, сам справлюсь, – сказал Джек.

– Боже мой! Я надеюсь, он имел в виду твоего «Оскара»! – воскликнула мисс Вурц, когда Джек пересказал ей свои туалетные злоключения.

Еще бы, конечно, Арнольд имел в виду «Оскара» – он такой вежливый! Невозможно даже вообразить себе, что будущий губернатор Калифорнии предлагал Джеку подержать его пенис.

За сценой все стояли на ушах; в очередной рекламный перерыв Джек вернулся на свое место рядом с мисс Вурц, он боялся оставлять ее без присмотра. Чего доброго, начнет расспрашивать Харви про его лучшие бои или, хуже того, в зале отключат электричество и мисс Вурц перенесется во времени в пещеру летучих мышей в Королевском музее Онтарио! Но церемония близилась к концу; «Глотатель» выиграл свой единственный «Оскар». Героиней вечера была «Красота по-американски», но и Джек с Эммой не подкачали.

Мисс Вурц выразила Джеку свое удивление, что на балу Совета директоров не танцуют. Но ведь на самом деле это традиционный торжественный ужин после окончания церемонии, он просто так называется! Сколько Джек ни старался, он не мог убедить учительницу, что «бал» – приемлемое обозначение такого мероприятия; впрочем, ему было плевать. Он был просто счастлив.

Они ужинали за одним столом с Мерил Стрип, та привела с собой дочь. Джек сразу заметил, как заработала мысль мисс Вурц: черт, да перед ней же та самая женщина из «Выбора Софи», да с живым ребенком! Джек тут же вызвал Эрику, и та утащила их на другой прием – кто знает, что было бы, успей Каролина обратить свою мысль в слова!

Из «Шрайна» они отправились на вечеринку журнала «Ярмарка тщеславия» в Мортонс; Эрика как-то их провела. Джек помнил, как долго им с Эммой пришлось ждать в прошлый раз, когда он не выиграл «Оскара». Но если ты победил, оказывается, другое дело! Водитель лимузина спустил стекло, помахал оттуда голым, лысым и золотым мужиком, и парковщики немедленно организовали им подъезд к дверям. Перед ними прибыл среди прочих Хью Хефнер, наверное, он обогнал их, потому что не заглядывал в «Шрайн». С хозяином «Плейбоя» были знаменитые близняшки Сэнди и Мэнди.

Мисс Вурц воспламенилась.

– Что этот грязный старик делает с этими красавицами? – спросила она Эрику и Джека.

Джек прошел мимо Роба Лоу, Майка Мейерса и Денниса Миллера; те разговаривали о чем-то, но, заметив Джека, замолчали. Он знал, что, когда мужчины замолкают в его присутствии, это значит, они говорили о «женской стороне» его личности. А он просто шел в туалет – на этот раз оставив «Оскара» у Эрики и мисс Вурц.

Потом они отправились на прием «Мирамакса» в отеле «Беверли-Хиллз». Джек знал, что найдет там Ричарда и Бешеного Билла, он очень хотел их видеть – это его друзья. Повезло и с мисс Вурц – она не стала задавать Харви Вайнштейну боксерские вопросы.

Каролина пила шампанское (видимо, немного перебрала), даже Джек выпил пива – целую зеленую бутылку «Хайнекена», которая была тем зеленее, чем ближе ее поставишь к золотому «Оскару». Джек даже забыл, когда в последний раз выпил целую бутылку пива – наверное, еще в колледже.

А потом был еще «утренний» прием в том же отеле, они и туда пошли. Началось все часа в три-четыре ночи, там был Роджер Эберт, он завтракал, лежа в кровати, как с любопытством отметил Джек. Джек вел себя с ним вежливо, хотя тот камня на камне не оставил от «Глотателя». Жена и дочь Роджера ему очень понравились, а мисс Вурц они сказали, что влюбились в Джеков фильм. Джек усмехнулся про себя – как замечательно, они с Эммой стали причиной семейной ссоры у Эбертов!

В пять утра Джек сказал мисс Вурц, что устал и хочет в кроватку.

– Хорошо, мы можем вернуться в отель, но в кроватку я тебя не отпущу, – заявила она. – Сначала ты мне все расскажешь про Амстердам.

Она весь вечер только об этом и думала, добавила Вурц. И не заснет, пока не узнает все.

Джек сказал Эрике, что им пора, и она отвезла их во «Времена года». На какой-то боковой улице им пришлось некоторое время постоять позади мусоровоза – других машин так рано в Лос-Анджелесе не встретишь. Запах мусора наполнил лимузин, словно напоминая Джеку, что в мире есть вещи, от которых не спрячешься – даже если ты выиграл «Оскара».

Джек без труда рассказал мисс Вурц про Амстердам; трудно было лишь в самом конце. Доктор Гарсия могла им гордиться – ни слез, ни криков. Он рассказывал про свою первую встречу с Ричардом Гладштейном и Уильямом Ванфлеком, ту, на которой он как бы не присутствовал, думая все время про другого Уильяма; они сидели на диване в одинаковых банных халатах в гостиной своего номера во «Временах года», распахнув окна. Комнату заливали теплые лучи рассветного калифорнийского солнца. Босые ноги на стеклянном столе, рядом сверкает «Оскар», Каролинины ноги отливают розовым, солнечный свет отражается от них как-то по-особенному. Все блестит – и ногти, и статуэтка, а пианино даже не блестит, а полыхает этаким озером черной смолы.

– Не смотри мне на ноги, Джек, – сказала мисс Вурц. – Они – самая старая часть меня, я, наверное, родилась ногами вперед.

Но Джек Бернс был где-то далеко, в ночной тьме – на набережной канала Херенграхт, залитой светом ночных фонарей, отражающихся в воде. Ричард Гладштейн и Бешеный Билл до этого затащили Джека на переговоры в ресторан «Зюйд Зееланд»; с ними была и подружка Билла, юная девица по имени Аннеке, телезвезда, ей все давно надоело и наскучило. В самом деле, разве это не скучно – ты такая молодая и красивая, и с тобой целых трое мужчин, но они тебя совершенно игнорируют, знай себе беседуют о чем-то своем. Да было бы о чем! А то о фильме по какой-то глупой книжке, которую ты даже не читала!

Джек как будто не присутствовал при этом разговоре, но понял, что у них с Ричардом и Биллом нет разногласий – они все одинаково понимают, что нужно поменять в сценарии, какой нужен фильму тон. У Ричарда слипались глаза, он только что пересек на самолете Атлантику. Бешеный Билл все дразнил его – мол, тот не смеет засыпать, пока не заплатит за ужин.

– Счета киношников оплачивают продюсеры! – нараспев повторял Ванфлек; он обожал красное и выпил его немало.

На набережной канала Херенграхт Ричард проснулся – его разбудил влажный ночной воздух. Бешеный Билл тут же предложил прогуляться по кварталу красных фонарей; Джек должен был знать, что это неизбежно, но в тот миг предложение Билла показалось ему неожиданным. Пройдя мимо первых девочек в дверях и витринах, Ричард окончательно проснулся – Джек это сразу понял. У Аннеке настроение не изменилось; Джек подумал, должно быть, Билл всех своих друзей водит в красный квартал, ведь он именно здесь снимает свой детективный телесериал и знает каждую улочку не хуже Джека (впрочем, Джек покамест не говорил им, что ему приходилось и раньше бывать тут).

Аннеке немного оживилась, заметив, что проститутки узнают Джека не реже, чем ее саму. Она, красавица-дикторша, была очень популярна в Голландии – но, конечно, не так знаменита, как Джек. А Джек тоже был не просто кинозвезда – у него имелся помощник в лице Нико Аудеянса, который всем шлюхам сообщил, кто пожаловал к ним в гости.

– Эй, Джек, сладкий возбудитель членов, привет! – крикнул ему какой-то трансвестит-проститутка, судя по всему из Бразилии.

Этот факт привлек внимание Аннеке еще больше, а вот Бешеный Билл пропустил его мимо ушей, видимо слишком много выпил. Кроме того, его целиком поглотила собственная лекция о местных нравах, которую он читал Ричарду.

Джек почувствовал резкое раздражение. Черт, этот голландец так рассказывает про квартал, словно сам его изобрел, словно он для съемок нанял этих девиц и расставил их по витринам! Бедный Ричард снова что есть мочи боролся со сном и отвращением от увиденного. Аннеке наутро будет считать, что этой ночи и вовсе не было.

Вот я им сейчас покажу, решил Джек, уж они у меня запомнят квартал красных фонарей!

– Это все дерьмо собачье, – сказал он, когда они завершили круг почета по Аудекерксплейн, и потащил компанию через Вармусстраат, прочь из квартала. – Уж вы мне поверьте, кто не видал Элс, тот ничего в квартале красных фонарей не видал!

– Элс? – удивленно переспросил Ванфлек.

– Куда мы идем? – спросил Ричард; они удалялись от отеля, это единственное, что он мог понять.

– Элс – самая старая проститутка во всем Амстердаме, – объяснил Джек. – Она мой старинный друг.

– Правда? – проговорил Ванфлек, спотыкаясь на каждом шагу.

Под водительством Джека они пересекли Дамрак, было совсем поздно. Джек был почти уверен, что Элс уже спит, но, наверное, в окне еще сидит Петра, ее «младшая» (всего шестьдесят один год!) коллега. Но даже если она тоже ушла спать, Джек разбудит Элс – чтобы показать им всем, этому Бешеному Биллу, его девчонке и Ричарду, что у него, Джека, есть в Амстердаме корни, которые уходят в истинное прошлое, а не в какой-то там телесериал!

Так они добрались до Синт-Якобсстраат; Билл был поражен – улица ночью и впрямь выглядела довольно угрожающе. Джек заметил, как Ричард оглядывается, а Аннеке и вовсе взяла Джека под руку и не отступала ни на шаг.

К удивлению Джека, в окне стояла Элс, а не Петра.

– Меня разбудила одна пьяная свинья, она истошно орала, – объяснила потом Джеку Элс. – Петра ушла домой, а я отчего-то решила остаться. Я считаю, это у меня интуиция, Джеки.

Заметив ее, Джек замахал рукой.

– Элс за семьдесят, – сказал он Бешеному Биллу; тот так смотрел на Элс, словно перед ним стоял ангел смерти или иной адский посланец, гарпия из преисподней, фурия из огненной бездны.

– Сколько-сколько ей лет? – распахнул глаза Ричард.

– Годится тебе в бабушки, – сказал Джек.

– Джеки! – закричала Элс и послала ему воздушный поцелуй. – Мой малыш снова вернулся ко мне! – обратилась она ко всей улице разом.

Джек посылал ей поцелуй за поцелуем, махал рукой изо всех сил. А когда Элс ответила ему тем же – все, тут-то он и сломался.

Конечно, это невозможно. Не мог Джек вспомнить, как мама взяла его на ручки и подняла над фальшбортом покидающего Роттердам корабля; ну не мог он помнить, как махал Элс двадцать восемь лет назад, не мог – ему же было всего четыре года! – помнить, как его отец упал на землю, схватившись обеими руками за сердце!

– Джеки, не плачь, не плачь! – крикнула ему Элс из окна второго этажа, но он упал на колени посреди Синт-Якобсстраат.

Он все махал ей на прощание, и она отвечала ему.

Ричард и Билл попытались поднять Джека. Но что они могли сделать? Билл был пьян, Ричард тоже весьма нетрезв и смертельно хотел спать.

– Почему она назвала тебя «мой малыш»? – спросил Ричард, а Джек все махал ручкой папе и не мог ничего ответить, его сердце рвалось наружу из груди, язык прилип к нёбу.

– Ты что, правда знаком с этой дамой? – поинтересовался Бешеный Билл, оступился и осел на мостовую.

Ричард взял было Джека под руку, но тут же отпустил. Джек стоял на коленях посреди улицы подле Бешеного Билла и все махал рукой.

– Джеки, Джеки! Мама тебя любила – ну, как могла! Правда-правда! – кричала Элс.

В итоге его подняла на ноги Биллова подружка-телевизионщица; от нее не пахнет вином, заметил Джек.

– Ради бога, брось ты махать этой старой шлюхе! – сказала Аннеке. – Ты же ее подзуживаешь!

– Она моя няня! – рыдая, сказал Джек.

– Кто она ему? – в ужасе спросил Билл у Ричарда.

– Няня, ну, видимо, присматривала за ним, пока мамы не было дома, – сказал Ричард.

– Прррэ-елесссстно, прррросто пррррэлестно! – воскликнул Билл.

– Билл, заткнись, ради всего святого! Ты не видишь, он в истерике? – сказала Аннеке.

– Джек, ты чего плачешь? – спросил Билл.

– Она смотрела за мной, пока мама работала, – сказал Джек.

– Где работала? Неужели тут? – поразился Ричард.

– Ага, в витрине, а еще вон там, в дверях, – сказал Джек, махнув рукой в сторону квартала красных фонарей. – Моя мама была шлюха!

– Я думал, она была тату-художник! – сказал Билл Ричарду.

– Верно, еще она была тату-художник, – ответил Джек. – А этим ремеслом занималась недолго, но зато с размахом. Ее знал весь красный квартал.

Джек снова стал махать Элс, но Аннеке обняла его и жестко прижала руки к корпусу.

– Ради бога, пре-кра-ти!

– Джеки, приходи ко мне! Я хочу еще разок увидеть тебя, пока жива! – кричала Элс.

Бешеный Билл сидел прямо на мостовой. Он тоже стал махать Элс на прощание, тут Аннеке не выдержала и съездила ему ногой.

– Ну ты показал сегодня класс, Билл! – сказала она. – Устроил экскурсию по кварталу красных фонарей сыну местной проститутки!

– Ну и что, я ведь не знал этого! – громыхнул в ответ Ванфлек.

Ричард помог ему встать, а Аннеке сняла у него с головы обертку от шоколадного батончика, запутавшуюся в его седом хвосте.

Они пошли назад, прочь от Элс, в квартал красных фонарей; это был самый короткий путь до «Гранд-отеля». Ричард обнял Джека:

– Ты в порядке?

– Ничего, все будет ничего, – пробормотал Джек.

Но Ричард достаточно протрезвел, чтобы перепугаться за Джека; кроме того, их тянуло друг к другу, скоро они стали большими друзьями.

– Я тебе телефон дам, вернешься в Лос-Анджелес – позвони. Она отличный врач.

– Ты имеешь в виду – психиатр?

– Ага. Доктор Гарсия хорошо знает, как работать с актерами, ты будешь далеко не первый ее голливудский клиент.

Джек взял себя в руки и перестал махать, но у него все равно перед глазами стояли папа и Элс, Элс поднимает папу с земли, берет на руки, как ребенка, и несет к «мерседесу» Фемке. Джек, наверное, не мог этого видеть – мама бы давно поставила его на палубу, а ростом он ниже фальшборта. Холодный, влажный ветер дунул Джеку в лицо – словно ветер на море, словно ветер, дующий через океан от Роттердама до Монреаля, куда и плыл тот корабль.

Джек слышал, как его приветствуют девушки в витринах и дверях, но шел мимо, не оборачиваясь.

– Великолепно! – сказал вдруг Ричард; Джек не понял, по какому поводу.

Аннеке снова взяла его под руку, видимо, чтобы оградить от проституток.

– Вернешься в отель, ложись сразу спать и попытайся забыть про все это, – шепнула она ему на ухо.

– Спокойной ночи, красавицы! – кричал Бешеный Билл труженицам квартала красных фонарей.

Джек всю жизнь будет вспоминать, вспоминать телом покачивание корабля на волнах, тягу от винта, уносящую его прочь из гавани, вспоминать, как скрывается вдали Роттердам. Как же ему хочется увидеть папину татуировку работы Герберта Гофмана! Ведь папа сделал ее себе в Гамбурге. Красота – корабль под всеми парусами, кормой к зрителю, стало быть, покидает гавань. Уильям хотел именно эту татуировку – Гофман называл ее «Последний порт», это один из вариантов «Моряцкой могилы». Джек готов был поклясться, что папа сделал себе такую татуировку. Именно в этот миг Джек понял, что найдет его. Обязательно найдет.

В Беверли-Хиллз наступил полдень, лучи солнца падали почти вертикально и не заливали больше гостиную сквозь открытые окна. Ногти мисс Вурц уже не сверкали, черное пианино несколько потускнело, стало похоже не на мазутное озеро, а на саркофаг. Но даже без солнца золотой «Оскар» на стеклянном столе подле босых ног смотрелся потрясающе, ослепительно.

– Я знаю, Уильям видел тебя прошлой ночью, – сказала мисс Вурц. – Я не знаю, который был час в Европе, или где он там сейчас, но он видел тебя. Он ни за что не упустил бы возможность поглядеть на тебя.

Она встала и поцеловала Джека в лоб, а потом, запахнув полы халата, наклонилась и поцеловала в лысину «Оскара».

– Джентльмены, я иду спать, – сказала она.

Джек проводил ее глазами – она пересекла гостиную, задержалась на миг у пианино, провела пальцами по клавишам, струны тихонько зазвенели; затем вошла в спальню и закрыла дверь.

Джек тоже встал, ушел к себе в спальню и закрыл дверь; он распахнул окна, но задернул занавески. Они все время дрожали на ветру, и по комнате плясали солнечные зайчики; Джек слышал уличный шум, плеск воды, – видимо, кто-то поливал газон. Рядом с ним лежал «Оскар», на соседней подушке. Джек посмотрел на лысого голого золотого мужика, то ли с мечом, то ли кое с чем другим в руках. В полумраке комнаты «Оскар» походил на убитого солдата, наверное, выжившие товарищи нашли его на поле боя и перенесли сюда, чтобы он мог спать вечным сном в достойной героя позе.

Джек заснул, но ближе к обеду его разбудил телефонный звонок. Говорил Ричард; Джек совсем забыл, что они вместе с Ванфлеком собирались на студию записывать комментарий для DVD-издания «Глотателя». Им предстояло просмотреть еще раз весь фильм, периодически останавливая ленту и вспоминая, какой именно смысл они хотели вложить в тот или иной кадр, почему они решили снять ту или иную сцену именно так, как им пришла в голову та или иная идея, из какого места романа взята та или иная реплика и почему она именно тут и так далее.

Джек принял душ и оделся. «Оскара» он поставил на пианино и написал записку мисс Вурц (она еще спала). Они вечером идут на ужин, возможно в компании Билла и Ричарда. Чтобы никто не украл статуэтку и не разбудил Каролину, Джек повесил на дверь номера табличку «Не беспокоить», а портье строго запретил пропускать в номер телефонные звонки.

Затем он вышел на палящее солнце и сел в лимузин к Ричарду и Биллу. У Голландского Психа было жуткое похмелье, а Аннеке посреди ночи рвало.

– Видимо, съела что-то не то, – сказал Билл по дороге в студию. – Почему только я не съел то же самое? Лежал бы сейчас дохлый, и было бы мне хорошо.

Ричард сказал на это Джеку, что проигрыш в оскаровской номинации – хуже любого похмелья.

Они несколько часов провели за работой в студии. Как и в первую встречу в Амстердаме, Джек как бы отсутствовал. Но фильм, их совместное детище, ему нравился, и, посмотрев его заново, Джек вспомнил все подробности съемок и работы.

– А это кто придумал? – то и дело спрашивал Уильям.

– Ты, по-моему, – отвечал Ричард.

В целом можно считать, все прошло на ура. То ли похмелье перестало Билла беспокоить, то ли он мужественно забыл про него, через полчаса после начала его уже было не перебить, иногда он говорил непрерывно десятками минут; Джек был просто потрясен – и как только он все это помнит в мельчайших деталях? И все же голос Голландского Психа тревожил Джека, он все ждал, когда тот скажет: «Ты что, правда знаком с этой дамой?»

Они смотрели фильм, а Джек все вспоминал, как той ночью на Синт-Якобсстраат сказал им, что Элс была ему няней, и как Билл спросил Ричарда:

– Кто она ему? – а потом: – Джек, ты чего плачешь?

А они сидели себе в Голливуде в студии звукозаписи, и Бешеный Билл Ванфлек вещал, как они снимали Эммин фильм, вещал монотонно и не запинаясь, и за гулом его голоса Джек перестал различать слова. Он видел перед собой не студию, а улицу Синт-Якобсстраат, и Бешеный Билл сидит не в кресле, а на мостовой и орет на свою подружку: «Ну и что, я ведь не знал этого!»

И потом, прокладывая путь через квартал красных фонарей, кричит проституткам в окнах: «Спокойной ночи, красавицы!»

Ну, в общем, нужно было сделать дело, и они – Ричард, Билл и Джек – его сделали. Вернувшись ближе к вечеру во «Времена года», Джек застал мисс Вурц за фортепиано; не говоря ни слова, он сел на диван и стал слушать.

Через некоторое время Каролина, не переставая играть, нарушила молчание:

– Джек, я хочу сказать тебе большое спасибо! Мне было так весело! Боже, какая ночь! Особенно для пожилой дамы вроде меня!

У Джека болели шея и большие пальцы ног, наверное, что-то не так сделал в спортзале.

– Но я должна раскрыть тебе одну тайну, – продолжила мисс Вурц. – Не пойми меня неправильно, но даже такая ночь для меня – ничто в сравнении с теми, что я провела с твоим папой. Если бы я никогда не попала на оскаровскую церемонию, в моей жизни все равно остался бы Уильям. И это самое главное.

И тут Джек понял, почему у него болят шея и пальцы ног. Он вспомнил, что ему снилось утром, до звонка от Ричарда. Он на палубе корабля, уходящего из Роттердама; ему четыре года, он мал ростом, не достает до фальшборта. И вот он встает на цыпочки и вытягивает изо всех сил шею, чтобы видеть берег; видимо, Джек несколько часов проспал именно в такой позе. Но конечно, сколько ни тянись, а берега не разглядишь.

Джек Бернс не очень верил в феномен «восстановленной памяти», но в то утро он кое-что вспомнил и, вернувшись из студии, рассказал мисс Вурц, которая все играла на фортепиано. Джек точно знал – он это не выдумал, подсознание вернуло ему частичку прошлого, подлинного, хотя и давно забытого.

– Возьми меня на ручки! – сказал Джек матери, стоя на палубе корабля. Гавань еще была видна, но Джек не мог заглянуть за фальшборт. – Возьми меня на ручки, – взмолился он, – я хочу посмотреть еще одним глазком!

Но мама не взяла его на ручки.

– Хватит с тебя, Джек, ты видел достаточно, – сказала она и взяла его за руку. – А теперь мы идем внутрь.

– Я хочу к тебе на ручки! Я хочу посмотреть еще одним глазком!

Но Алису так просто не возьмешь; ей никто не указ, особенно сын.

– Джеки, мальчик мой, ты слышал, что я сказала? Хватит с тебя Голландии, насмотрелся на всю жизнь!

Как оказалось, мама немного перепутала. Хватит с меня Канады, насмотрелся на всю жизнь, подумал Джек. Ведь из Голландии мама увезла его в Канаду – и в этой стране он не видел папу ни разу.

Глава 33. Дурные предзнаменования

Больше всего на свете миссис Машаду хотела, чтобы мистер Пенис не попал в плохие руки; по крайней мере, так она говорила. Но чьи же это плохие руки, своевольных девиц и жадных до денег женщин? Доктор Гарсия объяснила Джеку, что многие женщины, склонные к сексуальному и иному насилию над детьми, часто искренне верят, что заботятся и защищают их от беды. То, что мы с вами полагаем надругательством и насилием, для них – форма реализации материнского инстинкта.

Доктор Гарсия предположила далее, что от миссис Машаду не укрылся некий недостаток интереса к Джеку со стороны Алисы; она заметила, что та не хочет почему-то проявлять свой материнский инстинкт в достаточной мере.

– Женщины вроде миссис Машаду умеют определять, какие мальчики более ранимы и менее защищены, чем другие, – говорила доктор Гарсия. – Разумеется, если такая женщина еще и знакома с матерью мальчика, ей легче понять, каково положение вещей, – она видит, чего ребенку не хватает.

– Principiis obsta, то есть «опасайся начал»! – предупреждал когда-то Джека мистер Рэмзи.

Джеку, как мы видим, мама с папой оставили в наследство целый чемодан проблем; зная это, что сказать о Люси? В тот вечер 1987 года ей было четыре, может, пять лет – когда Джек обнаружил ее на заднем сиденье серебристой «ауди» ее родителей, паркуя свой первый и последний автомобиль у ресторана «Стэнс» в Венисе.

В следующий раз Джек увидел Люси в приемной доктора Гарсия в Санта-Монике, год спустя после своей оскаровской победы, то есть в апреле-мае 2001 года. Ей, наверное, стукнуло к тому времени восемнадцать. Джек, конечно, не узнал ее – ну, симпатичная девчонка, наверное, няней у кого-нибудь. Зато она узнала его; впрочем, его-то все узнавали.

За долгую карьеру знаменитости Джек научился не обращать внимания на людоедские взгляды девчонок ее возраста (обычное дело, видят звезду и давай пялиться), но тут было что-то особенное – она глаз не могла оторвать от него, ее внимание было буквально приковано к каждому его движению, к каждому жесту. Ее интерес явно превышал обычный уровень, тот, что бывает у фанаток или любительниц пофлиртовать: нет, тут что-то посерьезнее. Джек чуть было не спросил у секретаря, а не может ли он подождать приема где-нибудь еще; правда, он не знал, есть ли здесь другая комната (кроме туалета и стенного шкафа), но мысль куда-нибудь спрятаться от Люси не давала ему покоя.

Впрочем, решил Джек, это однократная проблема – больше в приемной доктора Гарсия они не пересекались, и он совершенно забыл о девушке.

Джек впоследствии восстановил в памяти день и час своей новой встречи с Люси (ведь в тот день он не узнал ее и, стало быть, не понял, что это новая встреча), потому что в то время готовился к поездке в Галифакс; он не был в городе с самого рождения. Доктор Гарсия предупредила его, что эта поездка небезопасна с точки зрения успеха их терапии; однако у Джека были и другие дела в Галифаксе помимо разыскания обстоятельств первой высадки Алисы на канадский берег.

Его осаждали два человека – не очень хороший канадский писатель Дуг Максвини и уважаемый французский кинорежиссер Корнелия Лебрен; они очень хотели, чтобы Джек сыграл в их фильме про знаменитый «Взрыв в Галифаксе» 1917 года. Судя по всему, они никак не могли найти денег на съемки, не пригласив настоящую звезду, а сценарий был необычный, поэтому им не всякая звезда годилась. Главный герой, видите ли, трансвестит, и, конечно, в такой ситуации их выбор пал на Джека Бернса.

Потенциальный герой Джека, трансвестит-проститутка, теряет память в момент взрыва – его одежду срывает взрывной волной, сам он получает ожоги второй степени по всему телу и влюбляется в медсестру в госпитале. Сначала герой не помнит, что он – трансвестит-проститутка, но вы же понимаете – это было бы не кино, если бы он в итоге не начал вспоминать.

Джеку сценарий не понравился, но ему всегда было интересно узнать побольше про взрыв в Галифаксе, а равно поглядеть на город, где он родился. Кроме того, он был не прочь поработать с Корнелией Лебрен. Она была опытный и хороший режиссер, так что когда она позвонила Джеку и пригласила его в столицу Новой Шотландии, где сидела с Дугом Максвини и пыталась убедить его переделать убогий сценарий, Джек решил – вот он, шанс не только посмотреть на город, но заодно и внести вклад в утилизацию писанины Дуга.

Выиграв «Оскара», Джек отказался от сотни-другой предложений написать сценарий по какой-нибудь книге. Он много читал в поисках произведения, по которому ему захотелось бы сделать фильм, но тщетно – все сюжеты блекли на фоне истории, которую он сам рассказывал доктору Гарсия.

Бобу Букману Джек сказал, что возвращается на большой экран в качестве актера, – но тут тоже стал весьма-весьма разборчив. Впрочем, идея снять фильм в Галифаксе в некотором смысле захватила его – интересно, не переживет ли он там еще пару-другую озарений «восстановленной памяти»? Вполне возможно, впрочем, вспомнит он, вероятно, лишь детские сны и страхи.

Вот в таком примерно расположении духа Джек и отправился в июне 2001 года на сеанс к доктору Гарсия. Было жарко, поэтому он не стал поднимать стекла, припарковав у дома психиатра свою «ауди».

Джек чувствовал себя на подъеме, тому была тысяча причин.

Уже три года он рассказывает свою историю доктору Гарсия и к этому дню описал ей свои повторные визиты во все европейские города, кроме Амстердама, притом ни разу не заплакав и не закричав. Он научился держать себя в руках – это доктору Гарсия, напротив, пару раз едва не потребовалась помощь (например, во время рассказа про Копенгаген).

Сейчас он с большим удовольствием собирается в Галифакс; наполовину оттого, что туда едет против воли доктора Гарсия. Ну и наконец – он только что получил новое письмо от Мишель Махер! А ведь он ничего не слышал о ней уже почти целый год, со времени ее ответа на его приглашение.

Джек решил, что «как бы молодой человек» взял дело в свои руки и запретил Мишель общаться с Джеком. И тут вдруг от нее пришло длинное письмо, очень подробное (хотя не очень эмоциональное). Разумеется, Джек показал его доктору Гарсия, той оно совсем не понравилось.

Джекова благодарность Мишель за то, что она провела бессонную ночь у телевизора, произвела эффект разорвавшейся бомбы – правда, прямо противоположный тому, на какой Джек рассчитывал. У Мишель и ее «как бы молодого человека» и в самом деле состоялся разговор на весьма повышенных тонах – на тему, разумеется, ее чувств к нему (или их отсутствию). Мишель ведь никогда ни с кем не жила. В ее старомодной картине мира если ты живешь с кем-то, то это означает брак и детей, а не эксперимент на предмет «а вдруг получится». И тут появляется Джек с его благодарностями, которые слышат не только Мишель и ее друг, а миллионы телезрителей; и «как бы молодой человек» настоял, чтобы они с Мишель таки зажили вместе. Она согласилась – хотя не стала выходить за него замуж и рожать детей.

«Как бы» – ее коллега, друг знакомого по медицинскому. Они очень похожи друг на друга, наверное, писала Мишель, слишком похожи.

– Все, буквально все в письме госпожи Махер, – доложила Джеку доктор Гарсия, дочитав, – говорит о том, что она человек, исполненный прагматизма. Ее подход к миру, к жизни, к человеческим отношениям, Джек, настолько противоречит твоему, насколько это вообще в принципе возможно.

Джек, однако, сделал из письма другие выводы. Для начала, «сожительства» не получилось; Мишель так описывала этот «эксперимент»: «год „серьезных“ отношений, на которые я не могла смотреть серьезно». Она снова живет одна, у нее никого нет. Она опять свободна и поэтому может наконец поздравить Джека с победой, более того, приглашает его на обед – если, конечно, ему когда-либо случится быть в окрестностях Бостона.

«Я теперь понимаю, выдвижение на «Оскар» случается в жизни актера не каждый год, – писала она, – более того, я понимаю, что, получи ты другую номинацию, ты уже не станешь приглашать меня. Оглядываясь назад, я думаю, что моя жизнь стала бы на целый год счастливее, прими я в тот раз твое приглашение».

– В этой фразе заключен толстый намек, даже не намек, а почти требование переходить к активным действиям, ты не находишь, Джек? – утвердительным тоном провозгласила доктор Гарсия.

Она не ожидала ответа, она заранее знала, что Джек такого же мнения.

Письмо заканчивалось так: «Später, vielleicht. Мишель».

– Джек, поможешь мне с немецким? – спросила доктор Гарсия.

– «Позднее, быть может», – перевел Джек.

– Хм… – произнесла доктор Гарсия; это был ее излюбленный прием маскировать важные моменты в разговоре.

– Я вполне могу по дороге домой из Галифакса заехать в Бостон, – сказал Джек.

– Сколько ей лет, тридцать пять? – спросила доктор Гарсия, словно не знала заранее ответа.

– Верно, она моя ровесница, – ответил Джек.

– Врачи, как правило, трудоголики, – сказала доктор Гарсия, – но Мишель неглупая женщина, она понимает, ее время уходит.

Черт, я же нарушил хронологический порядок! Надо было по-другому рассказывать ей про письмо, подумал Джек.

– С другой стороны, она же не из этих, которые спят и видят, как трахаются с Мелом Гибсоном? – спросила доктор Гарсия.

– Она пригласила меня на обед! – сказал Джек.

– Хм…

Новых фотографий в кабинете доктора Гарсия не прибавилось; все три года, что Джек к ней ходил, набор оставался неизменным. Впрочем, для новых не было места, если только не выкинуть какие-нибудь старые.

– Если попадешь в беду в Галифаксе, звони мне, Джек.

– Никуда я там не попаду, – ответил он.

Доктор Гарсия отвернулась и долго смотрела на голубые буквы официального бланка, на котором Мишель написала и это свое письмо. Отдавая Джеку листок, она сказала:

– В таком случае позвонишь мне из Кембриджа, штат Массачусетс. Я готова спорить, Джек, – там ты обязательно попадешь в беду.

В хронологическом порядке Джек как раз дошел до «второго визита в Амстердам», как это называла мисс Вурц. Тяжелая история, что и говорить, поэтому, конечно, Джек изыскивал все возможности несколько отложить рассказ об этом городе доктору Гарсия. Он решил сделать это после возвращения из Галифакса и Бостона, надеясь, что предстоящая поездка еще сильнее поднимет ему настроение.

Выйдя в приемную, он увидел молодую мать, одну из пациенток доктора Гарсия; едва он появился, она начала рыдать в голос. Джек терпеть не мог, когда женщины начинают при виде его верещать.

Секретарь срочно проводила его к выходу; оглянувшись, Джек заметил, как другая молодая мать, а может, просто подруга или няня расплакавшейся особы, пытается ее успокоить – рыдания перепугали детей, некоторые из них тоже заплакали.

Джек сел в свою «ауди» и спрятал письмо Мишель Махер в бардачок. Доехав до перекрестка Монтана-авеню и Четвертой улицы, он едва не попал в аварию, потому что увидел в зеркале заднего вида лицо Люси. Поняв, что Джек ее заметил, она сказала:

– Я плохо себя веду в ресторанах для взрослых, мне туда нельзя.

Джек ни черта не понял, он видел это лицо в приемной у доктора Гарсия, но кто такая эта девица, понятия не имел. Видимо, нянька, собирающаяся переквалифицироваться в фанатку.

– Я обычно сплю на полу, а то вдруг меня кто увидит на заднем сиденье, – продолжила гостья. – Я поверить не могу, что ты ездишь на серебристой «ауди»!

– Люси? – удивленно проговорил Джек.

– Ну ты и тормоз, только сейчас догадался? Впрочем, в тот раз у меня еще не было сисек, наверное, поэтому ты так долго думал.

Какое неприятное совпадение, подумал Джек. Люси – ничья не няня, она такой же пациент доктора Гарсия, как и он сам, только из группы с более нестабильной психикой (как Джек вскоре понял).

Ему трудно было понять, похожа она до сих пор на испуганную, но смелую четырехлетнюю девочку, которую Джек взял на руки и отнес в «Стэнс», или нет. Судя по всему, смелость она сохранила, точнее, некую эссенцию этой смелости. Люси скоро двадцать, и она ничего не боится – то есть ничего вообще.

Она смотрела на него спокойным, немигающим взглядом – таким, как у угонщиков автомобилей, и в глазах ее угадывалась холодная решимость. Джек понял – ты поставь пять долларов, что ей не хватит духу, и она тут же пролетит на красный свет, педаль в пол, весь бульвар Сансет, только чтобы показать, что ей не слабо. И ее ничто не остановит – разве только она впечатается в грузовик на Брентвуде или ляжет под пулями полицейского патруля в Вествуд-Виллидж. И всю дорогу из левого окна будет торчать ее рука с оттопыренным вверх указательным пальцем.

Джек повернул направо на Оушн-авеню и остановился у бордюра.

– Люси, тебе лучше покинуть мою машину, – сказал он.

– Я буду голая через секунду, ты даже пикнуть не успеешь.

Джек покрепче взялся руками за руль и поглядел на девушку в зеркало заднего вида. Во что одета? Так, спортивные шорты и топ. Верно, будет голая, а я еще и дверь заднюю не успею открыть.

– Чего тебе надо, Люси?

– Поехали к тебе, я знаю, где ты живешь. Я расскажу тебе отличную историю.

– Ты знаешь, где я живу?

– Мама каждый день возит меня мимо твоей халупы, но мы ни разу тебя не видели. Наверное, редко бываешь дома.

– Поговорим тут.

– История длинная.

Джек заметил, что она спустила шорты; трусики тоньше, чем бикини миссис Оустлер, розовые, как и топ. Бегать, впрочем, в таких очень неудобно.

– Хорошо, надень шорты обратно, и едем.

На ногах грязные кроссовки и короткие носки, популярные у тинейджеров, даже щиколоток не закрывают. Она не ходила, а прыгала по Джекову дому, вылитая мистер Рэмзи, а может, просто нервишки шалят. Джек следовал за ней, как собачонка, словно это он в гостях у Люси, а не она у него.

– Когда ты съездил головой в челюсть папе, вся моя жизнь перевернулась, – рассказывала Люси. – В тот момент мама поняла, что папа ее таки достал; я помню, она всю дорогу домой орала на него как резаная. Если бы закон позволял, они бы развелись еще до рассвета.

– Знаешь, я кое-что понимаю в детской памяти. Когда тебе четыре года, ты ничего не запоминаешь в таких подробностях.

– В мире моей мамы ты просто самый разгеройский герой, – продолжала Люси. – Это уж я запомнила, не боись. А когда ты стал знаменит, о, мы на все твои фильмы ходили, прям как по расписанию, и каждый раз мама говорила мне: «Смотри, вот этот парень помог мне вырваться из лап твоего папаши!» А папа тебя ну просто ненавидел! Они развелись, и, когда я у него бываю, он все время говорит мне: «Только попадись мне этот Джек Бернс, я из него последнее дерьмо вышибу!»

– Помнится, в прошлый раз твой папаша остался с окровавленной физией, а с меня даже волосок не упал, – сказал Джек.

– Да ерунда все это. Главное – если моя мама хоть раз тебя увидит, она на тебя накинется и не отстанет, пока ты ее не трахнешь. А потом позвонит папе и расскажет ему все в подробностях. Вот видишь, Джек, – ты просто член моей семьи, такой здоровенный член!

– Я просто был вне себя, Люси, – твои родители оставили тебя, маленькую девочку, в машине одну, и не где-нибудь, а в Венисе! Только и всего.

Люси играла с магнитами на холодильнике – мамин подарок, на них были изображены татуировки, японские рыбы от Хенка Шиффмахера, штук двенадцать. Джек прилепил ими к холодильнику фотографии маминых грудей (все четыре). Люси очень внимательно их разглядывала.

Она никак не могла успокоиться, ходила туда-сюда, копалась в бумагах у Джека на рабочем столе; там стояло стеклянное пресс-папье, а под ним – фотография обнаженной Эммы. Джек все время вспоминал, как Клаудия советовала ему от нее избавиться, понимая, что рано или поздно такие фото выйдут Джеку боком.

– Мне нужно в туалет, – сказала Люси и немедленно занырнула в тот, что в Джековой спальне. В доме было и два других, но она устремилась именно в этот.

Бывшую спальню Эммы Джек превратил в мини-спортзал, поставил там два велотренажера, беговую дорожку, тренажер для пресса, пару скамей и накидал разных гантелей. Зеркала вешать не стал, приклеил на стены любимые киноафиши (среди них пару своих). На полу лежал мат размером в треть от тех, на каких проводят турниры по борьбе, на нем можно было растягиваться и валяться.

Джек сел на этот мат и обнял себя за колени, думая, что ему делать с Люси. Он услышал, как в туалете спустили воду, затем – шаги, затем – писк телефонной трубки. Люси надиктовывала сообщение на автоответчик, он сразу понял по тону.

– Привет, мам. Я в доме у Джека Бернса, совершенно голая, лежу у него в кровати. Ведь ты этого всю жизнь хотела. Извини, что опередила тебя, но разве это так важно? Ведь папа сойдет с ума в любом случае, ему-то плевать, кого трахнет Джек, тебя или меня. В общем, люблю, целую, пока.

Джек вошел в спальню и сразу понял, что Люси не шутит. Она и правда откинула одеяло и голая улеглась у него на кровати.

– А теперь у нас с тобой будут ба-альшие неприятности, – сказала она.

– Люси, со мной все будет в порядке, неприятности ожидают только тебя, – возразил он.

Джек отправился в туалет, намереваясь вернуть Люси ее одежду, но не нашел ничего; куда она только подевала свои вещи? Грязные кроссовки с носками лежали на весах, но где все остальное? Ведь не могла же ее одежда раствориться в воздухе?

Он вернулся в спальню:

– Люси, ты немедленно выметаешься отсюда вон. Где твоя одежда?

Она пожала плечами; да, красивая девчонка в свои восемнадцать. Даже такой ниженуля, как Джек, смог вычесть 1987 из 2001 и прибавить четыре (с цифрой четыре Джек был хорошо знаком, он только и делал, что думал о четырехлетних детях). Впрочем, он даже думать не думал заниматься с ней любовью – пусть бы даже закон разрешал ему это. Тут дело в другом.

Она, видимо, из этих своенравных гадких девиц; все ногти покрашены в разные цвета, золотые волосы посверкивают в лучах солнца. На внутренней стороне бедра вытатуирован маленький лимон, «Рука Будды» на жаргоне татуировщиков, почти у самой промежности, под шортами не видно. Есть такие молодые женщины, которые больше возбуждают тебя одетыми; а главное – Джек ненавидел, когда ему выкручивают руки.

– Я дам тебе свою футболку и шорты, – сказал он. – И одену тебя сам, если ты откажешься одеваться по доброй воле. А потом вышвырну тебя вон.

– Толку! Мама уже вызвала полицию, – ответила Люси. – Она весь день сидит дома, делать ей нечего. Трубку она не берет – вдруг это папа звонит? Не беспокойся, она уже дважды прослушала мое сообщение и выдала копам твой адрес.

Джек отправился на кухню, набрал 911 и сообщил оператору, что у него в доме находится без приглашения восемнадцатилетняя девица; она спряталась у него в машине на заднем сиденье. Потом разделась догола и позвонила матери. Он сам не тронул ее и пальцем и не собирается.

– Боюсь, она не захочет одеваться; на этот случай не будете ли вы так добры обеспечить наличие в группе женщины?

Джека спросили, относится ли инцидент к категории семейных ссор. Он, вообще-то, знает эту девушку?

– Последний раз я ее видел четырехлетней! – заорал в трубку Джек.

Ага, значит, он ее знает, сказал оператор. Черт, и кто его за язык тянул.

– Послушайте, она считает, что из-за меня развелись ее родители. Она и ее мама – они обе одержимые, и я – объект их страсти. А отец меня ненавидит!

– Да вы со всей семьей знакомы, я гляжу, – сказал оператор.

Джек сообщил свой адрес, оператор в ответ сказал «минуточку»; выяснилось, к Джеку уже выслали бригаду. Конечно, мама Люси опередила Джека – сказала, что ее дочь насилуют.

– Это ложь!!! – заорал Джек.

– У тебя вода в туалете течет! – закричала Люси. – К черту копов, вызывай водопроводчика!

Джек повесил трубку и в ярости побежал в спальню, а оттуда в туалет. Понятно, почему унитаз все время спускает воду, – Люси спрятала одежду в смывном бачке. Джек вынул мокрые тряпки и кинул их в ванну. Засовывая одежду, Люси погнула штырь, прижимавший запор к трубе, поэтому вода и течет. Ну, это несложно исправить.

Джек вернулся в спальню, Люси вертелась на кровати как угорь. Подушка на полу, простыня скручена в жгут, – в общем, такое впечатление, что здесь занимались любовью как минимум шестеро.

– Не бойся, для меня это выльется максимум в милый разговор с копами, – сказал маленькой стерве Джек. – А когда тебя подвергнут медосмотру на предмет изнасилования, вот тогда ты поплачешь, я тебе гарантирую. Тогда до тебя дойдет, что все это не так смешно.

– Меня все достало! Я больше не хочу слышать, как ты расхерачил к черту мою семью! – заорала девица.

Джек вышел из спальни и закрыл за собой дверь, а затем спустился на улицу и стал ждать копов, прислонившись к «ауди». Через некоторое время он заметил фотографа – знакомого папарацци, знаменитого кадрами блюющих на приемах кинозвезд и тому подобного. Тот стоял на другой стороне улицы, глядел на Джека через телеобъектив на штативе.

Приехали копы, Джек с радостью увидел, что в бригаде есть женщина. Он объяснил ей, где найти Люси, она пошла в дом за девчонкой, а Джек остался на улице и подробно рассказал ее напарнику, как было дело.

– Вы уверены, что ей восемнадцать лет? – единственный раз перебил Джека полицейский; в остальном он молча слушал.

Фоторепортер перешел дорогу и принялся щелкать их с ближнего тротуара.

– Ее нужно во что-то одеть, она свою одежду запихнула в смывной бачок, та вся мокрая, – сказал Джек.

Тут из дома выскочила Люси, совершенно голая, и накинулась на Джека, обняла его за шею и принялась целовать взасос. Полицейский попробовал закрыть их от фотографа.

За ней из дома выбежала женщина-полицейский с полотенцем, попыталась укутать в него Люси, но та вырывалась. Потребовались усилия обоих полицейских, чтобы отодрать ее от Джека. Тот просто стоял опустив руки, чтобы не касаться девушки ни в коем случае, а папарацци знай себе спускал затвор. Сделай он хоть один шаг вперед, Джек прямо на глазах полиции переломал бы ему все пальцы, один за другим.

– Готов спорить, такие истории происходят с вами ежедневно, – посочувствовал Джеку мужчина-полицейский.

– В общем, что бы этот парень тебе ни говорил, это чистая правда, – сказала напарнику женщина. – Если бы эта сучка была моей дочерью, я бы сама с радостью утопила ее в смывном бачке.

Это была высокая, стройная негритянка, выражение лица отчаянное плюс шрам, глубокая борозда над бровью; напарник – дородный белый мужчина, коротко стриженный, голубоглазый, не моргает, точь-в-точь как Люси.

– Пожалуйста, не забудьте провести экспертизу на предмет изнасилования, – попросил Джек, – а то вдруг я лгу.

Негритянка улыбнулась:

– А ты больше не попадай в неприятности, в общем, веди себя хорошо.

– Вы не против, если мы зайдем к вам в дом, надо уточнить кое-какие детали? – спросил здоровяк.

– Разумеется, заходите, – сказал Джек.

Ну и денек выдался, подумал он, глядя из окна. Он все надеялся, что фотограф переступит границы его земли, но парень знал свое дело и оставался на тротуаре. Он уехал только вместе с полицией.

Джек был очень удивлен, что полицейские ни на секунду не усомнились в истинности его версии событий; женщина, однако, предупредила Джека, что фотографии грудей Алисы на холодильнике лучше дома не держать. Джек рассказал ей, что на фотографиях, но она была непреклонна:

– Это не имеет ни малейшего значения. Если вдруг у тебя в доме еще что-нибудь случится, лучше, чтобы этих фоток тут не было.

Он показал ей обнаженную фотографию Эммы:

– Этой тоже?

– Быстро схватываешь суть дела, – усмехнулась негритянка. – Далеко пойдешь!

Когда они ушли, Джек нашел в ванной трусики Люси – слишком маленькие, наверное, полицейские их просто не заметили. Он выкинул их в помойку вместе с фотографиями маминых грудей и обнаженной Эммой.

Если бы только он не улетал назавтра в Галифакс! Наверное, он бы тогда серьезнее отнесся к инциденту и трижды подумал, прежде чем вот так запросто выкидывать эти снимки в помойку. Лишь позднее он поймет, что должен был бы сразу догадаться – любой журнал, купивший снимки папарацци, обязательно послал бы к Джеку домой человека покопаться в его мусоре, а равно и к Люси, чтобы взять интервью (она, естественно, скажет, что «просто пошутила»).

Когда ему позвонили из журнала (под предлогом написать продолжение репортажа), Джек сказал лишь, что полиция вела себя по всем правилам. А главное, копы целиком и полностью поверили Джеку и забрали в участок Люси.

– В общем, вы все сами понимаете, – сказал он журналистке, которая представилась «верификатором фактов».

Джек-то хотел сказать, что, если бы он был виноват, полиция забрала бы его.

Но, отправляясь наутро в Галифакс, он ни о чем подобном не думал. На фоне всего, что с ним случилось, – потерянные годы, неверные решения – инцидент с Люси терялся, обращался в ничто. Он даже доктору Гарсия не стал звонить.

«Зачем, – подумал Джек, – пусть подождет, расскажу все в хронологическом порядке».

Но в массовом сознании из ничего может возникнуть нечто. Джек ничего не сделал Люси – он просто попробовал присмотреть за ней, как полагается ответственному взрослому человеку, когда ей было четыре года. Но желтые журналы, питающиеся скандалами, мыслят иначе – опубликовав фотографии и слова Люси, которая назвала все происшедшее шуткой, они так все описали, что от инцидента повеяло нехорошим душком; читатели все как один поверили, что Джек Бернс сумел выкрутиться из какой-то очень неприятной истории.

Когда придет время, Джек не сразу найдет в себе силы рассказать об этом доктору Гарсия. Но в тот день на его пути поставили капкан – точнее, определили место для капкана; Люси, сама того не желая, помогла одному человеку, который в будущем захочет Джека в него поймать. А ведь чернокожая полисменша предупреждала его! Джек выкинул фотографии, как она и советовала, но фотографии – это только полдела. Как это она сказала?

– Если вдруг у тебя в доме еще что-нибудь случится…

Глава 34. Галифакс

Джек позвонил в офис Мишель Махер с мобильного телефона по дороге в аэропорт. В Лос-Анджелесе было раннее утро, но трубку сняли – в Массачусетсе на три часа больше. Говорила милая медсестра по имени Аманда, она сказала Джеку, что у доктора Махер пациент.

Джек изложил Аманде, кто он и куда собирается, добавил, что ходил с Мишель в одну школу (и хватит на этом пока).

– Я все про вас знаю, – сообщила Аманда. – Мы ее чуть не убили на месте, когда она отказалась пойти на оскаровскую церемонию с вами.

– Вот оно что.

– Так вы собираетесь с ней обедать? – спросила Аманда.

Он понял, что в больнице все знают про посланное ему письмо, наверное, Аманда его и печатала.

Джек сказал, что намерен заглянуть к доктору Махер на пути домой из Галифакса, он уже забронировал обратный билет с остановкой в Бостоне. Если Мишель свободна в тот вечер или следующим утром, то все в порядке, но других возможностей у Джека нет.

– Ага, значит, мы договорились уже и до ужина! – восхищенно воскликнула Аманда. – Значит, в программе обед и ужин! А там, глядишь, и завтрак!

Джек сказал, что позвонит Аманде позднее из Галифакса, просто уточнить, что все в силе.

– Предлагаю вам остановиться в «Чарльз-отеле» в Кембридже, оттуда до больницы рукой подать, могу забронировать вам номер, – предложила она. – В отеле есть спортзал, бассейн и все остальное.

– Спасибо, Аманда, – сказал Джек, – как мило с вашей стороны. Особенно если у доктора Махер найдется время со мной встретиться.

– Чего вы церемонитесь? Ишь ты, доктор Махер! – возмутилась Аманда.

Он не стал просить ее бронировать номер на другое имя, и так вся больница, если не весь Бостон будет знать, что Джек Бернс в городе и остановился там-то.

Джек, конечно, очень хотел снять фильм в городе своего рождения, и его интерес к взрыву в Галифаксе не остыл, но это вовсе не значило, что ему очень нравилась роль проститутки-трансвестита, страдающего амнезией. Чем больше Джек размышлял о сценарии, состряпанном Максвини, тем меньше ему нравилась мысль останавливаться в гостиницах под именем такого персонажа. В Галифаксе для разнообразия Джек зарегистрировался под собственным именем.

Он поблагодарил Аманду за любезность и дал ей номер своего телефона в Галифаксе, а также номер мобильного – вдруг Мишель решит ему позвонить.

У Джека была с собой целая гора литературы для чтения в самолете, начиная со сценария Максвини, который он прочел дважды. Назывался он «Взрыв в Галифаксе» и написан был по мотивам романа Майкла Берда «Убитый город», документальной хроники катастрофы в столице Новой Шотландии, изданной в 1967 году. Книга Берда оказалась лучшим, что взял с собой в самолет Джек, – Максвини обошелся с ней как мясник.

Итак, 6 декабря 1917 года в узком месте пролива, соединяющего залив Бедфорда с гаванью Галифакса (и далее – с Атлантикой), столкнулись два корабля. Французское судно «Монблан», груженное боеприпасами (две тысячи тонн пикриновой кислоты и двести тонн тротила), отправлялось в Бордо, норвежское судно «Имо» прибыло в Галифакс из Роттердама и собиралось далее плыть в Нью-Йорк.

После столкновения на «Монблане» начался пожар, не прошло и часа, как смертоносный груз взлетел на воздух. Люди со всего города собрались смотреть на пожар, они не подозревали, что тоже взлетят на воздух. Погибли две с лишним тысячи человек, девять тысяч были ранены, а двести человек навсегда лишились зрения.

Взрыв сровнял с землей северную часть города, она обратилась, пишет Берд, в «пустыню, гигантскую горящую мусорную свалку». Погибли сотни детей. Получили повреждения буквально все корабли, стоявшие в гавани, серьезнейшим образом пострадали сами причалы и доки, а равно казармы Веллингтона и Дартмут (район на северном берегу пролива), куда высадились спасшиеся с «Монблана» капитан и команда.

Джек решил, что с точки зрения актерской работы самый сложный персонаж в книге – это капитан французского судна Эме Ле Медек, «невысокий», по словам Берда, «ростом не выше ста семидесяти см, крепкого телосложения, с аккуратно подстриженной черной бородой; несмотря на моложавое лицо, выглядел он внушительно, ему подчинялись». Современник Медека говорит, что капитан был «приятный, но порой мрачноватый человек, иногда даже жестокий, неплохой моряк, но без искры Божией».

Джек был чуть повыше, конечно, но как актеру ему нравилась внешность капитана, притом он обожал имитировать иностранный акцент.

Следствие обратило особое внимание на тот факт, что лоцман, выделенный «Монблану», Фрэнк Маки, не говорил по-французски; Медек знал английский, но говорил на нем неохотно, не любил, когда его плохо понимали. Поэтому Маки и Медек общались жестами.

Джеку все нравилось в жестоком французе, он считал, что режиссеру стоило предложить ему именно эту роль (а сценаристу, конечно, строго придерживаться исторических фактов; события сами по себе чрезвычайно интересные, не было ни малейшей нужды изобретать вымышленных персонажей в нагрузку к историческим).

Канадский суд в Галифаксе признал виновными в катастрофе капитана Медека и лоцмана Маки, Верховный суд Канады позднее определил взаимную ответственность капитанов. А дело было в том, что на «Монблане» плыли одни лишь французы – которые, в глазах жителей Новой Шотландии, да и всех англоговорящих канадцев, виновны во всем сразу.

Корнелия Лебрен, француженка, считала, что на Медеке лежит лишь половина вины за катастрофу. Французское правительство не стало преследовать капитана, тот спокойно ушел на пенсию в 1931 году, а затем получил орден Почетного легиона. Но франкофилия никак не могла объяснить ее почти материнское отношение к сценарию Максвини, в котором Медек – персонаж глубоко второстепенный, да и сама катастрофа играет лишь фоновую роль. Максвини же интересует другое.

Берд пишет, что после взрыва галифакские проститутки уехали в Торонто и Монреаль, вернувшись домой лишь много позднее, «когда условия в городе улучшились». Но некоторые, немногие, шлюхи остались – и не прогадали, «заработав кучу денег». Видимо, именно эта «реплика в сторону» о жизни проституток и произвела на Максвини неадекватное впечатление.

Сценарист начинает свой рассказ на улице Уотер-стрит (которой Берд уделяет некоторое внимание), там в дверях стоит проститутка и смотрит вслед покинувшему ее клиенту, «морскому торговцу», который направляется в гавань. Дело происходит ранним утром, «Монблан» вот-вот взорвется.

Она задержалась снаружи слишком долго – взрывная волна срывает с нее одежду, парик и поднимает ее в воздух. Пораженные зрители с ужасом видят, что на воздух взлетел мужчина! Он совсем голый, да к тому же весь охвачен пламенем. Разумеется, это Джек Бернс, кто же еще?

Город лежит в руинах, и потерявшую память переодетую шлюху везут в больницу. Вокруг – картина не для слабонервных. Берд пишет: «На Кемпбелл-роуд располагался протестантский приют для сирот; под обвалившейся крышей погибли все – двести с лишним детей, воспитатели и обслуживающий персонал. Те, кто не умер сразу, медленно сгорели заживо». И на этом фоне сценарист хочет, чтобы зрители в данный миг жалели Джекова персонажа, какую-то переодетую шлюху?

В общем, среди обожженных женщин и детей симпатичная медсестра выбирает себе как объект для жалости именно его. Дальше развивается роман, у больного постепенно восстанавливается память, восстановление же Галифакса происходит где-то на втором плане.

Трансвестит не помнит, кто он такой, – разумеется, он не понимает, отчего это он оказался голым и взлетел, объятый пламенем, над Уотер-стрит в девять утра в тот судьбоносный четверг. Выздоровев, он покидает больницу, но медсестра приглашает его жить у нее.

Затем, конечно, следует неизбежная сцена обретения жертвой взрыва памяти – тоже, согласитесь, отличный сюжетный ход для Джека Бернса. Медсестра ушла в больницу, а Джеков персонаж просыпается в ее спальне. Он замечает на стуле ее форму, вчерашнюю одежду. Он надевает ее и смотрится в зеркало – ну, вы уже все поняли, следует туча врезок из прошлого, всякие жуткие штуки, какие этот господин выделывал в женском платье.

Зрителям затем предлагают посмотреть на взрыв еще раз – только теперь как на финальную точку в жизни проститутки-трансвестита. И как только Максвини до такого додумался? Где он вычитал эту пошлятину? Только не у Берда, который писал: «В единый миг в Галифаксе погибло больше людей, чем в любой из налетов немецких бомбардировщиков на Лондон во Вторую мировую войну».

Джек терпеть не мог такие рабочие встречи – когда сценарий ему откровенно претит, а вот режиссер и идея самого фильма нравятся. Он знал, что его воспримут как капризную звезду, вмешивающуюся не в свое дело и пытающуюся переделать сценарий в собственных эгоистических интересах (ну конечно!). А в этот раз особенно – ведь Джек только что получил «Оскара» за сценарий и теперь будет учить Дуга Максвини писательскому ремеслу, забыв, что тот не новичок, а известный писатель.

Джек начал думать (еще в самолете), а за каким чертом он вообще собрался в Новую Шотландию, если не считать интереса к городу своего рождения. В самом деле, эта поездка может негативно сказаться на результатах терапии, как и предупреждала мексиканка-психиатр.

Джек поселился в отеле «Принц Георг», заказав столик в ближайшем ресторане под названием «Пишущая братия», который располагался точно напротив собора Святого Павла, где Уильям Бернс некогда играл на органе, а недалеко оттуда, на улице Арджайл, находился приходской дом при соборе, куда добрые англикане поместили беременную мать Джека. Возможно, там он и родился, ведь кесарева сечения на самом деле не потребовалось.

Собор построили в 1750 году из гальки, обшитой досками. В память о взрыве здесь оставили одно поврежденное стекло на втором этаже – прозрачное, со странным отверстием, по форме похожим на человеческую голову в профиль. Джеку показалось, что это профиль его мамы.

Орган в соборе Святого Павла с белыми и синими трубами был сооружен в память об органисте, умершем в 1920 году; еще одна табличка гласила:

Во славу Божию

А также в память о Натали Литтлер (1898–1963),

главном органисте собора в 1935–1962 гг.

Видимо, новый органист потребовался церкви как раз в 1962 году. Упоминаний об Уильяме Бернсе Джек на органе не обнаружил, и к лучшему, – Джек надеялся, что он еще жив. В Галифакс отец прибыл в 1964 году, а когда уехал – бог его знает. Кажется, сам собор забыл, что в нем играл Уильям Бернс.

Джек вышел из собора на Старое кладбище, что на Беррингтон-стрит, и повернулся лицом в сторону гавани. Он подумал, как все повернулось бы, останься они с мамой в Галифаксе, – вдруг им было бы тут хорошо.

Он сразу понял, что окно с пробитым профилем – куда лучший материал для фильма о катастрофе, чем дерьмо, которые выжал из себя Дуг Максвини. Джек чувствовал себя неудобно – в самом деле, провести столько часов в самолете, чтобы поучаствовать в деловом разговоре о фильме, который никогда не будет снят. По крайней мере, не будет снят с Джеком в роли переодетой шлюхи.

Хуже того, Джек совсем не хотел видеться с Дугом Максвини. Он решил, что просто объяснит все лично Корнелии Лебрен и этим ограничится. Джек хорошо знал, какого количества ненужных разговоров можно избежать, если сразу выложить все начистоту.

Корнелия остановилась в одном с ним отеле, но Эмма научила его выражать мысли в письменном виде – особенно когда эти мысли нелицеприятные. До обеда у Джека как раз нашлось время вернуться в отель и излить на бумаге все, что он по-хорошему должен был сказать Корнелии по телефону, не покидая Лос-Анджелес.

Джек объяснил, что в Галифакс его привели личные причины, однако с фильмом он не намерен иметь ничего общего, потому что сценарий превращает трагедию в фарс. Он написал, что ему нравится капитан Медек как персонаж, ему было бы интересно узнать об этом человеке побольше; отметил, что его, Джека, лицо весьма подходит для такого персонажа, а также что он хорошо умеет изображать людей с медековским характером – мрачных и склонных к жестокости. Ну и про иностранный акцент не забыл.

В истории про взрыв в Галифаксе, писал Джек, есть и другие хорошие персонажи. Например, Фрэнк Маки, лоцман, не говоривший по-французски. А еще – адвокат норвежской судовладельческой компании Берчелл, роль, которую с руками оторвал бы любой актер. Берчелл в те годы был лучший специалист по морскому праву на западном побережье Атлантики, по словам Берда «способный на самые мерзкие приемы в суде». Судья на процессе изначально склонялся к мысли о невиновности команды «Имо», да и общественное мнение было не на стороне «Монблана» (и французов вообще), и Берчелл, несомненно, почувствовал здесь повод «для самой яростной атаки на свидетелей».

Когда перед нами такой богатый материал, зачем выдумывать какую-то убогую историю, спрашивал Джек Корнелию Лебрен. На фоне двух тысяч убитых, девяти тысяч раненых и двухсот ослепших – кому какое дело до потерявшего память, парик и одежду трансвестита, который получил лишь легкие ожоги? В общем, Джек написал, что весь сценарий Максвини – «дерьмо, от которого воняет за версту». Доктор Гарсия, возможно, предостерегла бы его от таких слов – с ее точки зрения, это было лишнее отклонение от сюжета – и, как показали дальнейшие события, оказалась бы права. Но Джек в горячности написал именно так.

Он извинился, что зря потратил время мадам Лебрен и мистера Максвини, согласившись на встречу в Галифаксе, в которой, как он теперь понимает, нет и не может быть никакого смысла. Джек добавил, что один взгляд на пробитое окно в соборе Святого Павла дал ему понять, насколько сюжет Максвини «банален», «пошл» и «основан на эксплуатации низменных инстинктов»; Максвини превратил подлинную трагедию в «гнусную мелодраму».

Джек совсем забыл написать, что ему хочется работать с Корнелией – по этой причине он и согласился сначала приехать в Галифакс. Он забыл добавить, что в его карьере было достаточно ролей с переодеванием в женщину; если он когда-то и хотел играть их, то эту свою страсть удовлетворил полностью, с лихвой и давно. Джек – состоявшийся актер и поэтому не считает, что просит слишком многого, намереваясь играть только мужские роли.

Несмотря на эти две оплошности, Джек оставил портье целый ворох бумаг для Корнелии (все на фирменных бланках отеля) и отправился обедать в «Пишущую братию». Вернувшись в отель, он справился у портье, не оставила ли для него сообщения мадам Лебрен; тот ответил, что она в баре.

Джек не очень представлял себе, как выглядит Корнелия Лебрен (низкорослая женщина за шестьдесят, вроде мисс Вурц). Но сразу ее заметил – в Галифаксе не много найдется дам, одевающихся в замшевые брючные костюмы зеленого цвета и красящих губы ярко-оранжевой помадой.

– Корнелия? – осведомился Джек.

– Жак Бернс! – воскликнула француженка и собиралась поцеловать Джека, но между ними влез какой-то крупный волосатый мужик.

Он был крупнее, чем на фотографиях в своих книгах, волосатее, чем самый небритый лесоруб. Джек не смог заставить себя прочесть ни страницы – слишком много в книгах этого мужлана сосен, гнущихся на ветру, серых скал Канадского щита, безжалостного моря, плохой погоды и бухла, да и стиль, как бы это сказать, брутальный. От него к тому же несло перегаром, – конечно, это Дуг Максвини. Джек протянул ему руку, но тот и не думал ее пожимать, а левым хуком засветил Джеку в висок. Джек даже не видел, как писатель замахивается.

– Я тебе покажу «дерьмо»! – сказал Максвини, но Джек услышал только «я», потому что рухнул на пол без сознания.

Сам виноват – надо было ожидать такой подлости от писаки, сумевшего сделать из взрыва в Галифаксе любовную историю с извращениями.

Джек пришел в себя в своем номере. Он лежал на кровати, в одежде, но разутый; голова трещала. Рядом сидела Корнелия Лебрен, прижимая к его синяку полотенце со льдом. Подонок, пьяная мразь, он же мог меня убить, подумал Джек.

– Это я виновата, – сказала мадам Лебрен. – Я не умею читать по-английски написанное от руки.

– Понятно, – сказал Джек.

– Я попросила Дуги зачитать мне вслух твои замечания. Faux pas, ничего не скажешь. Думаю, особенно ему не понравилось «дерьмо, от которого воняет за версту».

– Ну, там еще были слова «банальный», «пошлый» и «низменный».

– Ну да, плюс он выпил.

– Знаете, мне и самому приходилось читать разгромные рецензии на себя, – сказал Джек, – но я почему-то не стал бить Роджера Эберта своим «Оскаром» по голове.

– Кого бить по голове?

– Не важно. Я в этом фильме играть не буду.

– Я все равно собиралась брать на роль Медека француза, несмотря на твои таланты в смысле иностранного акцента.

Но и без Джека фильм ей снять не пришлось. После терактов 11 сентября того же года деньги на фильм про взрыв в Галифаксе стало решительно невозможно найти – играй в нем хоть Харрисон Форд. Внезапно фильмы-катастрофы вышли из моды (и это продолжалось целый год).

По канадскому телевидению показали все-таки что-то про взрыв, но это было два года спустя, Джек не стал смотреть. Он даже не знал, документальный это фильм или «художественная постановка», как сказала бы мисс Вурц. Джек знал одно – Дуг Максвини не значился в списке создателей. И пришел к разумному выводу, что Дугу уже никогда не работать с Корнелией Лебрен – она не привыкла, когда в ее присутствии коллеги здороваются с другими коллегами подобным образом.

Мадам Лебрен приложила к его виску полотенце, администрация отеля тем временем прислала в номер врача. Женщина-врач сказала Джеку, что у него легкое сотрясение мозга; кровь пульсировала в виске с такой силой, что он позволил себе не согласиться с диагнозом «легкое». Еще врач наказала ему не спать более двух часов подряд и позвонила портье с наказом будить Джека Бернса каждые два часа – если он не возьмет трубку, надлежало подняться к нему в номер. Кроме того, пару дней ему нужно побыть в покое, завтрашний рейс в Бостон придется отменить.

Ночью, в промежутках между звонками портье, Джеку снилось, что он на съемочной площадке.

– Тишина, пожалуйста, – говорил помощник режиссера, в сотый, кажется, раз.

– Внимание, мотор!

– Стоп, снято.

Во сне он понял, как соскучился по работе. Кажется, он слишком давно не снимался.

Утром Джек прошелся по Беррингтон-стрит, ища, что бы почитать, и наткнулся на книжный магазин под названием «Комната с книгами». Хозяин узнал его и пригласил на чашку кофе; Джек предложил подписать несколько экземпляров «Глотателя», если они, конечно, есть в магазине. Эммин издатель опубликовал сценарий, его часто продавали в одной упаковке с видеокассетой.

Торговца звали Чарльз Берчелл, оказалось, он внук того самого адвоката. Джек рассказал ему, что родился в приходском доме при соборе Святого Павла, Чарльз в ответ рассказал, что после взрыва в ризнице собора развернули госпиталь, а вдоль стен складировали штабелями трупы погибших.

Книготорговец любезно вызвался устроить Джеку экскурсию по гавани. Джек хотел поглядеть на причалы, куда прибывали корабли с иммигрантами. Потом Чарльз свозил Джека на кладбище Фейрвью-Лаун, где похоронены жертвы «Титаника» (ничего не скажешь, повидал Галифакс за свою историю катастроф), и прогулялся с ним между могилами.

Памятник установлен в память о неизвестном ребенке, чьи останки обнаружены на месте гибели «Титаника» 15 апреля 1912 года

Таких камней было очень много.

Альма Полсон

29 лет

Погибла вместе с четырьмя детьми

Иногда стояли одни имена и возраст.

Тобург Дандрия 8 лет

Пол Фольке 6 лет

Стина Виола 4 года

Госта Леонард 2 года

Иногда – просто цифры.

Погибший

15 апреля 1912

Номер 227

Одно надгробие выделялось на фоне других, там лежало очень много цветов, за которыми было едва заметно имя «Дж. Доусон». Что-то знакомое, подумал Джек. Чарльз объяснил ему – так звали персонажа Леонардо Ди Каприо из фильма Джеймса Камерона.

– Вы что, хотите сказать, Джек Доусон существовал на самом деле? – спросил Джек.

– Понятия не имею, – сказал Чарльз.

Конечно, под камнем мог лежать совсем другой Дж. Доусон. Персонаж Ди Каприо вполне мог быть выдуман из головы. Но после выхода фильма посетители кладбища жертв «Титаника» клали цветы на эту могилу по единственной причине – они верили, что это тот самый Доусон. Более того – девушки, приносившие цветы на могилу Дж. Доусона, были уверены, что под камнем лежит некто, похожий на Ди Каприо как две капли воды.

– Какая мерзость все это кино, – сплюнул с отвращением Джек.

Чарльз долго смеялся.

Но тут-то Джек и понял – вот откуда в волосатую голову этого писаки пришла мысль превратить взрыв в Галифаксе в мелодраму. Идея, что и говорить, тошнотворная – только ее придумал не Дуг Максвини. Он украл ее у создателей «Титаника», он стащил ее с кладбища, где лежат замерзшие в ледяной воде дети!

– Дуг Максвини родом из Галифакса? – спросил Джек у Чарльза, полагая, что тот, как книготорговец, обязан это знать.

– Да-да, родился, вырос и живет в Галифаксе, – сказал Чарльз. – Урод, каких мало, все время лезет на людей с кулаками.

Джек вынес с кладбища жертв «Титаника» чрезвычайно сильное желание выбить из Дуга Максвини последнее дерьмо. Голова и не думала проходить. Даже подленькие удары бывают разные; тот, кто бьет исподтишка не куда-нибудь, а в висок, напрашивается на большие неприятности.

Он вернулся в отель, чтобы немного поспать. Видимо, у него и правда сотрясение, его все время тошнит. Он все удивлялся, почему не звонит Мишель Махер – ну, просто сказать, что ждет его на ужин и тому подобное. Может, стесняется или занята. Спал Джек плохо и недолго. Когда ему в первый раз позвонил портье, он вскочил – и едва не упал, так кружилась голова, перед глазами плыли круги.

Надо ему сломать плечо, нет, вывихнуть его, это он вполне заслужил, решил Джек. В нокаут он меня отправил левым хуком, значит он правша; ага, стало быть, надо организовать ему вывих правого плеча.

Джек сам позвонил в офис доктора Махер и снова попал на ее медсестру Аманду.

– Привет, Аманда, это Джек Бернс. Я подтверждаю завтрак, обед и ужин.

Он сразу понял, что-то не так; в прошлый раз Аманда была просто счастлива его слышать, сейчас взяла ледяной тон.

– Доктор Махер у пациента.

– Что случилось?

– Все отменяется: и завтрак, и обед, и ужин, – сказала Аманда. – Доктор Махер не желает вас видеть, даже говорить не хочет. Я отменила заказ в отеле.

– Наверное, я вас плохо понимаю. У меня сотрясение мозга.

– Что, девчонка удружила?

– Какая девчонка?

– Люси, кто же еще! Мы видели и фотографии, и все прочее. У вас в Канаде что, новостей нет?

Лицо папарацци возникло перед глазами Джека, словно тот стоял прямо перед ним. Понятно, какой-то помойный листок купил его грязную работу, а сама история (с кое-какими фотографиями, из тех, что поприличнее) попала на телевидение.

– Кажется, вы вляпались по самые уши!

– Я не спал с этой девицей!

– Это я понимаю, только она твердо знала, что вы хотели спать с ней и обязательно переспали бы, если бы она не позвонила матери!

– Это ложь! Это я вызвал полицию! Я вышел из дому и ждал, пока приедут копы!

– У вас в постели лежала обнаженная восемнадцатилетняя девица, у вас даже психиатр общий, – сказала Аманда. – Вы знали Люси еще ребенком, набили морду ее отцу! И зачем вы оставили себе ее трусики и эти ужасные снимки? У вас на столе лежала фотография другой голой девицы того же возраста! А на холодильнике висели фотографии обнаженной женской груди с татуировками!

– Я их все выкинул! – заорал Джек.

– И куда, позвольте спросить? На лужайку перед домом?

– Пожалуйста, дайте мне поговорить с Мишель! – взмолился он.

– Мишель сказала мне так: «Если Джек позвонит, скажите ему, что для меня он слишком странный». Вот как она сказала. – С этими словами Аманда повесила трубку.

Джек включил телевизор. Он не сразу нашел американские каналы, но история с Люси (как ему вскоре доложит Лесли Оустлер) попала и на канадское ТВ. Досмотрев до раздела «Индустрия развлечений», Джек обнаружил, что является новостью номер один.

Журналюги рассказали Люси, что нашли в помойке у Джека ее трусики, а с ними те самые фотографии, про которые она уже им поведала; на это она сказала: ага, значит, Джек решил оставить себе что-нибудь на память и спрятал трусики от полиции, но потом передумал и выкинул их с прочими «уликами». По телевизору показали те самые трусики – совершенно крошечные, можно подумать, Джек украл их у грудного ребенка.

Но что такого в фотографиях этого папарацци, ведь ТВ почти ничего не показало? Придется найти сам помойный листок, иначе я ничего не пойму, решил Джек и отправился к Чарльзу; он книготорговец, знает, где в Галифаксе продают желтую прессу. Оказалось, он уже купил экземпляр.

– Я звонил вам в отель, Джек, но мне сказали, вы спите, – ответил он.

На Джека никто и смотреть не хотел – все продавщицы уже прочли грязную историю и видели фото.

На обложке красовалась голая Люси, висящая у Джека на шее, словно ювелирное изделие в порнографическом стиле. Видно, что полицейские никак не могут ее с Джека снять. Фотографии внутри журнала «уличали» Джека в ничуть не меньшей степени – особенно те, что журналюги вынули из помойки. Розовые трусики мало того что маленькие – они еще и мокрые! Голую Эмму немного подретушировали; Джек решил, что благодаря черной полосе на глазах ее никто не узнает, даже те, кто видел ее в те годы (и кто, кроме Джека, видел ее в те годы голой?). Он, конечно, забыл, что фотографию держала в руках миссис Оустлер.

Из четырех фотографий маминых грудей журнал выбрал лишь одну, заклеив Алисины соски черными полосами. Эммины груди они заклеивать не стали – фотография так помялась в помойке, что этого не требовалось, к тому же в печать пошла только «верхняя половина» девушки (спасибо и на этом).

В статье упоминалась и доктор Гарсия. Джек заранее знал, что она откажется от комментариев, но нашелся ее бывший пациент, который сказал, во-первых, что методы у психиатра «крайне нетрадиционные, на грани фола», во-вторых, что она в самых сильных выражениях советует своим пациентам не заводить романы друг с другом. Джек-то понимал, что доктор Гарсия ни на секунду не поверила в роман между Джеком и Люси; но уже сама форма изложения в журналах такого рода подразумевает намеки на связь, хотя прямых утверждений не делается. И читатели верят! Сам заголовок намеренно вводит в заблуждение, и для истории с Люси желтые подонки нашли идеальный вариант: «Джек Бернс отрицает „грязные инсинуации“, но давайте заглянем к нему в мусорное ведро!»

Он не совершил ровным счетом ничего, но желтая пресса сумела выставить его виновным буквально со всех сторон. «Слишком странная» история, по выражению Мишель Махер.

Чарльз Берчелл был добрый малый, он принес Джеку самые искренние соболезнования. Вернувшись в отель, Джек едва не упал от головной боли. Он принял пару таблеток и даже не запомнил какие.

Чтобы развеяться, он позвонил себе домой в Лос-Анджелес и прослушал сообщения на автоответчике. Джек не прогадал, настроение резко улучшилось. С соболезнованиями звонили Боб Букман, Ричард Гладштейн, Алан Херготт и даже Бешеный Билл Ванфлек из Амстердама (Джек потом узнал, что его подружка первой на всем голландском ТВ пустила историю с Люси в эфир). Кто-то из старинных подруг позвонил Лесли Оустлер, она рвала и метала:

– Я поверить не могу, что ты оставил этот Эммин снимок и фотографии мамы! Джек, ты кретин, ты полный идиот!

– Удивлена, что ты мне не позвонил, – мягким голосом обратилась к нему доктор Гарсия. – Надеюсь, ты передумал заезжать в Бостон, а если нет, то надеюсь, что передумала Мишель. Не советую также пытаться выйти на Люси, Джек. Думаю, нам надо что-нибудь придумать, ты слишком много времени проводишь у меня в приемной. Только вообрази себе, что будет, если ты наткнешься у меня на ее мать.

Джек диву давался, и как только репортеры пропустили эту вкусную деталь – мать Люси тоже лечится у доктора Гарсия (любой бы догадался, что мать такой дочери обязана иметь своего психиатра, как же они не проверили?).

Одна из молодых матерей в приемной однажды объяснила Джеку, что доктор Гарсия не похожа ни на одного психиатра, с какими ей приходилось иметь дело, – а именно: к ней не обязательно записываться на прием заранее. Видимо, решил Джек, эта пациентка любит посещать врача по первому капризу. Многие юные мамы в приемной говорили, что присутствие других юных мам их успокаивает. Организация в самом деле довольно необычная, чересчур гибкая – ни один психиатр в Нью-Йорке или Вене не позволил бы себе такое (что там, ни один пациент в Нью-Йорке или Вене не согласился бы ходить к психиатру, у которого все сидят в одной приемной и видят друг друга). Но за эту гибкость Джек и любил Санта-Монику.

Он отдал портье свои авиабилеты:

– Мне надо завтра быть в Лос-Анджелесе, найдите мне какой-нибудь вариант, чем прямее, тем лучше. Только, пожалуйста, без посадки в Бостоне.

Потом Джек пошел в «Пишущую братию» – он весь день не ел и был жутко голоден.

Он сел за маленький столик в углу и заказал закуску. В ресторане было полно народу и слишком шумно, хотя это, может быть, Джеку и показалось – он устал и был травмирован. Он сидел спиной к залу, смотрел в окно. Вообще-то, он даже книжку с собой прихватил (по рекомендации Чарльза), но не смог читать: сразу же заболевала голова и шум в ушах делался невыносимым. Самый громкий стол оказался по совместительству соседним, но Джек не видел, кто сидел за ним, а сами говоруны тоже видели лишь его спину.

Речь держал один особенно громкий посетитель. Он хвастался дракой в баре какого-то отеля; по его словам, это был честный кулачный бой.

– Все говорят – борцы, борцы! Тьфу! Оказывается, это сплошное говно и слабаки, даже удар держать не могут! – орал он.

Джек встрепенулся, несмотря на боль в голове.

– Джек Бернс плюхнулся на пол, как коровья лепешка! – хвастался герой друзьям.

Благодаря хронологической терапии Джек давно сделал одно важное открытие – «случайные совпадения» называются таковыми лишь по лености мысли, а чаще всего вовсе не так уж случайны. Конечно, сказал бы иной рассказчик, Джек случайно оказался в одном ресторане с Дугом Максвини на следующий вечер после того, как жирный волосатый писака послал его в нокаут запрещенным приемом. Но ведь Галифакс – маленький город, а ресторан «Пишущая братия» – популярное место.

Джек обернулся, но увидел лишь широченную спину Максвини; зато его узнал один из сотрапезников писателя. По его лицу Джек сразу понял, что они и думать не думали, что поверженный в «честном бою» борец сидит в двух шагах от их стола. Максвини, стало быть, рассказывал это просто так, а не с целью поиздеваться над Джеком. Тут Джек встал из-за стола и подошел к говорунам; друзья успели сообщить писаке, что Джек Бернс здесь и все слышал, но жирный боров и бровью не повел:

– Недомерок распластался на полу, что твоя камбала!

Джек стал рядом с Максвини и чуть-чуть сзади. За столом сидели три пары, он не смог понять, кто с кем. Двое мужчин улыбались Джеку – не улыбались даже, а именно ухмылялись, довольные, – лица женщин, напротив, ничего не выражали, их обладательницы ждали, что будет дальше.

– Я хотел извиниться, – обратился Джек к Максвини. – Заметки по поводу сценария, попавшие к вам в руки, вам не предназначались. Я никогда бы не стал выражаться столь откровенно, если бы знал, что вы их прочтете. Корнелия показала вам эти листки потому только, что не смогла разобрать мой почерк. Оказывается, она не читает рукописные тексты по-английски. Надеюсь, вы понимаете, что все произошедшее – нелепая случайность. Я ни в коем случае не стал бы говорить ничего оскорбительного лично вам.

Приятели Максвини расплылись в самодовольных ухмылках до самых ушей – но женщины оказались умнее; впрочем, женщины всегда лучше мужчин читали намерения Джека Бернса.

Джек вовсе не извинялся – он попросту следовал принципу «вежлив дважды», которому его научила миссис Уикстид. Сейчас был второй раз; в первый раз Джек был вежлив в баре отеля, когда протянул ему руку. Разумеется, он прекрасно знал – Максвини слишком пьян и слишком воинствен, чтобы понимать такие тонкости. Писатель просто продолжил свой рассказ:

– Француженка вызвала портье, и они вместе уложили Джека Бернса на тележку для багажа и увезли в его номер, как какого-нибудь грудного ребенка в коляске!

Мужчины расхохотались, женщины же сжались в предчувствии чего-то страшного.

Джек положил руку Максвини на затылок и сразу понял, что тот куда его сильнее; тем не менее он стал легонько наклонять гигантскую волосатую голову толстяка в тарелку. Великан тут же оперся обеими руками на стол и попытался встать. Джек на это и рассчитывал. Он вовсе не думал удержать Максвини одной рукой, а лишь хотел заставить его раскинуть руки и опереться о стол, потому что в такой позе толстяк и пикнуть не успеет, как Джек возьмет его в полный нельсон.

Он пропустил руки под мышками у Максвини и соединил их в замок у него на затылке, после чего с легкостью опустил жирную морду волосатого хама в стоящую перед ним тарелку с паэльей – ох и глубокая! – голова писаки погрузилась в нее по самые уши (и паэлья горячая, отметил Джек, – его запястья тоже ушли в еду). В разные стороны полетели креветки и куски колбасы. Максвини возил головой по тарелке, как боров, искал, как бы воздуха глотнуть.

Полный нельсон – запрещенный прием в борьбе по целому ряду причин. Разумеется, этим захватом легко сломать противнику шею, это верно, но со спортивной точки зрения главное другое. Обездвижить противника полным нельсоном невозможно (если только не сломать ему шею), а возможностей безопасно освободиться из захвата почти нет. Получается, полный нельсон не только опасен для жизни, но и затягивает время схватки, не давая никому преимущества.

Скинуть Джека, стало быть, Максвини не мог – опереться не на что, особенно сидя на стуле. А Джек знай себе водил его мордой по тарелке, прижал ко дну лбом – судя по издаваемым им звукам, в нос писаке попал рис. Ухмылки давно исчезли с лиц его приятелей, Джек внимательно за ними наблюдал. Если бы кто-то из них решился встать, он сменил бы полный нельсон на двойной захват правой руки – в результате правый локоть Максвини зашел бы ему за ухо, и писака получил бы намеченный Джеком вывих (плечо выскочило бы из сустава), а заодно, скорее всего, и перелом ключицы, – а потом схватился бы с тем из дружков Максвини, который посильнее.

Но Джек сразу понял – драться эти трусы не намерены; все они остались на своих местах. Им было ясно как божий день, что силенок скинуть Джека у их приятеля явно маловато, а они и вполовину не такие могучие. Женщины задергались – стали переглядываться и смотреть на Джека (на Максвини в тарелке никто даже не взглянул).

Максвини, казалось, до сих пор ест, но звук изменился. Если он станет задыхаться, решил Джек, я вышвырну его из кресла и сдавлю ему живот, пока он не выблюет все, что съел за день. Не потребовалось – писатель просто дышал с присвистом, словно храпел. Толстякам неудобно дышать, когда грудь прижата к животу, а тут еще эта паэлья.

– Все говорят – писатели, писатели! Тьфу! Они даже есть с закрытым ртом не могут! – весело сказал Джек, обращаясь скорее к приятелям Максвини, чем к нему самому.

Одна из женщин улыбнулась – непонятно, следует ли из этого, что она с Максвини.

Джек хорошенько надавил подбородком на макушку писаки; он хотел быть уверен, что тот его слышит.

– Видишь ли, дружок, с твоим сценарием вот еще какая штука, – сказал Джек. – Ты подумай только – какая судьба уготована проститутке-трансвеститу в тысяча девятьсот семнадцатом году в городе, полном матросов? Он и недели бы не прожил в Галифаксе, куда там до взрыва дотянуть – за такие дела его зарезали бы, как цыпленка. Понимаешь? Твоя байка не только пошлая и банальная – она начисто лишена правдоподобия.

Джек понял, что Максвини хочет что-то сказать в ответ, но решил еще немного покормить его паэльей. Вместо писаки к Джеку обратилась улыбнувшаяся ранее женщина:

– Кажется, Дуги намекает, что не против послушать рассказ про Люси.

Наверное, решил Джек, она все-таки с ним, может, даже замужем за этой свиньей. Примерно его ровесница, то есть за пятьдесят.

– С удовольствием. Люси куда моложе любой из вас, сиськи налитые и торчат, не то что у присутствующих здесь дам, а за ее ноги и все остальное вы, не думая, продали бы душу дьяволу, да только он не купит: больно скверный обменный курс, – сказал Джек таким тоном, что ему позавидовал бы сам Радужный Билли; теперь ухмылочки пропали и с женских лиц.

– Пожалуйста, только не делайте ему больно, – сказала та же женщина.

– Вот это другой разговор, что же вы сразу с этого не начали, – откликнулся Джек и чуть-чуть разжал полный нельсон. – Ну что, приятель, надеюсь, теперь ты понял: стоило мне только захотеть и целым бы ты не ушел.

Максвини попытался кивнуть.

Джек отпустил его и сделал шаг назад – на всякий случай, вдруг писака вскочит и начнет махать руками. Но толстяк остался на месте, вид у него как у побитого пса, поджавшего хвост.

Осаженная Джеком женщина сразу принялась хлопотать вокруг писаки, вынула из волос и бороды рис, а также несколько креветок и кусков колбасы с курицей. Она сделала все, что могла, но шафран голыми руками не возьмешь – борода, волосы и лоб писателя сверкали на весь ресторан ярко-рыжим.

Джек вернулся за свой стол, но сел спиной к окну, чтобы видеть Максвини и всю компанию. Он не смотрел прямо на них, но решил, что на этот раз не стоит давать писаке шансов напасть неожиданно. Женщина, попросившая не делать хаму больно, пару раз взглянула на Джека, но что она имела в виду, было непонятно.

Он подозвал официанта, который все это время осторожно наблюдал за сценой.

– Если они остаются, принесите мистеру Максвини новую паэлью, я плачу.

– Они уходят, – сказал официант, – у мистера Максвини боли в груди.

Вот черт, что, если эта пьянь сегодня издохнет? Он ведь не кто-нибудь, а царь и бог канадской литературы, подумал Джек. А ну как вскрытие покажет, что у него в легких рис? Его, значит, убили едой, орудие убийства – паэлья! По всей стране пойдут публиковать панегирические некрологи – «светоч канадской литературы угас, кто теперь воспоет наши северные пейзажи» и всякое такое. Хуже всего – это неизбежные длинные цитаты из этого гада, бесконечные описания мощных сосен и непоколебимых скал.

– Вы не знаете, случайно, боли в груди мистера Максвини часто беспокоят? – поинтересовался Джек у перепуганного официанта.

– Да, постоянно, – ответил тот, – у него чудовищная изжога.

Джек заказал пиво. Он не пил пива с той самой бутылки «Хайнекена» после оскаровской церемонии. Отхлебнув, Джек заметил у себя на брюках большой кусок паэльи. Черт, поздно – он вытер брюки и избавился от креветок и липкой колбасы, но шафран не ведает различий между победителями и побежденными.

Всякий раз, как в зал выходил перепуганный официант, Джек вспоминал про эти чертовы боли в груди у канадца. Он от всей души надеялся, что это обычная изжога; Максвини, спору нет, большой мерзавец, но пусть еще поживет. А то ведь такая незадача выйдет – я вовсю сдерживался, не стал наносить травму (а ведь мог!), и тут он возьми и помри! Это уже просто нечестно, еще в убийстве обвинят.

Вот в этаком духе и прошел визит Джека в Галифакс. Он умолял доктора Гарсия, чтобы та разрешила ему отклониться от хронологического порядка и позволила рассказать про эти приключения (иначе ему бы пришлось ждать целый год, а то и больше!). Она милостиво кивнула – от глаз психиатра не укрылось возбуждение Джека, плюс она уже успела переговорить про «историю с Люси» с самой девушкой и ее матерью.

Ему, конечно, очень повезло, что у Дуга Максвини в самом деле была только изжога, сказал он доктору Гарсия. Миссис Оустлер обнаружила в какой-то газетенке заметку про «пьяную драку» в ресторане «Пишущая братия» в Галифаксе, где сошлись «два писателя-конкурента, которые за день до того подрались в баре отеля „Принц Георг“». Лесли знала, что Джек не пьет, тем сильнее ее удивило заявление безымянного канадского репортера о том, что Джек спокойно посасывал пивко, пока друзья Максвини приводили своего приятеля в порядок.

– Джек, – сказала доктор Гарсия, – мне кажется, тебе нужно нанять телохранителя.

– Зачем? Мне нужно просто быть внимательнее, особенно на предмет левого хука, – ответил он.

– Я имела в виду телохранителя, который бы защищал других от тебя, – объяснила она.

– Вот оно что.

– Да, вижу, нам с тобой предстоит немало работы, – сказала доктор Гарсия.

– И что же я, по-вашему, должен делать? – искренне поинтересовался Джек.

– Поскорее найти себе фильм по душе, – сказала доктор Гарсия. – По-моему, тебе давно пора взять тайм-аут, а то быть Джеком Бернсом слишком тяжкий труд, ты не находишь?

Глава 35. Легче легкого

На следующий год Джек снялся сразу в трех фильмах, а через год – еще в двух. С математикой у него было так же плохо, как и раньше, но все же он сумел подсчитать, что за два года сыграл в пяти картинах. В самом деле, взял хороший отпуск, на длительное время перестал «быть Джеком Бернсом».

За означенные два года не поступило ни единой весточки от Мишель Махер. Он послал ей длинное письмо, где объяснил, что случилось с Люси на самом деле, но ответа не получил. Доктор Гарсия сверлила Джеку мозги – когда же он наконец признает, что Мишель осталась в прошлом, страница перевернута (во всяком случае, ее давно пора перевернуть!). Это просто отлично, что Мишель ему не пишет, говорила она.

За эти два года Джек заработал кучу денег, а потратил совсем немного. Из дорогих вещей – только очередную «ауди» купил, серебристую как всегда. Заставить себя продать дом на Энтрада-драйв и купить другой он опять не смог. Правда, тут у Джека была уважительная причина – на самом деле ему давно хотелось уехать к черту из Лос-Анджелеса, он только не знал куда; от Эмминой же идеи, что быть аутсайдером хорошо, Джек решительно не желал отказываться. Кроме того, он все еще рассказывал историю своей жизни доктору Гарсия, и конца ей не было видно; отсюда отсутствие в ближайшей перспективе возможности отъезда из Лос-Анджелеса, слишком Джек был к своему психиатру привязан. На отношения с ней он смотрел почти как на брак – ничего ближе к браку у него не было. Он ходил на приемы дважды в неделю; еженедельные сеансы хронологического пересказа собственной жизни стали для Джека источником энергии, он черпал в них больше сил, чем в сексе (который по регулярности тоже уступил первое место визитам в кабинет психиатра).

За прошедшие два года в сфере секса имелись следующие достижения. Во-первых, Джек не стал заниматься этим делом с Люси, во-вторых, стал заниматься им с Лючией Дельвеккио, пребывавшей в состоянии вялотекущего, но весьма неприятного развода. Длинная муторная история с разделом детей, кредитных карточек, особняков, средств передвижения, собак и тому подобного; плюс, разумеется, муж Лючии видел основную причину развода в Джеке. В этой связи в незамужней жизни Лючии Джек не мог играть благотворную роль, а посему роман их длился недолго.

Ходили слухи, что у Джека «отношения» со всеми тремя партнершами по его последним фильмам; на самом деле он спал только с одной из них, Маргарет Беккер, одинокой матерью единственного сына по имени Джулиан. Ей было за сорок, сыну – двенадцать с небольшим, они жили в Малибу, в доме на берегу океана. С отцом у мальчика отношения не сложились, поэтому он пытался найти его в друзьях матери – безуспешно. Один за другим любовники маму бросали.

Сначала Джулиан многого ждал от маминых друзей, но к моменту появления Джека значительно понизил планку; теперь он скорее искал в поведении Джека знаки того, что тот скоро их с мамой покинет. Джеку мальчик нравился – да что там, он был просто счастлив, что в его жизни появился ребенок, но Джулиану требовалось очень много внимания, а маме его тем более, она была самая настоящая эмоциональная пиявка.

Всякий раз, когда Джек уезжал, Маргарет набивала его чемодан своими фотографиями, снятыми специально для этой поездки; на них ясно виден ее страх, что Джек не вернется. Частенько, просыпаясь по ночам, Джек обнаруживал, что Маргарет не спит и смотрит на него, словно пытается загипнотизировать – только бы он остался с ней навсегда.

Джулиан все время глядел на Джека грустными глазами, какие бывают у собаки, которую хозяин забыл покормить. Каждый день Маргарет как минимум один раз говорила Джеку:

– Я знаю, ты собираешься меня бросить. Пожалуйста, выбери для этого момент, когда я и Джулиан будем в состоянии это перенести.

Джек прожил с ней полгода, ему казалось, прошло не шесть месяцев, а шесть лет. Уходить от Джулиана ему было еще больнее, чем от Маргарет. Мальчик смотрел на него, словно Джек – его отец и бросает его в первый раз.

– Какой же это ужасный риск – оказаться в ситуации, когда ребенок к тебе привязывается, – скажет Джек однажды доктору Гарсия, но та останется им недовольна, по ее словам, его изложение этого периода жизни слишком поверхностно.

А может, у Джека просто все отношения такие, поверхностные?

Много месяцев спустя, лежа у себя в кровати, дома на Энтрада-драйв, он будет слышать шум океана – несмотря на то, что на самом деле из окон доносится грохот машин с Тихоокеанского шоссе. Он будет воображать, что лежит дома у Маргарет, в Малибу, и ждет, когда к ним в спальню заглянет Джулиан, чтобы их разбудить. Джек искренне жалел, что ушел из их жизни – хотя на самом деле это они его выгнали. Они начали выгонять его прежде, чем он успел в их жизнь войти; такого мнения была доктор Гарсия. Она считала, что Маргарет и Джулиану требуется еще больше внимания, чем Джеку.

– Никакое особое внимание мне не требуется! – возмутился он.

– Да ну? – сказала доктор Гарсия. – Джек, ты не задумывался, что больше всего в жизни тебе не хватает настоящих отношений и нормальной жизни, но при этом у тебя нет ни единого знакомого, которого можно назвать настоящим и нормальным?

– Еще как задумывался, – ответил он.

– Ты ходишь ко мне два раза в неделю уже пять лет, но я ни разу не слышала от тебя ни слова о политике, – продолжила доктор Гарсия. – Каковы твои политические взгляды, Джек?

– Скорее либеральные, нежели консервативные.

– Ты, стало быть, голосуешь за демократов?

– Я никогда ни за кого не голосовал.

– Это сильно, Джек! Вот это и есть твое подлинное отношение к политике.

– Наверное, это все потому, что я сначала был канадцем, потом стал американцем, – но на самом деле я ни тот ни другой.

– Хм…

– Я просто люблю свою работу.

– Ты бываешь в отпуске? Устраиваешь себе каникулы? Последний раз, если не ошибаюсь, я слышала от тебя слово «каникулы», когда мы говорили про Реддинг и Эксетер.

– Когда актер не снимается, он в отпуске.

– Это неправда, Джек. Ты ведь все время читаешь сценарии. Ты массу времени обдумываешь, как играть ту или иную роль, – даже если в результате играть в фильме отказываешься. Последнее время ты читаешь много романов, а ведь ты уже если и не написал сценарий сам, то, по крайней мере, объявил себя сценаристом и получил «Оскара». И ты хочешь мне сказать, что не обдумываешь, не сделать ли из очередной книги сценарий? А может, и вовсе сочинить сценарий из головы, самому?

Джек промолчал; по зрелом размышлении выходит, что я работаю все время, даже когда отдыхаю, подумал он.

– Ты ходишь в спортзал, ты следишь за диетой, ты не пьешь спиртного, – продолжала доктор Гарсия. – Но что ты делаешь, когда просто расслабляешься? Или ты все время в напряжении?

– А секс не считается?

– В твоем случае – нет; заниматься сексом ты занимаешься, но так, что расслабиться тебе не удается, – ответила доктор Гарсия.

– Я встречаюсь с друзьями, – сказал Джек.

– С какими, хотела бы я знать? Эмма-то умерла.

– У меня и другие друзья есть! – возразил он.

– У тебя нет друзей, Джек. У тебя есть лишь знакомые по работе, и некоторые из них относятся к тебе дружески, вот и все. Может, я чего-то не знаю?

Джек в отчаянии пробормотал имя Германа Кастро, тяжеловеса из эксетерской команды по борьбе, ныне врача в Эль-Пасо. Герман регулярно присылал ему открытки, где писал: «Привет, амиго».

– Слово «амиго» еще не значит, что он тебе друг, – отмела этот хлипкий довод доктор Гарсия. – Ты помнишь, как зовут его жену и детей? Ты хоть раз был у него в гостях?

– Что-то ваши слова не очень поднимают мне настроение, – сказал Джек.

– Я прошу своих пациентов рассказывать мне о самых эмоциональных моментах своей жизни, как позитивных, так и негативных. В твоем случае это означает – рассказывать мне, чему ты радуешься, что тебя веселит, от чего ты плачешь, от чего приходишь в ярость.

– Верно, а я что делаю?

– Джек, это ведь не самоцель! Я прошу тебя рассказывать мне это для того, чтобы ты раскрыл себя, – когда человек рассказывает такие вещи, он раскрывается, как правило. Но вынуждена, к сожалению, признаться, что я до сих пор тебя не знаю – хотя ты и проявил себя добросовестным рассказчиком, честным и внимательным, не упускающим ни одной детали, я верю, что это так. Я знаю все, что с тобой происходило, – боже мой, я столько про тебя знаю, что иного бы стошнило! Но ты до сих пор не открылся мне, Джек. Я до сих пор не знаю, кто ты такой. Ну расскажи мне.

– Если верить моей маме, – начал Джек характерным тоненьким голоском (они с доктором Гарсия давно поняли, что это за голос, – так он говорил, когда был совсем маленький), – я начал актерскую карьеру с пеленок. Из детства же мне запомнились ярче других те моменты, когда мне остро хотелось взять маму за руку. Я не притворяюсь – мне правда очень хотелось.

– Раз так, вот тебе мой совет – найди в себе силы ее простить, – мягко проговорила доктор Гарсия. – Возьми пример с отца. Я не могу, конечно, знать наверняка, но думаю, что после того, как он ее простил, он смог сделать новый шаг в жизни, смог наполнить ее чем-то новым. Джек, тебе тридцать восемь лет, ты богат, ты знаменит, а твоя жизнь – пуста.

– Как он посмел сделать этот новый шаг без меня? – воскликнул Джек. – Как он посмел меня бросить?

– Мой тебе совет: найди в себе силы простить и его, – тяжело вздохнула доктор Гарсия (Джек терпеть не мог, когда она так вздыхает). – Ну вот, ты снова плачешь. Тебе от этого только хуже. Нужно перестать плакать, Джек.

Нет, скажите, ну не садистка? Доктор Гарсия умела выводить Джека из себя, как никто другой. Поэтому-то он и не сказал ей, что получил новое письмо от Мишель Махер. Он отправился на всеамериканский съезд дерматологов, не поставив доктора Гарсия в известность, – потому что знал, она сделает все, только бы отговорить его; потому что боялся услышать ее мнение; потому что знал, каково будет это мнение, знал, что она всегда права.

А Мишель… ну что Мишель. Она просто написала ему, что едет в Лос-Анджелес и очень надеется его увидеть, – вот так запросто, словно не было между ними взаимных обид, словно бы двадцать лет, которые они не провели вместе, были не длиннее, чем их единственное лето в Эксетере.

Она подчеркнула, что не каждый год ездит на этот съезд – только когда его проводят на Северо-Востоке. Но она же никогда не была в Лос-Анджелесе («Представляешь?» – написала ему она), плюс эта возможность увидеться с Джеком, – в общем, в письме ясно читалось, что она решила провести три дня в Голливуде в компании специалистов по кожным болезням исключительно ради него.

Для съезда выбрали один из этих уродских отелей в Юниверсал-Сити, «Шератон». Здание возвышалось среди бесконечных киносъемочных павильонов, больше похожих на бомбоубежища, оттуда открывался вид на Голливудские холмы и на кинопарк студии «Юниверсал». Тому, кто селился в «Шератон-Юниверсал», казалось, что он не в отеле, а на курорте, поэтому делегаты разнообразных конференций обычно привозили с собой детей.

Дерматологи обсуждали свои кожные дела, а их дети бегали по кинопарку. Джек очень удивился, что врачи этой специализации осмелились приехать в Калифорнию, – ведь здесь такое яркое солнце! Наверное, решил Джек, их дети ходят с ног до головы перемазанные кремом от загара.

Письмо от Мишель было написано в решительном, бойком и даже наглом стиле, словно она все та же ветреная семнадцатилетняя школьница, какой была некогда в Эксетере. Прочтя письмо, Джек вспомнил ее шутку по поводу «Ричарда III».

– Дик, а куда ты дел свой горб?

– В гардеробе забыл; вообще-то, я им играю в футбол.

Джек отобрал у нее роль леди Макбет, но она не обиделась. Он помнил, что в ней больше метра восьмидесяти, она блондинка с волосами медового отлива, стройная, с блестящей, как у фотомодели, кожей и с «парочкой твердых шаров», по выражению пошляка Эда Маккарти.

– Джек, а почему у тебя нет девушки? – спросила его тогда семнадцатилетняя Мишель.

Она просто шутила, – по крайней мере, так решил Джек. Стало быть, нужно произнести ответную реплику; это же игра.

– Потому что мне кажется, что ты занята, – ответил он.

– Я и думать не думала, что интересую тебя, Джек. Мне казалось, тебе на всех плевать, – сказала ему Мишель.

– Мишель, неужели ты думаешь, что есть на свете люди, которым ты не интересна? – ответил вопросом на вопрос Джек и тем самым сделал первый шаг к катастрофе.

Они ведь и сошлись-то благодаря театру, благодаря игре. Во всей этой истории единственный честный поступок Джека – это его решение не спать с ней, ведь он думал, что подхватил от миссис Стэкпоул триппер, и не хотел заразить Мишель. Доктор Гарсия, впрочем, отмела и эти его претензии на честность – ведь Джек не сказал Мишель, почему не будет спать с ней.

Он, конечно, в то время думал, что никто ему не поверит, признайся он в своей связи с миссис Стэкпоул, – уж Мишель точно, ведь она такая красивая, а миссис Стэкпоул выглядит законченной неудачницей (даже среди пожилых женщин).

Так почему же на фоне всего этого разухабистый тон письма Мишель не насторожил Джека? Потому, конечно, что он готов был на все, только бы кто-нибудь протянул ему руку из-за пределов актерского мира, из-за пределов вселенной, где все – игра; он так отчаянно нуждался в этом, что не почуял опасности, а ведь в письме Мишель, можно сказать, аршинными буквами было написано: «НЕ ВЛЕЗАЙ, УБЬЕТ». Между Мишель и Джеком никогда не было ничего настоящего, они даже до почти настоящего не дошли. Ну хорошо, переспал бы он тогда с ней – не заразив ее триппером, потому что никакого триппера он ни у какой миссис Стэкпоул не подцеплял; только долго ли они пробыли бы вместе после этого? Вероятно, расстались бы уже в тот миг, когда Мишель отправилась в Колумбийский университет, а Джек в Нью-Гэмпшир, а уж встречи с Клаудией их связи точно было не пережить.

Говоря коротко, Мишель Махер всю жизнь была главной Джековой иллюзией. Одноклассники все как один воображали Джека и Мишель вместе, но даже эти бесплодные фантазии были куда прочнее связывавшей их ниточки. Да, Мишель – самая красивая девушка в школе, а Джек – самый красивый юноша; собственно, эпитет «самый красивый» – единственное, что между ними было общего.

«У меня все утро встречи, а весь вечер – доклады, – писала Джеку Мишель, – но пару-другую докладов я вполне могу пропустить. Просто скажи мне, когда ты свободен. Я так хочу видеть, где и как ты проводишь время! Джек, ведь ты, я так понимаю, практически хозяин Лос-Анджелеса!»

Вот уж неправда. Голливуд так просто к рукам не приберешь – он как золотой, блестящий, притягательный приз, который тем не менее вечно от тебя ускользает. Да, ты мог стать настоящим хозяином Голливуда – на одну ночь, ту, когда ты выигрывал «Оскара». Но за этой ночью следовала другая, а за ней – еще одна. И уже через неделю Голливуд забывал о тебе; ты и оглянуться не успел, как перестал быть хозяином Лос-Анджелеса. Снова стать им можно, лишь получив «Оскара» еще раз, а потом еще.

Когда-то хозяевами Голливуда были киностудии, но и эти времена канули в Лету. Иные агенты вели себя так, словно они хозяева Голливуда, иные актеры воображали, что они хозяева Голливуда, но и те и другие горько ошибались. Настоящие хозяева Голливуда – те, кто выиграл несколько «Оскаров», те, кто каким-то неведомым образом выигрывал один «Оскар» за другим. Джек Бернс был не из таких. Но в глазах Мишель Махер он был кинозвезда, и она считала, что этого достаточно.

По мнению доктора Гарсия, лучшее достижение Джека на ниве «нормальных» и «настоящих» отношений – роман с Клаудией. Они и правда были по-настоящему вместе несколько лет, прежде чем уйти каждый своим путем. Но Мишель Махер была для Джека куда опаснее, она запала ему в душу куда сильнее – потому что отношения с ней всегда были лишь возможностью.

– Отношения, которые могли быть, – от них остаются самые глубокие раны, ты не находишь? – говорила Джеку доктор Гарсия. Разумеется, она имела в виду не только Мишель, но и Уильяма.

Итак, Джек в некотором роде был предупрежден, но тем не менее отправился за Мишель – за доктором Махер, незамужней, тридцативосьмилетней, – в отель «Шератон-Юниверсал». О чем он, черт побери, думал? Он ведь заранее считал, что даже с потерявшей память проституткой-трансвеститом мог бы провести более приятный вечер. В таком вот расположении духа он вошел в вестибюль отеля, по которому туда-сюда бегали бесчисленные дерматологические дети, вернувшиеся домой с прогулки по кинопарку. Мишель сказала, что будет ждать Джека в баре, он и нашел ее там за поглощением «Маргарит» с тремя коллегами. Все дамы были вдрызг пьяны, но Мишель еще держалась на ногах, чем Джек остался доволен, – во всяком случае, она единственная встала его поприветствовать.

Наверное, она забыла, какой Джек коротышка, – даже босая она была выше его на голову, а тут еще нацепила туфли на высоченных шпильках.

– Вот видите! Так всегда – кинозвезды ниже ростом, чем мы думаем! – сказала Мишель нетрезвым коллегам.

Джек злорадно улыбнулся про себя – если бы рядом был этот Давленый Пенис Маккарти, он бы заметил, что голова Джека упирается аккурат в ее «парочку твердых шаров».

Джек повел Мишель на ужин в ресторан «Джонс», модное голливудское заведение, впрочем не самое его любимое – слишком многолюдное и процветающее, просто он решил, что Мишель обидится, если он не покажет ей местные «злачные» места. Кормили там не так чтобы очень, зато клиентура любопытная для человека, первый раз попавшего в Лос-Анджелес, – фотомодели, кинозвезды, трансвеститы и не трансвеститы (и те и другие – с накладными грудями) и прочее в этом роде.

Разумеется, Джек тут же заприметил в углу Лоуренса с парой моделей, они одновременно показали друг другу по оттопыренному среднему пальцу. Мишель восхищенно закивала – но сильновато, чуть не упала.

– Я не ела с утра, – призналась она, – да и последняя «Маргарита» была явно лишней.

– Возьми тогда пасту, полегчает, – посоветовал Джек.

Мишель в ответ на это выпила еще стакан белого, пока Джек выдавливал себе в чай лимон, все время оглядываясь – вдруг Лоуренс решит ему отплатить за бутылку шампанского, которую он вылил ему на голову в Каннах.

– Боже мой, какое крутое место! – сказала Мишель.

Какая жуткая смесь бостонского и нью-йоркского акцентов, подумал Джек.

Да и сама она уже далеко не крутая. Джек хорошо помнил ее кожу – гладкая, сияющая; ныне – сухая, немного покрасневшая, словно все тело – сплошная ссадина, словно она долго сидела в горячей ванне, а потом долго стояла на морозе. Волосы, некогда воздушные, медвяно-золотые, потускнели, перестали виться. Да и сама она какая-то совсем худая, даже тощая, жилистая – какими бывают женщины, сидящие на слишком строгой диете или слишком много времени проводящие в спортзале (а часто и то и другое). Она не так много и выпила, но все – на пустой желудок (она выглядела так, словно у нее всегда пустой желудок), а ведь и в лучшие времена она пьянела даже от небольшой дозы алкоголя.

Мишель была в сером брючном костюме по фигуре и облегающей серебряной блузке. Одежда явно из Нью-Йорка – готов спорить, подумал Джек, такую не купишь ни в Бостоне, ни в Кембридже, да и эти ее высоченные шпильки можно найти только в Нью-Йорке. Но даже при всей этой амуниции она выглядела врачом – плечи словно насильно расправлены, как у человека, восстанавливающегося после перелома шеи; про таких говорят «аршин проглотил».

– Я просто в голову никак не возьму, как тебе это удается, – заговорила Мишель. – Ты делаешь ну совершенно противоестественные вещи – то ты лыжник-трансвестит, то ты мертвая певица, то водитель лимузина, женатый на шлюхе. Но ты так естественно выглядишь в этих ролях!

– У меня много знакомых водителей лимузинов, я неплохо изучил их повадки, – сказал Джек.

– Хорошо, допустим. А сколько у тебя знакомых ветеринаров-гомофобов?

Черт, она и этот чудовищный фильм видела, как ей только удалось!

– Ну я же странный, ты сама говорила, – сказал Джек.

– Но тебе это сходит с рук! Ты естественно странный.

Джек предпочел промолчать. Мишель что-то вылавливала из бокала с вином – а, она уронила туда кольцо.

– Я так готовилась к этой встрече, худела как одержимая, за месяц сбросила два размера. Кольца с пальцев падают, – сказала она.

Джек выудил кольцо из бокала ложкой – оно свалилось со среднего пальца на правой руке; средний палец на левой был еще тоньше, а на указательный кольцо не налезает.

Старомодное кольцо для женщины ее возраста, подумал Джек, слишком крупное, с большим сапфиром, оплетенным бриллиантами.

– С этим кольцом связано что-то личное? – спросил Джек.

Мишель опрокинула бокал и зарыдала. Она не последовала его совету и заказала не пасту, а пиццу; в «Джонсе» пиццу делали на очень тонком тесте, так что от нее не протрезвеешь.

Кольцо принадлежало матери, поэтому Мишель и плакала. Та умерла от рака кожи, когда дочь училась в университете, и у Мишель тут же появилось кожное заболевание – стрессовая экзема, по ее словам. Поэтому-то она и пошла в дерматологи.

Отец женился вновь на очень молодой.

– Охотница за деньгами, «золотоискательница»! Ей столько же, сколько мне! – сказала Мишель и заказала третий бокал вина, не притронувшись к пицце. – Ты ведь помнишь квартиру моих родителей в Нью-Йорке?

Она сняла материнское кольцо и положила его на край тарелки.

– Еще бы, – сказал Джек.

Разве можно забыть эту квартиру на Парк-авеню? Шикарные комнаты, шикарные родители, шикарная собака! И еще Пикассо, повешенный ровно на высоте унитаза в гостевом туалете, словно предлагает на себя написать.

– Она должна была достаться мне, – сказала Мишель. – А теперь отойдет «золотоискательнице».

– Вот оно что.

– Почему ты тогда не стал спать со мной, Джек? – сказала она. – Ну как тебе только в голову пришла эта идея, помастурбировать вместе? Это что, нежнее, чем обычный секс, я правильно понимаю?

– Я думал, у меня триппер, – сказал Джек. – Я не хотел тебя заразить.

– Откуда у тебя мог быть триппер? У тебя же никого не было.

– Я спал с миссис Стэкпоул, судомойкой. Ты ее и не помнишь, наверное.

– Да их там полно было, на кухне! Все старые, жирные! – воскликнула Мишель.

– Да уж, они такие, по крайней мере, миссис Стэкпоул была именно такая.

– Ты мог спать со мной, а вместо этого спал с толстой старухой, судомойкой?!

Ее голос звенел, слово «судомойка» звучало столь же презрительно, как слово «золотоискательница».

– Я начал спать с миссис Стэкпоул задолго до того, как посмел вообразить, что смогу когда-либо спать с тобой, – сказал Джек.

– А эта твоя Эмма Оустлер, что у тебя с ней было? – спросила Мишель.

Ну вот, ради этого она и приехала, подумал Джек, хочет докопаться, отчего я «слишком странный», сиди тут и выкладывай ей все как есть.

– Мы просто жили в одной квартире, и все, мы не спали друг с другом.

– Это решительно невероятно, я вообразить себе не могу, – сказала Мишель, теребя в руках кольцо. – Ты хочешь сказать, вы вместе мастурбировали?

– Между нами ничего не было, даже этого.

– Но что-то же вы делали вместе!

– Мы целовались, я держал ее за груди, она меня за пенис.

Мишель протянула руку взять бокал, задела локтем тарелку, кольцо отправилось в воздушное путешествие и приземлилось на соседний стол к двум моделям на строгой диете (красное вино, и больше ничего).

Первая модель взяла кольцо и посмотрела на Джека.

– Я польщена, но, право же, не стоит, не стоит, – сказала она и надела кольцо на палец (ох и красивый же палец!).

– Прошу прощения, это кольцо матери моей дамы, – объяснил Джек.

Модель лишь надула губы, зато Мишель застеснялась и густо покраснела.

– Ты ведь не помнишь меня, Джек? – спросила вторая модель.

Джек встал, подошел к их столу и протянул руку; первая девушка и не думала покамест снимать кольцо. Он лишь тянул время – пытался вспомнить, как зовут вторую модель и кто она вообще такая.

– Я-то думал, это ты меня забыла, – сказал Джек; это была просто реплика из репертуара Радужного Билли, она ему очень нравилась.

Модель явно не ожидала такого ответа. Джек так и не вспомнил ее, – может быть, она тоже видит его в первый раз и просто решила поиграть в такую игру.

Первая модель тоже решила поиграть, взяла Джека за руки и стала надевать ему кольцо по очереди на все пальцы.

– Подумать только, какие крошечные у Джека Бернса руки! – сказала она; кольцо более или менее налезло на Джеков мизинец, после чего он вернулся за свой стол.

– А какой у него крошечный пенис! – выпалила вторая модель.

Пожалуй, мы с ней таки общались, но где, когда? Не помню.

Мишель едва не падала со стула.

– Мне нехорошо, – пожаловалась она. – Кажется, я пьяна.

– Тебе надо поесть, – сказал Джек.

– Ты разве не знаешь, что врачи не слушаются простых смертных?

– Ладно тебе. Поехали в отель.

– Я хочу увидеть, где ты живешь! – жалобно проговорила Мишель. – Это же, наверное, сказочный замок.

– Он живет на помойке в трущобном районе, – сказала вторая модель. – И не говори мне, что переехал наконец из этой своей халупы на Энтраде!

– Нам ближе до твоего отеля, чем до меня, – сказал Джек.

Оказавшись в «ауди», Мишель спросила его:

– Ты спал с этой девицей? Она себя так вела, словно тебя знает.

– Я ее не помню.

– Ты правда живешь на помойке в трущобах? – спросила Мишель.

– Да, так оно и есть.

– Но почему на помойке? Разве Джеку Бернсу не пристало жить в особняке?

– Я честно не знаю, где мне пристало жить.

– О боже мой! – сказала Мишель и заснула.

Доехав до отеля, Джек взял ее на руки и вошел в холл; он не знал, в каком номере она живет, а ключа в сумочке не нашел, поэтому отправился со своей ношей в бар, надеясь, что найдет там кого-нибудь из ее коллег, желательно в меру трезвых.

Удача сопутствовала Джеку – в баре нашлась трезвая знакомая Мишель, правда довольно невзрачная и любительница подерзить, по имени Сандра, родом из Мичигана. Вместе они доставили Мишель в ее номер. Сандра, видимо, решила, что Джек уже спал с Мишель, потому как, не стесняясь, стала ее раздевать прямо в его присутствии.

– Налей ванну, – сказала Сандра, – нельзя ее так оставлять. Если начнет блевать, захлебнется; таких случаев сколько угодно. Надо ее разбудить и спровоцировать рвоту.

Джек наполнил ванную, и они отнесли туда Мишель. Без одежды она оказалась совсем тощая, словно ее долго морили голодом; на грудях растяжки, как у беременных, кожа вся в морщинах. Ну нельзя же так худеть!

– Боже мой, интересно, сколько она сбросила? – спросила Сандра Джека, словно это он заставил ее голодать.

– Я не знаю, сколько она весила раньше. Мы не виделись двадцать лет.

– Ну тогда, я скажу, в хорошеньком же виде ты ее застал! – едко заметила Сандра.

Мишель все-все рассказала Джеку про свою стрессовую экзему; болезнь поражала ее локти и колени. В момент обострения кожа на суставах становилась похожа по цвету и форме на петушиный гребень. Джек не отрываясь смотрел на Мишель в ванне и все думал, начнется у нее обострение прямо сейчас или нет.

– Куда ты смотришь? – спросила Сандра.

Мишель и не думала приходить в себя, Джек поддерживал ее под мышками, чтобы она не захлебнулась.

Он пересказал историю с экземой Сандре, та успокоила его: обострение – это не приступ, мгновенно не наступает.

– Глазами не увидишь, развивается медленно-медленно, – сказала она и посмотрела Джеку на руки. – Симпатичное колечко.

Мишель открыла глаза, но не поняла, что их в ванной трое.

– Так, оставляю влюбленных пташек наедине, – сказала Сандра. – А ты смотри: начнет блевать во сне – сразу ее буди. Раз ты и так глаз не можешь от нее оторвать, то знай наблюдай, а то получишь труп в постели.

– У нас уже все было? – спросила Мишель.

Раздался хохот – Сандра, закрывая за собой дверь, расслышала последние слова Мишель.

– Нет, еще нет, – сказал Джек.

– Ну когда же, Джек? Когда это у нас будет? Или у тебя снова триппер?

– У меня его и тогда не было. Я просто думал, что болен, а был здоров, – сказал он.

– Но ты не помнишь, с кем ты спал, а с кем нет, – возразила Мишель. – Ты не пьешь, а все равно не помнишь. Наверное, ты спишь с целой армией женщин.

– Это преувеличение, – ответил Джек.

Он ничего не испытывал к ней, только жалость и презрение, какие вызывают беспомощные люди. Трезвенник Джек считал, что любой, кто сильно пьет (независимо от того, пьян он в данный конкретный момент или нет), ниже его как личность по определению. Мишель выглядела не только жалко, а еще и смешно – она столького ждала от этой ночи, а вот напилась как дурочка, вспомнив сразу все обиды: и от Джека, который не стал с ней спать тогда, и от отца, который женился на «золотоискательнице» и лишил ее наследства, и от самой себя, которая не сегодня, так завтра потеряет мамино кольцо, потому что оно сваливается с пальца (Джек на всякий случай снял его и положил в мыльницу в ванной).

Он помог Мишель вылезти из ванны и вытереться; она дрожала и нетвердо держалась на ногах, но попросила Джека оставить ее ненадолго одну.

Горничная расстелила постель и задернула занавески, но Джек раздернул их – ему хотелось поглядеть на Голливудские холмы. Окна в номере были от пола до потолка, вид открывался потрясающий, но даже ночная красота не могла отвлечь Джека от звуков, доносящихся из туалета, где блевала Мишель. Он подошел к двери и прислушался, хотел убедиться, что она не захлебнулась. Услышав, как в унитазе спустили воду, он успокоился и вернулся к окну.

На дворе 2003 год. Он прожил в Лос-Анджелесе шестнадцать лет. Он попытался вспомнить, при каких обстоятельствах спал с этой моделью из «Джонса», которая сказала, что у него крошечный пенис. Ничего не получилось. Задернув занавески, Джек решил, что вдоволь насмотрелся на Голливудские холмы, на всю жизнь.

Мишель вышла из ванной в махровом купальном халате с логотипом отеля на спине; вид смущенный, относительно трезва, за версту несет зубной пастой. Джеку было не по себе – ну ради чего она хочет с ним спать, ну почему не расхотела. Но он знал, что не посмеет отказать ей во второй раз – ведь ее до сих пор мучают воспоминания о первом.

Лишь позднее ему пришло в голову, что Мишель пошла на это из некоего чувства неизбежности – которое было не чуждо и самому Джеку. Да, они занимались любовью, но не показали какого-то особенно высокого класса, не подарили друг другу ничего сверхъестественного, ничего такого, что могло бы стереть главное, что могло затмить ясный им обоим факт – на самом деле они оба не хотели спать друг с другом. Они просто оба одинаково полагали, что это неизбежно, – ну вот оно и произошло.

– А что такого вселенского в этом месте? – спросила Мишель Джека.

Они сделали свое дело и лежали в постели, Джек ласкал ее груди. Интересно она лежит, вытянув руки по швам, как солдат на плацу.

О чем это она? А-а, поняла буквально название отеля, «Юниверсал», а ведь это просто название киностудии. Джек хотел объяснить ей, в чем дело, но она опередила его:

– Ладно, сама скажу тебе. Не знаю, что такого вселенского в этом месте, зато я знаю, что вселенского в этой ночи – она полна вселенской грусти, какую испытываешь от одиночества, или когда сильно болен, или когда у тебя умер кто-то близкий. Или когда ты понял, что у тебя никогда не будет детей. Вся жизнь – это одно сплошное вселенское разочарование, ты не находишь?

– Ты просто прочла буквально название отеля. Вселенная тут ни при чем – просто отелем владеет студия «Юниверсал пикчерс».

– Кстати, у тебя вовсе не крошечный пенис, Джек, – сказала Мишель Махер. – Та девушка просто хотела тебя побольнее задеть.

– Наверное, она сделала себе косметическую операцию, изменила форму носа, – стал размышлять вслух Джек. – Она ведь модель, у них это принято – переделывать себе подбородок, форму бровей и так далее. Готов спорить, сделала себе подтяжку. Я ее не узнал, а этому должно быть какое-то рациональное объяснение.

– Это все ерунда, – сказала Мишель. – Меня больше интересуют наши с тобой отношения. Вот скажи – то, что было с нами сегодня, эта наша ночь, она ведь не останется надолго у нас в памяти, как думаешь?

В яблочко, как потом скажет Джек доктору Гарсия, чем, разумеется, нисколечко ее не удивит. Сам же Джек – другое дело; какой силы оказался этот удар! Удар из ударов – осознать, как это, оказывается, просто – забыть Мишель Махер, которую, думал Джек, он будет помнить до гробовой доски. А меж тем забыть ее оказалось легче легкого: с глаз долой – из сердца вон.

Глава 36. Призрак Клаудии

После этого все пошло наперекосяк. Доктор Гарсия все пыталась выставить неудачу Джека с Мишель в позитивном свете; она, говорила психиатр, должна наконец отучить Джека от привычки предаваться романтическим мечтаниям о прошлом в духе «а счастье было так возможно» – имея в виду, что шансы на возобновление связи имелись бы у Джека лишь в том случае, если бы ему в первый раз тогда, в юности, удалось эту связь с Мишель установить (чего, конечно, не произошло).

– Ты сделал из своей первой неудачи бог знает что, навоображал себе с три короба, решил, что там вся твоя жизнь, и предпочел совершенно не замечать, что у тебя, в общем, неплохо получилось с Клаудией. А еще точнее – ты рассматривал под увеличительным стеклом все свои черты, которые привели к неудаче с Мишель, и игнорировал все те, которые позволили тебе прожить с Клаудией много лет.

– Какое там много, четыре года всего, – возразил Джек.

– По твоим стандартам и полгода – целая вечность, – усмехнулась доктор Гарсия. – И даже не смей поминать мне Эмму! Она держала тебя за пенис, но этим ограничивалась, так что эти отношения не считаются, ты сам прекрасно понимаешь.

Джек, однако, сопротивлялся изо всех сил, он не хотел видеть позитива нигде и ни в чем. Он был разбит. Он стал таким, каким рисовала его желтая пресса. Ему стало плевать, со сколькими моделями он переспал, не запомнив ни лиц, ни имен. Он совсем перестал следить за своей «халупой» (доктор Гарсия называла такое настроение у Джека «энтрадное расположение духа»).

Именно пребывая в «энтрадном расположении духа», Джек и отправился в 2003 году в Нью-Йорк сниматься в кино. Он согласился играть роль Гарри Мокко в фильме «Стихи о любви» австралийца Джилиана Скотта, режиссера и по совместительству автора сценария.

Гарри Мокко – фотомодель-инвалид, «полмодели», по словам самого Гарри. Он потерял обе ноги в аварии лифта. Он всегда хотел быть актером, у него отличный голос – но для человека, прикованного к инвалидной коляске, ролей немного.

Карьера модели у Гарри тоже складывается так себе. Чаще всего он появляется в роликах, полусидя в постели – обнаженный торс, а все остальное под одеялом. Ролики рекламируют женскую одежду – на переднем плане всегда женщина-модель, она или одета, или одевается. Обнаженный торс Гарри – всего лишь аксессуар.

Иногда, правда, Гарри рекламирует и мужскую одежду – в таком случае он сидит за столом или за рулем дорогого автомобиля. Поучаствовал он и в рекламе наручных часов – смокинг, бабочка, часы; но его специализация – обнаженный торс на женском фоне.

Деньги Гарри Мокко не нужны. Он сделал состояние на исках против владельцев здания, где потерял ноги. Он знаменит на весь Нью-Йорк – фотогеничный инвалид. В рекламе он снимается, чтобы потешить остатки самолюбия. Живет он весьма неплохо, на верхнем этаже в дорогом доме с консьержем; конечно, в доме есть спортзал, специально оборудованный для колясочников. Он поднимает гири, играет в баскетбол и теннис в коляске.

А еще Джек – Гарри проводит время за тем, что заучивает наизусть стихи о любви, когда целиком, когда частями, а потом читает их вслух. За это иные его не любят, тем более что у него самого никого нет. А он знай учит своих друзей соблазнять женщин с помощью стихов о любви. Всем плевать на эти его закидоны. Гарри знаком со многими моделями, иные из них – самые крутые в Нью-Йорке. Но они ему просто друзья, стихи о любви на них не действуют.

За первые час пятнадцать минут фильма Гарри занимается любовью единственный раз; разумеется, все кончается плачевно. Спит с ним девушка-костюмер, она одевает его на съемках – простушка, не слишком симпатичная, нервная, с пирсингом на нижней губе. На нее стихи о любви подействовали, а вот с инвалидностью получилось не очень. По мнению Джека, надо было отдать Джилиану Скотту должное: он снял сексуальную сцену такой вселенской неловкости, что за это впору давать «Оскара».

Гарри Мокко одновременно рассказчик, его закадровый голос весь фильм читает зрителю самые разнообразные стихи о любви – от Томаса Гарди до Филипа Ларкина, от Джорджа Уитера до Роберта Грейвза; с Грейвзом даже вышел некоторый перебор, решил Джек.

Терпения у слушателей обычно хватает на строфу-другую, Гарри Мокко еще ни одно стихотворение не удалось прочитать целиком.

– Я не убеждена, что эта роль хороша для тебя, – сказала доктор Гарсия. – Фотомодель-инвалид, не нашедший ни признания, ни зрителя, ни слушателя, – это не слишком похоже на твою реальную жизнь?

Плохо и то, что Джек уезжает от нее надолго.

– Я не готова летать к тебе в Нью-Йорк каждую неделю, разве только чтобы по магазинам пройтись разок-другой.

А Джек все хотел ее спросить: почему ваши дети, если это они на фотографиях, не растут, то есть почему нет фотографий их же, но взрослых? Коллекция фотографий в кабинете доктора Гарсия была неизменной, к ней ничего не добавлялось, из нее ничего не исчезало. Пожилой муж – или отец – словно застыл во времени; все эти персонажи застыли, как насекомые в янтаре.

Но и в этот раз Джек не набрался смелости задать свой вопрос, а вместо этого просто уехал в Нью-Йорк сниматься.

– Это всего лишь работа, доктор Гарсия, – сказал Джек обиженным тоном, – это всего лишь роль. Я не Гарри Мокко, да и стать им мне не грозит. Я никто.

– Вот в этом-то и заключается твоя проблема, Джек, – ответила доктор Гарсия.

Работа предполагала пятьдесят два съемочных дня, с учетом этого плюс репетиции Джеку предстояло провести в Нью-Йорке два с лишним месяца.

А ведь он уже давно и прочно привык дважды в неделю ходить к доктору Гарсия. Два месяца без нее – н-да, видимо, придется ей пару раз позвонить. Но по телефону Джек не мог рассказывать ей про свою жизнь, изложение в хронологическом порядке сможет возобновиться лишь по возвращении; звонить доктору Гарсия Джеку позволялось лишь в экстренных случаях.

Она считала, что состояние Джека целиком и полностью зависит от того, насколько хорошо ему удается излагать события в хронологическом порядке. Одно дело – выплеснуть эмоции на собеседника, это не рассказ, а сумбур; и совсем другое – отвлечься от эмоционального напряжения и душевной боли и превратить свое переживание в историю, пересказать события точно так, как они происходили. В этом смысле хронологический рассказ сродни игре на сцене; поэтому доктор Гарсия утверждала: если Джек не способен рассказать ей о некотором эпизоде в хронологическом порядке, значит он не способен эмоционально и психологически пережить произошедшее.

Джек Бернс всего себя вложил в Гарри Мокко. Он вспомнил, как миссис Малькольм мучила несчастных второклашек, как она врезалась на полном ходу в парты, как гоняла на всей скорости по проходам в школьной часовне, как ее руки покрывались кровавыми ссадинами. А еще – как Бонни Гамильтон незаметно садилась и вставала с инвалидного кресла, едва Джек отворачивался. Он ни разу не видел, чтобы ей не удалось исполнить все идеально, но от него не укрылись и ее синяки и шишки, а значит, иногда и она падала.

Джек не просто творил на съемочной площадке чудеса с инвалидным креслом, он настоял, что будет ездить в кресле все время, даже когда не снимается. Он притворялся, что сам инвалид. Джек катался по отелю, словно у него отказали не только ноги, но и голова; он заставлял грузить его с креслом в машину и выгружать обратно. Он даже падения тренировал; лучший номер он показал в холле отеля «Трамп интернешнл», что на западной стороне Центрального парка, к нему сбежался весь персонал – Джек сумел опрокинуться в кресле на спину.

В «Трампе» был спортзал, Джек посещал его в кресле. Он ставил кресло рядом с беговой дорожкой и бегал полчаса с таким видом, словно кресло не его.

Когда в фильме кресло выходит из-под контроля Гарри Мокко, рассказчик угощает зрителя обильными порциями Роберта Грейвза; оскомину набивает порой уже одно название, вроде «Любовь – вселенская головная боль», и далее в таком же духе.

Гарри – Джек ползет на четвереньках в туалет, на него смотрит девушка, только что переспавшая с ним, – на ее лице отвращение. За кадром голос Гарри – Джека читает Каммингса: «Я люблю свое тело, когда оно с твоим телом».

Он пытается далее соблазнить девушку с железом на нижней губе с помощью стихотворения Теда Хьюза, но Хьюз тоже вызывает рвотный рефлекс. Гарри и первую строфу не дочитал, как девушка уже бежала прочь по коридору.

Гарри частенько жалеет себя – например, бьется головой о ванну, из которой не может вылезти (скользкая, сволочь); пафос этих моментов совершенно невыносим, для них у героя припасен Джордж Уитер.

«Стихи о любви» – фильм о любви, но в стиле нуар; первые три четверти фильма идет почти сплошной нуар, последнюю – почти сплошная любовь. Гарри – Джек знакомится в спортзале с молодой женщиной-инвалидом, она совсем недавно «села в кресло»; ветераны вроде Гарри называют таких «новорожденные». Гарри сразу смекает, что это ее первое появление на публике в новом статусе; она понимает, что отныне всю жизнь проведет в кресле, но еще не знает, как себя вести. Ей показывает тренажеры инструктор, хвастун, каких мало, Гарри его презирает.

– Эй, ты, оставь новорожденную мне, – говорит ему Гарри и принимается демонстрировать гостье тренажеры – но не просто так, а играя этакую комедию-фарс.

Гарри все время что-то роняет, падает, спотыкается – воплощенная неуклюжесть.

– Видите, все это очень просто! – говорит он женщине, имитируя тон инструктора – напыщенно-радостный, какой используют только те, кто заранее знает, что говорит полную чушь.

Гарри – Джек возится с креслом и вокруг него, у него ну совсем ничего не получается – это он показывает гостье, что слово «просто» навсегда осталось в ее прошлой жизни, она потеряла его вместе с ногами.

Они в итоге влюбляются друг в друга, и голос рассказчика – да-да, прямо в спортзале – угощает зрителя Хаусменом. «Когда я был влюблен в тебя, как хорошо я вел себя!»

Стыдно, стыдно, Джек Бернс! В Нью-Йорке ты очень плохо себя вел, не то что Гарри Мокко. Джек встретил в каком-то клубе трансвестита-танцоршу; он не мог сосредоточиться на танце, такие мощные были у парня руки и так сильно выдавался кадык. За женщину не примешь ни за что, но Джек решил ему подыграть, а тот принялся ухаживать за Джеком. В итоге игра зашла дальше, чем Джек хотел. Он позволил трансвеститу отвезти его в кресле до отеля, а там – в бар. «Дамочка» уселась Джеку на колени, и они стали подпевать доносящимся из динамиков «The Beatles», а с ними и весь бар.

Вдоволь наслушавшись, как еще молодой Пол Маккартни воображает, что будет, когда ему исполнится шестьдесят четыре, Джек попытался отослать танцоршу, но «она» настояла, что проводит Джека до номера. В лифте «девушка» снова села ему на колени, они снова принялись петь.

Трансвестит довез Джека в инвалидном кресле до номера, и тут он еще раз попробовал попрощаться.

– Джек, что за глупости, – удивился трансвестит, закатывая кресло в номер.

– Я не буду с тобой спать, – сказал Джек.

– Будешь как миленький, – ответила «танцорша».

Не прошло и минуты, как началась драка. Когда трансвестит хочет секса, он хочет его очень сильно, как мужчина, – что неудивительно, ведь трансвестит и есть мужчина. Драка перешла в настоящую битву, номер получил повреждения, особенно пострадала одна лампа. Нет, кто бы спорил – Джек тоже испытывал сексуальное возбуждение, но даже он знал, что хотеть заниматься любовью и в самом деле ею заниматься – не одно и то же.

– Эй, ну что ты сопротивляешься, ты же хочешь меня, это ясно как божий день, – сказал трансвестит; он успел раздеться догола и разорвать Джеку рубашку. – У тебя же стоит! – повторяла «танцорша», словно Джек сам не обратил на это внимание.

– Бывает, у меня стоит даже во сне, – сказал Джек.

– Смотри, уже и у меня стоит! – заорала «танцорша».

– Я вижу, и груди твои тоже, – сказал Джек.

Груди были твердые, как яблоки, – гость навалился Джеку на лицо.

На этот раз он вовремя заметил и левый хук, и правый апперкот, и удар головой. Может, гость и «танцорша», но явно посещал и другие тренировки; дрался он точно не впервые.

Разумеется, надрывался телефон – наверное, портье, подумал Джек. Соседи доложили, они слышали и как расколотили лампу, и все остальное. Да, видел бы нас Дональд Трамп, ему такое не может не понравиться, подумал Джек, и он даже на миг перестанет глядеть на свой любимый Центральный парк.

А вот и охрана, вскрывает замок двери, но Джеку не до них, он захватил танцору голову и держит. Ох и острые у парня ногти, да еще кусается!

– Так только девчонки дерутся! Ты баба! – бросил гостю Джек.

Он знал, что этим окончательно выведет гостя из себя. Трансвестит накинулся на Джека, как разъяренный тигр, но тот его ждал и отпрянул, оказавшись у гостя за спиной, после чего уложил его брюхом на пол и заломил руки за спину. Тут и охрана наконец открыла дверь, двое громил и ночной портье.

– Мы пришли помочь вам, мистер Бернс, – простите, мистер Мокко, – сказал портье.

– Ко мне пожаловал незваный гость, он явно не в своем уме, – объяснил Джек.

– У него стоит, я это видел! – закричал трансвестит.

Один из охранников и правда думал, что Джек инвалид, он ни разу не видел его вне кресла (даже в кино); куда больше они удивились трансвеститу – судя по их лицам, охранники впервые видели такое.

Джек не стал ложиться спать, а принялся репетировать, как расскажет эту историю доктору Гарсия. Он знал – для этого эпизода психиатр сделает исключение из правила хронологического порядка. Джек сидел, укутав руку в мокрое полотенце, – гость не прокусил кожу, но следы от зубов выглядели ужасно и болели.

Ближе к полудню он позвонил доктору Гарсия со съемочной площадки и все рассказал; что и говорить, Гарри Мокко не влип бы в такую историю ни за что, то ли дело Джек Бернс! Это все Джек про себя говорил, готовился к саркастическим замечаниям доктора Гарсия.

– Ты слишком на многое соглашаешься, Джек, – сказала она. – Даже до лифта этого парня нельзя было допускать, драку следовало устроить в фойе, отделался бы куда легче. И уж конечно, нельзя было сажать его на колени.

– Думаю, устраивать драку в баре все же не стоило, – сказал Джек.

– Но зачем ты вообще позволил ему увязаться за тобой, почему не оставил его в клубе? – спросила доктор Гарсия.

– Он мне понравился, я был сексуально возбужден, – признался Джек.

– Еще бы, что это за трансвестит, на которого не оглядываются! Трансвеститы из кожи вон лезут, чтобы выглядеть для мужчин привлекательно, чему тут удивляться! Но что из этого следует для тебя, Джек? Ведь эти истории каждый раз заканчиваются одинаково.

Он молчал.

– Ты все время попадаешь в неприятности, – сказала доктор Гарсия. – Пока эти неприятности незначительные, пока все заканчивается более или менее удачно. Но ты прекрасно понимаешь, Джек, что вечно так продолжаться не может. Маленькие неприятности обязательно перерастают в большие.

Съемки закончились в июле 2003 года, и Джек улетел в Лос-Анджелес, отвеселившись на вечеринке с командой фильма «Стихи о любви». Он приноровился, как Гарри Мокко, читать с бухты-барахты любовные стихотворения незнакомцам; это произошло и в самолете, правда не целиком по вине Джека. Симпатичная стюардесса попросила его рассказать про следующий фильм, и Джек честно изложил ей историю инвалида, обуреваемого страстью учить любовную поэзию наизусть и читать ее вслух.

– Вот, например, хотите послушать Филипа Ларкина, «Разговор в постели»? – спросил Джек стюардессу, видимо свою ровесницу.

– Право, не знаю, я ведь замужем, – опасливо ответила она.

Джек не отступал, ведь у него уже столько лет не было ни одной стюардессы!

– Или вот есть Дональд Джастис, «В саду у Бертрама», – продолжил он, словно бы стюардесса не отстранилась холодно, а, напротив, игриво подмигнула ему. – «Джейн глядит на свою юбку, словно та ей не нужна…»

– Эй, эй! Такие стишки я точно не хочу слушать, – сказала стюардесса.

Вот что происходит, когда спрашиваешь у актера про его новый фильм.

Переступив порог дома на Энтрада-драйв, Джек первым делом позвонил агенту по недвижимости и попросил выставить дом на продажу. Продать это говно к чертовой бабушке немедленно, думал Джек, может, тогда я наконец заживу по-другому.

После этого он направился к доктору Гарсия – впервые за два месяца. Он чувствовал себя новым человеком.

– Ты все равно не решил, где будешь жить, – заметила психиатр. – Тебе не кажется, что ты рубишь сук, на котором сидишь?

Ну да, Джек так и не решил, как жить дальше, но, по крайней мере, решил что-нибудь сделать.

– Ты хочешь сказать, это дом виноват, это он сам по себе, без твоего участия, открыл дверь Люси? – спросила доктор Гарсия. – Ты хочешь сказать, это все родители виноваты – мама лгала тебе, папа тебя бросил и это из-за них ты живешь без царя в голове? Ты хочешь сказать, это из-за них тебя швыряет из стороны в сторону, из одной постели в другую? А ты сам тут вовсе и ни при чем?

Джек молчал.

– Вспомни хорошенько, что и как у тебя было с Клаудией. Если ты правда решил что-нибудь сделать, по-настоящему решил зажить новой жизнью, то тебе нужно найти женщину вроде нее. Тебе нужно решиться на серьезные отношения, пусть не на четыре года, хотя бы на один! Попытайся составить мысленный портрет женщины, с которой ты можешь прожить вместе, по-серьезному, один год! Начинать можно потихоньку, но надо начинать.

– Вы же сами говорили мне, что пациентам не полагается заводить романы с психиатрами, – сказал Джек.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Тебе надо вообще перестать заводить романы. Если ты хочешь зажить по-другому, тебе нужно начать жить с кем-то. Тебе не нужен новый дом, тебе нужно найти человека, с которым ты сможешь жить вместе.

– Кого-то в духе Клаудии? Доктор Гарсия, она мне своим «хочу ребенка» всю плешь проела!

– Джек, да, в духе Клаудии, но за вычетом «хочу ребенка». В духе Клаудии – потому что в твоем случае длительными могут быть лишь отношения, похожие на то, что у тебя было с ней.

– Клаудия стала толстая, как пивная бочка, – заметил Джек доктору Гарсия. – Я знаю, ей предстояло жестокое сражение с лишним весом.

– Опять-таки и этот аспект тоже можно вычесть.

– Клаудия только что не по потолку бегала – так хотела иметь детей! Она небось уже бабушка! – воскликнул Джек.

– Кто знает, – сказала доктор Гарсия.

Джек не стал винить доктора Гарсия и принял всю ответственность за случившееся на себя. Но само имя Клаудии снова возникло в его мыслях именно после этого разговора с психиатром. С тех пор он все время думал о Клаудии, в частности в тот вечер, когда ехал домой после ужина. В свою защиту он мог привести только это.

Джек вспоминал, как Клаудия впервые дала ему ключи от своего «вольво» – какое небывалое чувство независимости и самостоятельности: ты молод, ты один и ты за рулем машины!

Он свернул в проезд рядом со своим домом на Энтраде и осветил фарами невозможно прекрасную женщину славянской внешности, она сидела на старом, знакомом Джеку чемодане у него на лужайке. Она сидела совершенно неподвижно, как зачарованная, словно позировала для фотографии рядом с надписью «Продается»; на миг Джек даже забыл, что именно продается. Он решил, продается эта самая девушка, потом вспомнил: черт, это же я сам продаю свой дом. Эта мысль еще не раз побеспокоит Джека в будущем, ибо он оказался прав – девушка в самом деле продавалась, и еще как! Джек и подумать не мог, какую сделку ему предстоит заключить в ближайшие часы!

Он знал, кого видит – или Клаудию, или ее призрак. Удивительно, как он не врезался на «ауди» куда-нибудь, например в Клаудию, убил бы ее или ее призрак на месте. Но этого не может быть, откуда она тут, подумал Джек. Девушка на лужайке выглядела такой же юной, как Клаудия в годы их знакомства, даже моложе. А ведь Клаудия всегда выглядела старше своих лет и обожала лгать собеседникам про свой возраст.

«Будь ты проклят, Джек. Когда я умру, я буду преследовать тебя, обращусь в призрак, и тогда держись! Клянусь тебе. Я стану являться тебе еще до того, как умру!» – сказала ему, подъезжая к Дарему, Клаудия.

Она обещала являться Джеку призраком, поэтому, вероятно, его придется простить за то, что он и правда поверил – на чемодане, рядом с надписью «Продается», сидит ее тень. Да, призраки обычно путешествуют без чемоданов, но, может, ее просто выгнали из рая или из ада, с вещами на выход, а может, ее миссия по преследованию Джека требовала частых смен гардероба. В конце концов, Клаудия ведь актриса, она любила театр куда больше Джека. Можно считать, что чемодан для нее реквизит.

Джек собрал волю в кулак, выкарабкался из «ауди» и подошел к девушке, с трудом передвигая ноги. Он знал, что бежать бессмысленно, – от призрака не скроешься. Но фары «ауди» гасить не стал – когда имеешь дело с призраком, хочется, по крайней мере, видеть его. Какой идиот станет говорить с призраком в темноте?

– Клаудия? – дрожащим голосом произнес Джек.

– Джек, сколько лет, сколько зим! Я не видела тебя целую вечность! – сказала она.

Точно, старая добрая Клаудия, только еще моложе. Такое же умение держать себя на сцене, такой же четко поставленный голос – будто она и сейчас, обращаясь к единственному слушателю, заботится о том, чтобы несчастные на галерке слышали ее, словно сидят в партере.

– Но ты такая молодая!

– Я умерла молодой, Джек.

– Сколько лет тебе было, когда ты умерла? Ты выглядишь моложе, чем я помню тебя по Дарему! Как это может быть?

– Видимо, смерть меня молодит, – сказала она. – Ну, не пригласишь меня в дом? Я до смерти хотела на тебя посмотреть. Я просидела на этой сраной лужайке целую вечность!

А вот это что-то новенькое. Во-первых, Джек ни разу не слышал от Клаудии слово «сраный», во-вторых, такая лексика решительно не в ее духе. Однако кто знает, в каких местах ей пришлось побывать, – кто знает, какой у мертвых язычок? Девушка протянула Джеку руки, он помог ей встать; ого, а она, оказывается, не такая уж и пушинка! А говорят, призраки бестелесные, ничего не весят. Как бы то ни было, этому призраку нужно следить за весом, как когда-то в другой жизни.

Она, как и прежде, стесняется своих бедер, одета в такую же длинную, плотную юбку, которую носила даже летом. Такие же массивные груди; для призрака – какими их представляют себе люди – она даже чересчур телесна. Очень плотский попался Джеку призрак.

Он вернулся к машине и погасил фары; на миг ему подумалось, вдруг она после этого исчезнет. Нет, она ждала его, улыбаясь; Джек взял ее чемодан и открыл дверь. Она сразу же направилась к нему в спальню, словно они до сих пор вместе, словно жили друг с другом все эти годы, а ведь Клаудия ни разу не была в этом доме. Джек в ужасе стоял посреди комнаты, ожидая, пока гостья выйдет из туалета. Господи, я и не знал, что призраки ходят в туалет!

Джек разрывался пополам. С одной стороны, он верил, что это Клаудия, с другой стороны, подозревал, что дело нечисто. У девушки такого же сливочного цвета кожа, такая же гладкая; так же выдвинута вперед челюсть, такие же выдающиеся скулы – лицо для крупных планов, он всегда так говорил. Клаудии надо было идти в кино, несмотря на проблемы с весом; у нее такое лицо! Какая глупость – зарыться в театр, где это лицо никто не увидит, частенько говорил ей Джек.

Призрак Клаудии вышел из туалета, подошел к Джеку и уткнулся носом ему в шею.

– Я даже по запаху твоему соскучилась, – сказала она.

– У призраков есть обоняние? – спросил он.

Он взял ее за плечи, вытянул руки и заглянул в глаза – такие же желто-карие, как и были, словно полированное дерево, как у львицы. Но что-то в ней не так, она, конечно, похожа на былую Клаудию, но не совсем. Она, во всяком случае, моложе Клаудии, какой ее помнил Джек, даже если бы она умерла в тот же день, когда он видел ее последний раз, даже если смерть и правда молодит. Но здесь еще кое-что.

– Я тут подумал, Клаудия… – начал он; даже сейчас, когда она стоит на расстоянии вытянутой руки от него, Джек чувствует исходящий от нее жар. А ведь призракам полагается излучать холод! – Со дня смерти мамы я думал: если у человека на теле при жизни была татуировка, она останется у него, когда он превратится в тень?

Она снова улыбнулась – и опять не совсем так, как помнил Джек. Зубы у Клаудии никогда не были такими белыми. Девушка неторопливо подняла юбку, не спуская с него глаз – взгляд соблазнительницы. В самом деле, вот он, на внутренней поверхности бедра (которое еще пухлее, чем помнил Джек), китайский скипетр, короткий меч, который значит «все будет так, как я захочу».

– Зажило не сразу, но сейчас все в порядке, – сказала девушка.

Неплохой скипетр, подумал Джек, ничего не скажешь, но мама-то работала куда лучше, да и рисунок, заимствованный ею у Пола Харпера, красивее.

– Настоящий, – сказала девушка, – не сотрешь. Чего ты ждешь, Джек, вперед, давай, потрогай его.

Голос и дикция те же, но лексика, стиль! Нет, говорила Клаудия не так – при ее-то образовании, при ее страсти к изысканным оборотам. Все эти «вперед», «давай» – Клаудия никогда не употребляла этих слов, не говоря уже о таком, как «сраный», о которое Джек споткнулся на лужайке.

Он все же прикоснулся к татуировке на внутренней поверхности бедра, у самой промежности, к фальшивому китайскому скипетру.

– Кто ты такая? – спросил он ее.

Девушка взяла его за руку и повела ее выше – туда, где не оказалось ни намека на трусики.

– Знакомое место, не так ли, Джек? Разве ты не хочешь туда, снова? Не хочешь снова побыть молодым?

– Ты не Клаудия, – сказал Джек, – Клаудия была совершенно чужда пошлости.

К тому же призракам не полагается испытывать сексуальное возбуждение, мог бы добавить Джек. Хотя кто знает…

– У тебя стоит, Джек, – сказала девушка, касаясь его.

– Бывает, у меня стоит даже во сне, – ответил он, словно эпизод с трансвеститом был просто репетицией в костюмах. – Это все ерунда.

– Довольно здоровая у тебя ерунда, надо сказать, – произнесла она и поцеловала его в губы.

По этой части ей до Клаудии очень далеко, и все же Джеку потребовалось немалое усилие воли, чтобы не прикасаться к ней. А чтобы заставить ее убрать руки, ему нужно дать ей понять, что он догадался.

– Что скажет мама? – спросил он; кто же она, как не дочь Клаудии? – Сама мысль, что ты спала со мной! Мама не очень-то обрадуется, как думаешь?

– Мама умерла, – сказала девушка. – А я пришла мучить тебя; она была бы рада, если бы могла это знать.

– Мне жаль, что мама умерла, – проговорил Джек. – Не думаю, что она была бы так уж рада.

– Я не верю в призраков, – ответила девушка, – поэтому я здесь. Я не верю, что мама может являться к тебе тенью, но она так хотела! Вот я и решила ей помочь.

– Как тебя зовут?

– Салли, в честь Салли Боллз. Мама так хотела сыграть ее – и ты тоже. Разве только ты сыграл бы ее лучше – так мне мама говорила.

– От чего умерла мама, Салли? Когда?

– От рака, пару лет назад. Мне пришлось подождать, пока мне не исполнится восемнадцать, чтобы я имела законное право мучить тебя.

В самом деле, выглядит как девушка за двадцать, но и ее мать всегда выглядела старше своих лет.

– Тебе и правда восемнадцать, Салли?

– Как Люси, ведь ей было восемнадцать?

– Я не понял, про Люси что, весь мир знает?

– История с Люси – последнее, что мама про тебя услышала. Она умерла вскоре после этого. Может быть, благодаря этой новости ей было легче умереть без тебя.

Как и Люси, Салли ходила по Джекову дому с видом хозяйки. Она скинула туфли, босиком прошлась по борцовскому мату. На ней была бежевая блузка без рукавов из полупрозрачной ткани, сквозь нее Джек отлично видел ее лифчик, такого же цвета; юбка все время шелестела. Салли задержалась у его рабочего стола, прочла название лежавшего там сценария, взяла в руки записную книжку Джека.

– Мама так тебя и не разлюбила, – сказала она. – Все время думала, что было бы, останься она с тобой, завели бы вы детей или нет. Она очень жалела, что вам пришлось расстаться, но ей позарез нужны были дети!

Слово «дети» было сказано таким тоном, будто Салли детей ненавидела – или же сама не испытывала и сотой доли маминой потребности рожать и презирала ее за это.

Она плюхнулась на кушетку и раскрыла записную книжку Джека; он сел рядом.

– У тебя есть братья или сестры, Салли?

– Издеваешься? Мама родила четверых детей, одного за другим. Мне-то как повезло, я оказалась первая! Выиграла почетное звание няни.

– А папа?

– Папа как папа. После тебя мама была готова выскочить за первого встречного – тот должен был только пообещать работать оплодотворителем. Вот папа и оказался этим первым встречным, жалкий неудачник.

– Почему ты называешь его жалким неудачником?

– Потому что ему пришлось ходить с мамой на все твои фильмы! Он просто кайф ловил в кино, понимаешь, о чем я? Ну, я тоже все твои фильмы видела – когда подросла; разумеется, в компании мамы и папы. Она все рассказала ему про тебя. А потом – мне. Про вашу поездку на Торонтский кинофестиваль, про твою маму, про татуировку, которую она ей сделала, про то, как ты заставил ее показать татуировку таможенникам, – отличная, кстати, история. Про то, как она подарила тебе подцепленный у капитана Феба триппер, когда ты играл Эсмеральду-трансвестита в «Горбуне из Нотр-Дама», про то, как ты всю душу из нее за это вынул, хотя сам был любитель погулять налево.

– А папа любил маму?

– О, он ее боготворил! Мама превратилась в сущую корову, совсем перестала за собой следить, и всем было ясно, что тебя она так и не забыла. Но папа всегда был у ее ног.

– Ты такая красивая, Салли, – сказал ей Джек. – Ты так похожа на маму, я сначала и правда поверил, что ты Клаудия. Правда-правда, я в самом деле решил, что ты ее призрак.

– Я отличный призрак, можешь не сомневаться, Джек.

Она не смотрела на него, а листала записную книжку, словно искала чей-то номер телефона, а потом вдруг вернулась в начало и стала маминым голосом, каким та говорила со сцены, зачитывать имена, по алфавиту.

– Милдред Ашхайм, она же Милли, – вкрадчиво произнесла Салли, – ты трахал ее, Джек? Ты до сих пор ее трахаешь?

– Нет, никогда.

– Вот оно что. Смотри-ка, тут еще одна Ашхайм, Мира. Зачеркнута. Ну, раз зачеркнута, то ясно – ты ее трахал, а потом бросил.

– Я никогда не спал с ней. А зачеркнул потому, что она умерла. Салли, это плохая игра, прекрати.

Но она знай себе читала; листнув немного вперед, она заметила имя Лючии Дельвеккио.

– О, даже мама говорила, что ты просто обязан был ее трахнуть, – сказала Салли. – Мама видела вас в кино и потом сказала, что с такой женщиной ты не можешь не переспать.

Джеку надо было отобрать у нее книжку тут же, но он промедлил. Салли вернулась к алфавитному порядку; когда она дошла до буквы «Г», было уже поздно – катастрофа стала неотвратимой. Доктор Гарсия, конечно, скажет потом, что главную ошибку Джек совершил раньше – когда сел рядом с Салли; этого делать ни в коем случае не стоило.

– Элена Гарсия, – зачитала она.

Видимо, Джек изменил выражение лица – он явно нашел такое обращение к доктору невежливым, сам он никогда не называл ее по имени. В данный период жизни Джека доктор Гарсия была самым важным для него человеком, Салли это заметила и перешла на откровенно насмешливый тон:

– Думаю, она у тебя убирала в квартире или убирает до сих пор. Разумеется, ты ее трахал.

– Она мой психиатр, – сказал Джек. – Я никогда не называю ее по имени.

– Ах да, она же Люси лечит. Как я могла забыть! – расхохоталась Салли. – Готова спорить, теперь за тобой охотится мать Люси.

Отличная девица, черт возьми, талант как у матери, разве что пока мало практиковалась. Как изысканно дразнится! В этот миг она стала как никогда похожа на Клаудию.

– Не сердись на меня, Джек, – сказала она точно таким тоном, каким бы произнесла эти слова Клаудия, – мне просто очень не хватает мамы. Но я знаю – ты можешь сделать так, чтобы мне показалось, будто она снова со мной.

Джек не смел шелохнуться. Он всегда считал, что женщины, даже совсем юные, знают, когда ты замер и не можешь двигаться, знают, когда их чары пленили тебя. Клаудия точно умела распознавать моменты, когда Джек не в силах был перед ней устоять. И Салли тоже. Она прижалась к нему и принялась расстегивать ему рубашку.

– Помнишь, как играл Иоанна Крестителя? – спросила Джека Салли.

– Я играл только его отрубленную голову, – ответил он.

– Да-да, она лежала на столе, – напомнила ему Салли, сняв с него рубашку; он и не заметил, как она расстегнула свою блузку. – А мама играла Саломею.

– Да, – ответил Джек; он едва мог говорить.

Девушка раздела его и разделась сама. Обнаженная, она была больше Клаудия, чем сама Клаудия, несмотря даже на неправильный скипетр.

– Мама сказала, что поцеловала тебя тогда и это был лучший поцелуй за весь ваш роман.

Да, поцелуй удался на славу, вспомнил Джек. Но трещину между ними уже ничем нельзя было закрыть, поцелуй не мог снова привязать их друг к другу.

Краем глаза он увидел синюю обертку своих любимых японских презервативов, Салли вскрывала ее зубами. Откуда она узнала, что он предпочитает «Кимоно микротонкие»? Потом Джек сообразил, что Салли была у него в туалете и нашла презервативы в аптечке.

Он заглянул в ее темно-золотые глаза и увидел перед собой Клаудию, ожившую, молодую. Тот же широкий рот, только зубы побелее; те же налитые груди и широкие бедра. Этой девушке тоже однажды придется ступить на тропу войны с лишним весом. Салли – вылитая мать, в такой женщине просто тонешь.

Джеку даже не пришлось объяснять доктору Гарсия, на чем он попался – на своей фатальной неспособности к устному счету. Любой идиот (кроме Джека) в два счета прикинул бы, что даже если Клаудия познакомилась с отцом Салли немедленно после разрыва с Джеком, то бишь в июне 1987 года, немедленно вышла за него замуж и немедленно же забеременела (все – за один месяц), то и в этом случае Салли не могла бы появиться на свет раньше марта 1988 года. Стало быть, в июле 2005 года Салли было пятнадцать лет от силы. Она утверждала, что ей восемнадцать, но для этого ее отцом должен быть сам Джек! У доктора Гарсия нашелся очередной повод напомнить Джеку, что в математике он полный ниженуля.

Оказалось (это Салли сама рассказала Джеку, увы, после того, как они занялись любовью), что в июне 1987 года Клаудия отправилась на какой-то шекспировский фестиваль в Нью-Джерси и там познакомилась с молодым режиссером, специалистом по Шекспиру. Они поженились в августе, в сентябре Клаудия забеременела, а в июне 1988 года родилась Салли. Занимаясь любовью с Джеком в его доме на Энтрада-драйв, Салли не прожила еще и одного месяца после пятнадцатилетия – но выглядела куда старше!

Она быстренько наполнила ванну и залезла туда, не закрывая двери. Ей очень не хотелось вот так убегать, особенно после того, что у них с Джеком было, но она спешит. Родители ждут ее к десяти вечера обратно в гостиницу, в отель «Джорджиан» в Санта-Монике; они остановились там всей семьей.

– Так мама жива?

– Она размером с бензовоз, но здорова как бык, – сказала Салли. – Ты ведь не стал бы спать со мной, если бы знал, что она жива?

Джек промолчал; он просто сидел на полу в ванной, прислонившись к шкафу с полотенцами, и смотрел на точную копию Клаудии.

– Мои родители – самая счастливая пара на свете, – объясняла Джеку Салли. – Мама все время стесняется, если мы ее дразним, напоминаем ей, что когда-то она спала с тобой. А мы все – и папа, и я, и сестры – нам всем жутко весело дразнить ее. Мы заказываем пиццу, ставим какой-нибудь твой фильм и ржем, как стадо мустангов! Маме периодически приходится бегать в туалет – она так хохочет! Говорит, «нажмите на паузу, я сейчас». Когда ты получил «Оскара», мы все чуть не описались!

– Сколько тебе лет, черт возьми?

– Да, Джек, с арифметикой у тебя и правда кранты, мама оказалась права, – сказала Салли. – В общем, советую ознакомиться с уголовным кодексом штата Калифорния, раздел о половых сношениях с несовершеннолетними. Говоря коротко, ты старше двадцати одного, я моложе шестнадцати – вот тут тебе и привет, ты виновен, а что тебе присудят, ну, это решать суду. Можешь провести за решеткой от года до четырех плюс заплатишь штраф в пределах двадцати пяти тысяч долларов. При одном условии – если я расскажу о случившемся кому надо.

Она вылезла из ванны и вытерлась, потом бросила мокрое полотенце на пол, вышла в спальню собирать раскиданные вещи, Джек отправился за ней. Пока она одевалась, он искал ее обувь.

– Считай, что это у меня летняя работа, – сказала Салли.

– В каком смысле, хотел бы я знать?

В самом деле, какая такая работа? Соблазнить Джека Бернса? Шантажировать его?

В ответ Салли пустилась в дальнейшие объяснения. У Клаудии и папы – которого, конечно, она нежно любит и ни в коем случае не считает жалким неудачником – есть небольшой театр в Вермонте, называется «Азы мастерства». Летом они ставят спектакли, в школьные месяцы проводят семинары по актерскому мастерству, режиссуре и драматургии. Театр играет важную роль в их небольшом городке, деньги им выделяет благотворительный фонд. В свободное от театра время Клаудия и ее муж заняты поисками меценатов.

– У нас большая семья, четыре девочки, – продолжала Салли. – Нам всем в один прекрасный день идти в университет. Своей жизнью родители всегда подавали нам пример. Мы обожаем театр, мы учимся быть независимыми, нам плевать на деньги – но деньги нам нужны, каждую секунду. Понимаешь, к чему я клоню?

– Сколько? – спросил Джек Салли.

– Маму хватит самый настоящий удар, если она узнает, что я с тобой спала.

– Салли, не томи, сколько?

Она схватила его за запястья и посмотрела на часы:

– Черт! Тебе придется подкинуть меня к отелю. Я сказала родителям, что пошла на просмотр, где должен появиться ты. Ну почему им надо, чтобы я возвращалась к десяти и ни минутой позже!

– Твои родители знали, что ты идешь ко мне?!

– Да, но они не знали, что я собираюсь спать с тобой! – рассмеялась Салли. – Я же говорю, у меня идеальные папа с мамой.

Она вручила Джеку брошюрку про театр «Азы мастерства» – там были фотографии Клаудии, ее мужа и их дочерей. Джеку надо выписать чек на имя одноименного благотворительного фонда; поскольку фонд некоммерческий, он сможет вычесть пожертвованную сумму из налогов.

Уже много лет дети мучили маму, почему она не попросит денег на театр у Джека Бернса. Джек – кинозвезда, мама с ним знакома; он не станет отказывать.

– Хорошо, почему ты устроила этот спектакль, а не попросила у меня денег прямо?

– Разве я получила бы от тебя столько? – ответила Салли.

Было от чего сделать на «столько» ударение – Джек выписал чек на сто тысяч долларов. Впрочем, это сущий пустяк по сравнению с тем, во что ему могло бы обойтись общение с уголовным кодексом штата Калифорния.

Джек отвез Салли и ее чемодан на Оушн-авеню. Ну хотя бы про чемодан догадался – это и правда реквизит.

Родители Салли были полуночники – уложив спать младших дочерей, они спустились в бар выпить; в тот вечер они ждали в баре Салли. Они согласились отпустить ее на свидание с Джеком Бернсом – но только для того, чтобы Салли попросила Джека сделать пожертвование во имя театра, этой неувядающей любви Клаудии. Видимо, это девушка и имела в виду, когда говорила, что «учится быть независимой». Старинный мамин чемодан Салли забила до отказа брошюрками про их театр – на случай, если встретит на «просмотре» еще каких-нибудь толстосумов.

По дороге они обсудили, не зайти ли Джеку с ней в бар, познакомиться с отцом Салли и пожать руку Клаудии, как в старые добрые времена. А Салли произведет фурор, объявив о том, какое щедрое пожертвование сделал Джек. Пожертвования в сто тысяч театр получал не часто, обычно в таких случаях в честь дарителя называли что-нибудь. Например, можно учредить стипендию имени Джека Бернса; а еще сейчас собирают деньги на новое здание для театра (театр можно увешать именами дарителей).

– Но можно сделать и анонимный дар, – пояснила Салли.

Джек именно так и поступил, а также решил, что не станет здороваться с папой и мамой.

– Наверное, это и к лучшему, – сказала Салли. – Я-то смогу притвориться, что ничего не было, в конце концов, я целую вечность все это репетировала. А вот насчет тебя… Говоря откровенно, не думаю, что ты сможешь вот так просто пожать руку папе и не упасть на пол от ужаса, ведь ты только что со смаком оттрахал его дочь.

– Пожалуй, моих актерских способностей на такое не хватит, – согласился Джек.

– Джек, ты такой милый! – сказала она, поцеловав его в щеку. – Мама и папа обязательно тебе напишут. Не горюй, настрочат длиннющее письмо, «спасибо-спасибо-спасибо». Теперь письма от мамы с папой будут приходить тебе до скончания дней твоих, и в каждом у тебя будут просить денег. Нет, конечно, каждый раз по сто тысяч – это, наверное, чересчур, но сколько-то они у тебя попросят. Я всегда считала, что они просто обязаны это сделать.

В брошюрке про театр была фотография Клаудии в платье, больше похожем на летнюю пивную палатку, выглядела она крупнее, чем Кэти Бейтс в сцене с Джеком Николсоном в ванной из фильма, название которого Джек не мог вспомнить. Муж Клаудии, высокий бородатый человек, выглядел так, словно ему на роду написано играть исключительно роли преданных слугами монархов. Все дочери такие же пышные красавицы, как мать.

Джек остановился недалеко от отеля «Джорджиан», Салли поцеловала его в лоб.

– Выглядишь настоящим паинькой, Джек, только грустным, – сказала она.

– Передавай маме самый теплый привет.

– Спасибо за деньги, Джек. Это для нас очень много значит, правда-правда.

– А как насчет призраков? Нет, ужалить ты меня ужалила, молодец, Салли, этого у тебя не отнимешь. Но ты вроде собиралась меня преследовать, я хочу знать как.

– Поживешь – увидишь, – сказала она. – Этот вечер будет тебе сниться, будет являться тебе наяву. И дело тут вовсе не в деньгах.

Джек вернулся домой – на место преступления, так сказать. В самом деле, это было преступление – и не только с точки зрения уголовного кодекса штата Калифорния, Джек в данный момент был с кодексом совершенно согласен. Он совершил половой акт с пятнадцатилетней девочкой, и это обошлось ему в какие-то вшивые сто тысяч долларов.

Джек не заснул, всю ночь читал брошюрку про театр «Азы мастерства». Он прочел ее несколько раз, пересмотрел одну за другой и по кругу все фотографии. Театр Клаудии представлял собой воплощение благороднейшей из идей – служить людям, которые живут рядом. Вот местный электрик сделал им новую рампу, бесплатно, вот группа местных плотников за спасибо построила набор декораций для трех шекспировских постановок и так далее. В их маленьком вермонтском городке не нашлось бы ни одного человека, который ни разу ничем не помог театру.

В театре ставили пьесы местные школьники, женский книжный клуб инсценировал отрывки из любимых книг. Однажды там целый месяц репетировала главная труппа Нью-Йоркской оперы; профессиональные певцы давали мастер-классы вокала талантливым местным детям. Поэты читали со сцены стихи, устраивались концерты. Летом ставили, конечно, в основном вещи на потребу туристам, но даже в летнем репертуаре обязательно имелась пара-другая «серьезных» пьес. Джек даже узнал нескольких знакомых актеров из Нью-Йорка – они присоединялись к труппе летом.

В брошюрке было две фотографии Клаудии, на обеих она лучилась счастьем (и едва помещалась в кадр). Дочери ее – вершина фотогеничности, самоуверенные девицы, которых долго учили играть. Да, Клаудия может гордиться Салли, ее твердостью, ее бесстрашием, достигнутым в таком юном возрасте. Интересно, Клаудия и ее муж знают, как твердо их дочь стоит на ногах, как она умеет независимо мыслить и принимать самостоятельные решения? Наверное. Знают ли они, какую бешеную сексуальную активность она развила для пользы своей семьи? Едва ли.

Клаудия сделала театр делом своей жизни и делом жизни своих близких; она, быть может, и сама не понимала, какого успеха добилась. Впрочем, сколько Джек ни ломал голову, он так и не смог понять, как вообще работает этот механизм – благотворительность, и как у них сходятся концы с концами. Видимо, его опять подвела арифметика. В общем, он понял одно – отныне и до гробовой доски ему предстоит ежегодно отправлять в адрес благотворительного фонда «Азы мастерства» чеки; ежегодные дары в сумме сто тысяч долларов – какая это, в сущности, незначительная плата за то, что он натворил.

Он хотел позвонить доктору Гарсия, но, во-первых, было три часа ночи, во-вторых, он знал, что услышит в трубке:

– Джек, все в хронологическом порядке. Я тебе не священник исповеди выслушивать.

На самом деле она должна была бы сказать, что не отпускает грехи, хотя, конечно, за то, что он сделал с Салли, прощения быть не может – даже если бы Джек сумел убедить себя, что она и вправду была лишь призрак Клаудии.

Перед тем как лечь спать, он отправился на кухню выключить свет; там он заметил на холодильнике им же самим составленный список покупок (под старинным маминым магнитом с японскими татуировками). В списке имелось три пункта: 1) кофейные зерна; 2) молоко; 3) клюквенный сок. М-да, и это – вся его жизнь? Маловато будет. Похоже, Клаудия и правда выполнила данное в Дареме обещание.

Джеку предстояло убедиться в том, что, когда тебе стыдно, у тебя в голове бесконечно роятся мысли «а что, если». В конце концов, Салли пятнадцать лет, у девочек в таком возрасте частенько случаются ссоры с родителями, причем иной раз без всякого повода со стороны последних, то есть дочь может возненавидеть маму с папой просто так. А что, если в такой вот моментик Салли решит ужалить маму побольнее? И расскажет ей, как спала с Джеком?

А что, если Салли, когда повзрослеет, решит, что в ту ночь Джек все-таки воспользовался ее слабостью? Это, в конце концов, логичный вывод. А что, если, в силу тысячи причин, никак к тому же не связанных с той первой, которая побудила Салли соблазнить Джека, взбалмошная девица решит, что он все-таки должен заплатить за свое преступление? Просто должен, и все? Что, если она решит рассказать всему миру о том, как он надругался над ней?

– Ну что я могу сказать, Джек, видимо, чувство стыда в тебе сильнее, чем страх перед уголовным кодексом штата Калифорния, – скажет ему доктор Гарсия. – Но разве не у всех нас есть такой человек из прошлого, который при желании может уничтожить нас одним письмом?

– У вас что, тоже есть такой человек, доктор Гарсия?

– Джек, ты мой пациент, я твой врач, а не наоборот. Я не обязана отвечать тебе на такие вопросы. Скажем иначе – нам всем в итоге приходится с чем-то мириться и потом жить с этим.

Разговор состоялся в августе 2003 года. Дом на Энтрада-драйв до сих пор продавался, но Джеку казалось, что призрак Клаудии переселился туда навечно; казалось, она теперь живет с ним. Точнее – живет здесь, пока Джек не уедет; он знал, что призрак последует за ним, куда бы он ни направился.

Крунг, тайский кикбоксер из спортзала на Батхерст-стрит, как-то сказал Джеку: «Нам, спортзальным крысам, теперь надо искать новый корабль, но мы найдем его, Джеки».

Ну вот, Джек тоже был спортзальная крыса, ему тоже придется подыскать себе новый корабль, но отныне он сосуществует с призраком.

Он обнаружил, что, когда живешь с призраком, плохо спишь. Ему все время снилась какая-то бессмыслица, но с примесью ужаса, он то и дело просыпался с мыслью, что гладит татуировку Эммы – то самое идеальное влагалище, без всяких лепестков розы, на правом бедре, чуть ниже трусиков.

Джек последовал совету агента и переехал, благодаря чему сумел наконец вышвырнуть из дома все старье, которое когда-то еще Эмма купила для квартиры в Венисе. В помойку отправился и мат, и весь Джеков спортинвентарь. Полы отциклевали, стены покрасили в белое. Дом стал похож на пустующий склад, отчищенный до блеска, а Джек переехал в отель «Океана» в Санта-Монике, на третий этаж.

Четыре комнаты и кухня плюс бассейн на первом этаже, окна выходят во двор. Сначала Джеку предложили номер с окнами на Оушн-авеню, но в отеле любили останавливаться семьи с детьми, и Джек хотел слышать, как детишки плещутся в бассейне. Семьи были и европейские, и азиатские; ему нравилось слушать, как говорят на чужих языках. Он смирился с тем, что живет здесь временно, – у Джека Бернса все временное, все ненадолго, все как бы намекает, что скоро хозяин исчезнет без следа.

Джек почти ничего не взял с собой с Энтрады. Одежду он отдал на благотворительные цели, а «Оскара» отослал на хранение адвокату.

Конечно, новую «ауди» он себе оставил. В «Океане» был не спортзал, а смех один, так что Джек ездил в Венис; плюс до доктора Гарсия от «Океаны» даже ближе, чем из проданного дома.

Он поселился под именем Гарри Мокко; как обычно, пара-другая важных персон знала, где он живет. Когда Лесли Оустлер позвонила ему в «Океану», Джек не удивился – почему-то ему, «временному» в отеле человеку, это показалось естественным. Лесли позвонила, потому что ей давно не звонил Джек, – впрочем, она не в обиде, быстро добавила миссис Оустлер. Долорес тоже, подумал Джек.

Долорес так злобствовала по поводу оставшейся в особняке Джековой одежды, что Лесли пришлось подарить ее школе Святой Хильды. Мистер Рэмзи с удовольствием принял подарок – лишний реквизит никогда не помешает. Лесли с благодарностями звонили и мистер Рэмзи, и мисс Вурц. Какой, однако, неожиданный подарок, говорили они, а Каролина добавила, что в школьном театре всегда ощущался недостаток мужской одежды.

Бывшая спальня Джека превратилась в студию Долорес. Наверное, решил Джек, она или поэтесса, или художница, но спрашивать не стал. Эммина спальня стала официальной гостевой спальней, там переклеили обои, сменили стиль на «более женственный», по словам Лесли, в том же стиле прикупили мебель. Джек даже спрашивать не стал – и так ясно, это дело рук Долорес.

– Так что если будешь заглядывать в Торонто, думаю, предпочтешь жить в отеле, – сказала миссис Оустлер.

– Наверное, – согласился Джек.

Он так и не понял, зачем она звонит.

– Есть новости про папу, Джек?

– Нет. Я ведь не ищу его.

– Почему, хотела бы я знать, – сказала Лесли. – Ему уже за шестьдесят, я полагаю. В таком возрасте с мужчинами всякое случается. Ты можешь потерять его, не найдя, Джек.

– Ты хочешь сказать, он может в ближайшее время умереть?

– Кто его знает, может, он уже умер, – сказала миссис Оустлер. – Ты ведь так хотел все про него узнать! Куда подевалось твое любопытство?

Этот же вопрос ему постоянно задавала доктор Гарсия.

– Наверное, я лишился его у психиатра.

– Я рада, что тебе есть с кем поговорить! – воскликнула Лесли. – Но в былые времена ты умел делать много дел сразу.

– Я полагаю, миссис Оустлер имела в виду, – скажет Джеку вскоре доктор Гарсия, – что разговоры с психиатром – плохая замена естественному любопытству.

Но на Джека отныне давил груз вины. Он не просто совершил половой акт с несовершеннолетней – он согласился на это. У него в душе скрыта страшная тайна, которую он унесет с собой в могилу, если на то будет воля Салли. Стыд убил в Джеке любопытство. Когда ты стыдишься, тебе не хочется отправляться на поиски приключений – по крайней мере, хочется немного с этим повременить.

Пришло письмо от Клаудии и ее мужа (которого Джек всегда представлял себе как преданного слугами бородатого короля) с благодарностями и кучей фотографий, среди которых были совсем маленькая Салли и Клаудия, еще не похожая на бензовоз, а также снимок счастливого безбородого отца четверых детей. Но королю, конечно, нужна борода, решил Джек.

«Если когда-нибудь тебе захочется театра, Джек, – писала Клаудия, – тебе стоит сказать одно только слово!»

И тогда ему предоставят право месяц или шесть недель выступать на сцене в Вермонте в самый разгар лета, позволят выбрать пьесу и роль для себя. Джек был тронут предложением, но в сложившейся ситуации решил отказаться.

«Мы так благодарны тебе, Джек!» – писала Клаудия.

Ее муж добавлял: «Мы так гордимся Салли! Как у нее только хватило наглости с тобой об этом поговорить!»

Джек написал им в ответ, что рад помочь, однако Саллиной наглости у него нет – а без наглости как можно выходить на сцену?

«В кино актер вне контекста, на съемочной площадке ему всегда есть куда спрятаться. Я слишком к этому привык», – написал Джек.

Впрочем, он будет частенько думать об их театрике и каждое лето жалеть, что не сможет провести шесть недель в Вермонте, – так он написал. На самом деле Джек скорее предпочел бы застрелиться!

Он чувствовал, как за спиной у него маячит призрак Клаудии; когда он опускал письмо в ящик, призрак улыбался до ушей.

Вскоре после сего обмена эпистолярными неискренностями Джеку позвонили. Ничего неискреннего в звонке Каролины Вурц не было – еще бы, она разбудила его в конце августа безбожно ранним утром, оторвала от очередного сна про Эммину татуировку. В бассейне «Океаны» уже плескалась семейка из Дюссельдорфа, ее члены помогали Джеку снять ржавчину с его немецкого.

– Джек Бернс, проснись и пой, как сказал бы мистер Рэмзи! – начала мисс Вурц. – Или – восстань и воссияй!

Вурц, конечно, понятия не имела о душевном состоянии Джека и его причине. Насчет восстать – что же, это возможно, дайте только срок; но насчет сияния – нет, оно решительно ушло из Джековой жизни.

– Как приятно слышать твой голос, Каролина, – искренне обрадовался он.

– А твой голос лучше вовсе не слышать, с тобой явно произошло что-то ужасное, – сказала мисс Вурц. – Даже не пытайся мне врать, я знаю, что разбудила тебя. Но у меня такие новости!

– Он написал тебе? – спросил Джек; сон как рукой сняло.

– Нет, не он, и не написал, а позвонил. Точнее, позвонила. Джек, у тебя есть сестра!

Ага, значит, Уильям женился и родил дочь! Вот уж и правда новости, как для Джека, так и для мисс Вурц.

Зовут ее Хизер Бернс, она работает младшим преподавателем на музыкальном факультете Эдинбургского университета, который несколькими годами ранее и окончила. Она пианист и органист и еще играет на блок-флейте. Докторскую степень получила в Белфасте.

– Диссертация про Брамса, – добавила Каролина. – Что-то на тему Брамса и девятнадцатого века.

– Папа, значит, вернулся в Эдинбург?

– Уильям не слишком хорошо себя чувствует, Джек, он в санатории. Он играл на органе в Старом соборе Святого Павла и преподавал, но у него артрит. В результате играть он больше не может – точнее, не может больше работать музыкантом.

– Он в санатории от артрита лечится?

– Нет-нет, это по психиатрической части.

– Каролина, на человеческом языке это называется сумасшедший дом.

– Хизер говорит, что это очень хорошее заведение, Уильям там просто счастлив. Только это очень дорого стоит.

– Моя сестра звонила из-за денег?

– Она звонила в надежде найти тебя, Джек. Она хотела узнать, как на тебя выйти. Я сказала, что перезвоню тебе. Ты знаешь, я никому не даю твой номер, хотя в этот раз, признаюсь, меня мучило искушение. Хизер действительно нужны деньги – чтобы Уильям мог и дальше жить в санатории, где он счастлив и находится в полной безопасности.

Джековой сестре исполнилось двадцать восемь. Преподавателям Эдинбургского университета платят столько, что о детях не может идти и речи, – Хизер даже на оплату лечения Уильяма не хватает.

– Она замужем?

– Разумеется, нет!

– Ты говорила про детей, Каролина.

– Я рассуждала теоретически, зная ее доходы, – уточнила мисс Вурц. – У Хизер есть друг, он ирландец. Но она не собирается за него. Она сказала, что при ее заработке даже думать нельзя о семье, но это полбеды – ей нужна твоя помощь, ей и Уильяму.

«У меня есть сестра! У меня есть сестра!!!» – так думал Джек в этот миг.

Какая восхитительная новость! И ей нужна моя помощь! На свете, оказывается, есть человек, нуждающийся в его помощи, нуждающийся в нем самом, – вот это новость так новость!

Мало этого, Джекова сестра обожала папу, просто боготворила его, по словам мисс Вурц. Но жизнь ее легкой не назовешь, и папину тоже. Мисс Вурц в самом деле было что рассказать Джеку после разговора с Хизер.

Уильям Бернс встретил свою вторую любовь в Германии. Его чувства к юной певице оказались еще сильнее, чем к дочери коменданта, он полюбил ее и женился на ней. Звали девушку Барбара Штайнер, она познакомила Уильяма с творчеством Шуберта. Исполнение немецких песен под аккомпанемент пианофорте – «предка современного фортепиано», объяснила мисс Вурц Джеку, – вдохновило Уильяма. Это было для него нечто новое, иная форма искусства, ничуть не уступающая органу, да и Барбара Штайнер оказалась не минутным увлечением; они пели и преподавали вместе.

– У меня есть сын, но я, быть может, никогда его больше не увижу, – сразу же сказал Уильям Барбаре.

По словам Хизер, она прожила детство с Джеком – он всегда был рядом, эмоционально и психологически, еще до того, как стал киноактером и папа принялся без конца смотреть его фильмы на видеокассетах и DVD. Мисс Вурц сказала, что Уильям якобы знает все его реплики – во всех фильмах – наизусть.

Уильям Бернс и Барбара Штайнер пожили в Мюнхене, в Кёльне, в Штутгарте – всего они провели в Германии пять лет. Когда Барбара была беременна Хизер, Уильяму выпал шанс вернуться в Эдинбург, и он им воспользовался. Хизер родилась в Шотландии, а ее родители вместе преподавали на музыкальном факультете университета – как и она после них.

Уильям снова сел за мануал Старика Уиллиса в Старом соборе Святого Павла – другое дело, что орган отреставрировали за время его отсутствия и значительно увеличили число регистров. Впрочем, это мало на чем сказалось – главное был не орган, а церковь и ее знаменитое на весь мир время реверберации. Уильям снова оказался под крышей своего любимого Святого Павла и под крылом Шотландской епископальной церкви, в своем родном городе.

Мисс Вурц, добрая душа, сразу же решила, что жизнь Уильяма полностью наладилась. Разве не замечательно, что после стольких странствий и потрясений он вернулся домой и остепенился? Он нашел идеальную женщину, рожденная ею дочь даст ему столько счастья, сколько он может взять, заменит ему, сколь возможно, сына.

Конечно, ничего подобного не произошло. Барбара умирала от ностальгии по Германии. В ее глазах Эдинбург не был городом классической музыки; музыки-то тут много, но почти вся она низкопробная. Климат влажный, небо серое. Барбара решила, что именно влажность виновна в новом обострении ее хронического бронхита; она шутила, что превратилась в кашляющую певицу, другое дело, что кашель оказался серьезнее, чем она подозревала.

В общем, мисс Вурц поведала Джеку, что из слов Хизер у нее сложился яркий портрет Барбары как вечной жалобщицы (и это всего за один телефонный разговор!). Она считала, что все шотландцы (за исключением одного лишь Уильяма) некрасивые и плохо одеваются, женщины еще уродливее мужчин и одеваться не умеют совсем. Виски – подлинное проклятие, и дело не только в опьянении (Уильям-то не пил совсем), а в том, что он убивает вкусовые рецепторы, благодаря чему шотландцы совершенно лишены возможности заметить, как ужасна на вкус их еда! Килты, как и баварские штаны, прилично носить лишь детям – так считала Барбара (Уильям, конечно, в килте не ходил ни разу в жизни). Летом, когда погода наконец делалась чуть получше, город наводняли полчища туристов, особенно американцев. А еще у Барбары была аллергия на шерсть, поэтому продукция шотландской ткацкой промышленности со знаменитыми узорами ее не радовала.

Мама сочла уже одного ребенка такой непереносимой ношей, поведала Хизер далее мисс Вурц, что решительно отвергла все попытки Уильяма завести еще детей. Барбара по природе не слишком годилась в матери, и все время, проведенное ею с крошкой Хизер, было для нее сущей пыткой – тем не менее она урезала свои учебные часы наполовину, чтобы чаще бывать с дочерью.

Родители Барбары Штайнер развелись, этот ужас засел в нее так глубоко, что она периодически начинала бояться, как бы Уильям ее не бросил. Он и думать про это не думал; по словам Хизер, он был «рабски предан» своей жене. Он даже считал, что виновен в ее несчастьях – ведь это он отобрал у нее родную Германию. Он предложил ей вернуться туда, но Барбара решила, что Уильям будет там несчастен и разведется с ней.

До развода родители регулярно возили Барбару в Швейцарские и Австрийские Альпы кататься на лыжах. После развода она ездила то с мамой, то с папой, по очереди; поездки из удовольствия стали упражнениями в стоицизме – тяжелые физические нагрузки, тяжелое общение, молчание за едой, к тому же оба родителя много пили. И все же несчастная мама повторяла дочери названия лыжных курортов, словно имена святых, – Занкт-Антон, Клостерс, Лех, Венген, Церматт, Занкт-Кристоф и так далее.

Пока они жили в Германии, Барбара Штайнер научила Уильяма Бернса кое-как кататься на горных лыжах; Джек с трудом смог вообразить себе папу, татуированного органиста, на альпийском склоне. Но из Шотландии до Альп – не ближний свет.

– Мы съездим туда, когда ты подрастешь, а пока ты мала еще, – говорила мама Хизер.

Можете себе представить, каким эхом отдавались эти слова в ушах Джека, – когда-то Алиса говорила ему то же самое!

Хронический бронхит оказался раком легких, Барбара считала, что «заразилась» им в Эдинбурге, словно рак – это такой подвид простуды.

– Не удивлюсь, если докажут, что Эдинбург – родина рака легких, – полушутя-полусерьезно говорила Барбара, прокашлявшись.

Рак положил конец ее карьере певицы, но убил ее не он.

Хизер была слишком мала и не помнила никаких позитивных последствий победы мамы над недугом. В памяти остались лишь рвота и мамины парики. Наверное, Хизер было тогда лет пять, сказала Джеку мисс Вурц. Девочка едва помнила свою первую поездку с родителями в Клостерс; единственное воспоминание – плохое настроение мамы, которая слишком устала после лечения, чтобы кататься.

Джек, конечно, сказал мисс Вурц, что воспоминания пятилетней Хизер не стоят, скорее всего, выеденного яйца. Мисс Вурц отвела этот аргумент – хотя девочке и было всего пять, она хорошо запомнила главную черту маминого характера. Барбара Штайнер ненавидела англичан и шотландцев за то, что они ездят по «неправильной стороне дороги». Она регулярно донимала мужа и дочь статистикой – сколько иностранных туристов гибнет каждый год на дорогах в Эдинбурге. Как правило, они переходят улицу, посмотрев не в ту сторону.

– Может, рак ко мне и не вернется, – говорила Барбара Уильяму и своей пятилетней дочери, – но, клянусь, в один прекрасный день меня собьет машина, и все потому, что у вас ездят по неправильной стороне!

Так и вышло. И хотя на всех переходах и светофорах в Англии и Шотландии аршинными буквами написано «СМОТРИ ВПРАВО» и к тому же Барбара прожила в Эдинбурге шесть лет, но это не помешало ей в один прекрасный день посмотреть налево и ступить на дорогу, где ее тут же сбило такси.

– Хизер сказала, это случилось где-то неподалеку от Шарлотт-сквер, – сказала Джеку мисс Вурц. – Она пошла с мамой на книжную выставку, там какая-то детская писательница читала свои книжки. Послушав, они собрались домой, надо было перейти улицу, и Хизер посмотрела в нужную сторону, а Барбара – в противоположную. Девочка видела приближающееся такси и взяла маму за руку, но мама ступила на проезжую часть. Она погибла на месте; Хизер помнит, как царапнула ногтями маме по руке.

Джек не стал спрашивать, сама ли Хизер изложила эти болезненные подробности мисс Вурц, или же та вытянула их из нее клещами. Он знал только, что мисс Вурц хлебом не корми, дай приобщиться к чему-нибудь драматическому; важные подробности без драмы ничего для нее не стоят, поэтому она старательно поведала Джеку, как с головы несчастной женщины слетел парик, а также что Хизер и мама, по настоянию последней, между собой говорили только по-немецки.

Свидетели инцидента – а их было множество, все родители с детьми, возвращавшиеся из того же детского книжного павильона, – очень удивились, что пятилетняя девочка сквозь слезы зовет маму по-немецки. Полиция тоже запуталась, решив, что погибла немецкая туристка, ведь у совершенно лысой женщины не оказалось при себе документов.

Документы у Барбары при себе были, в сумочке; при ударе сумочку отбросило черт-те куда, и ее так и не нашли, как и парик. Успокоившись, Хизер сказала полицейскому по-английски, что хочет домой, взяла его за руку и сама отвела куда надо. Они с мамой и папой за эти годы обошли пешком весь Эдинбург; машину не водил никто, Хизер и до сих пор не умеет.

Итак, Уильям Бернс стал одиноким отцом пятилетней девочки.

– Зная Уильяма, – сказала мисс Вурц, – легко предположить, в каком он был состоянии. Он, конечно, считал, что лично виновен в гибели Барбары.

– Это Хизер тебе сказала? – спросил Джек.

– Разумеется, нет! Но я-то знаю Уильяма. Он простил твоей матери все, но никогда ничего не простил самому себе.

– И поэтому сошел с ума?

– Джек, тебе надо поговорить с сестрой. Тебе нужно найти ее, пока не поздно.

Это все отлично, ну а сама-то Хизер – она хочет видеть Джека, поинтересовался он у мисс Вурц. Он думал, не стоит ли сначала выслать ей чек.

– Позвони ей и выясни все сам, – сказала мисс Вурц. – Я уверена, вы легко найдете общий язык, вы так похожи.

– Чем это, Каролина?

– Ну, тем, что вы оба не слишком восхищаетесь своими матерями.

– Я обожал маму, пока был маленький, – возразил он.

– Джек, боже мой, я готова спорить, что Хизер тоже обожала свою мать, когда была маленькая. Но, оглядываясь назад, она сумела оценить, насколько тяжелым и неприятным человеком бывала подчас Барбара. Тебе знакомо это ощущение?

Мисс Вурц положительно считала, что Уильям никогда не бросал Джека; наоборот, он дал ему все, что мог. Заключив сделку с Уильямом, Алиса оказалась вынуждена заботиться о сыне и обеспечить его (на деньги отца) всем, что полагается в приличном обществе. Джек ходил в хорошие школы, был опрятно одет, его не били, он не подвергался надругательствам – ну, по крайней мере, Алиса об этом ничего не знала.

Мисс Вурц – которая, надо отметить, была от мамы Джека, мягко говоря, не в восторге – придерживалась к тому же мнения, что и Алиса в известной степени защитила Джека от самой себя, от «темной стороны своей жизни» (Лесли Оустлер и дружки по тату-миру как бы не считаются).

– Когда найдешь Уильяма, расскажешь мне, как он и что, – сказала Джеку мисс Вурц. – А покамест благодари Бога, что у тебя есть сестра.

– У меня есть сестра, – повторил он.

Это сообщение Джек и оставил на автоответчике доктора Гарсия – еще слишком рано, назначить встречу с ней нельзя. Сама по себе эта новость попадала по классификации доктора Гарсия в категорию «неполной информации», а стало быть, с этим Джек не может звонить ей домой.

Зато он позвонил своей сестре, Хизер Бернс. В Санта-Монике было семь утра, в Торонто – десять, но в Эдинбурге стрелка часов уже давно перевалила за полдень. Хизер сняла трубку, зазвучала музыка – голос, орган и, кажется, еще труба.

– Одну секунду, – сказала она, убирая звук на проигрывателе.

– Это Джек Бернс, твой брат, – сказал Джек.

– Это Хизер, твоя сестра, – откликнулась она. – Я будто бы знаю тебя. Можно сказать, я почти выросла с тобой. «Если бы брат знал, что ты есть на свете, он бы в тебя влюбился», – говорил мне папа каждый вечер, укладывая спать. А потом всегда добавлял, словно «Отче наш», не добавлял даже, а выкрикивал: «У меня есть сын! У меня есть сын и дочь!» И так каждый вечер. У меня порой от этого зубы сводило, но я понимала его.

– Как бы я хотел вырасти вместе с тобой! – сказал Джек.

– Не говори так, пока еще рано, ты меня совсем не знаешь, – ответила она.

Голос ясный, четкий, ровный, шотландского акцента меньше, чем Джек ожидал, кажется, есть немного ирландского, наверное, подцепила у этого парня или в Белфасте. Главное, очень спокойный тон.

– Я хочу увидеться с тобой, – произнес он.

– Не говори так, повторяю, ты меня совсем не знаешь. Мне очень неудобно просить у тебя денег, но я не могу иначе. Они нужны нашему отцу, очень нужны, хотя он сам и не понимает насколько.

– Он все для меня сделал, заботился обо мне, поэтому я позабочусь о нем, – сказал Джек.

– Эй, ты, мистер Кинозвезда, со мной можешь в эти игры не играть. У нас тут не театр. Говори только правду, – сказала Хизер.

– Это правда, я сделаю для него все.

– Раз так, давай лети ко мне. Посмотрим, что у нас получится.

– Как бы я хотел быть с тобой, когда ты шла на первое свидание, – сказал Джек. – Я бы сразу тебе сказал – с этим парнем лучше не связываться.

– Не ходи туда, как сказал бы Радужный Билли, – ответила Хизер. – Я бы тоже смогла тебе сказать – с этой девицей лучше не связываться, а равно с этой, этой и вот этой.

– Спору нет, так оно и есть, – ответил Джек еще одной репликой Радужного Билли.

Уж такой это персонаж, Радужный Билли, – все его слова уже были сказаны за историю человечества миллион раз, но Билли умел искренне говорить самые банальные вещи.

– У тебя такой голос, словно ты Радужный Билли, – заметила Хизер.

– Голос-то да, но на самом деле я – не Радужный Билли, а совсем другой человек, – сказал Джек, отчаянно надеясь, что это правда; на заднем плане играла музыка, кажется гимн. – У меня есть сестра.

Для гимна очень подходящая фраза – так показалось Джеку.

– Именно так, а еще у тебя есть отец. Но вот что я тебе скажу. Правила устанавливаю я, и правила у нас такие – путь к нему лежит через меня. Никакие деньги, мистер Кинозвезда, никакие деньги не позволят тебе попасть к нему, не поговорив сперва со мной! Заруби себе это на носу!

– Ты можешь довериться мне, Хизер.

– Путь к нему лежит через меня, – повторила Хизер. – Я должна убедиться, что могу доверить тебе его.

– Клянусь Богом, ты можешь довериться мне!

– Клянешься Богом? Джек, ты что, верующий?

– Нет, на самом деле нет.

– Ну а папа – верующий, и еще какой. Ты лучше будь к этому готов.

– А ты верующая, Хизер?

– Не настолько, чтобы простить твою мать, – ответила она. – В этом смысле я совсем неверующая. А вот он и в этом, и во всех других смыслах – верующий, и еще какой.

После смерти Барбары Штайнер Уильям Бернс и его дочь по-настоящему научились кататься на лыжах. Они ездили в горы лишь раз в году, на неделю-другую, неизменно на один из маминых «священных» курортов; постепенно в список добавились Давос и Понтрезина. Катание на лыжах, как и музыка, как и вообще все, что они делали, потихоньку превратилось в ритуал. По словам Хизер, они с папой стали довольно приличными лыжниками.

Через год после смерти матери Хизер села за пианино. Уильям позволял дочери репетировать по пять часов в день, в полном одиночестве. В тринадцать лет ее привлекла блок-флейта.

– С флейтой заводишь больше друзей, – объяснила она.

Плюс для флейты есть много ирландской музыки, поэтому-то она и попала в Белфаст.

Ирландский друг сидел себе на родине. Хизер считала, что надежды на настоящие отношения с ним нет – ну не работает это, когда между людьми такие расстояния. Но в Белфасте они вместе играли в группе, вместе ездили на каникулы – например, в Португалию прошлой Пасхой.

– В малых дозах он мне нравится, – только и сказала она Джеку.

Младший преподаватель Эдинбургского университета зарабатывает двадцать две тысячи фунтов в год. В Белфасте она снимала за триста восемьдесят фунтов квартиру с двумя спальнями, в Эдинбурге за триста ей удалось найти лишь комнату в квартире с пятью соседями. Между тем ее однолетний контракт продлили, и в следующем году она заработает уже двадцать три тысячи. Покамест Эдинбург и работа ей нравятся, и если она сумеет задержаться там еще лет на пять-шесть, регулярно публиковаться и так далее, то накопит достаточно, чтобы завести семью. Но в дальней перспективе она, скорее всего, не останется в Шотландии. Джек вытянул из нее лишь, что она строит «другие планы».

В последний год в Белфасте она играла в церкви на органе. Ее коллега по Эдинбургскому университету, Джон Китчен, с 1988 года, когда артрит выгнал Уильяма Бернса из-за мануала, стал главным органистом Старого собора Святого Павла. Но с тех пор прошло пятнадцать лет, и все эти годы Уильям все равно играл на том же органе – официально он считался ассистентом Китчена. Теперь его ассистентом стала Хизер. Китчен – их с папой самый старинный друг, сказала Джеку Хизер, ей он словно дядя.

Раз в неделю она играет на флейте ирландскую музыку в Центральном баре, пивной в самом конце улицы Лит-уок.

– Как приедешь, я тебе покажу этот бар.

– Я хочу знать о тебе все, – сказал Джек.

– Не говори так, пока еще рано, – снова повторила ему сестра.

Джек сидел в «ауди» на Монтана-авеню, ждал, когда появится Элизабет, секретарь доктора Гарсия. Она всегда открывает офис и прослушивает автоответчик, так что ей первой предстоит услышать его слова «У меня есть сестра». Джек даст ей время прослушать все сообщения, а потом попросит, чтобы доктор Гарсия приняла его первым.

Джек больше не появлялся в приемной. Теперь он ждал своей очереди у себя в машине. Когда подходило его время, Элизабет звонила ему на мобильный, он закидывал в паркомат нужное количество монет и поднимался. Его присутствие в приемной приводило юных мам – а также частенько их подружек и нянь – в «погранично-истерическое состояние», говорила доктор Гарсия.

Джек слушал Эммилу Харрис, отбивая ритм на рулевом колесе под «Круче прочих». На тротуаре появилась Элизабет и помахала ему связкой ключей. За музыкой Джек не услышал звона.

– Я тебе дам «круче прочих», – сказала Элизабет, пропуская его в кабинет доктора Гарсия. Высокая, с вытянутым лицом, за пятьдесят, седые, свинцового цвета, волосы собраны на затылке в хвост. Голову держит прямо, напряжена – что-то в ней есть от миссис Макквот.

– Я оставил доктору Гарсия сообщение на автоответчике, – сказал Джек.

– Я его слышала, мило, мило. Я их все слушаю еще в машине. Полагаю, ты хочешь, чтобы доктор приняла тебя первым.

– Если можно, Элизабет.

Джек уселся в кресло в кабинете доктора Гарсия (не в приемной), а Элизабет пошла делать кофе. Он впервые сидел в этом кабинете один, поэтому воспользовался представившимся шансом разглядеть фотографии поближе. Оказалось, доктор Гарсия на них куда моложе, чем ему казалось. Если это ее дети, то они давно выросли и сами завели детей.

– Сколько лет доктору Гарсия? – спросил Джек у Элизабет, когда она принесла ему кофе.

– Шестьдесят один, – ответила она.

Джек был поражен. Доктор Гарсия выглядела куда моложе.

– А кто этот господин? Он ее муж или отец?

– Муж. Он умер лет двадцать назад, я еще не была знакома с ней тогда.

Вот почему он так похож на призрака, он просто преследует свою семью, не принадлежа ей больше.

– Она вышла замуж снова?

– Нет. Она живет с одной из своих дочерей и ее семьей. У доктора Гарсия столько внуков, что не пересчитать.

Оказалось, Элизабет, прежде чем стать секретарем доктора Гарсия, была ее пациенткой. Она развелась с мужем, стала пить и из-за этого лишилась права видеться с единственным сыном. Бросив пить и найдя работу, она восстановилась в правах, и мальчик, к тому времени тинейджер, получив возможность выбора, переехал жить к ней. Доктор Гарсия спасла ее жизнь, говорила Элизабет.

Джек сидел в кабинете совсем один и пил кофе; казалось, его присутствие здесь неуместно. Что ему делать в обществе детей и мужа доктора Гарсия? На этих фотографиях они словно заморожены. Джек понял – это ему урок. Его психиатр увешала свой кабинет фотографиями, что были сняты до смерти ее мужа, но для чего? Для того, видимо, чтобы каждый день напоминать себе – нечего себя жалеть. Жалеть себя – значит откладывать выздоровление, твердила своим пациентам доктор Гарсия.

«Ты должен жить с этим, – говорили Джеку фотографии. – Ты не в силах забыть прошлое – но ты обязан его простить».

Джек подумал: наверное, у нее дома, где живут ее дочь и внуки, а сама она – строгая бабушка, висят и более поздние фотографии; на них ее дети выросли, на них они качают собственных детей, гладят своих кошек и собак. Но на работе, там, где доктор Гарсия общалась с больными, которые столько времени себя жалеют, что болезнь уже перешла в терминальную стадию, вот там доктор Гарсия собрала галерею прошлого – как суровое напоминание о былом счастье и неизбывном горе. Она, оказывается, сказала однажды Элизабет, что когда выходила замуж за человека много старше себя, то понимала – он умрет раньше ее.

– Я только вообразить не могла, как скоро это произойдет! – рассмеялась она.

– Она рассмеялась? – переспросил Джек. – Доктор Гарсия смеялась, произнося эти слова?

– Вот именно! В этом-то вся и хитрость! – ответила ему Элизабет.

Снова отклонение от «правил», которое в Нью-Йорке и Вене приняли бы в штыки. Там Элизабет осудили бы за такой откровенный разговор с Джеком, сочли бы ее поступок вопиющим проявлением непрофессионализма. Впрочем, подумал Джек, сам «хронологический» метод доктора Гарсия в означенных местах сочли бы тем же самым. Но вот незадача, у доктора Гарсия пациенты вылечиваются! Взять хоть бы Джека.

На столе у психиатра лежал блокнот для рецептов. Джек подумал, уместится ли на одном листке то, что ему необходимо ей сказать, решил, что уместится, только писать надо помельче.

Дорогая доктор Гарсия!

Я отправляюсь в Эдинбург на встречу с сестрой – а может, и с отцом! Когда вернусь, изложу вам все в хронологическом порядке.

Сегодня узнал о вашем муже. Пожалуйста, примите мои искренние соболезнования.

Джек

Написав это, он вышел в приемную. Там незнакомая Джеку няня читала пятилетнему мальчику книжку. У доктора Гарсия такие гибкие правила, Джеку даже в голову не пришло спрашивать, почему это мамы не оставляют детишек с нянями дома, отправляясь к психиатру. Услышав шаги, няня подняла глаза, а мальчик и бровью не повел. На кушетке в позе эмбриона лежала, повернувшись спиной ко всем, юная мама. Плача не слышно, но Джек заметил, как она бьется в истерике.

– Я оставил доктору Гарсия записку, она у нее на столе, – сказал он Элизабет.

– Хочешь что-нибудь еще передать? Я имею в виду, вдобавок к записке?

– Скажи, что мне сегодня нет нужды видеться с ней, – ответил Джек. – И скажи, что я был счастлив.

– Джек, это большая натяжка. Что, если я скажу ей так: сегодня ты выглядел «счастливее обычного»?

– Отличная мысль, – согласился он.

– Ну, Джек, береги себя. Главное, не сходи с ума.

Глава 37. Эдинбург

Джеку исполнилось тридцать восемь лет, его сестре Хизер – двадцать восемь. Как себя вести при встрече с человеком, с которым ты, по идее, должен был быть знаком всю жизнь, а видишься впервые? Джек не смог решить этот вопрос. Он прилетел в Эдинбург на день раньше, чем сказал Хизер. Ему нужно было пройтись по маминым местам в столице Шотландии. Хизер и его свел вместе папа, поэтому Джек хотел, чтобы Хизер и мама не пересекались.

Швейцар отеля «Балморал», юный здоровяк в килте, спросил Джека, не на фестиваль ли он приехал. Этот вопрос Джеку предстояло слышать в Эдинбурге на каждом шагу.

Он поселился в угловом номере, окна выходили на улицу Принсес-стрит (любопытный вид, парк с батутами, отметил Джек). На улице толпа народу, все с сумками из разных магазинов, туристы с картами и так далее. Портье помог Джеку вызвать такси, и он отправился в Лит, где некогда родилась и выросла Алиса. Там народу оказалось поменьше, – видимо, эта часть города не так популярна.

У водителя были вставные зубы (шатались и стучали, когда он говорил), звали его Рори.

Джек хотел отыскать церковь Святого Фомы, где Алиса пела в хоре – еще невинная, до встречи с Уильямом в Южной приходской церкви Лита. Оказалось, этой церкви уже не существует, она превратилась в сикхский храм; к счастью, Рори тоже родился в Лите и знал, что было на месте сикхского храма раньше, более двадцати лет назад. Вид из церкви на Литскую больницу некогда вгонял Алису в такую тоску, что она бросила хор у Святого Фомы и перешла в Южную церковь; Джек согласился, что вид и правда донельзя мрачный, несмотря на то что в здании давно не больница, а поликлиника, поэтому многие помещения заброшены, половина окон на первом этаже разбита.

Джек знал, что сказала бы ему доктор Гарсия, находись она с ним сейчас: «Джек, если целый святой Фома может вот так взять и исчезнуть навсегда, если целая церковь может забыть о прошлом – почему ты не можешь поступить так же?»

Южная приходская церковь Лита, где Алиса пела для Уильяма, произвела на Джека более сложное впечатление. Вдоль Конститьюшн-стрит шла стена, которая отделяла город от кладбища, рядом со стеной лежал опрокинутый могильный камень, на нем значилось: «Здесь покоятся останки Роберта Кальдклуха», и дата – «1482» (Джек еле разобрал цифры). Самое свежее погребение датировалось 1972 годом.

Джек не хотел бы лежать здесь – покойников кладут лицом на юг, а это значит, что на всю оставшуюся смерть ты обречен пялиться на уродливое семнадцатиэтажное здание на другой стороне улицы.

От бывших «пенатов» Алисы почти ничего не осталось. Когда-то улицы Мандерстон и Джейн соединял железнодорожный мост, под ним и располагался тату-салон Билла из Абердина «Не сдавайся», а вокруг – магазинчики с квартирами над ними, где имелся «минимальный уровень комфорта и безопасности», как говорила Джеку Алиса. Сейчас он увидел лишь кирпичные арки моста, под которыми располагались бесконечные гаражи, единственное исключение – автосервис для «фольксвагенов».

В районе построили много новых домов – по словам Рори, «для вдовцов и вдов», то есть в основном жилье для пожилых. Выглядело все это получше, чем материнские «пенаты», как их описывала Джеку Алиса.

Кинотеатра, который, как говорила мама, находился в двух шагах от салона «Не сдавайся», Джек не нашел. Рори показал ему, где в его юности показывали кино – заведение теперь называется «Мекка», и там играют в лото.

На улице Лит-уок было полно маленьких магазинчиков, Рори называл их «лавки на углу». Улица застроена главным образом жилыми домами, но попадались также и пабы, закусочные и магазины с видеофильмами. Население в основном молодое, преобладают люди с азиатской внешностью.

Алиса когда-то рассказывала Джеку, с каким восхищением впервые рассматривала здание Центрального вокзала Лита; вокзал превратился в Центральный бар – тот самый, где играет на флейте Джекова сестра. Рори сказал, что еще в начале восьмидесятых здесь показывали стриптиз. Джек заглянул в бар часа в два дня – никаких стриптизерш, музыкальный автомат играет Фрэнка Синатру, «Я все сделал по-своему», стены, викторианский узорный потолок и высокие зеркала тонут в сигаретном дыму.

На пересечении Конститьюшн-стрит и Бернард-стрит имелся банк и что-то вроде транспортного агентства. Джек и Рори перешли по мосту речку Лит и оказались в Доках. Джек хорошо помнил мамину песенку, она пела ее или пьяная, или под кайфом, впервые он услышал ее в Амстердаме. Тогда он думал, что это мамина мантра, заклинание, которое поможет ей избежать панели.

Ни за что не стану шлюхой,

я ж не вовсе без ума,

знаю точно – хуже Доков

только Литская тюрьма.

Нет, нет, шлюхой я не стану,

это клятва вам моя,

никогда не быть мне в Доках,

на панель не выйду я.

Джек спел песенку Рори (решив, что ему надо еще потренироваться с шотландским акцентом), тот сказал, что слышит ее впервые. Что до Доков, не такое уж плохое это было место, как показалось Джеку, по крайней мере теперь. Если здесь когда-то и были шлюхи, они давно перебрались в другие места.

Рори отвез его обратно в «Балморал». Джек лег поспать часа на два, этого хватило, чтобы прийти в себя после перелета через Атлантику. Пообедав в отеле, Джек вышел на Принсес-стрит и поинтересовался у швейцара, есть ли в Лите хороший паб. Он не собирался пить, но хотел посидеть с кружкой пива (для антуража) в неведомой ему атмосфере маминой родины (а может, решил притвориться собственным дедушкой Биллом из Абердина).

Швейцар назвал ему два заведения, оба на Конститьюшн-стрит, рядом друг с другом. Джек взял такси и велел водителю подождать – он не собирался торчать в барах долго. Первое место, под названием «Порт-Лит», оказалось тесным и забитым разношерстной публикой, сколько-то местных завсегдатаев, сколько-то матросов из Доков, сколько-то студентов (видимо, пьют свое первое пиво – по закону в Шотландии можно пить с восемнадцати лет, на Джеков взгляд, бармен прибавлял им года два).

На потолке была мозаика из флагов разных стран, на стенах висели матросские ленточки, зюйдвестки, спасательные круги. На зеркале виднелся плакат с надписью «СОХРАНИМ ЛИТ!»; оказывается, как объяснила Джеку официантка, какие-то политики придумали переименовать Лит в Северный Эдинбург, и местные по этому поводу устроили протест.

Джек не стал ничего есть (в меню значилось нечто под названием «свиные завитки»), только выпил немного крепкого шотландского овсяного пива.

Чуть ниже по Конститьюшн-стрит находился гигантский бар в викторианском стиле под названием «Ноблс». Если в «Порт-Лит» яблоку негде было упасть, то здесь посетителей раз-два и обчелся; впрочем, подумал Джек, даже если перетащить сюда всю толпу из «Порт-Лит», все равно покажется, что в «Ноблс» пусто. Женщин Джек не заметил ни одной, только мужчины, человек шесть, вид как у заправских неудачников, глаза бегают, лица бледные, осунувшиеся. Джек долго думал, что ему заказать: то ли коричневый эль из Ньюкасла, то ли нечто под названием «Черный Дуглас» (впрочем, что тут думать, ведь он не станет допивать ни то ни другое). Джек попытался вспомнить, когда в последний раз заходил в бар неузнанным; не смог. А сегодня он побывал уже в двух барах, и никто и бровью по его поводу не повел.

Вернувшись в «Балморал», он направился в третий бар (при отеле) и там уже стал пить воду. Играл Боб Дилан, «Ложись, девчонка», Джек давненько ее не слышал. Какая неожиданность! Джек ходил по Эдинбургу и навсегда прощался с мамой, не думая, что в этом городе найдется хоть что-нибудь, способное ее воскресить, – и на тебе, Боб! Мама оживала в Джеке каждый раз, когда он слышал эти звуки.

– Вы к нам на фестиваль пожаловали, мистер Бернс? – спросил бармен.

– Вовсе нет. В Лите родилась моя мать, – сказал Джек, – и я просто решил посмотреть, как выглядит район, где она провела детство. А еще тут живет моя сестра, я завтра с ней встречаюсь.

Он не стал добавлять «впервые».

Джек и Хизер договорились встретиться наутро в кофейне под названием «Слоны и бублики», на Николсон-сквер, от отеля «Балморал» десять минут ходьбы, а от ее кабинета в университете и того меньше – музыкальный факультет и репетиционные располагались на этой же площади, в Алисон-хаус.

Джек перешел железную дорогу по Северному мосту, прошел мимо Фестивального театра (гигантского стеклянного здания на Николсон-стрит) и повернул направо на Николсон-сквер. Как всегда, он пришел минут на двадцать раньше, уселся за стол рядом с дверью и заказал кружку кофе. Над стойкой висел плакат с надписью: «Кофе – лучшее лекарство от похмелья во всем Эдинбурге!»

Стены выкрашены в ярко-желтый, на подоконниках цветы, еще есть витрина со статуэтками слонов – резных, раскрашенных, из камня, дерева, глины и фарфора. Посреди кофейни возвышалась колонна, увешанная детскими рисунками – птицы, трава, снова слоны. Кофейня походила на учебную комнату в детском саду – все весьма причудливо, но преследует воспитательные цели.

Увидев Хизер, Джек поначалу решил, что она совсем на него не похожа. Волосы светлые, короткие – достались от мамы, – зато карие глаза и острые черты лица такие же, как у Джека, то есть как у Уильяма, плюс она стройная, маленькая и поджарая, как жокей. Очки в черепаховой оправе, линзы миндалевидной формы – Хизер, как и мама, ужасно близорукая, но контактные линзы носить не хочет, они ей мешают; а потом можно сделать операцию, сейчас разрабатывают новые лазерные методы, только ей нужно немного подрасти еще. Все это она выдала Джеку, еще не сев за стол.

Они пожали друг другу руки, целоваться не стали. Хизер заказала чай.

– Ты вылитый папа. Я хочу сказать, я ждала, что ты будешь больше похож на Джека Бернса из кино и меньше на папу, а все вышло наоборот.

– Мне не терпится его увидеть.

– А потерпеть придется, – ответила Хизер.

– Я уж чувствую, – сказал Джек.

Оба нервничали. Хизер стала рассказывать Джеку про своих пятерых соседей по квартире; скоро она оттуда съедет, вместе с еще одной девушкой. Двое соседей занимаются тем, что учат людей бросать курить, оба вегетарианцы и вдобавок верят, что любой острый предмет аккумулирует злую энергию. Хизер стала выращивать на кухне кактусы, но ей пришлось их оттуда убрать – «слишком много острых иголок». А еще они написали владельцу дома петицию – мол, надо ему убрать с крыши флюгер! Боже мой, подумал Джек, моя сестра живет с толпой психов!

Он рассказал, что продает свой дом в Санта-Монике, но не знает, где будет жить.

Хизер знала, что он поселился в «Балморале» под именем Гарри Мокко, спросила почему. Джек поинтересовался, что она преподает в университете; оказалось, она ведет пять курсов, по теории и истории музыки, а также клавирный класс, все для начинающих.

– А вообще у нас преподаватели сплошные мужчины в годах! – весело сказала Хизер.

Какая милая у меня сестра, подумал Джек, очки ей идут, она выглядит настоящим профессором – немного строгая, отрешенная от окружающей действительности. Почти не красится, одета в симпатичную льняную юбку и футболку в тон, на ногах удобные туфли.

Джек хотел посмотреть, где она работает и где живет, они отправились туда. Хизер все время перебирала пальцами, словно воображала, что играет на пианино или органе.

Репетиционные располагались в подвале Алисон-хаус, больше всего напоминая тюремные камеры: маленькие, почти невентилируемые стены покрашены в блеклый грязно-зеленый цвет, на полу лежит жуткий оранжевый линолеум. Света, впрочем, достаточно – повсюду галогенные лампы. Хизер сказала, однако, что от этих ламп сходишь с ума.

Джек подумал, что фраза «сходишь с ума» наведет их на разговор о папе, но ошибся. В конце концов, это был их первый разговор, и, как влюбленным на первом свидании, Джеку и Хизер требовалось переговорить о целой куче всякой ерунды, прежде чем оба набрались смелости перейти к главному.

Лекционные залы оказались поприветливее репетиционных; окна высоченные, поэтому внутри очень светло, правда, вид открывается лишь на какое-то здоровенное каменное здание. В аудитории стояли два пианино и маленький орган; Джек попросил Хизер сыграть ему, она лишь отрицательно покачала головой и повела в свой кабинет – вверх по узкой винтовой лестнице. У двери на лестницу она остановилась – Джек решил, что, видимо, она хочет, чтобы он шел первым.

– Может, поговорим о папе? – спросил Джек. – Давай начнем с артрита, если об этом тебе говорить легче.

Хизер опустила глаза (на полу кабинета лежал изящный синий ковер), снова постучала пальцами, словно по клавишам, одернула юбку. Стены в кабинете выкрашены в сливочный цвет, краску клали грубовато; есть два стола (на одном стоит компьютер, на другом лежит немецко-английский словарь), стереосистема (самое дорогое, судя по всему, из имеющегося в комнате), маленькое пианино. На полках больше дисков, чем книг, на стене висит доска для объявлений, к ней приколота фотография Брамса и открытка с изображением очень-очень старого пианофорте, такие можно найти разве что в музеях музыкальных инструментов. Наверное, это ее ирландский друг прислал, а может, Уильям (кто его знает, может, он еще в состоянии посылать открытки).

– Я буду узнавать тебя постепенно, шаг за шагом, – сказала Хизер, не отрывая глаз от ковра.

Губы тонкие, как у Джека, верхняя совсем узкая, прямая.

– Места маловато, но выглядит уютно, – сказал Джек.

– Места мне хватает, мне не хватает времени, – ответила Хизер. – Вот летом ничего – никаких уроков, можно много сделать в смысле исследовательской работы. А в учебный год ничего не получается, только в пасхальные каникулы есть время писать.

Джек кивнул в сторону портрета Брамса, – видимо, Брамс понял, о чем она, Джек-то ни черта не разобрал.

Хизер выключила свет.

– Ты первый, – сказала она, показывая на лестницу; видимо, ей легче говорить с Джеком, если он на нее не смотрит. – Папа никому не показывает руки, а если этого нельзя избежать, носит перчатки. Остеоартрит действительно обезображивает пальцы, это заметно с первого взгляда. Концы костяшек превращаются в самые настоящие шары, сразу видно, это называется «узлы Гебердена».

– И где у него эти узлы?

– Везде, но хуже всего те, что на конце средней фаланги. На самом деле смотреть на папины руки вовсе не так ужасно, как он воображает, – главное, ему очень больно играть.

– А он не может бросить играть?

– Если он долго не играет, то теряет последние остатки рассудка, – сказала Хизер. – А перчатки он носит еще и потому, что ему холодно.

– Говорят, людям, чье тело целиком покрыто татуировками, кажется, что им холодно, – сказал Джек.

– Не может быть, – проговорила сестра; видимо, решил Джек, сарказму она выучилась у мамы.

Они прошли через парковку, оставили позади еще несколько университетских зданий, спустились по Чарльз-стрит к Джордж-сквер. Хизер быстро ходит, заметил Джек; она не смотрит на него, когда говорит, даже если они идут рядом.

– Артрит мешает ему играть уже более пятнадцати лет, – сказала она. – При этом заболевании разрушается соединительная ткань в суставах, а кости, напротив, удлиняются. Пианисты и органисты в такой ситуации начинают, по сути дела, работать на износ; чем больше играешь, тем сильнее боль, чем больше отдыхаешь, тем боль слабее. Чем больше папа играет, тем ему больнее, но от боли ему делается теплее.

Сказав это, Хизер улыбнулась.

– А папа любит, когда ему тепло, поэтому он любит и эту боль.

– Но ведь есть же какие-то лекарства от этого?

– Он перепробовал все нестероидные противовоспалительные таблетки, но у него от них расстройство желудка. Он, как ты, ничего не ест. Ты же весь день ничего не ешь?

– Ты хочешь сказать, он худой?

– «Худой» – это очень мягко сказано, – ответила Хизер.

Они прошли мимо фестивальных палаток и попали в Медоу-парк – большой, с извилистыми дорожками и вишневыми деревьями. Какая-то женщина с теннисной ракеткой в руках играла с собакой, кидала ей мячики.

– Куда мы идем? – спросил Джек.

– Ты хотел посмотреть, где я живу.

Они прошли Брунтсфилд-Линкс – небольшое гольф-поле, на нем некий молодой человек тренировал удар (без мяча). Поля вокруг улицы Брунтсфилд, сказала Джеку Хизер, в годы чумы представляли собой открытую братскую могилу.

– Папа принимает сульфат глюкозамина, смешанный с хондроитином – так называется вещество, выделяемое из хрящей акулы. Он говорит, ему это помогает, – сказала Хизер; по ее тону было ясно: она уверена, ни черта это не помогает. – А еще он держит руки в расплавленном парафине, смешанном с оливковым маслом. Парафин застывает у него на руках, потом он его счищает – соответственно, он весь в парафине, но ему это нравится. Все это хорошо вписывается в его болезнь, невроз навязчивых состояний.

– Каких-каких состояний?

– Так, пока нам рано говорить про папину психику, погоди, – сказала Хизер. – Значит, еще он любит держать руки в ледяной воде – столько, сколько может. Мазохизм, конечно, для человека, которому все время холодно, но горячий парафин в сочетании с ледяной водой помогает ему – в результате он некоторое время чувствует себя в норме.

Погода была хорошая – тепло, легкий ветерок, – но, глядя на походку Хизер, можно подумать, что дует ураган: голова прижата к груди, плечи опущены, размахивает руками, словно поддерживает равновесие.

– Всю жизнь, пока я была маленькая и ходила в школу, папа говорил мне, что любит тебя так же сильно, как меня, – сказала она, по-прежнему избегая глядеть на Джека. – Он говорил, раз ему не позволено видеться с тобой, то он любит меня за двоих. Он говорил, что любит меня так сильно, что хватит и на тебя, и на меня.

Она по-прежнему играла на невидимой клавиатуре – какая, интересно, музыка звучала сейчас у нее в голове?

– Разумеется, я тебя терпеть не могла, – продолжала Хизер. – Он говорил, что любит меня вдвойне потому, что у него нет тебя; я, конечно, понимала это в том смысле, что тебя он любит больше, чем меня. Но это же нормально, дети всегда так думают. – Вдруг она остановилась, заглянула Джеку в глаза и, не ожидая ответа, сказала: – Мы пришли, вот тут я живу.

Она скрестила руки на груди (довольно маленькой, отметил Джек), словно они ссорились.

– Ты сказала, что терпеть меня не могла. Но ведь это осталось в прошлом? – спросил он.

– Это как посмотреть, Джек. Я еще не решила, осталось это в прошлом или нет.

На улице было полно народу – вокруг куча маленьких магазинов, машины. Дом Хизер шестиэтажный, вокруг чугунный забор, ярко-красная входная дверь. Стены в подъезде выложены плиткой, ступеньки каменные, перила деревянные поверх металлической решетки.

– Ты первый, – сказала Хизер и указала на лестницу.

Интересно, это у нее суеверие такое, не подниматься первой по лестнице, подумал Джек. Пройдя три марша, он обернулся.

– Иди, иди, – сказала она, – если у женщины есть в голове мозги, она не позволит Джеку Бернсу идти у себя за спиной. Я бы чувствовала себя неудобно, споткнулась бы и упала.

– Почему?

– Я бы думала, как выгляжу в сравнении со всеми теми красавицами, которых ты видел – со спины и со всех других сторон.

– А что с лифтом?

– Лифта нет, приходится подниматься пешком на шестой этаж. В Эдинбурге в домах высокие потолки, поэтому марши такие длинные.

Цвета в коридоре теплые, но самые простые – розовый, сливочный, коричневый. Потолки в квартире и правда высокие, стены выкрашены в яркие цвета – в гостиной в красный, на кухне в желтый. О том, что в квартире живет пять человек, говорили разве что две плиты и два холодильника. Все чисто и опрятно – а как еще может быть у пяти разных людей, иначе они перессорятся. Джек не стал спрашивать, сколько в квартире туалетов, – и так ясно, на пятерых маловато.

В комнате Хизер был стол, двуспальная кровать и много книжных полок; стены темно-бордовые, зато окна гигантские, выходят на улицу Брунтсфилд-Гарденс. Книги в основном художественные, много дисков, как и в ее кабинете, больше, чем книг, снова довольно внушительная стереосистема плюс видеомагнитофон и DVD-проигрыватель с телевизором. Рядом с кроватью столик, на нем лежат несколько дисков и кассет с фильмами.

– Я смотрю твои фильмы, когда не могу заснуть, – сказала Хизер. – Иногда без звука.

– Чтобы соседям не мешать?

– Им плевать, есть звук или нет, – пожала плечами она, – просто я знаю все твои реплики наизусть, иногда мне хочется произносить их вместо тебя.

Куда сесть? В комнате единственный стул и кровать; по сути дела, комната в общежитии, только побольше и получше выглядит.

– Садись на кровать, я принесу чаю.

На столе стоит фотография молодого Уильяма Бернса за мануалом какого-то органа, на коленях у него совсем еще маленькая Хизер. Он сел на кровать, Хизер вручила ему кожаный фотоальбом.

– В общем, по фотографиям и так понятно, кто тут кто, смотри, я тебе не нужна, – сказала она и пошла готовить чай.

Хизер, конечно, догадывалась, что Джек мало видел фотографий отца, и поэтому оставила его одного – впервые наедине с папой, которого в альбоме было много-много.

Фотографии располагались в хронологическом порядке. Барбара Штайнер оказалась маленькой блондинкой, чуть полнее лицом, чем дочь, и далеко не такая красавица. Красоту Хизер унаследовала от Уильяма. Он, как и в молодости, носил длинные волосы (мисс Вурц осталась бы довольна) и с возрастом делался все стройнее. Фотографий папы с дочерью – сначала маленькой, потом постарше – было куда больше, чем фотографий Хизер с мамой и фотографий Уильяма и Барбары вместе. Впрочем, это был альбом сестры, она могла составить его по своему вкусу, и, может быть, из того, что одних фотографий больше, а других меньше, ничего и не следует.

Похоже, больше всего Хизер нравились фотографии, запечатлевшие их с папой поездки в Альпы, – Уильям и Хизер на лыжах, переложенные открытками из Венгена, Леха и Церматта. Не слишком ли холодный вид спорта выбрал себе Уильям, которому все время холодно? Впрочем, в костюме лыжника папа выглядит естественно, а может, он просто счастлив, что катается на лыжах с дочерью, и ему от этого делается теплее.

По выражению лица Барбары не скажешь, что она нытик, равно нельзя понять, что некогда у нее был хороший голос, разве только поза странная, словно ей жмет одежда, особенно на фотографиях, где она в парике. А потом вдруг раз – и она пропала без следа, Джек перевернул еще одну страницу – Барбары как не бывало. Дальше на него глядели только Хизер и папа, или вместе, или по отдельности.

К страницам в начале альбома были приклеены концертные афиши; когда Хизер, судя по фотографиям, исполнилось лет двенадцать, они исчезли, – видимо, Уильям Бернс перестал давать концерты.

Кое-какие фотографии запечатлели Центральный бар, Хизер играла на флейте, а Уильям – на каком-то клавишном инструменте (кажется, вспомнил Джек, это синтезатор), иногда один, иногда с дочерью. Судя по выражению лиц отца и дочери, исполнялась отнюдь не классическая музыка.

Джек знал, почему на большинстве фотографий папа выглядит одетым не по сезону, то есть всегда задрапирован, словно ему холодно (тепло ему, судя по всему, было, только когда он катался на лыжах). Но и на пляжных фотографиях, где на папе были только плавки, Джек не смог хорошенько разглядеть его татуировки – даже на крупных планах казалось, что они все одинаковые и что это не ноты у него на коже, а длинный-длинный текст, написанный от руки.

Джеку стало стыдно. Когда-то он сказал Клаудии, что не хочет заводить детей и не захочет до того дня, пока не узнает достоверно, что у отца были дети, которых он любил, которых он не бросил. Теперь Джек держал в руках доказательство – альбом Хизер, полный ее любви к отцу и любви отца к ней. Джек досмотрел альбом до конца, взял себя в руки и решил посмотреть его еще раз; тут как раз и вернулась Хизер с чаем и села рядом с ним на кровать.

– Я нашел несколько пустых мест, что, фотографии выпали или ты их сама вынула? – спросил Джек.

– Сама вынула, там были мои молодые люди, с которыми я рассталась, – ответила Хизер.

Джек не нашел в альбоме никого, кто мог бы, с его точки зрения, быть ирландским другом Хизер; он решил, что ирландец, видимо, не любовь всей ее жизни, но спрашивать не стал, а раскрыл альбом там, где Хизер и Уильям вместе играют в Центральном баре.

– Я был там вчера, решил посмотреть, где ты играешь на флейте.

– Я знаю, тебя заметил один мой приятель. Почему ты меня не позвал с собой?

– Я бродил по Литу, искал места, про которые мне рассказывала мама, – сказал Джек и открыл альбом там, где Уильям в перчатках. – Так что с папой? Я имею в виду, помимо артрита.

Хизер положила голову Джеку на плечо, он взял ее за руку и поставил чашку с чаем на столик. Альбом лежал у него на коленях, раскрытый, папа словно глядел оттуда на них обоих.

– Я хочу сыграть тебе что-нибудь на Старике Уиллисе, в Старом соборе Святого Павла, – сказала Хизер, – подготовить тебя немного.

Они посидели так некоторое время.

– Ты не хочешь чаю? – спросил Джек.

– Я делаю именно то, что хочу, – сказала она. – Я хочу целую вечность сидеть вот так, положив тебе голову на плечо. Я хочу обнимать тебя, целовать, бить со всей силы кулаками по физиономии. Я хочу рассказать тебе про все неприятности, которые со мной случались, особенно про те, которых я могла бы избежать, будь ты тогда рядом. Я хочу рассказать тебе про всех мальчиков, от которых ты смог бы меня защитить.

– Я с тобой, делай все, что хочешь, – сказал Джек.

– Покамест ограничимся тем, что есть, – ответила Хизер, – а то ты торопишься. Нельзя бежать впереди паровоза.

– Ты говорила, у папы невроз навязчивых состояний. Что это такое?

Хизер сильно сжала ему руку и ударила головой по плечу несколько раз. Ей пришлось продать квартиру на Марчмонте, в которой жил Уильям и в которой она выросла.

– Там в основном студенты живут, но и кое-какие преподаватели тоже, – сказала она.

Ах, если бы она смогла там остаться, это было бы идеально! Но ей пришлось продать квартиру и найти что-то подешевле.

– Чтобы оплатить папину больницу? – спросил Джек.

Хизер кивнула – еще один удар головой по плечу. Почти все ее вещи сданы на хранение, как и все вещи Уильяма.

– Давай я куплю тебе квартиру, – предложил Джек.

Она заглянула ему в глаза.

– Нет, так нельзя, – сказала она. – То есть ты, конечно, можешь это сделать, но так будет неправильно. Я не хочу, чтобы ты делал что-то за меня, – мне достаточно, если ты поможешь мне с ним.

– Я помогу, но ты так и не сказала мне, что я должен сделать.

Хизер отхлебнула из чашки, не выпуская руки Джека; она положила ее себе на колени и стала рассматривать.

– У тебя такие же маленькие руки, как и у него, только пальцы короче. Для органа твои руки бы не подошли, – сказала она и приложила свою ладонь к ладони Джека; ее пальцы были длиннее. – У него каждый квадратный сантиметр тела покрыт татуировками, – продолжила она, не отрывая взгляда от своей и Джековой ладони, – даже ступни, даже пальцы ног.

– И руки? – спросил Джек.

– Нет, руки остались белые, так же как лицо, шея и пенис.

– Ты видела его пенис или он тебе рассказал, что не делал там татуировок?

– Ты удивишься, если узнаешь, сколько людей на свете видели папин пенис, – улыбнулась в ответ Хизер. – Ты и сам его увидишь рано или поздно, это неизбежно.

Она приготовила отдельный фотоальбом для Джека, поменьше, размером с небольшую книгу; фотографии были примерно те же, что и в большом, но фотографий мамы Хизер класть туда не стала – только свои и папины. Они все сидели вместе, смотрели на фотографии.

– Я мог бы выучиться кататься на лыжах, – сказал Джек, – тогда мы сможем кататься все втроем.

– Нет, вдвоем, ты и я. Папины горнолыжные подвиги остались в прошлом.

– Он разучился кататься?

– Когда ты его впервые увидишь, ты не заметишь в его поведении ничего странного, ровным счетом ничего, – ну разве только решишь, что у папы немного эксцентричный характер, – сказала Джеку сестра; она сняла очки и коснулась своим носом носа Джека. – Вот с такого расстояния я могу видеть тебя четко без очков, – сказала она и стала постепенно отдаляться от него; когда между их носами стало сантиметров десять-пятнадцать, она надела очки. – А вот с этого расстояния без очков ты уже кажешься пятном. В общем, когда ты его впервые увидишь, он так себя будет вести, что ты подумаешь, какие проблемы, его можно взять с собой в Лос-Анджелес и хорошенько там повеселиться. Ты решишь, что я отдала его в сумасшедший дом из жестокости или чего-то в этом роде, но это не так – он не может вести самостоятельную жизнь, он нуждается в ежедневном уходе, и в больнице это умеют делать. Они знают, что надо и как. Ты даже в мыслях не держи, что сможешь за ним ухаживать, – нет, это могут только врачи. Если уж я не могу с ним справиться, то ты и подавно. Пойми, папа сейчас именно там, где ему полагается быть; поначалу тебе покажется, что это не так, но потом ты поймешь, что я права.

– Я понял, – кивнул Джек, снял с сестры очки и коснулся своим носом ее. – А ты не своди с меня глаз. Я верю тебе.

– Я полжизни провела, разглядывая твое лицо крупным планом.

– Я не могу наглядеться на тебя, Хизер.

Она запустила руку в волосы, затем вытерла губы тыльной стороной ладони. Джек узнал жест – это кадр из «Последнего автостопщика», Джек Бернс снимает парик и стирает с губ помаду.

– Вы, наверное, решили, я девушка? – проговорила Хизер, почти идеально скопировав голос Джека.

– Неплохо, – сказал он, смотря ей прямо в глаза.

– Здесь не очень-то безопасно останавливаться, – произнесла Хизер точно так, как он в фильме. – Прошу прощения, мне просто чаще удается поймать машину в женском платье. Я стараюсь не платить за ужин, – продолжила она и пожала плечами – точно как Джек.

– Отлично, а можешь показать Мелоди из «Экскурсовода»?

Хизер откашлялась.

– Потерять такую работу – что может быть в жизни лучше? – сказала она; снова в яблочко.

– Так, а как насчет Джонни, переодетого в шлюху? – загорелся он, подумав, что нет на свете женщины, которая сможет сымитировать это.

– Я тебе кое-что скажу, красавчик, – завела Хизер хриплым, пропитым бабьим голосом, – Лестер Биллингс заплатил по счетам и выехал из вашей забегаловки, вот чего! Но зато что у него в номере! Ой, ты не поверишь – там такой бардак!

– Ладно, надевай очки, – сказал Джек, встал с кровати, подошел к ее шкафу, открыв двери, вынул оттуда розовую блузку и приложил себе к груди, прямо с вешалкой.

– Боже мой, готов поклясться – на тебе это выглядит шикарно, – сказала Хизер, словно она Джек, а Джек – Джессика Ли.

Он повесил блузку на место, и они с Хизер пошли на кухню мыть чашки. Джек все никак не мог взять в толк, как это вообще возможно – пятерым чужим людям жить в одной квартире.

– Это же словно жизнь на корабле, – сказал он сестре.

– Я все равно скоро переезжаю, – рассмеялась она в ответ.

Они вышли из дому и пошли обратно той же дорогой к Медоу-парк. У Хизер был с собой маленький рюкзачок, но Джек не стал класть фотоальбом туда, а понес в руках.

На углу Джордж-сквер они увидели пожилого мужчину, совершенно седого, он играл на гитаре и насвистывал. Он каждый день стоит на этом углу, сказала Хизер Джеку, даже зимой, появляется в восемь утра и стоит до самого вечера.

– Он сумасшедший? – спросил Джек.

– Смотря с чем сравнивать, – ответила сестра.

Она рассказывала Джеку, как играет в сквош, кажется, она всерьез им увлеклась; в Эдинбургском университете есть своя команда по сквошу, и Хизер один из лучших игроков. Еще она пару раз упомянула «городских чаек, подлинную казнь египетскую для Эдинбурга».

– А что городские чайки? – сделал круглые глаза Джек.

– Они весь город заполнили, напали даже на одного человека, всего изранили, несчастный провел в больнице бог знает сколько времени!

Они дошли до пересечения Южного моста с Королевской Милей. Джек даже не заметил, что смотрит не в ту сторону, переходя улицу; Хизер схватила его за руку и резко сказала:

– Джек, смотреть надо направо! Я не хочу потерять тебя.

– А я тебя, – сказал он.

– Я про то, как улицу надо переходить.

Джек сомневался, что сумел бы без помощи Хизер найти Старый собор Святого Павла, – он бы заблудился, даже с картой. Церковь пряталась в холме, расположенном между Королевской Милей, Джеффри-стрит (туда был обращен главный фасад собора), узенькой улочкой Каррубер-Клоуз (с которой тоже можно было попасть в собор через боковой вход) и еще более узкой улочкой Норт-Грей-Клоуз (оттуда входа в церковь не было).

Джек рассказал Хизер байку про пьяного, которую много лет назад узнал от мамы. Однажды ночью, незадолго до полуночи, Уильям играл на органе в соборе Святого Павла – он участвовал в так называемом органном марафоне, когда в течение суток на органе играют разные органисты, по часу-полчаса каждый, – и якобы разбудил своей игрой пьяного, уснувшего на улице рядом с церковью. Тот очнулся и принялся поносить всех вокруг.

В этом месте Хизер его перебила:

– Я знаю эту байку, пьяный сказал нечто вроде: «А ну прекратите это блядское черт знает что, я тут, блядь, прилег на ночь, поспать, блядь, что твой ангел, понимаешь, а тут какая-то блядь уселась за свой блядский орган». Ты про это?

– Да-да, что-то в этом роде.

– Я тебе сыграю эту вещь, – сказала Хизер. – Это все или творческое преувеличение, или пьяный уснул на скамье внутри собора. За стенами собора толком ничего не слышно, и если человек заснул на мостовой Каррубер-Клоуз, то даже Боэльманова токката не сможет его разбудить.

Боковая дверь на Каррубер была заперта, они с Хизер зашли через главный вход. В церкви никого не было, но горели масляные лампы у алтаря. Они всегда горят, сказала Джеку Хизер, даже поздно ночью, когда она играет на органе.

– Ночью здесь страшновато, – призналась она. – Но у меня нет выбора, надо тренироваться играть в темноте.

– Зачем? – спросил Джек.

– В темноте происходит много интересного, – сказала ему сестра. – Например, пасхальная всенощная начинается в темноте. Играть без света в принципе несложно, надо только помнить музыку наизусть.

Джек стоял в центральном проходе, лицом к алтарю; ему казалось, что трубы органа ничуть не меньше в высоту, чем витражи.

Церковь не казалась огромной; полумрак окутывал ее, превращал в мир в себе. Находясь здесь, ты забывал, какое снаружи время года и время суток, – только тусклый свет, проходящий сквозь витражи, давал слабый намек на то, что за дверьми день.

Джек подошел к алтарю и долго не мог прочесть надпись «Venite Exultemus Domino»; еще мистер Рэмзи подметил, что у Джека трудности с латынью. Хизер перевела ему:

– Идемте, восславим Господа.

– А, ну конечно.

– Привыкнешь, – сказала сестра.

У алтаря она перекрестилась, сняла рюкзак и села на скамью. Джек сел подле нее.

– Я потом сыграю тебе что-нибудь более нежное, что же до Боэльмановой токкаты – это громкая музыка, ее нельзя играть тихо. А когда ты услышишь, как ее играет он, это будет куда громче, чем здесь. Там совсем другая церковь, – сказала она, покачав головой.

Хизер словно преобразилась – за мануалом она стала другой, мощной и яростной, так она нажимала на клавиши; Джек ничего подобного не ожидал. Да и музыка – о, ничего громогласнее, ничего резче он никогда не слышал. Орган выдыхал в воздух новые аккорды, а старые продолжали разноситься по собору эхом; мануальная скамья дрожала. Казалось, это не церковная музыка, а саундтрек к фильму про вампиров – сцена погони из готического романа.

– Черт меня побери! – воскликнул Джек, забыв, где находится.

– Вот, теперь ты понял, о чем речь, – сказала Хизер и убрала руки с мануала; гулкое эхо продолжало разноситься по собору. – А теперь иди на улицу и посмотри, услышишь ты музыку или нет.

Она продолжила играть Боэльманову токкату; при первых же нотах у Джека застучало сердце.

Он вышел на Джеффри-стрит и прошелся по улочке Норт-Грей-Клоуз, к Королевской Миле и обратно. Улочка грязная, пахнет мочой и пивом, везде валяются осколки бутылочного стекла, пустые пачки из-под сигарет, обертки от жвачки. Пройдя половину улицы, Джек приложил ухо к стене собора – слышно, но еле-еле, только-только можно мелодию уловить.

На Королевской Миле органа и вовсе не слыхать, – может быть, заглушает толпа; на других улицах тоже не слышно, на Каррубер-Клоуз мешают кондиционеры и вентиляторы, орган доносится лишь как невнятное бормотание. Но когда Джек вернулся в собор, Старик Уиллис обрушился на него всей своей Боэльмановой мощью. Сестра старалась изо всех сил, Джек чуть не оглох.

Как Хизер и говорила, рассказанная история – художественное преувеличение, или же действительно пьянчуге не повезло и Боэльман застал его спящим на скамье внутри собора. Главное в байке другое – Уильям Бернс специально решил сыграть на пределе громкости, чтобы все, кто находился в соборе, включая Алису и следующего органиста, вынуждены были бежать, спасая собственные уши, и ожидать конца токкаты снаружи под дождем.

– Наверное, это был один из папиных маниакально-депрессивных эпизодов, – сказала сестра Джеку. – Думаю, история именно об этом. Он выгнал твою маму под дождь, так сказать.

– У папы МДП? – спросил Джек.

– Нет, синдром навязчивых состояний, но у него случаются маниакально-депрессивные эпизоды. У тебя разве их не бывает, Джек?

– Может быть, откуда мне знать.

Хизер стала играть потише – Боэльман закончился.

– Это ария из генделевского «Соломона», – сказала она так же тихо, как играла.

– А у тебя бывают такие эпизоды? – спросил Джек.

– Еще бы. Я хочу то всегда быть с тобой, то навсегда тебя покинуть и не видеть больше. Я хочу видеть тебя, рядом со мной, на подушке, спящим, смотреть на твои глаза утром, когда ты еще не проснулся, а я лежу рядом, жду, когда ты поднимешь веки. Я не про секс.

– Я знаю.

– Я хочу жить с тобой, никогда больше не расставаться, – продолжила Хизер.

– Я понимаю.

– А то я хочу, чтобы тебя вообще не было, чтобы папа никогда не говорил мне про тебя, не рассказывал, что у меня есть брат; не хочу больше смотреть твои фильмы, хочу, чтобы все сцены с тобой, которые я помню наизусть, вдруг исчезли из памяти, словно этих фильмов никто никогда и не снимал.

Хизер говорила и играла одновременно, но темп ускорился, орган стал звучать громче, сестре приходилось почти кричать, чтобы Джек слышал ее на фоне эха.

– Нам просто нужно больше времени провести вместе, – сказал он.

Хизер с силой обрушила руки на мануал, раздался какой-то жуткий немузыкальный звук. Она скользнула по скамье и что было сил обняла брата за шею, прижала его к себе.

– Увидевшись с ним единожды, ты должен приходить к нему постоянно, Джек. Ты не смеешь появиться в его жизни на один миг и потом пропасть. Он любит тебя, – сказала Хизер. – Если ты сможешь ответить ему тем же, я тоже полюблю тебя. Если ты не найдешь в себе сил быть с ним, я буду вечно презирать тебя.

– Ясное дело, – сказал Джек.

Она оттолкнула его так яростно, что Джек подумал, она собирается дать ему пощечину.

– Если ты не Радужный Билли, не смей швыряться в меня его репликами! – рявкнула Хизер.

– Хорошо, хорошо, – пробормотал он и протянул к ней руки; она позволила обнять себя, он поцеловал ее в щеку.

– Нет, это так не делается, сестру целуют не так, – сказала она. – Ты должен целовать меня в губы, но не как свою девушку – губы не раскрывай. Вот так, – сказала она и поцеловала его, потерлась своими сухими губами о губы Джека.

Кто бы мог подумать, что Джек Бернс будет переполнен счастьем от такого целомудренного поцелуя? Но ему было уже тридцать восемь лет, а он впервые целовал свою сестру.

Они провели ночь в Джековом номере в отеле «Балморал», заказали ужин по телефону у портье и посмотрели какой-то дрянной фильм по телевизору. В рюкзачке у Хизер оказалась зубная щетка, очень большая футболка (вместо ночной рубашки) и чистая одежда на завтра.

Она все-все спланировала заранее, даже воплощение желаний, про которые говорила Джеку в соборе, – положить его рядом, увидеть его лицо, когда он спит, увидеть, как утром он открывает глаза, а она лежит подле него, просто смотрит, ждет, когда Джек проснется.

Хизер рассказала Джеку про своего ирландского приятеля – ничего особенного; ее настоящая большая любовь был учитель музыки в Белфасте. Он был женат, и она это знала; он пообещал ей уйти от жены, но в итоге ушел от Хизер.

Джек рассказал сестре про миссис Машаду, а также про миссис Адкинс, Лию Розен и миссис Стэкпоул – тех, кто нанес ему первые травмы, тех, кто первыми оставил на нем несмываемую печать и заразил разочарованием в самом себе. Он рассказал Хизер про Эмму и про миссис Оустлер, про Клаудию и ее дочь – и про все остальное, даже про психопатку из Бенедикт-Каньон, которой слышались стоны и крики жертв банды Чарльза Мэнсона, когда дули ветры Санта-Ана.

Хизер сказала Джеку, что отдала девственность одному из учеников Уильяма, тот учился в университете, а она еще ходила в школу.

– В то время мы играли примерно на одном уровне, сейчас же я играю много лучше.

Джек рассказал Хизер, что последние пять лет главная женщина в его жизни – доктор Гарсия.

Хизер сообщила, что тратит на немецкий столько же времени, сколько на музыку (орган, флейту и фортепиано). С мамой она говорила по-немецки, потом учила немецкий в школе и университете, из-за интереса к Брамсу, а теперь у нее появился и третий повод овладеть языком по-настоящему. Если она пробудет в Эдинбурге еще два-три года, ее в любом месте оторвут с руками. Органист она уже очень хороший, за это надо сказать спасибо Джону Китчену, который взял ее в ассистенты. Так что через два-три года, если немецкий у нее будет на уровне, Хизер сможет переехать в Цюрих и найти там работу.

– А почему в Цюрих? – спросил Джек.

– Там есть университет, консерватория и какое-то неимоверное количество церквей для такого небольшого города, то есть целая куча органов. И я смогу видеть папу каждый день, а не раз в четыре – шесть недель.

– Так папа в Цюрихе?!

– А я ни разу не сказала, что он в Эдинбурге. Я сказала лишь, что твой путь к нему лежит через меня.

Джек приподнялся на локте и посмотрел сестре в лицо: улыбается, золотые волосы заткнуты за уши. Она обняла Джека за шею и подтянула его к себе – он забыл, что без очков она может видеть его лишь с очень близкого расстояния.

– Так мы едем в Цюрих? – спросил Джек.

– В этот раз ты едешь туда без меня, – сказала Хизер. – В первый раз ты должен увидеться с ним один на один.

– Как у тебя хватает денег на ежемесячные полеты в Цюрих? – спросил Джек. – Нет, ты должна позволить мне платить за это.

– Лечебница обходится в триста пятьдесят тысяч швейцарских франков в год, это примерно двести пятьдесят тысяч долларов. Если ты готов их платить, на самолет я найду денег сама. – Oнa уложила Джека рядом с собой на подушку. – Если ты и правда хочешь купить мне квартиру, лучше купи что-нибудь побольше сразу в Цюрихе, для нас обоих, – предложила Хизер. – Я родилась в Эдинбурге, тут мне твоя помощь не нужна.

– Да я целый дом куплю в Цюрихе! – пообещал Джек.

– Ты опять бежишь впереди паровоза, – сказала Хизер.

Он не заметил, когда она заснула, да и не знал, заснула ли. Первое, что он увидел, проснувшись, было ее лицо – ее огромные карие глаза, в паре сантиметров от него, ее крошечный нос почти касается его носа.

– Я нашла у тебя четыре седых волоса, – заявила она.

– Ну-ка, дай мне посмотреть, есть ли седина у тебя, – сказал Джек; ее волосы сверкали золотом. – Нет, пока еще нет.

– Это потому, что я счастлива – по большому счету, я имею в виду. Вот посмотри на меня – этой ночью я спала с кинозвездой, и выяснилось, что в этом нет ничего особенного! Ерунда, как сказал бы Радужный Билли.

– А для меня эта ночь очень много значит, – сказал Джек.

Хизер обняла его:

– Ну, по правде сказать, для меня она тоже очень-очень много значит.

Пока Джек мылся в душе, Хизер сходила к портье и перебронировала брату билеты – рейс из Эдинбурга в Цюрих через Амстердам, затем в Лос-Анджелес из Цюриха. Она же договорилась, что в тот же день после полудня его примут врачи санатория в Кильхберге, пять докторов и один профессор. Хизер выдала Джеку брошюрку про лечебницу с планом и фотографиями; из здания больницы открывался вид на Цюрихское озеро. Кильхберг находился на западном берегу озера – цюрихцы называли его левым берегом – в четверти часа езды от центра города.

Итак, Джек отправлялся в Швейцарию сразу после завтрака; Хизер забронировала ему номер в отеле «Шторхен».

– Может быть, «Бор-о-Лак» понравился бы тебе больше, но «Шторхен» милая гостиница и стоит прямо на берегу реки.

– Мне она отлично подойдет, – заверил Джек.

– Врачи первоклассные, я уверена, они тебе понравятся, – сказала Хизер и отвела глаза.

Они сидели в отеле «Балморал» в кафе, где подают завтрак постояльцам, – полно туристов, все семьи с маленькими детьми. Джек сразу понял, Хизер опять нервничает, точно так же как вчера, во время их первой встречи. Он попытался взять ее за руку, она убрала руку.

– Люди подумают, что мы спали друг с другом – в смысле, по-настоящему, – сказала она. – Бывать с тобой на людях, оказывается, непросто, нужна привычка.

– Ты привыкнешь, – сказал Джек.

– Только, пожалуйста, будь осторожен! – выпалила она. – Ради бога, нe делай никаких глупостей!

– Ты умеешь читать по губам? – спросил Джек.

– Джек, пожалуйста, не делай никаких глупостей там! – повторила Хизер, сделав сердитое лицо, – считала, видимо, что сейчас не до игр.

Джек даже не шепотом, а совсем без звука, одними губами, медленно и четко произнес:

– У меня есть сестра, и я люблю ее.

– Ты снова бежишь впереди паровоза, – сказала Хизер, но Джек понял, что она все прочитала правильно. Посмотрев на часы, сестра добавила: – Нам пора в аэропорт.

В такси она думала о чем-то своем, не обращала ни на что внимания. Заговорив, она опять отвела глаза:

– Когда ты увидишься с ним, проведешь с ним сколько-то времени, позвони мне.

– Разумеется.

– Ты должен сказать лишь: «Я люблю его». Больше ничего говорить не надо, но это ты сказать обязан, понял?

Хизер снова играла Боэльманову токкату или что-то не менее резкое, невидимая клавиатура располагалась в этот раз у нее на бедрах.

– Хизер, ну что ты. Пора тебе уже перестать беспокоиться на мой счет.

– А ты умеешь читать по губам? – спросила она его.

– Все актеры умеют читать по губам, – ответил Джек.

Хизер лишь уставилась в окно машины и ничего не сказала, сжав губы так же сильно, как в тот миг, когда впервые поцеловала своего брата.

Она заплатила за такси (Джек даже кошелька вынуть не успел). Он не думал, что она станет провожать его до аэропорта, Хизер же не только зашла с ним в здание, но довела до стойки регистрации. Было ясно, что этот путь она проделывает не впервые.

– Надеюсь, тебе понравится Швейцария, – сказала Хизер, водя носком туфли по полу.

На ней были синие джинсы и футболка, немного темнее вчерашней, за спиной рюкзачок, что делало ее больше похожей на студентку, чем на преподавателя. Если не обращать внимания на постоянно пребывающие в движении пальцы, никогда не скажешь, что она музыкант. Просто красивая девушка небольшого роста, только очки и решительная походка придают ей серьезности.

У металлодетектора работник службы безопасности проверил Джеков паспорт и сумку; дальше Хизер было нельзя. Джек хотел поцеловать ее на прощание, но она отвернулась.

– Я не прощаюсь с тобой, Джек. Так и запомни: никаких прощаний, – сказала она, все так же водя носком туфли по полу.

– Как скажешь, – ответил он.

Теперь их разделяла стеклянная стенка; он направился к выходу на посадку, но, оборачиваясь, видел сестру сквозь стекло. Он все оборачивался и оборачивался, и наконец она тоже подняла на него глаза. Она указала пальцем себе на сердце и заговорила – как Джек, не произнося ни звука, одними губами:

– У меня есть брат, и я люблю его.

– У меня есть сестра, и я люблю ее, – так же беззвучно ответил ей Джек.

Перед стеклом встали какие-то люди, и Джек на миг потерял из виду Хизер.

Тут к нему подошли две юные девицы, одна белая, другая черная. Черная, с пирсингом в носу, сказала:

– Ты ведь не Джек Бернс? Нет, конечно, ты не Джек Бернс, признавайся.

– Я готова спорить на что угодно: он не Джек Бернс, – сказала ее белая подруга; плечи обгорели на солнце, нос облезает.

Американки, университетские студентки, возвращаются домой после летней поездки по Европе, подумал Джек; обернувшись к стеклу, он уже не увидел сестры.

– А вот и нет, я этот самый Джек Бернс и есть, – ответил он.

Джек не мог им этого объяснить, но чувствовал – он и правда впервые в жизни по-настоящему стал Джеком Бернсом, вот как!

– Вы угадали, я и правда он. Да-да, я Джек Бернс.

Почему-то он был рад, что они его узнали. Однако на лицах девушек отразилось откровенное недоверие; если миг назад им было жутко любопытно, то сейчас им ни с того ни с сего стало на Джека абсолютно плевать.

– Попытка не засчитывается, парниша, – издевательским тоном сказала белая. – Уж нам можешь лапшу на уши не вешать. Мы-то знаем, какой на самом деле Джек Бернс.

– Это вы о чем?

– С такой-то рожей – как у нормального, обыкновенного человека – и притворяется, будто он Джек Бернс! – сказала белая.

– С такой-то сияющей от счастья рожей – и притворяется! Не-ет, нас так просто не проведешь, – сказала черная.

– Но я правда Джек Бернс! – неубедительно произнес Джек.

– Послушай, дружок, – ну не умеешь ты играть, даже не пытайся. Вдобавок ты слишком старый, кто тебе поверит!

– Ну сам посуди, когда это Джек Бернс выглядел нормальным, как ты? Когда это он говорил таким искренним тоном?

– Ну ладно, даем тебе еще одну попытку. Изобрази нам нуар, – сказала белая.

– Ну давай, ну покажи нам, ну скажи – ну хотя бы одну реплику настоящего Джека Бернса! – добавила черная.

Где же Хизер, когда она мне так нужна? Где папа, который, говорят, знает все мои реплики наизусть? Эй, на помощь!

Девушки пошли прочь. Джек вытащил из брюк рубашку и приложил ее подол к груди, словно примеряет платье на вешалке.

– Боже мой, готов поклясться – на тебе это выглядит шикарно, – сказал он.

Ох, вот ужас-то, а ведь и правда ни капли не похоже на вора, которого Джессика Ли застала за копанием в собственном платяном шкафу!

– Ой, приятель, не смеши! – крикнула ему белая.

– Знаешь что? – подхватила черная, сверкая на весь аэропорт пирсингом. – Если бы сейчас тебя видел настоящий Джек Бернс, он бы помер со смеху!

– Потерять такую работу – что может быть в жизни лучше? – крикнул им вслед Джек, но они даже оборачиваться не стали.

Боже, какой ужас! Как плохо он это произнес! Даже Бешеный Билл Ванфлек выкинул бы этот дубль в корзину.

Только ничего удивительного в этом не было – ведь сейчас Джек не играл. Не просто не играл, а словно забыл, как вообще на свете играют! У него есть сестра, и он любит ее; минуту назад она сказала ему, что тоже любит его. В этот миг Джек бросил играть. Он наконец-то стал самим собой.

Глава 38. Цюрих

Когда татуирован последний чистый участок кожи и тело превратилось в заполненный дневник, разные люди поступают по-разному.

Алиса утверждала, что некоторые просто продолжают татуироваться – поверх старых наколок. Спустя известное время их тела делаются черными как ночь и рисунков разглядеть уже нельзя. Джек однажды видел такого клиента у Алисы – его руки от запястий и до плеч представляли собой сплошную черноту, казалось, это у него ожоги. В менее радикальных случаях рисунки, наложившись друг на друга, превращаются в этакий лабиринт, абстрактную картину, словно бы хозяин тела несколько раз завернулся в полупрозрачную шаль с узорами.

Для других же татуированная кожа превращается в святыню; они и мысли не допускают татуироваться поверх какой-либо старой татуировки, закрыть новой даже часть старой для них немыслимо. В случае Уильяма не так важно даже то, что большинство его татуировок были выполнены знаменитыми тату-художниками, ибо и в самых неудачных работах запечатлена музыка, дорогая его сердцу. И музыка, и слова оставили на нем несмываемые следы – не только на коже, но и на душе.

Хизер рассказала Джеку, что у папы на теле нет пустых мест, все татуировки немного накладываются одна на другую, так что тело выглядит письменным столом, целиком закиданным страницами с самой разной музыкой – токкатами, прелюдиями, гимнами и так далее; на стол накидали столько нотной бумаги, что столешницы уже не видно.

На спине у Уильяма, если приглядеться, под всеми парусами плывет корабль; он удалялся, обратившись к зрителю кормой, но рассекает не волны, а ноты, которые, кажется, готовы его поглотить. Ими же украшены и паруса, но корабль слишком далеко отошел от берега, что там за музыка, не разобрать. Это и есть работа Герберта Гофмана, но, как сказала Хизер, на фоне «бесконечных нотных пространств» тела папы корабль едва заметен; «Моряцкая могила», она же «Последний порт», куда меньше, чем думал Джек, и тонет в океане звука.

Папин любимый пасхальный гимн «Христос Господь воскрес сегодня» частично перекрывается вальтеровским[25] «Wächst auf, ruft uns die Stimme», первые две ноты которого располагаются там, где должны были быть ноты гимна – для хора, поющего «Аллилуйя». В других местах применялся схожий прием – на баховское рождественское «Jesu, meine Freude» накладывалось бальбастровское[26] «Joseph est bien mariè», так что слово «Largo» над нотами Баха наполовину закрыто.

И слова, и музыка из генделевского «Мессии» (хор «Ибо у нас родился сын») на полпути превращались в токкату из Пятой симфонии Видора, опус номер 42; на татуировке были выведены и сами слова «Оп. 42», и имя композитора. Джек с удивлением узнал, что папа всегда требовал татуировать имена композиторов целиком, не просто «Бах» или «Видор», но обязательно «Иоганн Себастьян Бах», «Шарль Мария Видор», причем они должны были быть написаны особым наклонным шрифтом, который со временем делалось почти невозможно разобрать.

Потому что чернила выцветают; от времени пострадали многие татуировки Уильяма, среди них «Мелодия для трубы» ре мажор Джона Стэнли, располагавшаяся у него на груди в районе правого легкого, – ноты для педали совершенно нельзя было разобрать, как и слово «Vivo» над первой нотой литаний Алена. Цитата из Алена, однако, выжила, благо располагалась на ягодицах, французский оригинал на левой, английский перевод на правой; воистину, даже сама юность быстрее покинет тело Уильяма, чем эти слова:

Разум бессилен идти вперед.

Лишь вера, как прежде, несется ввысь.

И то правда: у самого Уильяма еще остались силы идти вперед, а вот у его разума – нет. Именно это и говорила Джеку сестра. Каждый квадратный сантиметр папиной кожи выстрадан, в каждой ноте – смысл и позиция. У каждой его татуировки своя история, каждая – необходима. И места на коже у него больше нет – ему осталась лишь вера.

– Ты поймешь, о чем я толкую, когда увидишь его обнаженным. Хочешь ты или не хочешь, а это обязательно произойдет.

– Но почему? – спросил сестру Джек.

Хизер не стала вдаваться в подробности. Мысль об обнаженном отце преследовала Джека весь полет до Цюриха, и сказать, что перед посадкой Джек был напуган, значит ничего не сказать.

Швейцарцы, предупредила брата Хизер, обязательно запоминают, как тебя зовут, и рассчитывают, что в ответ ты хорошо затвердишь их имена. Перед камерой память еще ни разу не подводила Джека, но ему предстояло такое испытание, что он не мог не сомневаться в собственных способностях его пройти, и отнюдь не только актерских. Персонажи, которых ему предстояло встретить в Кильхберге, носили устрашающе сложные имена и играли тесно взаимосвязанные роли, которые, подобно папиным татуировкам, иногда накладывались друг на друга.

Джек как мог изучил ожидающих его в Цюрихе пятерых докторов и одного профессора; он как мог постарался вообразить их себе до встречи. Ведь не ему предстояло играть в этой постановке – им. Их заботам был вверен его отец, и перед Джеком стояла задача выучиться у них всему, чему только можно.

Руководил клиникой немец, профессор Лионель Риттер. По-английски, сказала Хизер, он говорит хорошо, а что он постоянно повторяется – это простительно, он лишь старается быть как можно более дипломатичным. Одет с иголочки, хотя несколько неформально, – подтянутый, спортивного вида человек, искренне гордящийся 136-летней историей возглавляемой им частной психиатрической лечебницы. Джек представил его себе этаким Дэвидом Нивеном с теннисной ракеткой в руках.

Заместителем профессора Риттера был доктор Клаус Хорват, австриец, приятный, миловидный джентльмен, по словам Хизер, атлетического телосложения, любитель горных лыж. Уильяму очень нравилось беседовать с ним о горнолыжном спорте, сам же доктор Хорват был весьма высокого мнения о лечебных достоинствах программы Кильхберга по джоггингу – Уильям не разочаровал его и с удовольствием участвовал в пробежках, несмотря на свои шестьдесят четыре года. Джек был не в состоянии представить себе, как совершает пробежки полностью татуированный отец, а доктора Хорвата мог вообразить себе лишь как человека с австрийским акцентом на манер Арнольда Шварценеггера – ну и, может быть, веселого нрава (доктор Хорват – неисправимый оптимист) на манер комедийного персонажа Арнольда, из фильма, где он играет брата Денни Де Вито.

Второй немец, доктор Манфред Бергер, невролог и психиатр, заведовал в клинике геронтопсихиатрическими делами. Сестра сказала Джеку, что папа до сих пор выглядит очень молодо и по ведомству доктора Бергера покамест не проходит. Доктор Бергер, по ее словам, «человек фактов», он обожает докапываться до сути и не терпит сомнений.

В самом начале пребывания в Кильхберге у Уильяма постоянно менялось настроение – симптоматика, могущая свидетельствовать об МДП. Папа то пребывал в эйфории, то впадал в дикую ярость; целую неделю он мог чувствовать себя отлично, почти не спать (от радости и энтузиазма), а затем долгое время валяться в глубочайшей депрессии. Оказалось все же, что у Уильяма нет МДП. Но доктор Бергер отказывался отводить этот диагноз, пока не будут сделаны все необходимые исследования.

Доктор Бергер, сказала Джеку Хизер, занимался тем, что «исключал» все на свете. Вдруг у Уильяма опухоль мозга? Едва ли, говорил сам себе доктор Бергер, но простое исследование может «исключить» такое предположение. Эйфория, сменяющаяся яростью, может быть спровоцирована болезнью под названием «эпилепсия височных долей»; этот диагноз тоже можно «исключить», что доктор Бергер и сделал. А затем отвел и МДП.

Доктора Бергера нельзя было обескуражить, – казалось, он в любой ситуации заранее ждал оказаться неправым, однако это не смущало его; он не из тех, кого пугают неудачи, он всегда идет вперед.

Джек удержался от вывода, что самые интересные психиатрические заболевания нельзя ни легко диагностировать, ни легко излечить. В конце концов, любой, кто увидел бы полностью покрытое татуировками тело Уильяма, решил бы, что этот человек страдает от навязчивых идей. А если тебе больно играть на органе, но тем не менее ты не можешь не играть, ибо сходишь с ума, – ну как в такой ситуации не впадать то в эйфорию, то в депрессию?

Но доктор Бергер обожал факты; он лишь исключал невозможное, не пытаясь переходить от общих предположений о диагнозе к более конкретным. В команде врачей он был незаменим, хотя, возможно, не так приятен в общении, как остальные. Немец, он перенял швейцарскую привычку долго-долго и изо всех сил жать тебе руку; по словам Хизер, доктор Бергер пытается регулярно ставить рекорды по силе и продолжительности рукопожатия, видимо из желания превзойти швейцарцев.

Странный персонаж, решил Джек и вообразил его кем-то средним между Джином Хэкменом и Томми Ли Джонсом. Как выяснится, ничего дальше от действительности и представить себе было невозможно.

Перечислив мужчин, Хизер перешла к женщинам; они, по ее мнению, самые грозные врачи на целом свете. Прежде всего – швейцарка доктор Регула Хубер, ведающая болезнями внутренних органов, энергичная блондинка лет сорока с небольшим. В Кильхберге много пожилых пациентов, у врача ее специальности в такой клинике работы невпроворот. Пожилые пациенты, как правило, поступали в клинику по просьбе родственников и покидать ее были не вправе.

Хизер сказала Джеку, что много раз встречалась с профессором Риттером и его командой и не было случая, чтобы доктора Хубер не вызвали по пейджеру разбираться с какой-нибудь чрезвычайной ситуацией. Что касается Уильяма Бернса, который поступил в больницу по просьбе дочери, но не только не имел ничего против, а был весьма доволен жизнью в Кильхберге (он остался там с радостью!), то в его случае доктор Хубер, как и доктор Бергер, первым делом захотела кое-какие вопросы «исключить».

Может быть, у папы что-то не так со щитовидной железой – при дисфункциях этого органа больному может быть холодно? Оказалось, нет. Может быть, у папы болезнь Куршманна – Штайнерта? Слава богу, нет! И почему Уильям Бернс худой как швабра? А вот почему – он не пьет и полагает переедание за грех. Папа сам себя посадил на строгую диету, словно он жокей, фотомодель или актер (яблоко от яблони, сами видите, недалеко падает).

Артрит Уильяма лечила, точнее, пыталась лечить именно доктор Хубер. Недавно она попробовала новое противовоспалительное лекарство, у которого теоретически меньше побочных воздействий на желудочно-кишечный тракт, но у Уильяма оно вызвало такое сильное раздражение в кишечнике, что от курса пришлось отказаться. Доктор Хубер вернулась к более стандартным наружным медикаментам.

Она также считала, что пациенту может помогать и плацебо – если пациент в это верит. И совершенно не возражала ни против любви Уильяма к расплавленному парафину и ледяной воде, ни против коктейля из глюкозамина с акульими хрящами, ни против медных браслетов – он носил их все время и снимал, лишь садясь за инструмент.

Хизер сказала, что ей нравится доктор Хубер и ее прагматический подход. Джек почему-то решил, что она похожа на его любимую актрису Франсес Макдорманд.

Еще один представитель Германии, доктор Рут фон Pop, странным образом называлась просто «начальник отдела» – неизвестно какого. Возможно, эта информация сознательно не разглашалась. Высокая женщина с великолепной гривой рыжих волос с седой прядью (Хизер говорила, что прядь естественного происхождения, но этого, конечно, не может быть), от такой глаз невозможно отвести; ведет себя по-королевски, как настоящий начальник. Обычно она позволяла остальным высказываться первыми, но всем своим видом показывала (намеренно), что коллеги неоправданно долго тянут время. Она точно знала, когда следует тяжело вздохнуть, и постоянно теребила в длинных пальцах карандаш (ни разу на памяти Хизер его не уронив). Если ей было что сказать, она делала это последней, зато, как правило, таким тоном, что становилось ясно – все сказанное до нее либо чушь, либо невероятно нелепо сформулировано, а ее слова – окончательная и непреложная истина; при этом она неизменно поворачивалась к аудитории в профиль, чтобы всем был виден ее острый подбородок – хоть сейчас бери и чекань с нее монету.

– С другой стороны, – обычно начинала она, словно возглавляла отдел сомнений, словно седая прядь на ее голове означала ту самую неясную серую область неизвестного.

Деньги доктору фон Pop явно платили за то, чтобы она заставляла коллег чувствовать себя неуверенно; она обожала указывать им на те аспекты любого психического заболевания, которые в принципе невозможно «исключить».

В Кильхберге Уильяма считали образцовым пациентом. Он и правда с радостью живет там, – в конце концов, он ни разу не пытался бежать. Он редко жаловался на больницу и на то, как его лечат. Да, порой он давал себе волю – ему случалось впадать в гнев и вести себя иррационально, однако такое случалось куда реже, чем пока он жил вне пределов лечебницы. Хизер твердо стояла на своем – в Кильхберге папа на своем месте; удивительно, но Уильям, кажется, целиком и полностью с ней соглашался. Может быть, ему даже понравилась эта мысль, весело спрашивал коллег доктор Хорват.

Но доктор фон Pop задала коллегам вопрос, который никому из них не пришел в голову.

– Кто знает, может быть, все наши пациенты страдают вдобавок к своим болезням еще и госпитализмом? – спрашивала она всякий раз, когда, казалось, все обо всем договорились и все стало ясно. – Кто знает, может быть, в случае Уильяма наш курс лечения оказался слишком успешным? Ведь если он рад быть здесь, если ему у нас нравится – не значит ли это, что мы привили ему зависимость от нашего заведения? Я просто спрашиваю, – неизменно добавляла она, не без удовольствия сея в коллегах зерна сомнения.

Доктор фон Pop не уставала задавать вопрос, почему Уильяму то и дело холодно.

– Все-таки какой пусковой механизм у этого симптома? – частенько спрашивала она; Хизер заранее объяснила Джеку, что в Кильхберге обожают термин «пусковой механизм» и прилагательное «пусковой».

Именно доктор фон Pop предположила, что у Уильяма нарциссический тип личности, а может быть, даже и нарциссизм как болезнь. Он каждый день мыл свои длинные, как у хиппи, седые волосы с шампунем и терпеть не мог, если не находил на месте именно такой тип геля и именно такой тип шампуня, который потребовал; однажды, когда в фене перегорел предохранитель, у папы случился приступ – он орал как резаный и бегал голый по палате. Ну и конечно, педантичность, с которой он выбирал себе татуировки, тщательность, с которой он их скрывал, – обычно он, даже летом, носил длинные носки и длинные брюки, а также рубашки с длинными рукавами, застегивая ворот у самого горла. Правда, если Уильям Бернс хотел показать кому-либо свои татуировки, он их показывал все разом.

Шизофреники частенько носят длинные брюки и рубашки с длинными рукавами – так они чувствуют себя защищеннее. Однако диагноза «шизофрения» папе не поставили. Доктор фон Pop лишь регулярно обращала внимание на его педантизм, на его тщеславие (скажем, на то, как строго он следил за весом):

– Вам не кажется, что наш Уильям – невозможный перфекционист? Я просто спрашиваю.

Из-за мануала, как было сказано, Уильяма выгнал артрит – именно он причина его раннего ухода на пенсию, а тот, в свою очередь, вызвал проблемы по психиатрической части. Но ведь Уильям мог бы продолжать преподавать, сказала Хизер. Он мог бы даже вести классы фортепиано, хотя и не в таком объеме, как прежде, – а уж теорию и историю музыки мог бы преподавать без труда. И тем не менее он ушел на пенсию резко и полностью – и, пожалуй, отказываться от всего сразу в самом деле не стоило.

– Коллеги, посмотрите. Некто находит себя неспособным соответствовать неким прежним стандартам, отвечать некоторым прежним ожиданиям и в результате рано уходит на пенсию. Не этот ли симптом чрезвычайно характерен именно для нарциссизма? – вопрошала доктор фон Pop; фраза «Я просто спрашиваю», хотя и не всегда произносилась, всегда подразумевалась.

– В общем, тот еще персонаж, – сказала Джеку сестра. – Характер, «чрезвычайно характерный» для начальника отдела, характернее не придумаешь!

Воображая доктора фон Pop, Джек не мог не нарисовать ее в виде доктора Гарсия – та тоже очень хорошо умела слушать и задавать массу неожиданных вопросов. Ну и конечно, ее характер – вот уж начальник так начальник!

Последний, но оттого не менее важный игрок в команде – доктор Анна Елизавета Крауэр-Поппе, симпатичная молодая женщина, властная, но не замкнутая, всегда ходит в накрахмаленном белом больничном халате (видимо, не для того, чтобы подчеркнуть свой врачебный профессионализм, а чтобы лучше защитить свою модную одежду, – она была швейцарка, но Хизер утверждала, что в Швейцарии такую красоту найти невозможно).

Доктор Крауэр-Поппе выглядела столь же безупречно, сколь парижская или миланская фотомодель из журнала «Вог», – слишком шикарная, слишком модная для швейцарки, и тем не менее она родилась и выросла в Цюрихе и знала город так же безупречно, как свою специальность – в Кильхберге она ведала фармакологией. Коллеги полагали, что она знает выписанные ею рецепты не хуже, чем содержимое своего бесконечного гардероба.

Она места себе не находила, узнав, что новые противовоспалительные препараты «без побочных эффектов» вызвали у Уильяма тем не менее кишечное расстройство. То, что им приходится лечить его от артрита местными наружными средствами, – просто возмутительно! При упоминании процедур с расплавленным парафином у доктора Крауэр-Поппе непроизвольно сжимались кулаки, особенно когда ей приходилось видеть, как он счищает застывший парафин с пальцев и вокруг него образуется «зона отчуждения», засыпанная парафиновыми крошками, а когда Уильям погружал руки в ледяную воду, в такие моменты доктора Крауэр-Поппе, видимо, посещала мысль немедленно переодеться. На его медные браслеты она вообще смотреть не могла, а глюкозамин с акульими хрящами презрительно называла «народным снадобьем».

Но если артрит казался непобедимым, то синдрому навязчивых состояний пришлось перед доктором Крауэр-Поппе несколько отступить. Ей удалось найти для Уильяма нужный антидепрессант, точнее, два, золофт и серопрам, оба – из класса селективных ингибиторов обратного захвата серотонина. На Уильяма они успешно оказывали успокаивающее воздействие.

Правда, у этих препаратов были и побочные эффекты. Хизер сказала, что отец смирился и с головокружением, и с сухостью во рту, и с сонливостью, и с потерей аппетита (с последним легче всего, Уильям с такой страстью поддерживал себя в форме, что, видимо, пребывал в восхищении от лекарств, провоцирующих утрату аппетита). Он жаловался лишь на периодические, но длительные и болезненные эрекции, а также на некоторые «изменения» в своих сексуальных интересах и способностях (Хизер не стала уточнять). Со временем, однако, он, судя по всему, привык и к этим побочным эффектам.

На его моторике антидепрессанты не сказывались, играть он мог не хуже, чем прежде, не забыл ни ноты из выученных наизусть произведений и с легкостью играл с листа.

Доктор Крауэр-Поппе боялась, что может пострадать его способность сосредоточиваться, и Уильям в самом деле признался, что теперь легче отвлекается на посторонние вещи. Ему дольше приходится заучивать новые произведения, иногда он жаловался на усталость, чего раньше тоже не было. Он говорил, что привык располагать бо́льшим запасом внутренней энергии; с другой стороны, он стал лучше спать.

Доктор Крауэр-Поппе тщательно следила, не появятся ли в поведении Уильяма признаки безразличия и эмоциональной холодности – длительный прием антидепрессантов может приводить к таким последствиям. Ничего подобного. По словам Хизер, папа ни к чему на свете не мог относиться безразлично и, «к сожалению», по-прежнему был чрезвычайно эмоционален.

Антидепрессанты в самом деле помогли Уильяму, полагала доктор Крауэр-Поппе. Она указывала, что среди «изменений в сексуальности» не значилась импотенция (вполне возможный побочный эффект), а потому считала «компромисс» между позитивными и негативными последствиями употребления ее таблеток приемлемым. Джек не смог ей возразить.

В самолете Джек сидел как на иголках – так ему хотелось поскорее увидеться со всеми этими людьми. Он был рад, что сначала увидится с ними, а не с отцом.

Когда Уильям Бернс встретил маму Джека, ему было двадцать пять, когда Джек родился – двадцать шесть. А сам Джек – сколько бы лет он прожил в браке в том возрасте? Что, если бы он родил ребенка в двадцать шесть, когда они с Эммой сидели в Лос-Анджелесе и жгли свои свечи с обоих концов? Какой бы из него вышел отец?

Джек знал, что ему ответит на этот вопрос доктор Гарсия – он услышит ее любимое «хм».

Джек оставил вещи в отеле «Шторхен» на Вайнплац (центр города, мощенные булыжником улицы, в большинстве своем пешеходные). Окна его номера выходили на реку Лиммат, по ней плавали прогулочные трамвайчики. Каждый час звонили колокола, – кажется, Цюрих страдает от навязчивой идеи «наблюдать часы». Джек принял душ, побрился и оделся к обеду, хотя стрелка часов едва перевалила за полдень.

Взяв такси из аэропорта, Джек сначала решил поехать прямо в Кильхберг, однако встреча с врачами была назначена на три часа, а он не хотел рисковать – что, если он неожиданно наткнется на отца? Тот, конечно, Джека не ждет, но узнать его непременно узнает.

Джек сомневался, правильно ли поступают врачи, не сообщая отцу заранее о его визите, но Хизер убедила его, что это необходимо – иначе Уильям перевозбудится.

Доктор Крауэр-Поппе не стала увеличивать дозу антидепрессантов, и даже доктор фон Pop не стала произносить свое обычное «но с другой стороны»; напротив, она сказала, что лишние антидепрессанты могут помешать – Уильям, еще чего, впадет в кататоническое состояние или вовсе заснет.

Доктор Хорват, веселый австрияк и компаньон Уильяма по пробежкам на свежем воздухе, сказал своему пациенту, что к нему пожалует «особый гость». Для очередного визита дочери было еще рановато, поэтому Уильям, вероятно, решил, что его собирается навестить кто-нибудь из мира музыки – например, музыкант из другого города, скажем, органист, которого пригласили в Цюрих дать концерт. Такие «особые гости» и в самом деле периодически навещали Уильяма Бернса, с тем чтобы отдать ему дань уважения.

Джек спросил у портье, где поблизости есть хороший ресторан. Уильяму, он знал, будет позволено пообедать с сыном, правда им составят компанию профессор Риттер и кто-нибудь еще из врачей.

– Закажи столик на троих или лучше на четверых, – посоветовала Джеку Хизер. – Ему нельзя покидать лечебницу одному, кроме того, поверь мне, ты сам скажешь спасибо, если рядом будет кто-нибудь из персонала. Во всяком случае, в первый раз это совершенно необходимо.

Портье, молчаливый мужчина со странным шрамом на лбу (возможно, вылетел в лобовое стекло при аварии), заказал для него столик на четверых в ресторане «Кроненхалле» – великолепное заведение и идти недалеко, заверил он Джека.

– Мне удалось заказать столик лишь потому, что вы – Джек Бернс, обычно у них все расписано на несколько дней вперед.

Джек вышел на набережную посмотреть на местную фауну, лебедей и уток; сверил часы с башнями двух ближайших церквей (весьма внушительных размеров), заметил, где на Вайнплац стоянка такси. От отеля до Кильхберга не более четверти часа езды, а в этот раз Джек не хотел ни опаздывать, ни приезжать раньше времени.

Ему снова было стыдно – ну почему же он во всем винит мать? Что, если бы она была жива и Джек сейчас ехал на первую встречу с ней? Он не сомневался – будь это так, он бы так же сильно волновался, пребывал в точно таком же возбуждении, как сейчас, ожидая встречи с отцом. Какая глупость, подумал вдруг он, что я до сих пор не могу ее простить; ведь на самом деле я по ней скучаю. Ах, как было бы хорошо, если бы ей можно было сейчас позвонить! Но что бы я ей сказал, подумал Джек.

На самом деле его звонка ждала Каролина Вурц, ей-то ему и надо было бы позвонить, но думал он только о воображаемом звонке Алисе.

– Привет, мам, это я, – хотел сказать ей Джек. – Знаешь, часа через два я увижу папу. Сколько лет прошло, подумать только! Поверь, я это делаю не для того, чтобы тебе досадить, правда-правда. Так я о чем – может, посоветуешь мне, как себя вести на первой встрече?

Он ехал на такси по берегу Цюрихского озера; дорога шла почти у самой воды. На берегу раскинул шатры театральный фестиваль. Погода стояла летняя, теплая, но воздух был какой-то сухой – горный, совсем не влажный, как в Эдинбурге. То и дело из-за деревьев показывались Альпы – Джек каждый раз ахал. Все было чистое, почти блестело (даже такси).

В городке Кильхберг жило около семи тысяч человек. Дома выглядели солидно, почти у каждого свой сад, к причалу постоянно подходят пароходики – не город, а курорт. Водитель сказал Джеку, что на «правом» берегу озера живут люди побогаче.

– Европейцы любят, чтобы окна выходили на запад, – объяснил он.

Кильхберг располагался на «левом» берегу и смотрел на восток. Джеку городок показался очаровательным; он углядел даже виноградник (а может, это просто ферма), да и больница стояла высоко, из нее открывался шикарный вид на озеро (на восток), на сам город Цюрих (на север) и на Альпы (на юг).

– Пациенты обычно приезжают сюда на автобусе, он ходит от Бюрклиплац прямо до больницы, – продолжил таксист, – ну, я имею в виду, те, кому позволено покидать лечебницу.

Тут он смерил Джека подозрительным взглядом: а ну как его пассажир – беглый псих из Кильхберга?

– В следующий раз лучше садитесь на автобус номер сто шестьдесят один. Впрочем, не знаю, как у вас с памятью.

Таксист был родом с Ближнего Востока, может, турок; слово «европейцы» он произносил с явным отвращением, по-английски говорил лучше, чем по-немецки. Немецкий у них с Джеком оказался примерно на одном уровне – произнеся всего пару фраз, таксист перешел на английский. Интересно, подумал Джек, почему он меня принял за пациента; видимо, не часто ходит в кино.

А вот юная, стройная (точнее, тощая) женщина в кроссовках и спортивном костюме, встретившая Джека у входа в клинику (он вошел в первое же здание, показавшееся ему стационаром), в кино, судя по всему, ходила регулярно. За дверью оказался зал с креслами и стойка (видимо, регистратура), между ними и дефилировала туда-сюда означенная дама. Наверное, решил Джек, это инструктор по физподготовке, а может, медсестра из отделения физиотерапии или просто персональный тренер кого-нибудь из пациентов. Надо бы ей немного больше есть, подумал Джек, слишком атлетично выглядит.

– А ну стоять! – произнесла она вдруг по-английски и показала на Джека пальцем.

Они были в зале одни. Джек замер.

Из коридора выбежала медсестра.

– Памела, er ist harmlos! («Памела, он не причинит тебе вреда!») – сказала она.

– Разумеется, не причинит – его же тут нет, это галлюцинация. Таблетки действуют, можешь не беспокоиться. Я знаю, что он не причинит мне вреда – ведь на самом деле его нет.

Акцент американский, и, однако же, медсестра обратилась к ней по-немецки, и она ее поняла. Наверное, девушка давно живет в клинике и выучила немецкий, подумал Джек.

– Es tut mir leid («Простите, мне жаль, что так вышло»), – сказала медсестра Джеку и увела американку.

– С ним надо говорить по-английски, – заметила Памела. – Если бы это была не галлюцинация, он бы говорил по-английски, как в кино.

– Я к профессору Риттеру, у меня назначено! – крикнул медсестре вслед Джек.

– Ich bin gleich wieder da! («Я сейчас вернусь!») – ответила она ему.

Медсестра и больная ушли прочь по коридору, Джек уже их не видел, но до сих пор слышал высокий голос тощей пациентки. Как же это я перепутал пациентку с врачом, может, я сам не в своем уме, подумал Джек.

– Они же обычно не говорят, – объясняла Памела сестре, – они просто появляются, и все. Боже мой, может быть, таблетки не действуют?

– Das macht nichts («He обращай внимания»), – успокаивала ее сестра.

Ну да, Джек Бернс, кинозвезда, появляется в психиатрической лечебнице. Неудивительно, первый же пациент принял его за галлюцинацию. Доктор Гарсия, впрочем, сказала бы, что это неплохое определение для понятия «актер».

Вернулась медсестра, бормоча что-то себе под нос по-немецки и качая головой. Если бы не халат, Джек бы принял ее за пациентку. Низкого роста, за пятьдесят, крепко сбитая, вьющиеся седые волосы (некогда была блондинкой, подумал Джек), говорит отрывисто.

– Смешно, не правда ли, – вы появились у нас впервые и сразу же наткнулись на нашу единственную американку, – сказала медсестра. – Бляйбель, – добавила она, с силой и страстью пожав Джеку руку.

– Прошу прощения?

– Вальтраут Бляйбель – это меня так зовут!

– Вот оно что. А я Джек Бернс.

– Я знаю. Профессор Риттер ждет вас. Мы тут все вас ждали – за исключением только бедняжки Памелы.

Они вышли из здания, пересекли вымощенный плиткой павильон – сад со скульптурами и неглубоким прудом с лилиями (утонуть тут, я полагаю, нельзя, подумал Джек). Много зданий, у всех очень большие окна, на некоторых стеклах нарисованы птицы.

– Это чтобы птиц отгонять, наверное, у вас тоже так делают, в Америке, – сказала сестра Бляйбель.

– Я, видимо, ошибся зданием.

– Еще бы, это женский стационар. Таким, как вы, лучше там не появляться.

На территории больницы поддерживался образцовый порядок. По дорожкам ходили люди, некоторые сидели на скамейках и смотрели на озеро; никто ни капли не похож на сумасшедшего. Озеро буквально кишит лодками.

– Я иногда вожу Уильяма в город, мы покупаем ему вещи, – продолжила медсестра. – Никогда еще не встречала мужчину, который настолько обожает покупать одежду, – ваш отец первый, он без ума от модных магазинов. Правда, когда он мерит одежду, с ним непросто – это все зеркала. Доктор фон Pop называет их «пусковыми механизмами». Но со мной Уильям ведет себя хорошо; скажем так, не дурачится.

Они зашли в здание, похожее на офис, хотя пахло оттуда едой, – видимо, там кафетерий или больничная столовая. Джек последовал за медсестрой на второй этаж, заметив, что та шагает через ступеньку, – а ведь она низкорослая женщина в юбке, это говорит о ее решительности. Ясно, почему папа не считает возможным дурачиться в обществе медсестры Бляйбель.

Они нашли профессора Риттера в конференц-зале, в полном одиночестве – он сидел во главе длинного стола, что-то писал в блокноте. Увидев Джека, он подпрыгнул и бросился пожимать руку – в самом деле, немного похож на Дэвида Нивена, хотя и без теннисной ракетки. Жилистый мужчина, рукопожатие как у гидравлического пресса, брюки в складку цвета хаки, штанины отглажены, темно-зеленая рубашка с короткими рукавами, начищенные до блеска коричневые туфли.

– Вот вы нас и нашли! – воскликнул профессор.

– Er hat zuerst Pamela gefunden («Но прежде он нашел Памелу»), – сказала медсестра Бляйбель.

– Бедняжка Памела, – вздохнул профессор Риттер.

– Das macht nichts. Памела опять решила, что таблетки не действуют, – сказала медсестра и удалилась.

– Merci vielmal, Вальтраут! – крикнул ей профессор на смеси французского и швейцарского немецкого («Большое спасибо»).

– Bitte, bitte («Пожалуйста, пожалуйста»), – ответила сестра Бляйбель, помахав рукой.

– У Вальтраут есть брат по имени Гуго, он иногда возит вашего отца в город, – сказал Джеку профессор Риттер. – Правда, не за одеждой; в модных магазинах с ним лучше управляется Вальтраут.

– Она что-то говорила про зеркала, сказала, это «пусковой механизм» или что-то в этом роде.

– Ах да, мы об этом поговорим, но позже, позже! – воскликнул профессор Риттер; сразу видно, умеет вести собрания. Ведет себя дружелюбно, но не позволяет усомниться, кто здесь главный.

В конференц-зал один за другим зашли другие врачи; Джек задумался: а где же они были минуту назад, когда их вызвали, какой не замеченный Джеком сигнал им подали? Они знали даже, на какие места садиться – словно бы на столе стояли таблички с именами. У всех блокноты, карандаши, явно готовы что-то записывать; неплохо подготовились, однако! Но прежде Джеку пришлось пережить еще один раунд рукопожатий – и каждое снова длилось чуть дольше, чем следовало, с его точки зрения. И еще каждый сказал ему по реплике, словно они репетировали!

– Grüss Gott![27] – воскликнул доктор Хорват, веселый австрияк, дергая Джекову руку вверх-вниз.

– Иные видят в вас, мистер Бернс, исключительно ваших киноперсонажей, – сказал ему невролог доктор Бергер, – но я прежде всего вижу юного Уильяма Бернса!

– С другой стороны, – сказала доктор фон Pop своим начальническим тоном, – имеем ли мы право думать, что уже знаем Джека, в то время как на самом деле знаем только Уильяма? Я просто спрашиваю.

Доктор Хубер, пожимая Джеку руку, смотрела на свой пейджер.

– Я просто специалист по болезням внутренних органов, – сказала она, – ну вы понимаете, обычный врач.

Тут пейджер запищал, и доктор Хубер сию же секунду отбросила руку Джека, словно по ошибке схватилась за горячую сковороду, и отошла к висящему на стене телефону. Сняв трубку, она сказала:

– Huber hier («Хубер слушает»), – затем, помолчав некоторое время, добавила: – Ja, aber nicht jetzt («Да, но не сейчас»).

Методом исключения Джек опознал доктора Анну Елизавету Крауэр-Поппе – фотомодель, скрывавшую свои шикарные платья под накрахмаленным белым халатом. Она заглянула Джеку в глаза с таким видом, словно что-то знала про него, словно пыталась догадаться, какие таблетки он пьет – или должен пить.

– У вас такие же красивые волосы, как у папы, – сказала она, – а вот его навязчивых идей, надеюсь, у вас нет.

– Нет, татуировок я себе не делал, – ответил Джек, пожимая ей руку.

– О, существует масса других способов оставить на себе след на всю жизнь, – заметила «с другой стороны» доктор фон Pop.

– Рут, не все навязчивые идеи – болезни, – сказала доктор Хубер. – Судя по всему, мистер Бернс следует той же диете, что и его отец. Разве мы все не восхищаемся тем, как Уильям следит за весом?

– Вы о его нарциссизме? – спросила доктор фон Pop начальственным тоном.

– А вы, мистер Бернс, не посещаете ли сами психиатра? Или мы можем это «исключить»? – спросил доктор Бергер.

– По правде сказать, да, посещаю, – сказал Джек.

– Ах да, ах да… – сказал профессор Риттер.

– В этом нет ничего постыдного! – громыхнул доктор Хорват, заместитель директора.

– Полагаю, артритом вы тоже не страдаете, – сказала доктор Хубер. – Вы еще молоды. Впрочем, не поймите меня неправильно – у Уильяма артрит, но вам совершенно не нужно беспокоиться по этому поводу. Вы ведь не играете ни на пианино, ни на органе?

– Нет. И артритом тоже не страдаю, – ответил Джек.

– Может быть, вы пьете какие-либо таблетки? Я имею в виду, не от артрита? – спросила доктор Крауэр-Поппе.

– Нет, ничего не пью, – сказал он; доктор в ответ то ли удивилась, то ли расстроилась, Джек не мог понять.

– Хватит, коллеги, хватит! – провозгласил профессор Риттер и хлопнул в ладоши. – Пора дать Джеку возможность задать нам вопросы!

Коллеги весело закивали – манера профессора Риттера устраивала их, насколько Джек мог судить. В конце концов, он глава клиники, что предполагает более тесные связи с общественностью, нежели у его коллег, чему, вероятно, последние только рады.

– Да-да, пожалуйста, спрашивайте все, что хотите! – сказал доктор-лыжник Хорват.

– Я слышал, что зеркала – «пусковой механизм». Что это значит? – спросил Джек.

Присутствующие явно не ожидали от него таких познаний.

– Джек имел разговор с Вальтраут, она рассказала, как водит Уильяма в город покупать одежду, – объяснил коллегам профессор Риттер.

– Когда Уильям смотрит на себя в зеркало, он может просто отвернуться, а может закрыть лицо руками, – сообщил любитель железных фактов доктор Бергер.

– Но иногда, – добавила доктор фон Pop, – у него возникает желание посмотреть на свои татуировки.

– Да-да, на все сразу! – воскликнул доктор Хорват.

– Как вы понимаете, место для столь подробного изучения своего тела может быть совершенно неподходящим, но Уильям такие вещи попросту игнорирует, – пояснил профессор Риттер. – Кроме того, иногда он одновременно начинает и раздеваться, и декламировать.

– Декламировать?

– Видите ли, его тело – гобелен, и он умеет рассказывать его историю, как музыкальную, так и личную, причем делает он это как актер со сцены; поэтому мы называем это декламацией, – объяснила доктор Хубер.

У нее снова запищал пейджер, она снова отошла к телефону у стены.

– Huber hier! – недовольно сказала она в трубку. – Noch nicht! («Еще нет!»)

– Ваш отец отличается чрезвычайным педантизмом, но беда в том, что он не ведает ему пределов, – сказал профессор Риттер.

– Он очень гордится своими татуировками, и в то же время он решительно ими недоволен, – продолжил доктор Бергер.

– Уильям полагает, что некоторые располагаются не на тех местах, и корит себя за недостаток проницательности. Он сожалеет, что разместил их не там, где нужно, – уточнил доктор Хорват.

– Особенно он любит порассуждать, – вставила доктор фон Pop, – какая из татуировок должна была располагаться у него прямо над сердцем.

– А ведь в самом сердце нельзя держать слишком многое, – заметила доктор Крауэр-Поппе. – Он вывел у себя на теле все, что любит, но также записал на нем свою скорбь. Антидепрессанты успокоили его, сняли страх и тревогу, вернули ему нормальный сон…

– Но против скорби они бессильны, – отрезала доктор фон Pop, повернувшись к Джеку своим медальонным профилем.

– Не совсем, но большого прогресса мы не достигли, – признала доктор Крауэр-Поппе.

– Я думаю, не стоит сейчас загружать Джека подробностями точного диагноза, тем более что их несколько, – сказал профессор Риттер. – Для начала достаточно будет сказать, что ваш отец пережил много утрат. Среди них – госпожа Рингхоф и его жена, но прежде всего вы.

– Уильям донельзя эмоционален, эмоционален в какой-то совершенно абсурдной степени, – покачал головой доктор Бергер; видимо, он желал бы, чтобы Уильям, как и он сам, больше обращал внимание на факты.

– Я только хочу сказать, что антидепрессанты ему помогают, – сказала доктор Крауэр-Поппе.

– А еще лучше помогает держать его подальше от зеркал, – добавила своим обычным тоном доктор фон Pop.

– Есть и другие пусковые механизмы? – спросил Джек.

– Ах да, ах да… – сказал профессор Риттер. – Может быть, обсудим это после встречи Джека с отцом?

Здесь команда не согласилась с профессором.

– Бах! – бодро зарычал доктор Хорват. – Любые баховские вещи.

– Да-да, Бах, а также Букстехуде, Стэнли, Видор, Вьерн, Дюбуа, Ален, Дюпре… – принялся декламировать доктор Бергер.

– Гендель, Бальбастр, Мессиан, Пахельбель, Шайдт, – продолжила доктор фон Pop.

– А также любая рождественская и пасхальная музыка, в частности любой гимн, – добавила доктор Хубер и огненным взором посмотрела на пейджер, словно говорила ему: «Только попробуй запищи у меня сейчас!»

– Стало быть, музыка служит пусковым механизмом? Или дело в именах композиторов? – спросил Джек.

– Его провоцируют и музыка, и имена известных композиторов, – ответила доктор Крауэр-Поппе.

– А что бывает, когда он садится за пианино или орган?

– Ax да… – вздохнул профессор Риттер.

– Бывает ровно то же самое, а пусковым механизмом служит боль… – начала доктор Крауэр-Поппе.

– Судороги в пальцах… – вставила доктор Хубер.

– А говоря точнее, ошибки, – отрезала доктор фон Pop. – Все начинается с первой неправильно сыгранной ноты.

Доктор фон Pop почти всегда говорила последней – чтобы придать больший вес своему замечанию, всегда точному и окончательному; кроме того, даже сидя, она была выше всех, поэтому всегда смотрела на коллег сверху вниз. Стоя, Джек едва доставал ей до плеч.

– Да-да, ошибки при игре тоже служат пусковыми механизмами, – беспокойно закивал профессор Риттер.

– Как обычно, всему виной его педантизм, – добавил доктор Бергер.

– И наконец, правда в исключительно редких случаях, пусковым механизмом оказываются ваши фильмы, – сказала доктор фон Pop, заглянув Джеку прямо в глаза.

– Не фильмы вообще, а некоторые ваши реплики, – уточнил профессор Риттер.

– Ведь в основном-то ваши фильмы ему помогают! – с нажимом произнесла доктор Крауэр-Поппе.

– И все же иногда… – начала было доктор фон Pop.

– Ax да… – перебил ее профессор Риттер. – Я думаю, Джеку нужно увидеться с отцом, послушать, как он играет, поговорить с ним…

– В каком порядке? – спросил доктор Бергер; Джеку на миг послышался в его тоне сарказм.

Снова запищал пейджер доктора Хубер, она снова отошла к телефону у стены; доктор Крауэр-Поппе закрыла лицо руками.

– Может быть, расскажем Джеку про его режим дня? – предложил профессор Риттер.

– Да-да, вот уж где он педант так педант! – воскликнул доктор Хорват.

– Ваш отец всегда заранее хочет знать, что будет делать сегодня, завтра, послезавтра и так далее, – объяснила доктор фон Pop.

– И не вообще, а с точностью до часа! – оглушительно провозгласил доктор Хорват.

– Коллеги, давайте для начала попросту изложим Джеку распорядок дня Уильяма, так ему будет легче понять, – сказала доктор Крауэр-Поппе.

– Huber hier! – сказала в трубку доктор Хубер. – Ich komme sofort! («Иду немедленно!»).

Вернувшись к столу, она пожала руку Джеку и сказала:

– Срочный вызов, второй за день.

Джек встал, остальные тоже, и доктор Хубер выбежала из зала. Оставшиеся не стали садиться и тоже направились к выходу, – видимо, остаток беседы предполагалось провести на ходу.

– Подъем, расплавленный парафин, ледяная вода, завтрак… – нараспев начал доктор Хорват, спускаясь по лестнице.

Джек понял, что врач декламирует ему папин распорядок дня.

– Упражнения для пальцев рук в спортзале, сразу после завтрака, – добавил доктор Бергер.

– Упражнения для пальцев рук? – переспросил Джек.

– Уильям играет на пианино на занятиях танцем; он играет с завязанными глазами, стало быть, только по памяти. Наверное, поэтому он называет это «упражнениями для пальцев рук», – сказала доктор фон Pop.

– А почему он играет с завязанными глазами?

– В спортзале по стенам зеркала, – объяснил профессор Риттер, – поэтому мы завязываем ему глаза, а еще он иногда играет в темноте, ночью.

– После упражнений – джоггинг, если позволяет погода, – продолжил доктор Хорват, – иногда же – поездка в город с Гуго.

– Кстати, мы не рассказали Джеку про Гуго, – заметил профессор Риттер.

– Стоит ли? – вмешалась доктор фон Pop. – Во всяком случае, стоит ли сейчас? Я просто спрашиваю.

– А еще бывает, что после упражнений Уильяму снова требуется ледяная вода, – сказал доктор Бергер.

– Кажется, ему это помогает, – нехотя признала доктор Крауэр-Поппе.

– Потом обед – я имею в виду, после джоггинга, – продолжил доктор Хорват.

– Или после поездки с Гуго, – добавил доктор Бергер, покачав головой.

– Манфред, не сейчас! – сказала доктор фон Pop.

– После обеда – снова расплавленный парафин, – продолжила доктор Крауэр-Поппе. – И снова ледяная вода. Частенько в это же время Уильям смотрит фильм.

– С вашим участием, разумеется, – сказал доктор Бергер. – Каждый день – новый фильм с Джеком Бернсом.

– И еще один вечером! – воскликнул доктор Хорват. – Уильям никогда не ложится спать, не посмотрев кино!

– Вы забегаете вперед, Клаус, – заметила доктор фон Pop.

Они вошли в здание, где располагался спортзал; по стенам на уровне поясницы был укреплен поручень – с тем, чтобы можно было заниматься балетом; разумеется, стены от пола до потолка в зеркалах. В углу, словно покладистое, но огромное домашнее животное, сверкая черным лаком, стоял рояль работы Карла Бехштейна.

– Здесь он упражняет пальцы рук. Играет утром и после полудня, – сказала доктор Крауэр-Поппе, указывая на инструмент. – Посмотрев фильм, он снова садится за рояль, на этот раз играет не для танцоров, а для класса по йоге, что-то более фоновое и спокойное. Но если на улице день, он всегда носит повязку на глазах.

– Судороги обычно мешают заниматься нашим «йогам», – заметил доктор Бергер, – танцорам меньше, даже если всем ясно, что Уильяму больно.

– Он просто терпеть не может, если вынужден убрать руки с клавиш, – сказала доктор Крауэр-Поппе, – поэтому заставляет себя продолжать, стиснув зубы.

– Ну да… – сказал профессор Риттер. – После йоги у нас для него всегда готова ледяная вода – и расплавленный парафин, если он так хочет.

– А после опять ледяная вода, – не упустил случая уточнить доктор Бергер; он явно считал, что Джек должен знать все факты.

– После этого – ритмическая гимнастика! – продолжил доктор Хорват, махая руками. – Особенно если утром мы не бегали. Обязательно прыжки вверх, прыжки в длину, подъемы туловища из положения лежа!

Доктор Хорват на ходу показал Джеку все упражнения, кроме подъемов из положения лежа.

– Еще у нас три раза в неделю групповая терапия – пациенты обсуждают, как справляются со своими заболеваниями. Ваш отец прекрасно говорит по-немецки, – сказал профессор Риттер, – и его способности сосредоточиваться улучшаются.

– Ему только мешает, когда кто-нибудь насвистывает, – вставил доктор Бергер. – Уильям этого решительно терпеть не может.

– Что, очередной пусковой механизм? – спросил Джек.

– Ну да… – сказал профессор Риттер.

– Еще у нас по средам, раз в две недели, кино – обычно показываем фильмы без вашего участия, – продолжил доктор Бергер. – Раз в неделю играем в лото, этого Уильям не любит, зато любит литературное кафе – это когда мы или сами пациенты читаем вслух книги. А еще у нас есть день, когда пациенты помоложе посещают геронтопсихиатрическое отделение. Уильям очень нежно относится к тем, кто стареет в наших стенах.

– Иногда по вечерам мы также приглашаем пациентов постарше в спортзал, они любят послушать, как Уильям играет в темноте, – сказала доктор фон Pop.

– Почему только пациенты, я тоже это люблю! – воскликнул доктор Хорват.

– У нас здесь есть пациенты с различными вариантами шизофрении, – сказала Джеку доктор Крауэр-Поппе. – Тех, кто находится в стадии ремиссии или по иным причинам способен сосредоточиваться, мы приглашаем послушать Уильяма. И они, вы удивитесь, тоже обожают слушать Уильяма в темноте.

– Кроме того, эти музыкальные сеансы облегчают симптомы у тех наших пациентов, которые страдают от приступов страха, – сказал доктор Бергер.

– Разумеется, тех, кто страдает от приступов страха в темноте, мы не приглашаем, – уточнила доктор фон Pop.

Джек заметил, что она немного смущена, – еще бы, солнечные лучи высветили ее седую прядь.

– А есть ли у вас другие пациенты, которых передали вашим заботам близкие – я имею в виду, передали навсегда? – спросил Джек.

– Ах да… – вздохнул профессор Рихтер.

– Пациенты остаются у нас на срок больше года лишь в исключительных случаях, – сказал доктор Бергер.

– Лечиться у нас – недешевое удовольствие, – вставила доктор фон Pop.

– Но мы того стоим, я вас уверяю! – заговорила иерихонская труба доктора Хорвата. – И Уильяму у нас очень нравится!

– Деньги для меня не проблема, – сказал Джек. – Я спрашивал про долгосрочные последствия.

– Вы про госпитализм? – спросила доктор фон Pop.

– А что это такое?

– Это синдром, связанный с длительным пребыванием в больнице, – болезнь, накладывающаяся на ту, с который человек к нам поступил, – сказал доктор Бергер таким тоном, словно не верил в существование этого феномена, словно бы его изобрела доктор фон Pop в порыве умственной страсти, в то время как человек фактов доктор Бергер предпочитал не думать о том, что не умел «исключить».

– От госпитализма нет лекарства, – сказала доктор Крауэр-Поппе точно таким же тоном – она явно полагала, что эта болезнь существует лишь в воображении у некоторых.

– В любом случае Уильяму у нас нравится! – настаивал доктор Хорват.

– Ему куда больше нравится у Святого Петра, – поправила коллегу доктор фон Pop и обратилась к Джеку: – Я имею в виду цюрихскую церковь Святого Петра. Ваш отец играет там на органе по понедельникам, средам и пятницам, ранним утром, в восемь часов.

– О, вы же сможете послушать его завтра! – воскликнул доктор Хорват.

– О да, после этого вы не скажете, что зря летели сюда из Лос-Анджелеса! – сказал доктор Бергер.

– Кто-то из нас должен проводить Джека – он не может оставаться с Уильямом наедине, – заметил профессор Риттер.

– Уильям никогда не появляется у Святого Петра один! – возмутилась доктор фон Pop.

– Но и Гуго им тоже не подходит, – заметила доктор Крауэр-Поппе. – Поэтому с Джеком и Уильямом должен отправиться кто-то из нас.

– Я именно это и имел в виду! – сердито проговорил профессор Риттер.

– Я готов пойти с ними! – снова заговорила иерихонская труба доктора Хорвата. – Ваш отец будет так рад сыграть для вас!

– Может быть, даже слишком рад, – сказала доктор Крауэр-Поппе, – поэтому и мне надо пойти с вами, на случай если потребуется медицинская помощь. Вполне возможно, придется дать Уильяму успокоительное.

– Дело в том, что слишком сильная радость тоже иногда оказывается пусковым механизмом, – объяснил доктор Бергер Джеку.

– Лишь иногда, как правило – нет, – поправила коллегу доктор фон Pop.

– Итак, решено – к Святому Петру отправимся я и Анна Елизавета. Уж мы-то ко всему готовы, – гордо и уверенно сказал доктор Хорват.

– Ваш отец – уникальный пациент, мы его очень любим. Мы весьма польщены, что ваша сестра доверила нам уход за ним, – сказал профессор Риттер.

– Помогать ему – большая честь для нас, – добавила любительница тонкостей доктор фон Pop.

– А что они делают в городе с Гуго? – спросил Джек.

Доктор Хорват подпрыгнул до потолка, профессор Риттер не сказал свое обычное «Ах да», доктор Крауэр-Поппе скрестила руки на груди, словно собиралась сказать, что от того, что Гуго с папой делают в городе, нет лекарств. Доктор фон Pop – нечто немыслимое для нее – закрыла лицо руками, может быть на миг решив, что она – это доктор Крауэр-Поппе.

– Ну, иногда они пьют кофе… – начал было профессор Риттер.

– Они отправляются в город посмотреть на женщин, но они только смотрят, – твердо сказал доктор Хорват.

– Мой папа с кем-то встречается? – спросил Джек.

– Ну, женщин он не забыл, – сказала доктор Крауэр-Поппе, – и он до сих пор чрезвычайно для слабого пола привлекателен; тут ничего не изменилось. Многие наши пациентки глаз с него не сводят, но мы не одобряем такие отношения в клинике.

– Он до сих пор сексуально активен? – спросил Джек.

– Надеюсь, что в стенах нашей клиники – нет! – воскликнул доктор Хорват.

– Я про город.

– Иногда, – сказал доктор Бергер своим тоном перечислителя фактов, – Гуго отвозит вашего отца к проституткам.

– Это безопасно? – спросил Джек доктора Крауэр-Поппе, которая, подумал он, могла бы выписать на этот случай какое-нибудь лекарство.

– Если бы он занимался сексом с проституткой, это было бы опасно, но он ничего такого не делает, – ответила она.

– Эти его визиты, они, так сказать, неофициальные – официально мы не одобряем такие вещи, – сказал Джеку профессор Риттер.

– Иными словами, мы их одобряем, но неофициально, – вставила доктор фон Pop; к ней снова вернулся начальственно-саркастический тон.

– Физически он совершенно здоровый мужчина! – протрубил доктор Хорват. – Секс ему необходим! Разумеется, ему не следует заниматься сексом здесь – ни с пациентами, это совершенно исключено, ни с персоналом.

– Но вы сказали, что сексом он не занимается, – обратился Джек к доктору Крауэр-Поппе.

– Он мастурбирует у проститутки, – объяснила она. – Для этого ему не нужны лекарства.

– Она исполняет роль фотографии в журнале – просто вместо журнала у него настоящая женщина, – сказал доктор Бергер.

– Вроде порнографии? – спросил Джек.

– Ах да… – снова сказал профессор Риттер.

– Ну да, порножурналы, такой вот безопасный секс, – сказала доктор Крауэр-Поппе. – И проститутки тоже безопасны – по крайней мере, как он их видит.

– Я понял, – кивнул Джек, – и не возражаю. С моей точки зрения, это в порядке вещей.

– Ваша сестра, насколько я понимаю, того же мнения, – заметил профессор Риттер. – А мы – официально мы против.

– Я чего-то не понимаю или вы хотели сказать, что неофициально мы за? – спросила доктор фон Pop.

Доктор Хорват увлекся прыжками в длину, пол зала скрипел.

– Клаус, я вас прошу, – сказал профессор Риттер.

– Отец ездит к одной и той же проститутке или к разным? – поинтересовался Джек.

– Это вам следует спросить у Гуго, – сказал доктор Бергер.

– Надо ли Джеку видеться с Гуго? Я просто спрашиваю, – сказала доктор фон Pop, а доктор Бергер покачал головой.

– Где бы мы ни находились, в Кильхберге или в обычном мире, нам всем рано или поздно придется увидеться с Гуго или ему подобными, – заметил профессор Риттер.

– Да, от Гуго не помогают никакие лекарства, – подтвердила доктор Крауэр-Поппе.

– Leider nicht («К сожалению, нет»), – добавила доктор фон Pop.

– Ну что же, если сейчас подходящее время, думаю, пора мне увидеться с отцом, – сказал Джек.

– Сейчас самое подходящее время! – воскликнул доктор Хорват.

– Сейчас время для чтения, Уильям много читает, – сказал доктор Бергер.

– Иначе говоря, сейчас – тихий час, – поправила коллегу доктор фон Pop.

– Кажется, он читает биографию Брамса, – сказала доктор Крауэр-Поппе.

– А Брамс – не пусковой механизм? – спросил Джек.

– Его музыка – да, но книга о нем – нет, – ответил любитель всего точного доктор Бергер.

– У вашего отца персональная палата – две комнаты и ванная, – сказал профессор Риттер.

– Поэтому так дорого, – вставила доктор фон Pop.

– Я заказал столик на сегодняшний вечер, – сказал Джек. – Не знаю, кто из вас захочет составить нам с папой компанию, но так или иначе нас ждет столик на четверых в «Кроненхалле».

– «Кроненхалле»! – воскликнул доктор Хорват; и как только в спортзале не полопались все стекла, подумал Джек. – Вам следует заказать или венский шницель, или жареные колбаски!

– В «Кроненхалле» есть зеркала, – вспомнила доктор Крауэр-Поппе, – одно у входа, другое возле серванта.

– Можно сделать так, что Уильям их не заметит, – сказал профессор Риттер.

– А как быть с зеркалом в мужском туалете? – спросил доктор Хорват.

– Кто идет? Я сегодня вечером не могу, – сказал доктор Бергер.

– Я, если хотите, – вызвалась доктор Крауэр-Поппе, – у меня, в принципе, сегодня одна встреча, но я могу ее отменить.

– Будьте так любезны, Анна Елизавета! Вдруг Уильяму понадобятся таблетки, – сказал профессор Риттер.

– Гуго тоже не занят, – заметила доктор фон Pop.

– Нет уж, Рут, если можно, избавьте меня от Гуго, – заявила доктор Крауэр-Поппе. – Таким, как Гуго, как бы это сказать, в «Кроненхалле» не место.

– Вы хотите, чтобы пошел я? Но я собираюсь завтра к Святому Петру, а церковь и ресторан практически в один день – это слишком, – сказал доктор Хорват.

– Возможно, я смогу, – произнес профессор Риттер, – мне нужно свериться с расписанием. Или, может быть, доктор Хубер?

– Идти в ресторан со специалистом по внутренним органам? Разумно, разумно, – заметил доктор Бергер. – Вдруг кого-нибудь стошнит.

– В «Кроненхалле» никого никогда не тошнит! – возмутился доктор Хорват.

– У доктора Хубер слишком много срочных вызовов, – возразила доктор Крауэр-Поппе, – и, если она нас вдруг покинет, я останусь одна на зеркала, Уильяма и Джека. Кроме того, нам нужен еще один мужчина – на случай, если Уильям соберется в туалет.

– Но с вами буду я, – напомнил Джек.

– Я хотела сказать, еще один мужчина, который знает, чего ждать от вашего отца, – сказала доктор Крауэр-Поппе.

– Я сверюсь с расписанием, – повторил профессор Риттер.

Выражение лица доктора фон Pop было по-прежнему начальственным, но она улыбнулась. Джек впервые видел ее улыбку, а вот коллегам она была знакома.

– Что вы хотите сказать, Рут? – спросила доктор Крауэр-Поппе.

– Коллеги, неужели вы думаете, что сможете удержать меня от визита в «Кроненхалле» в обществе Уильяма и Джека Бернсов? Но это невозможно! Знайте, вы не удержите меня даже от визита в мужской туалет – пусть только туда соберется Уильям Бернс! Даже не пытайтесь! – заявила доктор фон Pop.

Доктор Крауэр-Поппе закрыла лицо руками; судя по всему, лекарства, способного удержать доктора фон Pop от визита в «Кроненхалле», тоже не существовало. Доктор Бергер лишь покачал головой.

– Отлично, значит, мы договорились, – неуверенно произнес профессор Риттер.

– Ну что же, мне все равно, с кем идти, лишь бы не с Гуго, – философски заметила успокоившаяся доктор Крауэр-Поппе. – Итак, с Джеком и Уильямом отправляемся мы с Рут.

– Анна Елизавета, я даже передать вам не могу, как рада сему обстоятельству, – сказала доктор фон Pop.

– Пожалуй, мне нужно отправиться домой и подготовиться к ужину, – сказала профессору Риттеру доктор Крауэр-Поппе.

– Разумеется, разумеется! – воскликнул профессор; все проводили взглядом доктора Крауэр-Поппе.

Она была так элегантна, ей шел даже медицинский халат.

– И что только Анна Елизавета наденет сегодня? Я умираю от любопытства! – сказала доктор фон Pop, дождавшись, пока коллега уйдет. – Она ведь отправляется домой переодеться!

– Они с мужем собирались сегодня куда-то пойти, – сказал доктор Бергер. – Видимо, Анна Елизавета отправилась домой сообщить ему, что все отменяется. Она полагает, наверное, что, если сделает это лично, муж не обидится.

Джек чувствовал себя неловко, что заставил доктора Крауэр-Поппе изменить планы. Напротив, доктор фон Pop, которой тоже, судя по всему, пришлось изменить свои планы, была чрезвычайно этому рада.

– Не беспокойтесь! – потрепал по плечу Джека доктор Хорват. – Что бы сегодня ни случилось, вы идете в «Кроненхалле»!

– Я приехал только ради отца, – напомнил Джек.

– Мы просто хотели вас подготовить к встрече с ним, – сказал доктор Бергер.

Доктор Хорват похлопал Джека по спине.

– Я хотел попросить вас об одной малости, – сказал он.

– Конечно, о чем же?

– Если можно, скажите что-нибудь! Я имею в виду – какую-нибудь реплику Радужного Билли! Я знаю, вы можете! – сказал австриец.

– Ясное дело, – произнес Джек голосом Билли; какое облегчение, он все-таки может играть! После неудачи в аэропорту Джек несколько забеспокоился.

– Wunderschön! («Восхитительно!») – воскликнул доктор Хорват.

– Как вам не стыдно, Клаус! – сказала доктор фон Pop. – Надеюсь, вы простите меня, но от Радужного Билли у меня мороз по коже.

– Это правильно, этот персонаж так задуман, – сказал ей Джек.

– Я должен сказать вам, Джек, – сообщил профессор Риттер, – что Уильям умеет произносить эту реплику точь-в-точь как вы!

– Ваш отец неплохо вас изучил, – сказал доктор Бергер.

– Будьте готовы, Джек, – отец знает о вас куда больше, чем вы подозреваете, – предупредила доктор фон Pop.

Доктор Хорват перестал массировать Джеку плечи, и его сразу дружески обняла доктор фон Pop.

– Да-да, Хизер говорила мне, он выучил наизусть все мои реплики, – сказал Джек.

– Джек, речь идет отнюдь не только о ваших фильмах, – заметила доктор фон Pop.

– Рут, думаю, мы достаточно подготовили Джека, – сказал доктор Бергер.

– Ja, der Musiker! («Да-да, музыкант!») – заорал Джеку в самое ухо доктор Хорват. – Пришла пора знакомиться с музыкантом!

Глава 39. Музыкант

В стационаре Кильхберга царила некая безмятежность, которую Джек в свой первый визит, надо признаться, недооценил (неудивительно, ибо сам пребывал в далеко не безмятежном расположении духа). Здание больше походило на отель, чем на больницу, – белая штукатурка, голубые, как вода в озере, ставни. Комнаты отца располагались на третьем этаже, в углу здания – из окон открывался вид на восточный берег Цюрихского озера и крыши других построек санатория. К югу от озера сквозь пелену дымки виднелись вершины Альп.

Папа лежал на больничной кровати с приподнятым изголовьем – чтобы удобнее было читать. Собственно, лишь типичная кровать да линолеум на полу говорили, что это не номер в фешенебельном отеле, а лечебница и человек на кровати – не постоялец, а пациент. Сквозь открытые окна в комнату проникал теплый бриз с озера, Уильям же был одет, словно погода куда холоднее, – толстая фланелевая рубашка поверх футболки, толстые вельветовые брюки, толстые спортивные носки. Джек, надень он все это, сразу бы вспотел, тем не менее он поежился от одного взгляда на отца.

Из спальни открывалась дверь в гостиную, где стояли диван, столик для игры в карты и несколько венских стульев; в спальне же, кроме кровати и книжных шкафов, почти ничего не было – лишь великое множество фотографий, приколотых кнопками к массивным пробковым доскам на стенах, выкрашенных в персиковый цвет. Еще на стенах висели киноафиши – все фильмы с Джеком Бернсом, – Джек решил, что папа, наверное, сам вправил афиши в рамки и развесил их. На полках стояли и книги, и диски с музыкой, и кинофильмы; на первый взгляд коллекция выглядела более гармонично, чем сестрина.

Врачи с Джеком и профессором Риттером во главе вошли в апартаменты Уильяма, не проронив ни звука. Джек сначала даже решил, что папа их не заметил – он не поднял глаз от книги. Но за несколько лет жизни в психиатрической лечебнице Уильям привык к неожиданным визитам медперсонала – об этом свидетельствовала незакрытая дверь в коридор. У медсестер и врачей, судя по всему, не принято стучать.

На самом деле Уильям прекрасно понял, что у него посетители; он не стал поднимать глаза от книги намеренно. Джек понял почему – папа намекал, что они нарушают его уединение и что он не слишком этим доволен. Уильяму Бернсу и правда нравилось жить в санатории Кильхберг, как и говорил доктор Хорват, однако это вовсе не значило, что ему нравятся все здешние манеры.

– Не говорите ничего, я сам догадаюсь, – сказал папа, упрямо глядя в книгу и сверкая медными браслетами. – У вас было собрание; что еще удивительнее, вы смогли до чего-то договориться. И после этого постановили прислать ко мне делегацию, дабы доложить мне о наиболее любопытных моментах дискуссии. О, как я рад!

Английский без акцента, словно долгие годы, проведенные в чужих странах и чужих церквах, стерли все шотландское, что было некогда в его речи. Американцы так не говорят, но так не говорят и британцы – у Уильяма среднеевропейский английский, какой звучит в Стокгольме и Штутгарте, Хельсинки и Гамбурге, нейтральный английский гимнов и прочей хоровой музыки, звучащей повсюду – от Кастелькиркен в Копенгагене до Аудекерк в Амстердаме.

А сарказм – ну да, значит, Хизер унаследовала его не от своей матери, как думал Джек, а от Уильяма.

– Уильям, что за детские манеры, – сказала доктор фон Pop.

– К вам особый гость, Уильям, – сказал доктор Бергер.

Папа замер – он бросил читать, но до сих пор не поднял глаза.

– К вам пожаловал издалека ваш сын, Джек! Сегодня он ведет вас на ужин! – воскликнул профессор Риттер.

– И не куда-нибудь, а в «Кроненхалле»! – прогрохотал доктор Хорват.

Уильям закрыл книгу, закрыл глаза; казалось, он может видеть сына и сквозь опущенные веки. Джек отвернулся и стал разглядывать фотографии на стенах; он не мог смотреть на него так, пусть сначала откроет глаза.

– Мы оставим вас наедине, – с неохотой сказал профессор Риттер.

Джек ожидал увидеть свои фотографии – вырезанные из киножурналов. Они и правда висели на стенах – но их оказалось куда меньше, чем других, о существовании которых Джек даже подозревать не мог (к тому же его фотографии были куда многочисленнее снимков Хизер!).

Вот Джек на сцене школы Святой Хильды, в какой-то из пьес мисс Вурц. Вот он играет «невесту по почте», в платье, залитом бутафорской кровью. Наверное, эти снимки сделали мисс Вурц и мистер Рэмзи. Джек не сомневался – это Каролина прислала их папе.

Хорошо, но откуда фотографии Джека и Эммы? Некоторые – где они на кухне у миссис Уикстид – могла сделать Лотти, но кто снимал Джека с Эммой дома у миссис Оустлер, кто снимал Джека в спортзале у Ченко, кто снимал его на борцовском ковре в Реддинге? И кто прислал их папе, Лесли? Это что же, Джекова мама несколько смягчила свое эмбарго?

Но ведь ни Лесли, ни Алиса ни разу не появлялись в Реддинге. Выходит, отцу эти фотографии прислал тренер Клум? А вот фотографии с ковра в Эксетере, – наверное, эти папе прислали тренеры Хадсон и Шапиро.

Джек услышал, как тихо закрывается входная дверь, и повернулся к отцу. Тот уже открыл глаза, лежал на кровати, улыбаясь. Интересно, сколько времени он уже меня разглядывает, подумал Джек. Сам он не успел осмотреть подробно и одной пробковой доски, а их в спальне было десятка два, он успел заметить лишь малую толику фотографий, но этого хватило, чтобы понять – папа построил свой мир из фотографий Джекова детства и юности. Видимо, поэтому-то Хизер и говорила, что ненавидела его, – визуально Джек занимал в папином больничном мире куда больше места, чем она.

– Я уж думал, ты меня забыл, – сказал папа; реплика Радужного Билли, Джеку она нравилась, папа произнес ее точно так, как в кино.

Джек обвел комнату рукой, показывая на фотографии.

– А я думал, ты забыл меня! – выпалил он своим голосом, совсем не как Радужный Билли.

– Мой дорогой малыш, – сказал папа и похлопал рукой по кровати; Джек сел рядом. – У тебя еще нет своих детей, но, когда они у тебя появятся, ты поймешь – детей невозможно забыть!

Тут только Джек заметил у отца на руках перчатки. Дамские, судя по всему, – сидят очень плотно, но сделаны из тонкого материала, так что Уильям без труда может в них переворачивать страницы. Цвет светло-коричневый, почти телесный.

– У меня такие уродливые руки, – прошептал Уильям. – Они состарились раньше меня самого.

– Дай посмотреть, – сказал Джек.

Уильям снял перчатки, поморщился от боли пару раз, но сыну помочь не позволил. Джек взял отца за руки – немного дрожат, словно от холода, а Джеку-то казалось, что в спальне жарко. Как искорежены костяшки, в самом деле, даже кольцо надеть нельзя, а надев, нельзя снять, – впрочем, Уильям колец не носил. Узлы Гебердена оказались куда массивнее, чем Джек воображал.

– В остальном я в порядке, – сказал папа и положил руку на сердце. – Только здесь что-то не так, периодически. И здесь. – Он поднес палец к виску, словно целился себе в голову из пистолета, и хитро улыбнулся. – А ты как?

– Я в порядке, – сказал ему Джек.

Глядишь словно на самого себя – тот же Джек, только сидит на больничной кровати и одет в одежду, которую сам Джек никогда не станет носить. Точь-в-точь Джек, словно бы вчера заснул тридцати восьми лет от роду, а сегодня проснулся шестидесятичетырехлетним.

Уильям Бернс был худ, как многие музыканты. Выглядел скорее рокером, чем органистом, – длинные волосы, почти по-женски симпатичное лицо, вылитый лидер-певец или гитарист. Между тем он клавишник, как говорила Хизер.

– Мы и правда идем сегодня в «Кроненхалле»? – спросил отец.

– Ну да, а что тут такого особенного?

– Ну что ты, там на стенах настоящие картины – Пикассо и тому подобное. В «Кроненхалле» был постоянный стол у самого Джеймса Джойса. И там вкусно готовят, – сказал Уильям. – Надеюсь, с нами не собирается доктор Хорват. Клаус милый, я ничего не хочу сказать, но ест он как деревенщина!

– Нам составят компанию доктор фон Pop и доктор Крауэр-Поппе, – сообщил Джек.

– О, как я рад! – произнес Уильям с тем же нескрываемым сарказмом. – Две первые красавицы среди психиатров всего света, этого у них не отнимешь, однако с Рут даже две минуты засчитываются за два часа, как у меня только терпения хватает, а Анна Елизавета – о, куда бы мы ни шли, она всегда берет с собой аптечку!

Джек все гнал от себя ощущение, о котором предупреждала сестра, – папа и в самом деле казался совершенно нормальным, в его поведении не было ничего эксцентричного. Уильям совсем не выглядел пружиной на взводе в духе профессора Риттера, никакого намека ни на буйство доктора Хорвата, ни на серьезность докторов Бергера, фон Pop и Крауэр-Поппе. Вообще, в команде папиных врачей лишь доктор Хубер показалась Джеку нормальным человеком – да и то сказать, она интерн, а не психиатр и по характеру – прагматик, если верить Хизер.

– У тебя тут столько фотографий, – сказал Джек. – Моих, я имею в виду.

– Ну конечно, еще бы! – воскликнул Уильям. – Что мы сидим, давай посмотрим на них поближе! Готов спорить, в доброй половине случаев ты и не подозревал, что тебя снимают!

Джек встал с кровати и подошел к доскам, отец следовал за ним в носках, не отставая, словно тень.

В самом деле, очень много фотографий с борцовских соревнований – слишком много. Кто мог их сделать? Порой по десятку снимков с одного и того же матча! Джек и понятия не имел, что у него есть столь преданный поклонник, что в Реддинге, что в Эксетере. Он уже давно знал, что за учебу и там и там платил отец; возможно, Уильям попросил кого-то из школы снимать Джека на ковре, но кого?

Джек почувствовал, как папа обнимает его за грудь, просунув руки ему под мышки; длинные пальцы Уильяма сомкнулись в замок над сердцем сына, он поцеловал Джека в затылок.

– Мой дорогой малыш! – сказал он. – Я и вообразить себе не мог, что мой сын станет борцом! Это не укладывалось у меня в голове, поэтому мне пришлось приехать и посмотреть собственными глазами.

– Ты видел меня на ковре?

– Я пообещал твоей матери, что не буду вступать с тобой в контакт. Но что я не буду на тебя смотреть – нет, этого я ей не обещал! – воскликнул отец. – Твои выступления по борьбе были открыты для всех желающих, так что, если бы даже твоя мама знала – а она не знала, – она не смогла бы не пустить меня в зал!

– Так это ты делал эти снимки?

– Да-да, кое-какие я делал сам! А еще тренер Клум – добрый малый, хотя фотограф посредственный, а также тренеры Хадсон и Шапиро, просто замечательные люди! И еще этот твой приятель Герман Кастро – просто золотой человек! Ты не теряй его из виду – и вообще, вам, я думаю, надо куда теснее общаться. Но кое-какие в самом деле снял я. Да, я! – Уильям неожиданно принял раздраженный вид, – видимо, ему не понравилось, что Джек стоит как обухом ударенный. – В конце концов, до Реддинга с Эксетером не ближний свет из Шотландии, я не собирался уезжать оттуда без пары-другой снимков! – воскликнул с возмущением отец.

Джек прикинул, что Хизер родилась, как раз когда он начал бороться в Реддинге; получается, Уильям ездил в Мэн, когда Барбара была беременна или только что родила. Когда Джек выступал в Эксетере, Хизер была маленькой девочкой, – вероятно, она не запомнила папины отлучки. Но Барбара? Как она относилась к этим папиным поездкам? Сначала у нее был рак, потом ее сбило такси – и тогда папа к Джеку уже не ездил.

На очередной доске Джек заметил фотографию, где он сидит в «Хама-суши», улыбается в камеру, – значит, снимала Эмма. А вот Эмма сидит у Джека на коленях, он даже помнит, как она делала этот снимок – в их первой квартире, проеденной крысами халупе в Венисе. А вот Джек, вырядившийся в официантскую форму, в «Американ Пасифик»; эту фотографию тоже не мог сделать никто, кроме Эммы.

– А эти тебе Эмма прислала? – спросил Джек.

– Я знаю, с Эммой тебе порой бывало трудно, – сказал отец, – но все же она была тебе хорошим другом, Джек, верным, настоящим. Я ни разу не встречался с ней – только периодически говорил с ней по телефону. А вот еще посмотри! – вдруг воскликнул он и потащил Джека к другой доске. – Эти мне прислала твоя подружка Клаудия!

И правда, вот они – Клаудия и Джек, тем самым летом, когда играли Шекспира, Джек хотел роль Ромео, а получил – Тибальта. А вот театр в Коннектикуте, где Джек и Клаудия играли женщин в пьесе Лорки «Дом Бернарды Альбы», – слава богу, фото не с того представления, когда у Джека было расстройство желудка.

– Ты виделся с Клаудией? – спросил Джек.

– Нет, тоже только по телефону общался, – сказал Уильям. – Милая девушка, очень серьезно настроенная. Только вот детей хотела до зарезу.

– Ага, – согласился Джек.

– Вот ведь как бывает, некоторых людей встречаешь не вовремя! – сказал отец. – Возьми хоть меня и твою мать – время оказалось, что и говорить, неподходящее, как для нее, так и для меня.

– Она не имела никакого права лишать тебя возможности общаться со мной! – воскликнул в ярости Джек.

– Ты брось эти свои американские замашки! – сказал отец. – Вы, американцы, все считаете свои права – право на то, право на се. Да кто вам их дал-то? Я встретил юную девушку и сказал, что буду любить ее вечно, а не смог. Я вообще ее любил, прямо скажем, не очень долго. Правду сказать, я довольно скоро решил, что ошибся, – но было поздно, я уже изменил всю ее жизнь! А если ты изменил чью-то жизнь, Джек, о каких таких правах можно говорить? Разве у твоей мамы не было права, скажем так, обидеться на меня?

Он рассуждает разумно, подумал Джек, вполне здравомыслящий человек, так какого же черта он делает в сумасшедшем доме? Впрочем, Хизер его предупреждала – именно такие мысли будут приходить ему в голову поначалу.

Вот Джек танцует в «Кабаре», вот лето 1986 года, Джек играет «Эсмеральду» в гей-постановке голубого коршуна Бруно Литкинса. Это все Бруно виноват, что кинокарьера Джека началась с ролей трансвеститов, спасибо хоть гетеросексуальная ориентация Джека не пострадала.

– В женских ролях ты очень хорош, – сказал Джеку Уильям, – но, сам понимаешь, я, как отец, предпочитал смотреть, как ты играешь мужчин.

Вот фотографии Джека с мамой и Лесли Оустлер, а вот он с матерью в салоне «Дочурка Алиса». Интересно, кто это снимал, Лесли или какой-нибудь Алисин клиент?

– Эмма хотела, чтобы я посмотрел на ее маму, – объяснил Уильям, – она беспокоилась, не будет ли Лесли плохо влиять на тебя!

– А она тоже присылала тебе фотографии? – спросил Джек. – Ты говорил с ней по телефону?

– Да, присылала, да, говорил. Другое дело, мне казалось, что Лесли отправляла мне фотографии и звонила, лишь когда ее очень сильно доводила Алиса.

– А-а, понимаю, когда мама ей изменяла, – сказал Джек.

– Я про маму твою никогда Лесли не спрашивал, только про тебя.

Вот фотография Джека с мисс Вурц – времен Торонтского кинофестиваля; мисс Вурц лучится от счастья, вылитая бывшая кинозвезда. Наверное, снимала Клаудия, но улыбку мисс Вурц ни с чем не перепутаешь – Каролина улыбалась Уильяму, которому, несомненно, и предназначалась фотография.

А вот Джек с Клаудией в тот же период, видимо, их сняла мисс Вурц – может быть, в день похода на фильм про Мисиму или на следующий день, когда они пробились на приватную вечеринку благодаря Каролине, которую приняли за былую знаменитость. Клаудия влюбленно смотрит на Джека, а вот он смотрит куда-то вдаль, ни на Клаудию, ни в объектив – наверное, ищет среди толпы веселящихся Соню Брагу.

– Как ты нашел меня, дорогой мой малыш? – спросил папа.

– Это Хизер меня нашла, она позвонила мисс Вурц. А Каролина всегда знает, где меня найти.

– О, милая моя Каролина, – сказал Уильям таким тоном, словно читал письмо, – с ней мы тоже встретились в неподходящее время.

– Я прилетел в Эдинбург, мы поговорили, и вот я тут.

– Командирская натура у этой несносной девчонки, ты не находишь?

– Я люблю ее, – сказал Джек.

– Я тоже, милый мой малыш, я тоже!

Кучи фотографий Джека с Эммой – еще бы, они бо́льшую часть жизни провели вместе. Вот они в «Баре Мармон», вот у бассейна в отеле «Мондриан» на бульваре Сансет, вот на какой-то частной вилле в Западном Голливуде. А здесь Джек за рулем серебристой «ауди», это все Эммины кадры, но Джек не помнил, как она их снимала, – вокруг него все время роились папарацци.

А вот фотографии Хизер с матерью – иные Джек уже видел в альбоме у сестры, – а вот еще фотографии с горных лыж, но самое удивительное – множество фотографий Алисы с Джеком! Почему папа не вырезал ее? Джек на его месте именно так бы и поступил! Хуже того, среди последних – фотографии времен их с матерью поездки по Северному морю и Балтике, когда четырехлетний Джек то и дело брал маму за руку.

Вот они стоят на улице Нюхавн перед салоном Татуоле, снимает, наверное, Бабник Мадсен или сам Оле. А вот Стокгольм, мама с Джеком позируют на фоне корабля на пристани у «Гранд-отеля»; эту мог снять Торстен Линдберг. Джек никогда уже не забудет, как впервые увидел папу, не зная этого, в отеле «Бристоль», в Осло, где папа не спал с Ингрид My, – но кто, интересно, сделал эту фотографию, где Джек и мама стоят на фоне собора в Осло, держась за руки?

Разбуди Джека ночью – и он с первой же попытки опознает Американский бар в отеле «Торни»; интересно, кто из двух папиных учениц-лесбиянок снял, как Джек с мамой поднимаются по лестнице? Они все время ходили по лестнице, потому что лифт не работал, и всегда держались за руки.

И все-таки почему Уильям оставил фотографии с Алисой в целости?

Джек так пристально разглядывал амстердамские фотографии, что не заметил, как близко стоит к нему папа, как пристально он разглядывает Джека. Вот Джек стоит с мамой и Тату-Тео, а вот Джек с Тату-Петером, великим одноногим Петером де Хааном, – волосы у Петера такие же прилизанные, как Джеку запомнилось, но на фотографии он и светлее, чем ему тогда казалось; на правом плече тот самый мультипликационный диснеевский дятел.

– Тату-Петеру было всего пятнадцать, когда он наступил на мину, – сказал Уильям, но Джек уже смотрел другие фотографии.

Он глядел на себя четырехлетнего, идущего с мамой по кварталу красных фонарей. Там не любили фотографов, проститутки совершенно не желали появляться на снимках, и тем не менее кто-то – Элс или Саския – притащил с собой фотоаппарат. Мама улыбалась в объектив – как будто ничего не происходит, как будто все в порядке вещей, как будто все так и надо!

– Как ты смеешь смотреть на свою мать так? – резким тоном спросил отец.

– Что?

– Мой дорогой малыш! Она давным-давно в могиле! И ты до сих пор ее не простил? Как ты посмел не простить ее? Ведь тебя-то она не винила ни в чем?

– Какого черта она винила тебя, вот что я хочу знать! – закричал Джек.

– De mortui nihil nisi bonum. Как у тебя с латынью, Джек? – спросил Уильям, ни секунды не сомневаясь, что с латынью у сына неважно. – О мертвых ничего, кроме хорошего.

– Легко сказать! – возразил Джек.

– Если ты не простишь ее, у тебя никогда не будет нормальных отношений с женщинами. Или у тебя были какие-то нормальные отношения, про которые мне не докладывали? Доктор Гарсия не считается! Эмма почти не считается!

Вот подлец, даже про доктора Гарсия все знает!

Джек вдруг заметил, что отец дрожит – бегает из спальни в гостиную, обнимает себя руками.

– Тебе холодно, папкин? – спросил Джек.

И откуда только взялось это словечко, «папкин»? Точно не из репертуара Радужного Билли (и слава богу).

– Как ты меня назвал? – спросил Уильям.

– Папкин.

– Это восхитительно! – воскликнул Уильям. – Как по-американски! Хизер зовет меня «папа», так что ты, конечно, не можешь меня так называть. Как замечательно! Значит, ты будешь звать меня «папкин»!

– Хорошо, папкин, – сказал Джек, думая, что папа забыл про разговор о маме.

Как бы не так!

– Пора закрывать окна, уже поздно, – сказал Уильям, стуча зубами.

Джек помог ему закрыть фрамуги. Солнце еще не зашло, но вода в озере уже потемнела, почти все яхты и катера вернулись к своим пристаням. Отец дрожал как в лихорадке, Джеку пришлось обнять его посильнее.

– Если ты не сможешь простить мать, Джек, ты никогда от нее не избавишься, никогда не обретешь свободу. Ты должен простить ее ради собственного блага, понимаешь, ради своей души. Когда ты прощаешь тех, кто сделал тебе больно, ты словно сбрасываешь шкуру и делаешься совсем-совсем свободным, вне самого себя, и оттуда видишь все!

Неожиданно Уильям перестал дрожать, Джек сделал несколько шагов назад, чтобы получше его разглядеть. Отец снова нацепил свою хитренькую улыбку, снова стал другим.

– Ой-ой, – сказал он, – кажется, я произнес слово «шкура». Я действительно сказал «шкура»?

– Так точно, – ответил Джек.

– Ой-ой, – повторил папа и стал расстегивать фланелевую рубашку.

Расстегнув половину пуговиц, он снял ее через голову.

– Папкин, что такое?

– Да ерунда, – раздраженно сказал Уильям, снимая носки. – «Шкура» – это пусковой механизм, у меня их много. Разве они тебе не рассказали? Я вообще не понимаю, на что они рассчитывают? Дают мне антидепрессанты и думают, я буду помнить все эти чертовы пусковые слова наизусть!

На ступнях, где иглы делают очень больно, были вытатуированы имена – «Джек» на правой ноге, «Хизер» на левой. Над именами располагались ноты, но Джек не умел читать партитуру, поэтому не смог узнать, на какую мелодию папа положил их с сестрой имена.

Тем временем Уильям избавился уже и от футболки с вельветовыми штанами, оставшись только в «боксерских» трусах, которые явно были ему велики (и которые, подумал Джек, куплены где угодно, только не в модных цюрихских магазинах – Вальтраут ни за что не позволила бы это). В молодости отец попал бы в легчайшую весовую категорию, решил Джек, то есть в ту же, где боролся и он сам; Уильям и в самом деле никогда не весил больше шестидесяти кило. Татуировки покрывали его тело, словно паутина; казалось, отец целиком завернут в мокрую газету.

На фоне музыки ярко выделялась татуировка от Дока Фореста – словно ожог от удара хлыстом. Слова и правда находились не так близко к сердцу, как хотелось бы Уильяму, – на левом боку.

Дочь коменданта; ее младший брат.

– Дело не в татуировках, мой дорогой малыш, – сказал Уильям сыну, стоя перед ним голый, весь черно-синий (кое-какие линии выцвели и стали серыми), и только руки, лицо, шея и пенис сверкали белым. – Здесь все, что я по-настоящему слышал и чувствовал, все, что я по-настоящему любил! Вот что на самом деле оставило на мне несмываемый след.

Слишком длинные руки для человека такого небольшого роста, с такими руками он похож на гиббона.

– Папкин, тебе лучше одеться, а то мы не сможем пойти ужинать.

Джек заметил неудачную татуировку, где ноты наезжали друг на друга, на папином левом бедре (мама думала, это работа Тихоокеанца Билла, «ошибка на стадии проектирования», как это называл Татуоле); мельком кинул взгляд на татуировку, опоясывающую папин правый бицепс, – половину все равно не видно, Китаец (а может, снова Тихоокеанец Билл) тоже не слишком хорошо подумал. А вот и фрагмент гимна «Приди ко мне, дыхание Господне», и ноты, и слова, на левой икре – воистину красота, как и говорил Татуоле. Работа то ли Чарли Сноу, то ли Матросика Джерри.

Любимый папин пасхальный гимн – «Христос Господь воскрес сегодня», – с точки зрения Джека, располагался вверх ногами; но Уильям, сев на унитаз, легко его читал. Джек потому и понял, что это тот самый гимн, – ноты перевернуты, и слов нет; он хорошо помнил, кто сделал отцу эту татуировку – сам лично Билл из Абердина. Как и сказала Хизер, она перекрывалась другой, где были выведены ноты вальтеровской «Wachet auf, ruft uns die Stimme»; первые ноты располагались там, где полагалось быть хору.

Отец нажал на кнопку на пульте дистанционного управления и опустил изголовье койки; кровать стала плоской, он забрался на нее и стал прыгать, как мартышка. Джек едва разбирал теперь его татуировки – какая из партитур в районе почек принадлежит перу Генделя (а татуировка – руке Татуоле; «очередная рождественская музыка», некогда сказал тот презрительно)? Все-таки Джек сумел разобрать слова «Ибо у нас родился сын», значит это хор из «Мессии», а рядом, стало быть, ноты токкаты Видора.

Уильям все прыгал и прыгал, тем труднее было найти у него на спине затерянный в океане музыки корабль Герберта Гофмана. А вот еще работа Татуоле, на правом плече, нотный стан развевается, словно флаг на ветру; в самом деле, Бах, только не «Рождественская оратория» и не «Канонические вариации», как думала мама, а хорал «Der Tag, der ist so freudenreich» (Джек был горд собой – выученный в Эксетере немецкий улучшается с каждой минутой, особенно благодаря отцовским прыжкам).

Джек заметил и Пахельбеля, но не смог прочитать название вещи, а также изделие от Тео Радемакера в виде серпа над папиным копчиком, «Wir glauben all’ an einen Gott» Самуэля Шайдта.

В баховском «Jesu, meine Freude», полученном от Тату-Петера в Амстердаме, и в самом деле не хватало слова «Largo», как и говорила Хизер. Ноты Бальбастра и правда чуть-чуть наезжали на Баха; работа относительно свежая, Джек не смог определить руку художника.

Джек почти ни слова не знал по-французски, оттого спасовал перед названием вещи Дюпре «Trois préludes et fugues pour orgue»[28]; с Мессианом, который отрядил на папино тело свою «Dieu parmi nous» (в комплекте с римской цифрой IX); вышло получше, – кажется, это значит что-то вроде «Бог среди нас».

– У меня есть сын! – голосил отец на весь Кильхберг, прыгая на кровати. – Спасибо тебе, Господи, – у меня есть сын!

– Пап, осторожнее!

– Папкин! – поправил Уильям Джека.

– Папкин, осторожнее, пожалуйста!

Этак голова заболит, расшифровывать татуировки на теле прыгающего человека. Джек пытался найти работу Сами Сало, которую тот якобы выполнил у Уильяма на заднице, а равно работу «мясника» Тронда Хальворсена, который Уильяма заразил, но отчаялся – им еще в ресторан идти, лучше, чтобы его не тошнило.

– Джек, ты знаешь, что значит слово «токката»?

– Нет, папкин, не знаю.

– Оно буквально значит «прикосновение», а от музыканта требуется не жать на клавиши, а ударять по ним пальцами, словно молоточком, – объяснил отец, не переставая прыгать. Ни намека на одышку. Психиатрической пользы от джоггинга в Кильхберге, подумал Джек, нет никакой, что бы там ни говорил доктор Хорват, зато физическая форма пациента, несомненно, улучшается.

«Мелодия для трубы» Стэнли и правда располагалась у Уильяма над правым легким – своего рода хвастовство (чтобы играть на трубе, нужны хорошие легкие). И конечно, знаменитые слова Алена, по-французски и по-английски, сверкали у отца на ягодицах, – впрочем, прочесть толком их Джеку не удалось, Уильям не застывал ни на секунду.

– Папкин, нам пора одеваться на ужин!

– Если я остановлюсь, мой дорогой малыш, мне станет холодно. А это нам ни к чему! – закричал отец.

Профессор Риттер и его команда, несомненно, подслушивали за дверью и, судя по всему, узнали эти слова (не в первый раз). В дверь резко постучали, наверное, это доктор Хорват.

– Уильям, кажется, нам стоит войти! – раздался голос профессора Риттера, интонация решительно не вопросительная.

– Vielleicht! («Может быть!») – заорал в ответ Уильям и спрыгнул с кровати.

Повернувшись лицом к Джеку, отец встал на четвереньки и задрал задницу вверх – с тем, чтобы, войдя, профессор Риттер и его команда могли прочесть на ней, что «разум бессилен идти вперед, лишь вера, как прежде, несется ввысь».

– Уильям, должен признаться, я немного разочарован, – сказал профессор Риттер.

– Всего лишь немного? – спросил Джеков отец, выпрямился и повернулся к вошедшим лицом.

– Уильям, это неподходящая одежда для «Кроненхалле»! – погрозил ему пальцем доктор Хорват.

– Я не собираюсь ужинать с голым человеком – по крайней мере, на людях! – провозгласила доктор фон Pop и тут же пожалела о своих словах, как понял Джек. – Es tut mir leid, – добавила она немедленно.

Коллеги и профессор Риттер в ужасе посмотрели на нее.

– Я же сказала, что прошу прощения! – сказала она начальственным тоном.

– Кажется, я слышал слово «голый», – сказал Уильям, хитро улыбаясь Джеку. – И они еще смеют попрекать меня «пусковыми механизмами»!

– Я уже извинилась, Уильям, – продолжила доктор фон Pop.

– А, ерунда, – не сказал, а сплюнул в раздражении Уильям; Джек заметил, как отец вздрогнул – первый знак, что ему холодно. – Просто я столько раз говорил вам, что я не голый! Вы прекрасно знаете, что я воспринимаю это иначе!

– Мы знаем, – сказал доктор Бергер, – вы говорили нам много раз.

– Мы-то знаем, а Джек еще нет, – заметил профессор Риттер.

Доктор фон Pop обреченно вздохнула; если бы у нее в руках был карандаш, она бы, несомненно, принялась его вертеть.

– Татуировки, Джек, суть подлинная одежда вашего отца, – сказала она, подошла к Уильяму, взяла его за плечи, провела руками до запястий, взяла в руки его ладони. – Ему холодно, потому что многие его любимые композиторы умерли. Ведь большинство из них давно в могиле, не так ли, Уильям?

– Именно, вот я и трясусь, словно от могильного холода, – кивнул он, дрожа как осиновый лист.

– А что у нас тут, и тут, и вот тут, и вообще везде? – продолжала доктор фон Pop, тыча пальцем то в одну татуировку, то в другую. – Одни сплошные славословия Господу, гимны да плачи. Для вас, Уильям, существует только две вещи – или экстатическое восхищение, или душераздирающая скорбь. Вы благодарите Господа, Уильям, но все остальное и всех остальных вы лишь оплакиваете. Ну как у меня, пока получается?

Это был вопрос отцу. Джек понял, что доктору фон Pop удалось его успокоить, но дрожь никак не прекращалась. Доктор Хорват массировал ему плечи, чтобы согреть, и одновременно пытался надеть через голову футболку.

– Очень хорошо, – искренне ответил доктору фон Pop отец; видимо, для сарказма ему слишком холодно, снова застучали зубы.

– Ваше тело не обнажено, Уильям. Оно укутано в восхитительные одежды – в гимны, в ликование, в страсть вечной любви к Господу и одновременно в вечную, неизбывную скорбь, – продолжила доктор фон Pop.

Доктор Хорват одевал Уильяма, как мать одевает малолетнего ребенка. Джек ясно видел – папа полностью подчинился своим эскулапам, доктору Хорвату с его одеждой, но более всего доктору фон Pop и ее проповеди, которую, конечно, Уильям сам произносил ей неоднократно.

– Ваша скорбь служит вам одеждой, и вам больше ничего не нужно. Ваше сердце, – продолжила доктор фон Pop, – ваше разбитое сердце исполнено благодарности – оно лишь не способно больше согревать вас. А музыка – что же, иные из ваших нот торжествуют, ликуют; но куда больше других, тех, что скорбят, разве не так, Уильям? Вы куда больше дорожите печальной музыкой, печальной, как похоронный марш, печальной, как плач по покойному, – боже мой, сколько раз я от вас это слышала!

– «Боже мой, сколько раз» – здесь я слышу сарказм, Рут, – сказал отец. – Тут вы споткнулись, а до того все шло отлично.

Доктор фон Pop снова тяжело вздохнула.

– Уильям, я просто не хочу, чтобы мы опоздали на ужин. Поэтому оглашаю для Джека краткую версию; пожалуйста, простите меня.

– Я понял, о чем речь, – сказал Джек доктору фон Pop; он-то считал, что в сложившейся ситуации она выступила более чем блестяще. – Папкин, я понял, как все у тебя устроено, правда-правда.

– Папкин? Was heisst es? («Что это значит?») – спросил доктор Хорват.

– Amerikanische Umgangssprache für «Vater» («„Папа“ на просторечном американском»), – ответил профессор Риттер.

– Клаус, оставьте его, пусть идет без галстука, – сказала доктор фон Pop доктору Хорвату, который пытался завязать означенный предмет туалета у Уильяма на шее. – Джек не при галстуке и выглядит отлично.

Джек готов был поклясться, что доктор Хорват сейчас вознесет к потолку трубный глас «Но это же „Кроненхалле“!», однако психиатр покорно убрал галстук в карман, не сказав ни слова.

– Уильям, – назидательно, нараспев произнес доктор Бергер, – жизнь отнюдь не сводится к скорби и славословию Господу. Если смотреть фактам в лицо, жизнь куда шире.

– Уильям, вы больше не услышите от меня того слова, – сказала доктор фон Рор, – и, однако, да будет мне позволено выразиться так: вы не можете отправиться в «Кроненхалле», одевшись исключительно в ваши татуировки, потому что, как вы прекрасно знаете, Уильям, в обществе не принято ограничиваться ими.

– Ах да, конечно, в обществе не принято, – повторил Уильям, хитро улыбаясь.

Джек готов был спорить – его отец испытывал особое удовольствие от всего, что не принято в обществе, и доктор фон Pop знает эту особенность его характера.

– Позвольте мне, – сказал Джек. – Я вижу, как тщательно и хорошо вы заботитесь о папе. Я хочу, чтобы вы знали – моя сестра и я высоко ценим все, что вы для папы делаете. Более того, папа тоже это очень ценит.

Присутствующие от смущения стали переминаться с ноги на ногу – но только не Уильям, он, напротив, не скрывал своего раздражения.

– Джек, ты давно уже не канадец – нечего воображать, что ты на трибуне и от тебя ждут речей, – сказал ему отец. – Каждый из нас, если только захочет, умеет вести себя так, как принято в обществе. Ну разве что Гуго – исключение из этого правила, – добавил он с этой своей хитренькой улыбочкой; Джек уже почти к ней привык. – Джек, ты уже виделся с Гуго?

– Noch nicht («Еще нет»), – ответил Джек.

– Но, я полагаю, тебя просветили относительно небольших экскурсий, куда меня периодически водит Гуго, – сказал папа; улыбочка вмиг пропала, словно одно лишь слово, не обязательно «Гуго», а любое «неподходящее» слово могло в одну секунду превратить его в другого человека. – Они что, рассказали тебе об этом?

Отец не шутил, он правда опешил при этой мысли.

– Я получил кое-какую информацию, – уклончиво ответил Джек.

Поздно, Уильям уже накинулся на профессора Риттера и его коллег:

– Я-то думал, такую деликатную тему, как секс, отцу с сыном полагается обсуждать между собой. А вы, оказывается, другого мнения!

– Bitte, Уильям… – начал профессор Риттер.

– Нет, позвольте! Эти беседы должен вести отец! Во всяком случае, отец, достойный именоваться таковым! – продолжил Уильям. – Это моя работа! Говорить о сексе с моим сыном – моя работа! С каких это пор вы решили, что это ваша работа?!

– Мы сочли необходимым доложить Джеку о природе ваших с Гуго прогулок, – сказал доктор Бергер. – Мы не предполагали, что вы и сами намерены поднять с ним эту тему.

– Разумеется, ведь вы привыкли смотреть в лицо исключительно фактам, – несколько успокоившись, ответил Уильям.

– Папкин, мы об этом сможем поговорить и потом.

– Точно, например, за ужином, – сказал отец и хитренько улыбнулся доктору фон Pop; та в ответ тяжело вздохнула.

– Да-да, ужин, ужин! Вам давно пора отправляться! – в возбуждении воскликнул доктор Хорват.

Уильям поклонился доктору фон Pop и пропустил ее вперед, затем вышел сам. Джек последовал было за ним, но его остановил доктор Хорват.

– Какой был пусковой механизм? – шепнул австрияк на ухо Джеку; даже шептал он как из громкоговорителя. – Das Wort! («Слово!») – продолжил он. – Что это было за слово?

– «Шкура», – шепнул ему в ответ Джек. – Папа произнес слово «шкура».

– Gott! – воскликнул доктор Хорват. – Это слово из самых плохих! Этот механизм невозможно остановить!

– Рад слышать, что кое-какие остановить можно, – сказал Джек. – Кажется, слово «голый» из этой категории. Этот механизм доктор фон Pop сумела остановить.

– Ja, слово «голый» – это полная ерунда, – отмахнулся доктор Хорват, – а вот слово «шкура» в «Кроненхалле» лучше не произносить. Ох, а ведь еще есть зеркала! – хлопнул он себя по лбу, словно забыл. – Ни в коем случае не давайте Уильяму смотреть в зеркало!

– Зеркала – из тех механизмов, что нельзя остановить?

– Зеркало – куда больше, чем просто пусковой механизм, – мрачно сказал доктор Хорват. – Зеркало – это das ganze Pulver!

– Что? – спросил Джек; он впервые слышал такое выражение.

– Das ganze Pulver! – воскликнул доктор Хорват. – Как бы мне вам перевести, буквально не получается… Ну хорошо, пусть будет «термоядерный взрыв».

Вечер в «Кроненхалле» начался с комплиментов – Уильям как мог расписывал свое восхищение седой прядью в волосах доктора фон Pop. Ему всегда казалось, говорил он, что однажды утром доктор фон Pop шла на работу – и тут в нее ударила молния. Не успев принять в тот день и своего первого пациента, доктор фон Pop, конечно, почувствовала, что у нее произошло что-то с головой, ведь молния поразила ее волосы до самых корней, так что те умерли и обратились из рыжих в серые.

– Уильям, вы в самом деле считаете это комплиментом? – спросила доктор фон Pop.

Разговор этот состоялся еще до того, как их усадили за стол в зале со стеной из матового стекла. Они вошли в «Кроненхалле» со стороны Ремштрассе; доктор фон Pop заслонила от Уильяма зеркала (как тот ни старался, не смог даже краешком глаза увидеть зеркало; неудивительно, он едва доставал своему эскулапу до грудей). Зеркала у входов в мужской и дамский туалеты не были видны из коридора, так что они счастливо избежали их, а зеркало над сервантом располагалось в другой части ресторана.

Уильям, несмотря на это, все пытался найти где-нибудь зеркало, но доктор фон Pop заслоняла ему обзор, а доктор Крауэр-Поппе держала его за руку. Отец постоянно оборачивался к Джеку и улыбался ему. Джек видел, как отцу весело, – еще бы, пришел в роскошное заведение в сопровождении двух невероятных красавиц.

– Рут, если бы не ваш высокий рост, – сказал Уильям доктору фон Pop, – я бы мог оценить, как вы покрасили свою седую прядь – до самых корней волос или нет.

– Уильям, вашим комплиментам нет конца, – улыбнулась она ему в ответ.

Отец постучал пальцем по дамской сумочке доктора Крауэр-Поппе:

– Седативненькое наготове, Анна Елизавета?

– Уильям, ведите себя хорошо, – ответила доктор Крауэр-Поппе.

Тот подмигнул Джеку. Доктор Хорват нарядил отца в черную шелковую рубашку с длинными рукавами; руки у него длинные, а вот рост небольшой, поэтому казалось, что ему любая рубашка велика. Седые волосы до плеч – такие же блестяще-серые, как прядь у доктора фон Pop, – делали Уильяма еще красивее, почти по-женски изящным; это впечатление усиливали и медные браслеты с перчатками – «вечерними», как их называл Уильям, из тонкой телячьей кожи, выкрашенной в черное. Папа не шел, а подпрыгивал, вылитый мистер Рэмзи; как и говорила Хизер, Уильям Бернс, несмотря на свои шестьдесят четыре года, выглядел очень молодо.

– Увы, Джек, Рут не в восторге от Радужного Билли, – сказал Уильям, усаживаясь за стол.

– Увы, папкин, она мне уже доложила об этом лично, – сказал Джек, улыбаясь доктору фон Pop; она улыбнулась ему в ответ.

– Но это все равно, – сказал Уильям и прокашлялся. – Вот что я тебе скажу, сынок. У нас с тобой две самые шикарные телки во всей этой забегаловке.

В самом деле, папа знает наизусть все реплики Радужного Билли.

– Уильям, вы просто адский льстец, – заметила доктор фон Pop.

– Джек, ты заметил, какая у Рут сумочка? – Отец указал на довольно большую сумку, почти саквояж (она не умещалась под столом), которую взяла с собой доктор фон Pop. – Я бы даже сказал, чемодан. А! Я догадался – у нее с собой смена белья! О, значит, доктор фон Pop не собирается ночевать дома! Но где же она в таком случае собирается ночевать? Как думаешь, Джек? – Он хитро-хитро улыбнулся и подмигнул сыну.

Вы только подумайте, на что он намекает! Доктор фон Pop, хочет он сказать, намерена провести ночь с Джеком в отеле «Шторхен»! Возмутительно!

– Не каждый день встретишь мужчину, который умеет хвалить такие мелочи, как дамские сумочки, – улыбнулась Джеку доктор фон Pop.

Доктор Крауэр-Поппе не стала ни подыгрывать, ни улыбаться – несмотря на облик супермодели, главной чертой ее характера оставалась серьезность, как и подобает фармакологу.

Джек знал, что она замужем, мать двоих маленьких детей, – поэтому-то отец и не стал ее дразнить, а свои игривые намеки адресовал доктору фон Pop и сыну. Начальница неведомого отдела, информировала Джека Хизер, разведена и детей у нее нет.

– Уважаемые дамы, не знаю, осведомлены ли вы, но мой сын посещает психиатра; я еще с вами и не познакомился, а Джек уже нашел себе консультанта по душевной части, – сказал Уильям. – Не расскажешь нам подробнее про это, Джек?

– Я не знаю, как в медицинском мире называется терапия, в которой я участвую, – объяснил Джек. – Я имею в виду, мне неизвестен точный психиатрический термин.

– О, его может и не существовать, – сказала доктор Крауэр-Поппе. – Просто опишите нам, что вы делаете.

– Не знаю даже, с чего начать. Доктор Гарсия – она, кстати, восхитительная женщина, ей за шестьдесят, у нее куча детей и еще больше внуков, – несколько лет назад потеряла мужа…

– К ней ведь в основном женщины ходят, не так ли, Джек? – перебил его отец. – У меня сложилось такое впечатление по прочтении статей про эту историю с Люси – вы ведь помните, как Джек обнаружил у себя в машине на заднем сиденье какую-то девицу? – спросил Уильям у дам. – И она, и ее мать, оказывается, лечатся у Джекова психиатра! Не иначе, в Калифорнии дефицит психиатров!

– Уильям, мне кажется, будет правильнее, если Джек сам расскажет нам про своего врача, – сказала доктор фон Pop.

– Вот оно что, – смутился папа; Джека прошиб холодный пот – Уильям произнес эти слова точно так же, как он сам.

– Итак, доктор Гарсия требует от меня, чтобы я все рассказывал ей в хронологическом порядке, – сказал Джек; психиатры закивали, а Уильям почему-то принял обеспокоенный вид.

– А что именно ты ей рассказываешь? – спросил он.

– Все. Все, от чего я испытываю радость, все, что заставляет меня рыдать, все, от чего я прихожу в ярость, – вот в таком духе, – сказал Джек.

Доктор Крауэр-Поппе и доктор фон Pop перестали кивать и вместо этого уставились на Уильяма. Кажется, мысль о том, что именно вызывает у сына радость и слезы, спровоцировала неожиданную реакцию.

Уильям положил руку на сердце, точнее, стал ощупывать у себя левую половину груди, словно искал что-то, пытался нащупать нечто то ли под рубашкой, то ли под кожей. Он знал, что ищет и где оно; его, Уильяма, радость и его слезы – это Карин Рингхоф, дочь коменданта. А ярость – то, что случилось с ее младшим братом.

– Кажется, эта терапия – довольно длительное предприятие, – сказала Джеку доктор Крауэр-Поппе, не сводя глаз с руки Уильяма, – и она, и Джек знали, к какой татуировке прикоснулся сейчас его отец.

Дочь коменданта; ее младший брат.

Лицо Уильяма искажала гримаса боли, и поэтому Джек понял, что папа нащупал указательным пальцем точку с запятой – первую и, возможно, последнюю точку с запятой в карьере Дока Фореста.

– Да-да, я бы сказала, вы не проходите курс терапии, а пишете целый роман, – сказала доктор фон Pop, также не сводя глаз с Уильяма.

– Значит, сынок, ты излагаешь в хронологическом порядке все, что дарило тебе радость, вызывало у тебя слезы и приводило в ярость, с детства и по сию пору? – спросил папа, вздрагивая, словно от боли, при каждом слове, словно на каждое слово откликалась на его теле татуировка (на ребрах, над почками, на ступнях – где имена Джека и его сестры).

Джек знал – ты испытываешь жуткую боль, татуируясь во всех этих местах, но Уильям Бернс намеренно сделал себе татуировки именно там – и не только там, а везде, где больно, кроме пениса.

– И как вы считаете, эта терапия вам помогает? – со скептическим видом спросила доктор фон Pop.

– Мне кажется, да; во всяком случае, сейчас мне гораздо лучше, чем прежде, – ответил Джек.

– И вам кажется, что лучше вам стало именно от хронологического метода? – спросила доктор Крауэр-Поппе.

Судя по тону, подумал Джек, она-то считает, что таблетки куда надежнее, чем пересказ в хронологическом порядке хороших и плохих моментов своей жизни.

– Да-да, мне кажется, именно… – начал Джек, но его снова перебил отец.

– Это варварство! – закричал он. – Если хотите знать, я считаю, это просто пытка! Сама идея пересказать в хронологическом порядке все, что в жизни заставило тебя радоваться, плакать и гневаться, – боже, ничего более похожего на самый отъявленный мазохизм я в жизни не слышал! Ты с ума сошел, Джек!

– Папкин, я думаю, мне это помогает. Благодаря тому что я все излагаю в хронологическом порядке, я способен держать себя в руках. Делая это, я успокаиваюсь.

– Мой сын решительно выжил из ума, – сказал Уильям.

– Вы так думаете, Уильям? Но почему же тогда в психиатрической лечебнице содержитесь вы, а не он? – спросила доктор фон Pop.

Доктор Крауэр-Поппе закрыла свое прекрасное лицо руками; на миг Джек подумал, что слово «лечебница» – очередной пусковой механизм, как и татуировка от Дока Фореста на левой половине груди; последнее было ясно как день, правда, этот пусковой механизм, видимо, из тех, что можно остановить, судя по тому, что папа убрал руку от груди.

Тут появился официант – невысокого роста человек, подпрыгивающий не хуже Уильяма и мистера Рэмзи, только полный, с совсем маленьким ртом и пышными усами (кажется, они щекотали ему нос, когда он говорил).

– Was darf ich Ihnen zu trinken bringen? («Что принести вам выпить?») – спросил он скороговоркой – все слова слились у него в одно.

– Как вовремя, – сказал Уильям; официант же решил, что он что-то заказал.

– Bitte? – спросил он.

– Ein Bier («Одно пиво»), – сказал Джек, ткнув в себя пальцем, чтобы официант понял, о ком речь.

– Я не знал, что ты пьешь! – озабоченно сказал отец.

– Я не пью на самом деле, вот увидишь – я не допью бокал до конца, – сказал Джек.

– Noch ein Bier! («Еще одно пиво!») – произнес Уильям и ткнул пальцем себе в грудь.

– Уильям, вы же совсем не пьете, даже полбокала не выпьете, – напомнила ему доктор фон Pop.

– Я хочу то же, что Джек, – сказал отец тоном капризного пятилетнего ребенка.

– Нет, Уильям, вам нельзя. Вы же принимаете антидепрессанты, они несовместимы с алкоголем, – сказала доктор Крауэр-Поппе.

– Давайте я отменю заказ, – предложил Джек. – Das macht nichts.

– Со временем Джек хорошо заговорит по-немецки, – заметил Уильям.

– Он уже сейчас отлично говорит, – сказала доктор фон Pop.

– Видишь, Джек? Ты ей нравишься. Я же говорил, у нее с собой смена белья! – сказал отец.

Врачи перестали обращать на Уильяма внимание и заказали бутылку красного, а он – бутылку воды. Джек подозвал официанта и сказал, что передумал – ему требуется большая бутылка воды, а пива не надо.

– Нет, нет! Пожалуйста, выпей, если хочешь! – воскликнул Уильям, взяв Джека за руку.

– Kein Bier, nur Mineralwasser («Пива не нужно, только минеральную воду»), – произнес Джек.

Уильям надулся как сыч и принялся играть с приборами.

– Эти сраные американцы! – буркнул он себе под нос, думая задеть Джека и посмотреть, как тот на него рассердится, но тщетно.

Доктор фон Pop и доктор Крауэр-Поппе молча переглянулись.

– Венский шницель не бери, – предупредил отец, словно все это время думал лишь о меню, которое только что взял в руки.

– Почему, папкин?

– Они забивают целого теленка и приносят тебе половину, – сказал Уильям. – И бауэрншмаус тоже не бери.

Бауэрншмаус – это ассорти из колбасных изделий и сосисок, очень популярное у австрийцев; видимо, это было нечто из репертуара доктора Хорвата, но Джек не нашел этого блюда в меню «Кроненхалле».

– А главное, – не унимался Уильям, – не бери жареные колбаски – они гигантские, размером с лошадиный пенис!

– Раз ты так говоришь, я ничего этого заказывать не стану, – успокоил его Джек.

Врачи тем временем тараторили на швейцарском диалекте немецкого – совсем не похожем на нормативный язык, который Джек изучал в Эксетере. Обычный немецкий швейцарцы называли «письменным».

– Опять этот их швейцарский! – презрительно сплюнул Уильям. – Они всегда переходят на диалект, когда не хотят, чтобы я их понимал.

– Папкин, если бы ты не завел речь про лошадиные пенисы, кто знает, может быть, они не стали бы говорить о тебе и переходить на непонятный язык.

– Тебе надо сменить психиатра, Джек. Найди кого-нибудь, кому ты сможешь рассказывать все в любом порядке, как тебе приходит в голову. Я серьезно, черт побери.

Джек удивился – не только тому, что отец сказал «черт побери» точно так же, как эту фразу говорит Джек, но и тому, что он вообще ее произнес, – ни в одном фильме у Джека не было этой реплики. Но ведь доктор Бергер говорил ему, что отец его хорошенько изучил, а доктор фон Pop намекнула, что Уильям вовсе не ограничился его фильмами.

– Поразительно, сколько ваш отец всего знает, вы не находите? – спросила доктор фон Pop.

Вернулся пухлый попрыгун-официант – принять заказ на главные блюда. Уильям немедленно заказал венский шницель, вот уж чего никто не ожидал.

– Уильям! Я же знаю, какой у вас аппетит! Вы и половины не осилите, – сказала доктор Крауэр-Поппе.

– А я поступлю, как Джек с его пивом, – не стану доедать до конца, – ответил он. – И еще я не стал заказывать к шницелю картошку, только зеленый салат. Und noch ein Mineralwasser («И еще минеральной воды»), – сказал отец официанту; Джек с удивлением заметил, что предыдущая папина бутылка уже пуста.

– Уильям, не торопитесь, – сказала доктор Крауэр-Поппе и прикоснулась к его руке; он отдернул ладонь.

В ресторане было довольно много народу, но и свободных столиков еще хватало – они обедали чуть раньше самого «горячего времени», как объяснил Джеку портье. Все посетители тем не менее узнали Джека Бернса.

– Уильям, – сказала доктор фон Pop, – оглянитесь вокруг. Вы можете гордиться – ваш сын знаменит!

Он, однако, отказался оглядываться.

– Смотрите, Уильям, все узнают вашего сына! А вы так похожи! Стало быть, всем ясно – вы его отец! – сказала доктор Крауэр-Поппе.

– Но ведь на этом их мысль не останавливается, – заметил Уильям. – Значит, они думают: ага, вот отец Джека Бернса, а это его третья или вторая жена – это я про вас, Рут, вы, очевидно, старшая из двух дам, но матерью Джеку никак не можете приходиться, слишком молоды.

– Уильям, что вы такое… – начала доктор Крауэр-Поппе.

– А на ваш счет, Анна Елизавета, они думают вот что: кто эта молодая дама с обручальным кольцом? А, конечно, она с Джеком Бернсом! Тут они, безусловно, ошибаются – они просто еще не заметили чемодан, где у Рут смена белья.

– Пап!

– Папкин! – поправил Уильям.

– Папкин, давай лучше поговорим о чем-нибудь другом.

– А, о проститутках! Отлично. Или ты имел в виду Гуго? – спросил Уильям; тут раздался громкий щелчок, доктор Крауэр-Поппе открыла свою сумочку. – Хорошо, хорошо, отбой, я уже веду себя хорошо. Прошу прощения, Анна Елизавета.

– Мне просто нужен платок, Уильям, мне что-то в глаз попало, – объяснила доктор Крауэр-Поппе. – Про ваши таблетки я даже не думала – еще рано.

Она открыла маленькую косметичку – наверное, там было и зеркальце, но Уильям не мог его видеть – и что-то убрала из краешка глаза платком.

– Давайте поговорим про то, как мы все проснулись по будильнику в два часа ночи смотреть, как Джек получает «Оскара»! – предложила доктор фон Pop и взяла Уильяма за руку.

Он посмотрел на нее словно на прокаженную.

– Рут, вы об Эммином «Оскаре»? – спросил Уильям. – От этого сценария Эммой несет за километр, не так ли, Джек?

Джек промолчал, а доктор фон Pop отпустила папину руку.

– Когда принесут еду, я помогу вам снять перчатки, Уильям, – сказала она, – есть вам удобнее будет без них.

– Ich muss bald pinkeln («Я хочу писать»), – объявил отец.

– Я отведу его, – сказал Джек врачам.

– Пожалуй, мне стоит пойти с вами, – сказала доктор фон Pop.

– Nein, – возразил Уильям. – Мы с сыном мальчики, мы идем в комнату, куда девочкам заходить не полагается.

– Уильям, ведите себя хорошо, – сказала доктор Крауэр-Поппе; отец в ответ показал ей язык и встал из-за стола.

– Не вернетесь через десять минут – я к вам приду, – предупредила доктор фон Pop, взяв Джека за руку.

– Джек, ваш отец рыдал от счастья, когда вы выиграли, рыдал и хлопал как одержимый! – сказала доктор Крауэр-Поппе. – Он так вами гордится!

– Я просто хотел сказать, что Эмма ему помогала, это очевидно! – возмущенно проговорил Уильям.

– Уильям, не прикидывайтесь, вы рыдали от счастья, и мы все вместе с вами, – сказала доктор фон Pop.

Тут Джек сообразил, что это значит. Раз Уильям смотрел оскаровскую церемонию вместе с врачами, значит он жил в Кильхберге уже в 2000 году; стало быть, он пробыл тут по меньшей мере три года. Никто, даже Хизер, не говорил Джеку, что Уильям находится здесь так долго.

– Разумеется, Эмма помогала мне. Она мне очень помогла, папкин, – признал Джек.

– Я вовсе не хотел сказать, что не горжусь тобой, Джек. Разумеется, я очень тобой горжусь!

– Я знаю.

Войдя в туалет, Джек попытался заслонить от папы зеркало, но Уильям упрямо встал перед раковиной, а не перед писсуаром; несколько минут они играли в такую игру – только Джек займет такое положение, что зеркала отцу не видно, как тот или приседает, или заглядывает Джеку под мышку, и так далее. Вскоре Джек отчаялся.

Выяснилось, что зеркала, если они и правда пусковые механизмы, иначе влияют на Уильяма, чем слова типа «шкура». Отец не стал раздеваться, но каждый раз, как ему удавалось обмануть Джека и заглянуть в зеркало, его лицо менялось.

– Джек, видишь этого человека? – спрашивал отец, смотря в зеркало и видя самого себя; говорил он так, словно с ними в туалет зашел кто-то третий. – У этого человека была тяжелая жизнь. В его прошлом кроются нечеловеческие страдания.

Джеку надоело, и он сам заглянул в зеркало. Лицо третьего человека все время менялось. То у него такое выражение, какое, наверное, было у Уильяма в тот миг, когда он впервые увидел маленького Джека, до того как добрая мама украла у папы сына, – на лице смесь ожидания с удивлением и восхищением, а само оно юное, мальчишеское. А вот то выражение, какое было у папы в тот день, когда из рва достали тело Нильса Рингхофа, или в тот, когда он узнал, что Алиса спала с Нильсом и бросила его, ничего не сказав.

Папа упал на руки Джеку, словно хотел встать перед раковиной на колени – как когда-то упал на пристани в Роттердаме, и Элс пришлось на руках нести его к Фемке в машину, как когда-то, видимо, упал на пол, открыв дверь Хизер и услышав от полицейского весть о смерти Барбары, которую полиция приняла за немецкую туристку – она говорила по-немецки и смотрела не в ту сторону, переходя улицу.

– У этого человека не тело, а карта, – сказал Уильям, показывая пальцем на коленопреклоненную фигуру в зеркале. – Джек, давай на нее посмотрим вместе.

– Может, потом, папкин? Давай не сейчас.

– Nicht jetzt, – повторил по-немецки отец.

– Кстати, папкин, ты хотел писать.

– Вот оно что, – сказал Уильям, встал на ноги и отошел от сына. – В самом деле, хотел.

Они оба посмотрели Уильяму на брюки – такие же безупречно отглаженные, цвета хаки, со складками, как у профессора Риттера, только на них темное пятно. Уильям, оказывается, стоял в луже мочи.

– Терпеть не могу, когда это случается, – сказал он; Джек не знал, что делать. – Не беспокойся, сынок. Сейчас нам на помощь придет доктор фон Pop. Ты что думаешь, у нее в сумке и правда смена белья?

Уильям резко отвернулся от зеркала – словно третий человек оскорбил его или пристыдил.

И точно, словно по расписанию, раздался стук в дверь.

– Herein! («Входите!») – крикнул Уильям.

Дверь приоткрылась, и доктор фон Pop, не показывая лица, просунула в щель свой чемодан.

– Danke, – поблагодарил Джек, принимая его.

– Когда он видит себя в зеркале без одежды, все куда серьезнее, – предупредила Джека доктор фон Pop и закрыла дверь.

Он раздел отца и вытер его бумажными полотенцами, смочив их в теплой воде, а затем вытер насухо. Уильям не дергался, вел себя хорошо, как маленький мальчик, которому мама подтирает попку.

Джек сумел уговорить его отойти подальше от зеркала и принялся искать в чемодане смену белья; тут в туалет вошел изысканно одетый джентльмен средних лет и уставился на совершенно голого Уильяма, а тот – на него. Нежданный гость, судя по всему банкир, видел перед собой голого татуированного человека, голого, но почему-то в перчатках! И вдобавок с медными браслетами на руках (бог его знает, что банкир подумал по этому поводу). Уильям же Бернс, если Джек правильно понял причину возмущения, отразившегося на отцовском лице, смотрел на банкира как на невоспитанного хама, который позволил себе вломиться в чужую квартиру и оторвать отца с сыном от чрезвычайно интимной беседы.

Банкир смерил Джека знакомым взглядом – «ага, я знаю, кто ты такой и чем тут занимаешься». В самом деле, шел человек в туалет, а оказался в каком-то кино про извращенцев!

– Еr ist harmlos, – сказал Джек гостю, вспомнив, как сестра Бляйбель говорила ему то же самое про Памелу.

Банкир не поверил ни единой секунды – отец Джека то и дело надувался, как петух, сжимал кулаки и махал руками.

Джек напрягся, надеясь оживить свой ржавый эксетеровский немецкий.

– Keine Angst. Er ist mein Vater («He бойтесь, это мой отец»), – сказал он банкиру, а затем выдавил из себя самое неудобное: – Ich passe auf ihn auf (то есть «я привожу его в порядок»).

Банкир усмехнулся и вышел из туалета. Теперь, когда их осталось двое (едва Уильям отвернулся от зеркала, воображаемый третий человек тоже удалился), Джек одел отца – хорошо, он видел, как это делает доктор Хорват.

Отец меж тем решил рассказать Джеку про ноты, – видимо, это его успокаивало, а он знал, что сын в музыке ничего не смыслит.

– Четверти закрашены, и у них есть палочки, – говорил Уильям. – Восьмые тоже закрашены, и у них тоже есть палочки, но у палочек есть вдобавок вымпелы или флаги, часто они соединяют несколько восьмых вместе. А шестнадцатые – они как восьмые, но только флагов или вымпелов сразу два.

– А половинные? – спросил Джек.

– Половинные не закрашены, они белые, то есть в моем случае имеют цвет кожи, – сказал отец и вдруг осекся.

«Кожа», они оба хорошо расслышали это слово. Любопытно, это тоже пусковой механизм? Что, если его, как и слово «шкура», невозможно остановить?

– Половинные, ты сказал, не закрашены, они белые, и что дальше? – спросил Джек, надеясь, что папа забудет о своей ошибке.

– Они белые, незакрашенные, но у них все еще есть палочки, – еле-еле выдавил из себя Уильям, видимо, «кожа» еще маячила где-то на границах подсознания, там, где спали, готовые в любой миг проснуться, его пусковые механизмы. – А целые ноты – такие же, как половинки, но у них палочек нет.

– Стой! Погоди! – сказал вдруг Джек, показав пальцем папе куда-то на правый бок. – А это что такое?

Татуировка изображала не слова, не ноты, а что-то странное, больше всего похожее на черную дырку, на рану в боку. По краям виднелось что-то красное, словно кровавый обод; черное пятно выглядело как шляпка здоровенного гвоздя. Он должен был догадаться, кровавый обод должен был навести его на нужную мысль – но что с Джека взять, ему же тогда было всего четыре года.

– Сюда был ранен наш Господь, – сказал отец. – Ему пробили гвоздями руки, – сказал он, сложив ладони, как в молитве, – и ноги, и правый бок, вот здесь. – Он коснулся татуировки у себя на правом боку; Джек посмотрел еще раз – похожа на загноившуюся ссадину.

– А кто сделал ее? – спросил он и подумал – наверное, какой-нибудь «мясник», хотя на самом деле знал ответ.

– Было время, Джек, когда любой верующий в Амстердаме по меньшей мере испытывал искушение татуироваться у человека по имени Якоб Бриль. Наверное, ты его не помнишь, ты был такой маленький.

– Нет, папкин, я помню Якоба Бриля, – сказал Джек и прикоснулся к кровавому гвоздю, вбитому в папин бок.

А затем надел Уильяму через голову рубашку.

«Кроненхалле» оказался великолепным рестораном, Джек глупо поступил, заказав только салат. Впрочем, ему все равно достались две трети папиного венского шницеля – Уильям не ел, а жеманничал.

– Ну слава богу, хоть Джек не забыл свой аппетит дома, не то что вы, Уильям, – с укоризной сказала доктор Крауэр-Поппе, но и папа, и сын пребывали в весьма приподнятом расположении духа.

Они сумели победить слово «кожа», которое, как выяснилось, было из тех механизмов, что можно остановить (не то что «шкура»), а также покинули туалет, не столкнувшись с самым страшным, – да, Джек видел в зеркале ужасное лицо «третьего человека», искаженное болью и скорбью, но понял, что папина реакция могла быть куда хуже – доктор фон Pop сказала, что все куда серьезнее, если папа видит себя в зеркале голым или что-то в этом роде. Джек догадался, что это и есть «термоядерная бомба», das ganze Pulver доктора Хорвата. Джек, конечно, столкнется и с этим, и, вероятно, очень скоро, – поэтому сегодня, в «Кроненхалле», он вполне был готов немного подождать.

Они коротко обсудили молодых медсестер санатория Кильхберг – они практически записывались в очередь брить Уильяма. Такая возможность выпадала каждое утро, и Джеков отец флиртовал с ними как одержимый.

– А почему ты не бреешься сам? – спросил Джек.

– А ты попробуй как-нибудь побриться без зеркала. А что до молодых медсестер, то я тебе советую как-нибудь побриться в их присутствии, это тоже весело.

– Уильям, если вы будете плохо себя вести, я вам пришлю Вальтраут, она умеет держать в руках лезвие, – сказала доктор фон Pop.

– Да ради бога, кого угодно, лишь бы не Гуго, – парировал Уильям.

Упомянув Гуго, он легко перевел разговор на тему секса с проститутками. Доктор фон Pop, конечно, была женщина умная и предвидела это, но поделать ничего не смогла.

– Ты не подумай, Джек, наши дамы против проституток ничего не имеют, – сказал отец, – им на самом деле Гуго поперек горла.

Доктор фон Рор, как обычно, тяжело вздохнула, а доктор Крауэр-Поппе закрыла лицо руками.

– Ты сказал «проституток», то есть ты посещаешь сразу нескольких? – спросил Джек.

– Нет, что ты, «сразу» – нет! Нескольких – да, но не сразу, а по очереди, – хитро улыбнулся папа.

Доктор фон Pop принялась вертеть в пальцах ложку и стучать ножом по столу, а доктор Крауэр-Поппе снова что-то обнаружила у себя в глазу.

– Папкин, мне просто любопытно – ты посещаешь все время одних и тех же проституток (я понял про «не сразу») или разных?

– У меня есть любимые дамочки, пара-другая, я к ним постоянно возвращаюсь.

– Вы имеете в виду, Уильям, что храните им верность в некотором роде, я правильно поняла? – спросила доктор Крауэр-Поппе.

– Но это безопасно? – спросил папу Джек.

– Я не занимаюсь с ними сексом, если ты про это, – ответил Уильям возмущенным тоном – Джек уже начал его узнавать.

– Это я понимаю. Я хотел спросить – в других смыслах это безопасно? Место, например, куда ты к ним ездишь, – там ничего такого не может случиться?

– Что ты! Ведь со мной Гуго! – воскликнул папа. – Разумеется, он ждет меня в соседней комнате.

– Еще бы! – усмехнулся Джек.

Доктор фон Pop уронила нож на пол.

– Вы все поймете, Джек, когда увидите Гуго, – сказала доктор Крауэр-Поппе. – С ним ваш отец в полной безопасности.

– А почему папа говорит, что он вам поперек горла? – спросил Джек.

– Вы все поймете, когда увидите Гуго, – сказала доктор фон Pop.

– Джек, меня не нужно жалеть, – сказал папа. – Не думай, я мастурбирую с проститутками не потому, что чего-то боюсь или с чем-то смирился. Это вовсе не акт смирения.

– Тогда я не понимаю, – сказал Джек.

Уильям опять положил руку на сердце, опять стал нащупывать точку с запятой. Руки снова были в перчатках – доктор фон Pop помогла ему их снять, пока он ел, а сейчас, когда они закончили, надела перчатки снова.

– У меня в жизни были все женщины, каких я только желал, – другое дело, что со многими я провел меньше времени, чем мне бы хотелось, – печально произнес Уильям. – Но больше я не могу. Я не переживу, если снова потеряю близкого человека.

И Джек, и врачи знали про татуировку памяти Карин Рингхоф – что она значит для Уильяма и где находится. Джек не знал другого – есть ли у папы татуировка по Барбаре, и если есть, то где. Возможно, папа помянул ее не словами, а нотами; надо будет спросить Хизер.

– Я понял тебя, папкин. Теперь я понимаю, – сказал Джек.

Интересно, папа прикасается хоть иногда к правому боку, там, где Якоб Бриль вонзил ему в тело гвоздь и пустил кровь, подумал Джек. Интересно, эта татуировка вызывает у папы такую же боль, как надпись про дочь коменданта и ее младшего брата, хоть когда-нибудь? Джек очень надеялся, что нет; из всех папиных татуировок только эта была цветная.

– Кстати, нам постепенно пора закругляться, Уильям, – нежно сказала ему доктор Крауэр-Поппе. – Что вы будете играть нам завтра, мне, Джеку и доктору Хорвату?

Хороший ход, папа, кажется, не ожидал – убрал правую руку от сердца, положил руки на стол, распластал пальцы, зашевелил ногами под столом; по глазам видно – он чувствует под пальцами клавиши, а под ногами педали. Он воображает себе орган размером с Аудекерк, а когда закрывает глаза – практически слышит его.

– Анна Елизавета, вы же не думаете, что я стану насвистывать вам завтрашние мелодии?

Значит, ей не удалось его обмануть; более того – и она, и Джек, и доктор фон Pop ахнули, ведь все они знали, что слово «насвистывать» может быть пусковым механизмом; доктор Бергер говорил Джеку, что папа терпеть не может, когда при нем свистят, – хотя, возможно, дело тут в самом свисте, а не в слове.

– Не стоит, Уильям, можно ведь подождать и до завтра, – сказала доктор фон Pop.

– В самом деле, можно и подождать, – сказал отец; видно было, что он устал.

– У меня с собой есть кое-что, в машине сразу заснете, – сказала доктор Крауэр-Поппе.

Отец закачал головой – мол, зачем, я и так уже засыпаю.

– Мне не нравится одна вещь – прощаться сегодня с Джеком, – раздраженным тоном проговорил папа. – Я с тобой много раз прощался, Джек, слишком много раз, мой дорогой малыш. Я прощался с тобой тут, – сказал он, ткнув себя пальцем в грудь над сердцем, – и тут, – показал он себе на глаза, – и даже тут! – показал он на голову и зарыдал.

– Папкин, ты же меня увидишь завтра, – сказал Джек, обняв папу за голову, – ты будешь видеть меня снова и снова, я буду все время приезжать. Да что там, мы с Хизер покупаем дом в Цюрихе.

Уильям мигом перестал плакать.

– Да ты с ума сошел! Это же самый дорогой город на планете! Спроси у Рут, спроси у Анны Елизаветы! Эй, вы, объясните ему! – кричал Уильям. – Я не хочу, чтобы мои дети остались без гроша! – застонал он и обхватил себя руками, словно ему холодно.

– Sehr bald wird ihm kalt werden («Очень скоро ему станет холодно»), – сказала коллеге доктор фон Pop.

– Mir ist nicht immer kalt («Мне не всегда холодно»), – упрямо возразил Уильям.

Доктор Крауэр-Поппе встала и положила руку ему на плечо – он дрожал.

– Откройте рот, Уильям, – сказала она. – Примете вот это – холодно не будет, просто захочется спать.

Отец повернулся к ней и послушно высунул язык (наверное, перед туалетом он тоже не язык ей показывал, подумал Джек, а имитировал этот жест). Доктор Крауэр-Поппе положила ему на язык таблетку и поднесла бокал с водой; папа проглотил таблетку и запил.

– Пойду проверю, подал ли Гуго машину, мы просили его, – сказала доктор фон Pop и покинула их.

– У профессора Риттера дом в одном из этих безумно дорогих уродливых городков на другой стороне озера, – снова завелся Уильям, – то ли в Цолликоне, то ли в Кюснахте. Там все влетает в такую копеечку!

– В Кюснахте, Уильям, и это совершенно прекрасное место, – сказала доктор Крауэр-Поппе. – На той стороне озера больше солнца.

– Мне так и говорил таксист, – кивнул Джек.

– Ты хоть знаешь, сколько это стоит? – спросил папа. – Четыре миллиона швейцарских франков! И за что их дерут только! Подумай – дом площадью в какие-то несчастные триста-четыреста квадратных метров за три с лишним миллиона долларов! Это же бе-зу-ми-е!

– Из окон вид на озеро, – возразила доктор Крауэр-Поппе, – и вокруг дома сад, а это еще тысяча квадратных метров, Уильям.

– Все равно это безумие, – упрямо сказал отец; ну и ладно, хотя бы дрожать перестал.

Доктор Крауэр-Поппе стояла у него за спиной и массировала плечи – просто ждала, пока подействует таблетка.

– Уильям, Джек может купить небольшой дом в городе, что-нибудь подешевле, – сказала она. – Я уверена, ему все равно, есть вид на озеро или нет.

– В Цюрихе все безумно дорого! – не уступал он.

– Уильям, вы ходите по магазинам за одеждой и посещаете проституток, больше вы нигде не бываете. Так нельзя ли поинтересоваться, откуда вы знаете цены на другие товары города Цюриха? – спросила доктор Крауэр-Поппе.

– Вот видишь, Джек, в каких условиях мне приходится жить! Я словно женат! – сказал отец; в этот момент вернулась доктор фон Pop. – Причем на обеих!

– Вы не поверите, но Гуго здесь, – сказала доктор фон Pop. – Он, представьте себе, не забыл.

– Вы слишком жестоки к бедняге Гуго, – заметил Уильям. – Джек, сейчас ты его увидишь – он вроде Германа Кастро.

Папа хотел сказать «тяжеловес», понял Джек с первого же взгляда, – Гуго колдовал над черным «мерседесом», полировал значок на капоте рукавом собственной белой рубахи. Одет он был скорее как официант, чем как водитель лимузина или санитар (его подлинная должность). Но даже белая рубашка с длинными рукавами не обманула Джека – перед ним стоял бодибилдер.

Его старшая сестра Вальтраут вышла низкорослой и крепко сбитой, а вот из Гуго получился настоящий великан. Он, кроме того, старался сделаться еще огромнее – накачал себе мощные плечи и шею, толще Уильямовой талии. Завершала чудовищную картину бритая голова, – впрочем, куда деваться, видимо, такая стрижка идет Гуго больше, чем любая другая, подумал Джек. Лицо плоское, тупое – как говорится, квадратное. Одно ухо проколото, в нем золотое кольцо – но это ничего не значит, скорее привлекает внимание к другому уху, с оторванной мочкой (по дороге из Кильхберга в «Кроненхалле» отец рассказал Джеку, что на Гуго как-то в ночном клубе напала собака).

– Но ты не жалей Гуго, – сказал Уильям, – потому что собака дорого заплатила за свой неуместный аппетит.

Позднее доктор Хорват рассказал Джеку, что Гуго попросту убил обнаглевшего пса.

С первого же взгляда было ясно, почему Гуго поперек горла доктору фон Pop и доктору Крауэр-Поппе. Образованные женщины с утонченной душевной организацией не выносят таких мужчин; что там – женщины вообще редко смотрят в сторону подобных типов. И правильно делают – Гуго не только выглядел как профессиональный телохранитель, но и был им по «душевной организации».

В Кильхберге молодые медсестры Уильяма выстраивались брить в очередь, а на Гуго не обращали ни малейшего внимания; медсестры постарше, включая Вальтраут, попросту им командовали – не говоря уже о врачах и начальстве. Гуго был просто здоровенный громила, он и не знал, как иначе себя вести. С другой стороны, уж Гуго-то знает, где в Цюрихе лучший спортзал, подумал Джек, да и в Уильяме, сразу видно, души не чает – тем более что благодаря ему имеет некоторый успех у некоторых женщин (ведь он сопровождает изысканного джентльмена, красавца Уильяма Бернса, к проституткам; те же, зная это, не могут его не уважать).

– Гуго! – воскликнул папа, увидев его у «мерседеса»; таким тоном говорят лишь с закадычными друзьями. – Знакомься – это мой сын Джек, der Schauspieler![29]

Точно так же папа представлял Джека пассажирам автобуса номер 161 – он настоял, чтобы они с Джеком и доктором фон Pop отправились в Цюрих на общественном транспорте. Уильям гордился тем, как хорошо знает автобусную сеть Цюриха и окрестностей, и хотел показать Джеку, как он обычно передвигается между городом и лечебницей. И с Вальтраут, и с Гуго они ездят в город именно на автобусе, а черный «мерседес» используется только для ночных вояжей.

Большинство пассажиров знали Уильяма, и он представил Джека всем.

– Я видел все ваши фильмы, – сказал Гуго Джеку. – Мы их смотрим вместе с Уильямом. Они нам никогда не надоедают! – воскликнул он и долго тряс Джеку руку.

Джек заметил, как переглянулись фон Pop и Крауэр-Поппе, – возможно, «надоедают» тоже пусковой механизм в известных ситуациях. Но сейчас все прошло на ура, папа улыбался до ушей и пытался прыгать, правда из-за таблетки это скорее выглядело как покачивание из стороны в сторону (видимо, она начала действовать).

– Я не прощаюсь с тобой, Джек, – сказал он и обнял сына за шею, положив голову ему на грудь (голова легкая, как у ребенка).

– И не надо, Уильям, – сказала доктор фон Pop. – Скажите ему просто «bis morgen» «до завтра», ведь завтра вы его снова увидите.

– Bis morgen, папкин.

– Bis morgen, – шепнул ему в ответ отец. – Я уже вижу, как укутываю тебя на ночь, милый мой малыш, или, скорее, это ты укутываешь меня.

– Боюсь, сейчас пришла пора Гуго укутать вас на ночь, Уильям, – заметила доктор Крауэр-Поппе.

– О, как я рад! – сказал Уильям, отпуская Джека.

Тот поцеловал отца в губы – не раскрывая свои, как его научила Хизер. Уильям поцеловал Джека в ответ точно так же.

– Я знаю, чем ты занимался, сынок! Ты целовался с сестрой!

Тут Джек решил рискнуть – да, это был риск, но время он выбрал, кажется, подходящее. В конце концов, рядом Гуго и врачи, если что, справятся.

– Я тебя люблю, папкин, – сказал он отцу, не думая даже, служит или нет глагол «любить» пусковым механизмом. – Я люблю тебя, и я люблю каждый дюйм твоей шкуры! Правда-правда.

Гуго едва не замахнулся на Джека; доктора фон Pop и Крауэр-Поппе пристально смотрели на Уильяма – интересно, как он сейчас отреагирует на слово «шкура»? Сработает ли пусковой механизм, который обычно нельзя остановить, или же вдруг это слово неожиданно стало приемлемым?

– Повтори, что ты сказал, Джек, – сказал отец. – Если тебе не слабо, повтори.

– Я люблю тебя, и я люблю каждый дюйм твоей шкуры! – повторил Джек.

Уильям Бернс приложил руку к сердцу и улыбнулся Гуго и докторам, не глядя Джеку в глаза.

– Отчаянный парень. Настоящая оторва! – обратился отец ко всем присутствующим.

– Мне сложно судить, мы еще мало знакомы, – сказала доктор фон Pop.

– А я вообще занимаюсь только таблетками, – сказала доктор Крауэр-Поппе.

Уильям чувствовал себя отлично – он держал руку у сердца для того, чтобы ощущать, как оно бьется.

– Мой дорогой малыш, а я люблю тебя и каждый дюйм твоей шкуры! Пожалуйста, не забудь позвонить сестре.

И внезапно все заметили, как силы оставили Уильяма. Гуго помог ему сесть на заднее сиденье «мерседеса»; в машине Уильям показался совсем крошечным – словно семилетний мальчик, собирающийся в первый раз в первый класс. Бодибилдер пристегнул его ремнем и сел на свое место, но перед этим подошел к Джеку. Он пожал ему руку (Джек подумал, на сей раз он ему ее оторвет) и сказал:

– Он прав, вы совершенно отчаянный парень, реально без башни!

И они уехали.

– Bis morgen! – крикнула им вслед доктор Крауэр-Поппе.

– А теперь я ловлю такси и еду домой, – сказала доктор фон Pop Джеку. – Я живу на другом конце города.

Ближайшая стоянка такси располагалась на Бельвюплац, туда Джек и доктор Крауэр-Поппе и проводили доктора фон Pop. Женщины поцеловались на прощание.

– Джек, можете быть уверены, молния в меня никогда не попадала, – сказала Джеку доктор фон Pop. – Во всяком случае, в голову. Другое дело, что ваш отец, я полагаю, поразил меня в самое сердце!

Доктор Крауэр-Поппе и Джек перешли через мост Квайбрюке, направляясь в сторону отеля «Шторхен».

– Может быть, мне вас проводить? – спросил Джек.

– Во-первых, я живу рядом с вашим отелем, – сказала она, – во-вторых, вы ни за что не найдете потом дорогу домой. Улицы узкие и расходятся во все стороны.

– Сколько лет вашим детям? – полюбопытствовал он.

Какая красивая ночь, городские огни мигают им и отражаются в речке Лиммат.

– Одному сыну десять, другому двенадцать, – ответила она. – Если бы мне пришлось расстаться с ними, как вашему отцу, я бы покончила с собой или, если бы мне повезло, оказалась в Кильхберге либо в другом подобном заведении. Я имею в виду, не в качестве врача.

– Я понимаю.

– Я тоже люблю вашего отца и каждый дюйм его шкуры, – улыбнулась она.

– Ему не будет лучше?

– Он может вести себя куда хуже, чем сегодня. Для вас он вел себя идеально, лучше не бывает. Что же до болезни – ни хуже, ни лучше ему не будет. Он навсегда останется таким, как сейчас. Он не меняется, он такой, какой есть.

– Ему очень повезло, что он оказался в Кильхберге, в ваших заботливых руках, – сказал Джек.

– Это вам сестру надо благодарить, Джек. Ей и самой пришлось пойти на немалые жертвы, – сказала доктор Крауэр-Поппе. – Вы серьезно насчет купить здесь дом?

– Серьезнее некуда.

– Мой муж кое-что понимает в недвижимости, вероятно, он сможет вам помочь. Я-то всего лишь фармаколог.

А вот они уже и дошли до Вайнплац, стоят на пороге отеля «Шторхен», только доктор Крауэр-Поппе не уходит, кажется, хочет что-то ему сказать, но не уверена, уместно ли это, ведь они почти незнакомы.

– Анна Елизавета, вы передумали идти домой? – спросил Джек.

Она закрыла лицо руками; какой девчачий жест для такой серьезной (и такой красивой!) женщины.

– В чем дело?

– Я не хочу вмешиваться, у вас есть свой психиатр.

– Нет, уж теперь рассказывайте, – потребовал Джек.

– Я думаю, для начала вам надо завершить свою хронологическую терапию, – сказала доктор Крауэр-Поппе, – но когда вы покончите с ней, вам стоит попросить вашего врача кое-что вам выписать. Не стоит принимать это, пока вы пересказываете вашу жизнь в хронологическом порядке.

– Вы имеете в виду какое-то лекарство?

– Разумеется. Нечто подобное мы даем вашему отцу, только этот препарат новее и немного отличается от золофта. Называется эскиталопрам, вроде серопрама, которым мы потчуем Уильяма, но в этом лекарстве другое активное начало; начинает действовать быстрее, не через две-три недели, а через одну, плюс оно мощнее, так что нормальная доза не двадцать, а десять миллиграммов.

– Это что, антидепрессант?

– Разумеется, – кивнула она. – В Штатах его продают под маркой «лексапро», уточните у доктора Гарсия, у нас он называется ципралекс. У эскиталопрама вроде бы меньше побочных эффектов; впрочем, некоторые исследования показывают, что это не так. Понижается якобы либидо, возможны импотенция и задержки эякуляции, это, пожалуй, вам не слишком понравится. Но что вам особенно не понравится, так это возможные побочные эффекты, сказывающиеся на способности пересказывать что бы то ни было в хронологическом порядке. Поэтому прежде следует завершить работу с доктором Гарсия. А потом – попробуйте это лекарство.

– Вы считаете, у меня депрессия?

– Что за вопрос! – рассмеялась доктор Крауэр-Поппе. – Разумеется! Человек, который вынужден вспоминать все, от чего радовался, от чего плакал, от чего приходил в бешенство, а потом восстанавливать четкую хронологическую последовательность этих событий и пересказывать их вслух, – такой человек, если он делает все это добросовестно, не может не страдать от депрессии! Я, признаться, удивлена, что вы сами не находитесь в Кильхберге или подобном месте.

– Но как мне понять, что терапия завершена? Покамест ей конца не видно, – сказал Джек.

– Вы сразу это поймете, – сказала она. – Как только вы захотите сказать доктору Гарсия спасибо за то, что она вас выслушала, – тут терапии и конец. Он наступит тогда, когда вам захочется рассказать все то, что вы рассказывали ей, кому-то другому – не психиатру, я имею в виду.

– Вот оно что.

– Gott![30] – воскликнула она. – Кто бы мог подумать, что манера говорить «вот оно что» передается с генами!

Доктор Крауэр-Поппе пожала Джеку руку и пошла прочь, немного покачиваясь на высоких каблуках; обернувшись, она крикнула:

– Я заберу вас завтра на этом же месте и провожу в церковь! А Уильяма захватит доктор Хорват.

– Bis morgen! – крикнул ей в ответ Джек, вошел в отель и позвонил сестре.

На следующее утро он нашел у телефона листок бумаги из блокнота, где его собственным почерком было написано:

Ципралекс, 10 мг.

В Штатах называется лексапро (?).

Уточнить у доктора Гарсия.

Как там говорил профессор Риттер? «Ваш отец пережил много утрат»? Задрожишь на старости лет от холода, пережив такое! Пожалуй, татуировки тут вовсе ни при чем.

Разговор с Хизер прошел на ура, Джек ее разбудил, но она все равно была рада его слышать.

– Ну вот, наконец-то я с ним увиделся. Долго же мне пришлось ждать! Я провел с ним несколько часов, – начал Джек. – Мы с докторами фон Pop и Крауэр-Поппе сводили его на ужин в «Кроненхалле», еще я встретил Гуго, ну и всех остальных.

– Просто скажи, что я тебя просила! – закричала сестра.

– Я люблю его! – тут же выпалил Джек.

– Вот и все, больше ничего не надо говорить, – сказала Хизер и зарыдала.

– Я люблю его и каждый дюйм его шкуры, – сказал Джек.

– Боже мой, надеюсь, ты не произнес при нем слово «шкура»? – спросила Хизер.

– Произнес, но я признавался ему в любви, и, видимо, в этом контексте оно не работает, – сказал Джек. – Папа сказал, что я отчаянный парень.

– Пожалуй, ты в самом деле отчаянный парень! – воскликнула Хизер.

– Было несколько «эпизодов», ничего особенно страшного, – сказал он.

– Они всегда будут, Джек, не нужно мне про них рассказывать.

– Ты не против проституток? – спросил он сестру.

– А ты?

Джек сказал, что не против, в сложившихся обстоятельствах.

– С ним Гуго, а с Гуго папа ни в какие неприятности не попадет, – объяснил он.

Они обсудили, стоит или нет рассказывать про проституток Каролине Вурц. Джек-то хотел сразу выложить ей все, Хизер предложила погодить с историей про проституток, оставить это на другой раз.

Потом они поговорили про Гуго и про то, что нет ничего более нелепого, чем вставлять золотое кольцо в оставшуюся мочку.

– Как думаешь, он пытается привлечь внимание к откушенному собакой уху? – спросила Хизер.

– Наверное, нет, – ведь он мог бы носить кольцо в верхней части пострадавшего уха, а в нормальном не носить ничего, – предположил Джек.

Хизер спросила, а не стоит ли Джеку попробовать найти проституток, к которым ходит папа, – ну, например, через Гуго.

– Проверить, что это за женщины, какой у них характер, попросить их быть с папой поаккуратнее.

– Знаешь, у него ведь и так совсем-совсем мало личного пространства, – сказал Джек.

Они согласились, что близким, даже если ты за них беспокоишься, нужно немного доверять и оставлять им зону, куда никому не позволено входить.

– Они такие милые! Я имею в виду, доктор Риттер и все остальные. Я в них просто влюбилась, а ты?

– Ну… – начал было Джек, но оборвал себя: – Конечно, они отличные, я тоже в них влюбился!

– Будешь звонить мне каждый день? – спросила Хизер.

– Разумеется! А если забуду, звони мне сама, и я оплачу звонок, – сказал Джек.

Она снова зарыдала:

– Джек, кажется, ты купил меня, купил меня со всеми потрохами!

– Я люблю тебя, Хизер.

– Я люблю тебя и каждый дюйм твоей шкуры, – ответила она.

Джек рассказал сестре, какую папа закатил истерику, узнав, что они с сестрой покупают дом в Цюрихе, – там же все так дорого, что за безумие. Смешно слышать подобные возражения от человека, который понятия не имеет ни сколько стоит его пребывание в санатории Кильхберг, ни что накопленные им деньги целиком ушли на это – потому-то Хизер и разыскала Джека!

А потом они говорили о куче сущей ерунды; Джек и мечтать не мог, что они будут говорить о таких будничных вещах, как, например, чего они хотят от дома в Цюрихе, сколько там должно быть комнат, сколько, черт побери (Уильям произнес бы эту фразу точно так же, как Джек!), туалетов!

Джек не стал произносить это вслух, слишком банально, но он понял – когда ты счастлив, особенно когда ты счастлив впервые в жизни, тебе приходят в голову мысли, которые ни за что не посетили бы тебя, пока ты был несчастлив.

Какое утро! Сначала Джека разбудили лучи солнца, изливающиеся ему на кровать из окон, потом он пил кофе в кафе на берегу Лиммата. Простые вещи еще никогда не казались ему такими сложными, а может, наоборот. Джек был бессилен предотвратить то, что должно случиться позднее, так же как человек бессилен предотвратить собственное зачатие.

У входа в отель, на той же самой мощенной булыжником площади Вайнплац, его ждала супермодель-фармаколог доктор Анна Елизавета Крауэр-Поппе. Она снова была одета во что-то сногсшибательное. Неудивительно, что в Кильхберге она ходит в белом халате, подумал Джек, надо же ей хоть иногда приглушить собственный блеск.

Они отправились вверх по узким улочкам к церкви Святого Петра; однажды, подумал Джек, я выучу названия этих улиц наизусть. Вот улица Шлюссельгассе, напротив пивной «Фельтлинер Келлер», вот Веггенгассе – какая музыка в этих словах!

– Восхитительное утро, – сказала доктор Крауэр-Поппе; Джек не в силах был ничего сказать, она не обиделась и стала говорить о всяких мелочах. – В церкви Святого Петра самые большие в Европе часы – на башне, с четырьмя циферблатами. Может быть, вам дать платок?

Джек покачал головой; он хотел сказать, что слезы у него на лице высушит солнце, но не смог, поэтому просто прокашлялся.

Перед серо-голубой церковью была маленькая площадь с деревьями, на окнах окружающих домов и магазинов стояли горшки с цветами. Рабочие подновляли фасад жилого дома, прямо напротив церкви, стоя на лесах. Один стучал молотком, двое что-то отпиливали, четвертый возился с какими-то трубами, – видимо, им нужно было надстроить еще этаж лесов.

Этот последний и заметил доктора Крауэр-Поппе и помахал ей рукой, его товарищи за ним, один присвистнул, двое других зааплодировали.

– Вы с ними знакомы? – спросил Джек Анну Елизавету; он был рад, что снова обрел дар речи. – Или это обычные рабочие?

– Увидите, – сказала она. – Эти рабочие не такие, как все.

Странно, сколько людей идут в церковь, а ведь будний день и еще нет восьми. Будут ли служить мессу? – спросил Джек доктора Крауэр-Поппе. Нет, ответила она, церковь Святого Петра протестантская, мессы нет, только служба по воскресеньям.

– Мы ведь не можем запретить им приходить, – добавила она, – церковь Святого Петра открыта для всех и каждого.

Целая толпа поднималась по широким, плоским ступеням ко входу в церковь, все люди выглядели местными жителями, совсем не походили на туристов. Вот бизнесмены, вроде вчерашнего банкира, вот женщины с маленькими детьми, целые семьи, даже подростки.

– Они все пришли слушать папу? – спросил Джек.

– Я же говорю, мы не можем им запретить, – объяснила Анна Елизавета. – До них дошли слухи про Уильяма, вот они и приходят. Все в мире происходит благодаря слухам – так продаются книги и кинофильмы.

В церкви яблоку было негде упасть, так что оказалось, что сесть некуда.

– Но вам все равно полагается стоять, – сказала доктор Крауэр-Поппе Джеку, – потому что перед самым концом вы должны будете уйти. Уильям не хочет, чтобы вы видели, чем все закончится, по крайней мере в первый раз.

– А чем все закончится? – спросил он. – Почему я должен уйти до конца?

– Пожалуйста, не надо лишних вопросов, просто делайте, что я говорю, – сказала она. – Клаус – я хотела сказать, доктор Хорват – вас проводит. Он знает, когда пора. – Она снова закрыла лицо руками. – Мы все знаем, когда пора.

Пол церкви из серого полированного мрамора, вместо скамей – светлые деревянные стулья, расставлены ровными рядами. Прихожане сидят лицом к алтарю, спиной к органисту, словно бы предстоит обычная служба, а не концерт. Джек не понял, почему пришедшие не развернут стулья, чтобы видеть органиста, которого пришли слушать (он понял, что здесь собрались самые верные поклонники папы, они не пропускают ни одного дня, когда он играет).

Орган располагался на втором этаже, в задней части церкви, мануал поставлен так, что органист сидит спиной к алтарю и видит лишь возвышающиеся над собой серебряные органные трубы и их деревянные короба.

Как строго, как изысканно, подумал Джек, органист поворачивается к слушателям спиной, и они к нему!

Рядом с алтарем стояла черная ваза с цветами, а над алтарем была надпись:

Du solt anbätten

Den Herren deinen Gott

und Ihm allein

dienen.

Старый немецкий, Джеку пришлось обратиться за помощью к доктору Крауэр-Поппе.

– Ты должен поклоняться Господу Богу твоему и Ему одному служить, – перевела доктор Крауэр-Поппе.

– Наверное, мой папа – то, что принято называть «истинно верующий человек», – сказал Джек.

– Уильям никогда не проповедует, никого не пытается обратить, – сказала Анна Елизавета. – Он может верить во все, что хочет, но никого никогда не учит, во что следует верить.

– За исключением того, что надо всем все прощать, – заметил Джек. – Он весьма недвусмысленно потребовал, чтобы я простил мать.

– Религия, возможно, тут вовсе ни при чем, – возразила доктор Крауэр-Поппе. – Уильям говорит с позиций банального здравого смысла, вы не задумывались об этом?

Она вывела Джека из церкви наружу, подвела к боковой двери, и они поднялись по узким ступеням на второй этаж, к органу. Он оказался меньше, чем привычные Джеку инструменты, – симпатичный, из светлого дерева, пятьдесят три регистра, построен компанией «Мюляйзен» из Страсбурга.

Джек посмотрел вниз и заметил, что даже те, кому не досталось мест на стульях, стоят лицом к алтарю, а не к органу.

– Кажется, никто не хочет видеть, что тут происходит, – заметил он.

– Не думайте ни о чем, просто когда Клаус скажет, уходите вместе с ним, – сказала доктор Крауэр-Поппе. – После концерта Уильяму понадобится ледяная вода, затем расплавленный парафин, затем снова ледяная вода. Если вы к полудню появитесь в Кильхберге, сможете присоединиться к отцу и доктору Хорвату, они отправятся на пробежку, а после полудня сможете послушать, как Уильям играет с завязанными глазами для наших «йогов». Или посмотрите с ним кино! – мечтательно произнесла она. – А сейчас я хочу от вас одного – чтобы вы ушли, когда Клаус даст знак. Хорошо? Я не шучу, это важно.

– Я все понял, – сказал Джек.

По ступеням поднялись доктор Хорват и Уильям, в этот миг почти все собравшиеся повернулись к органу. Уильям вел себя по-деловому – никого не приветствуя, не обратив внимания даже на Джека, он посмотрел на орган и кивнул. Доктор Крауэр-Поппе погладила Джека по руке – ага, понятно, это она хочет сказать, что все в порядке, что Уильям всегда так себя ведет перед концертом. Как это она вчера выразилась? «Он такой, какой есть».

Слушатели не стали ни аплодировать, ни шушукаться, но Джек еще ни разу не слышал столь восхищенной тишины.

Ноты – довольно увесистую папку – нес доктор Хорват.

– Обычно он играет всего час, – ужасающе громко прошептал он на ухо Джеку, – но сегодня он выступает для вас, поэтому концерт продлится на полчаса дольше!

Разумеется, доктора Хорвата слышала и Анна Елизавета, и, вероятно, вся церковь.

– Клаус, вы думаете, это хорошая идея? – спросила она коллегу.

– У вас что, есть таблетка, которая заставит меня прекратить играть раньше, чем я захочу? – язвительно произнес отец, но Джек понял, что он лишь дразнит врача, – на лице Уильяма играла лукавая улыбка.

Он сел на скамью и заглянул Джеку в глаза – так, словно тот только что сказал ему, как любит его и каждый дюйм его шкуры.

– Ты не забыл позвонить сестре, Джек? – спросил отец.

– Конечно не забыл, мы проговорили всю ночь.

– Мой дорогой малыш, – только и сказал в ответ отец.

Теперь он смотрел на клавиши, а ногами ласкал педали.

Анна Елизавета взяла ноты из рук доктора Хорвата и стала их проглядывать.

– Уильям, с моей точки зрения, тут судорога на судороге и судорогой погоняет, – заметила она.

– Анна Елизавета, тут просто музыка, очень много музыки, – подмигнул ей в ответ Уильям.

Джек занервничал и стал считать канделябры – стеклянные и серебряные, всего двадцать восемь.

– А потом мы займемся джоггингом! – сказал Джеку доктор Хорват. – А после этого поужинаем, вы, я и Уильям. Надо девушкам и выходной дать!

– Превосходно, я жду с нетерпением! – ответил Джек.

– К сожалению, сегодня мы идем не в «Кроненхалле», – сказал доктор Хорват, – но место все равно очень милое и приятное. Хозяин хорошо меня знает и обожает вашего отца, всегда завешивает зеркала, когда принимает нас! – во всеуслышание прошептал доктор Хорват. – Разве это не великолепно?

– Bitte, Клаус! – взмолилась доктор Крауэр-Поппе.

Джек понял, что она будет переворачивать для Уильяма страницы; тот был готов начать. Внизу никто не смотрел в их сторону, прихожане лицезрели лишь суровый наказ из Евангелия от Матфея: «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи».

Уильям вытянул руки над мануалом, на уровне плеч, и сделал глубокий вдох. Джек заметил, что люди внизу выпрямили спины, – ага, значит, они тоже услышали вдох, значит, это сигнал к началу.

– Начинаем! – сказал доктор Хорват, наклонил голову и закрыл глаза.

Руки Уильяма словно покоились на невидимой подушке из теплого воздуха, напоминая пару ястребов, парящих в небе и поджидающих добычу. Внезапно Уильям отпустил их – и началась баховская мелодия, хоральная прелюдия «Liebster Jesu, wir sind hier» («Дорогой Иисус, вот мы здесь»).

– Tranquillo[31], – мягко сказал по-итальянски доктор Хорват.

И Джек стал слушать, как играет папа. Поражало, как он играл – двигались только руки и ноги, сам же Уильям застыл словно каменное изваяние; слушатели как бы вторили ему – не вставали, не уходили, что там, даже позу никто не сменил. Удивительно! Неподвижно стояли и Джек, и доктор Хорват, и доктор Крауэр-Поппе. Джек не знал, как другие, но его ноги и не думали уставать – он просто стоял рядом и впитывал звуки. А Уильям знай себе играл все свои любимые вещи, «классические стандарты», как выразилась Хизер.

Прошло чуть больше часа, собравшиеся услышали и Генделя, и всех остальных. Когда папа начал токкату и фугу ре минор Баха – знаменитую вещь, самую любимую у проституток в Аудекерк, доктор Хорват толкнул Джека в бок.

– Нам почти пора, – сказал он.

Разумеется, Джек уходить не хотел, но он заметил, что Анна Елизавета не сводит с него глаз. Джек доверял ей, он доверял им всем. Под токкату и фугу ре минор не слишком приятно спускаться по лестнице, но тем не менее доктор Хорват и Джек покинули Уильяма и доктора Крауэр-Поппе. Папа был слишком сосредоточен и не заметил, как они ушли.

В церкви было тепло, все двери и окна распахнуты настежь. Контрапункты Баха изливались наружу, на площадь; снаружи, на паперти и под деревьями, музыка звучала не так громко, как внутри, но было слышно каждую ноту, словно ты и не покидал церковь Святого Петра.

Тут-то Джек и увидел, что во всех окнах и дверях окружающих площадь зданий стоят люди. Куда ни посмотри – везде лица, лица, лица; никто не движется, никто не произносит ни звука – все обратились в слух.

– Конечно, зимой не так! – сказал доктор Хорват. – И все равно его приходят слушать.

Джек стоял у подножия лестницы, ведущей ко входу в церковь, посреди маленькой площади, слушал и смотрел на слушающих людей. Рабочие давно бросили работу и неподвижно стояли на лесах, словно солдаты на посту; инструменты их лежали в сторонке. Но вот рабочий с молотком снял рубашку, те, что пилили, закурили, а четвертый взял в руки кусок трубы и замахал им, как дирижерской палочкой!

– Клоуны! – сказал доктор Хорват и посмотрел на часы. – Покамест ни одной судороги!

Музыка звучала то все громче, то тише и тише.

– Это еще не конец? – спросил Джек. – Папа еще будет играть?

– Он сыграет еще одну вещь, последнюю.

Оглянувшись, Джек понял, что рабочие на лесах знали программу не хуже доктора Хорвата, они явно стали к чему-то готовиться.

Неожиданно Бах замолк – и в тот же миг из церкви рекой полились люди, точнее, семьи и женщины с детьми. Иные, с совсем маленькими детьми, просто-таки бежали; в церкви остались лишь взрослые и молодежь.

– Трусы! – презрительно сплюнул в возмущении доктор Хорват и с силой топнул ногой. – Джек, готовьтесь. Увидимся позже – нас ждет джоггинг!

Джек понял, что скоро доктор Хорват оставит его, а еще понял, что узнал последнюю вещь, правда потому только, что ему играла ее в Старом соборе Святого Павла сестра. Разве забудешь эту музыку из фильма ужасов, Боэльманову токкату! Рабочие тоже, видимо, узнали Боэльмана, – наверное, Уильям всегда заканчивал этой вещью свои выступления. Судя по всему, заметил также Джек, рабочие знали и что будет дальше.

В Эдинбурге, выйдя из собора, Джек не расслышал ни ноты; здесь же, в Цюрихе, из распахнутых окон и дверей на его уши обрушилось что-то неимоверное. Как он только не оглох! Джек не настолько хорошо знал токкату, чтобы услышать первую папину ошибку, первую судорогу, – другое дело доктор Хорват, тот поморщился, словно ему прищемили дверью палец.

– Мне скоро туда! – воскликнул он.

Последовала вторая ошибка, а за ней третья – теперь даже Джек слышал их.

– Судороги? – спросил он доктора Хорвата.

– Вы представить себе не можете, какая пытка для него играть эту Боэльманову вещицу, Джек, – сказал тот, – но он не в силах бросить.

Джек вообразил себе, как папу слушали в Амстердаме проститутки, не внутри, а снаружи Аудекерк, как они, каким бы поздним ни был час, не смели покинуть квартал, пока Уильям Бернс не уберет руки с клавиатуры.

Последовала четвертая ошибка, и доктор Хорват сорвался с места.

– Мне нужно быть там, когда он начнет раздеваться! – крикнул он Джеку, перепрыгивая через три ступеньки.

Музыка продолжала громыхать – невидимый преследователь гнался за кем-то, настигая свою жертву; то была идеальная сцена погони, ничего страшнее себе и вообразить нельзя. Может быть, мне удастся снять такую сцену в следующем фильме, подумал Джек, может, мне удастся уговорить папу сыграть для нее Боэльманову токкату, точно так, как сегодня, оглушительно громко, с ошибками и со всем остальным.

Одна ошибка следовала за другой, даже Джек это понимал. Рабочие на лесах встали на изготовку.

– У меня есть сын! – заорал что есть мочи Уильям, перекрикивая гибнущую под не попадающими по клавишам пальцами токкату. – У меня есть дочь и сын!

Тут, видимо, у него окончательно свело руки, и он изо всех сил обрушил сжатые кулаки на мануал. Из башни с часами в ужасе выпорхнула стая голубей, а рабочие начали петь.

– У меня есть сын! – пели они; подумать только, даже английский выучили, слушая Уильяма Бернса! – У меня есть дочь и сын!

Энтузиазма у исполнителей было явно больше, чем музыкальных способностей, но Джек не мог не влюбиться в них.

– Venite exultemus Domino! – распевал Уильям, как поют псалмы.

Джек понимал, о чем эти слова, потому только, что Хизер ему перевела.

– Идемте, восславим Господа! – пел их отец. – У меня есть сын! У меня есть дочь и сын! Идемте, восславим Господа!

И рабочие пели вместе с ним.

Из церкви выходили люди – Боэльман закончился, сцена погони рассеялась, ничто никому больше не угрожало. Джек знал, что в этот миг папа раздевается, а может, уже и разделся до конца; что в этот миг в санатории Кильхберг медсестра Бляйбель или ее родной брат-санитар готовят ледяную воду. Затем Уильяму дадут расплавленный парафин, а потом снова ледяную воду, как и говорила Анна Елизавета.

Скоро Уильям Бернс будет стоять голый посреди церкви Святого Петра, а может, уже и стоит – в обществе одних лишь своих татуировок, а еще докторов Хорвата и Крауэр-Поппе, которые, дождавшись этого момента, начнут его аккуратно и быстро одевать. А после этого сразу повезут обратно в клинику.

Концерт закончился, но рабочие на лесах до сих пор аплодировали. В эту секунду Джек понял, что и он, и его отец всю жизнь играли для многих, многих зрителей, – хотя в детстве Джека согревала мысль, что он играет для одного лишь папы. Придется им, кстати, об этом поговорить, продолжить папин спор с мисс Вурц о «единственном зрителе» и многие-многие другие споры.

Джек покинул площадь и пошел по узеньким улочкам, разбегающимся в разные стороны. Папина паства окружала его толпой, он шагал в гуще его верных слушателей. Какое восхитительное чувство – знать, что здесь его место, что здесь его родной город Цюрих, который еще долго пребудет таковым – до тех пор, пока Уильям Бернс не уснет на иголках, а может, и позже.

Он подумал, надо бы вернуться в отель «Шторхен» и переодеться во что-нибудь спортивное – его ждет джоггинг.

В Лос-Анджелесе сейчас полночь, звонить доктору Гарсия домой поздновато. Но сейчас Джеку не было нужды говорить со своим психиатром. Он позвонит ей в офис и оставит сообщение на автоответчике.

– Доктор Гарсия, – скажет ей Джек, – спасибо вам за то, что выслушали меня.

В Торонто сейчас половина пятого утра или что-то в этом духе, в общем, несусветная рань. Каролина, конечно, спит, но она не обидится, если Джек разбудит ее новостями о своем отце, ее дорогом и любимом Уильяме. Правду сказать, Джеку просто не терпелось рассказать мисс Вурц, что он наконец обрел его.

Те, кому я признателен

В Торонто: Хельга Стефенсон, Брюс Шмук, доктор Якоб Шварц, детектив Рэй Зарб, Дебби Пиотровская.

В Эдинбурге: Мэри Хаггарт, епископ Ричард Холлоуэй, Флоренс Инглби, Алан Тейлор, Керсти Хауэлл, Али Барр, Билл Стронах, Давид Валентайн, Джон Китчен, Элейн Келли, Юэн Фергюсон.

В Галифаксе и Нью-Глазго, Новая Шотландия: Чарльз Бёрчелл; Джерри Своллоу, он же Матросик Джерри; Дейв Шварц.

В Копенгагене: Сюзанна Бент Андерсен, Кирстин Рингхоф, Мерете Борре, Трине Лихт, Мортен Хессельдаль, Лисбет Мёллер-Мадсен, Лассе Эверлеф, Бимбо.

В Стокгольме: Шарлотта Аквилониус, Док Форес, Торвальд Торен, Унн Пальм, Анна Андерсон.

В Осло: Май Горстед, Яннекен Эверлан, Коре Нордстога.

В Хельсинки: Олли Арракоски, Пяйви Хаарала, Яаакко Тапанинен, Тапио Титту, Диего, Нипа, Тару.

В Амстердаме: Роберт Аммерлан; Юп де Гроот; Хенк Шиффмахер; Луиза ван Тейлинген; Биллем Фогель.

В Лос-Анджелесе: Роберт Букман, Ричард Гладштейн, Алан Херготт.

В Цюрихе: Рут Гайгер, Анна фон Планта, профессор Вальдемар Грайль, доктор Андреас Хорват, доктор Оливер Хартманн, доктор Штефани Кребс, доктор Алиса Вальдер, доктор Кристина Хувиг-Поппе.

Особая благодарность: Келли Харпер Берксон, Давид Каликкио, Кейт Медина, Гарви Гинзберг, Крейг Нова, Алисса Барретт, Эми Эдельман, Джанет Тернбулл Ирвинг.

Примечания

1

Уильям Киперс Максвелл-младший (1908–2000) – американский романист. Его роман «Пока, увидимся завтра» (1980) удостоен Национальной книжной премии США. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Хэриот – школа в Эдинбурге, названная в честь Джорджа Хэриота (1563–1624), золотых дел мастера, завещавшего 25 тысяч шотландских фунтов на основание образовательного заведения «для бедных детей, оставшихся без отцов». До сих пор, будучи частной и получая от большинства учеников плату за обучение, бесплатно учит сирот.

3

Церковь Шотландии относится к пресвитерианской ветви кальвинизма и имеет статус национальной церкви Шотландии. Шотландская епископальная церковь – одна из автокефальных англиканских церквей.

4

Лит-уок – улица в Эдинбурге, главная дорога из центра города в Лит.

5

Старик Уиллис – прозвище Генри Уиллиса (1821–1901), британского органиста и основателя компании по строительству органов. Его органы стоят во многих церквях и мэриях Великобритании и других стран.

6

Леон Боэльман (1862–1897) – французский композитор и органист. Имеется в виду токката до минор из его «Готической сюиты» (1895).

7

Сидящий Бык (1831–1890) – вождь индейцев-сиу, в битве при реке Литл-Бигхорн победил генерала Кастера; Джордж Армстронг Кастер (1839–1876) – американский военный, прославился в Гражданскую войну и во время войн с индейцами. Погиб в битве при реке Литл-Бигхорн.

8

Пацифик, или так называемый Крест мира, – символ, придуманный совсем недавно, в 1958 г., Джеральдом Холтомом для создававшегося Движения за ядерное разоружение.

9

«Творите любовь, а не войну» (англ.).

10

Спокойной ночи (порт.).

11

Имеется в виду Эксетерская академия Филипса, престижная частная школа в городе Эксетер, штат Нью-Гэмпшир. В ней обучался – и выступал за ее команду по борьбе – сам автор книги.

12

Имеется в виду Эндоверская академия Филипса, престижная частная школа в городе Эндовер, штат Массачусетс.

13

По-немецки (нем.).

14

Си-эй-эй – Creative Artist Agency (CAA), престижное голливудское актерское агентство.

15

Ван-Нейс – городок близ Лос-Анджелеса.

16

Ветры Санта-Ана – сезонные сильные сухие ветры в Калифорнии.

17

Пасифик-Палисейдс – район Лос-Анджелеса на берегу океана.

18

Лью Вассерман (1913–2002) – голливудский киномагнат.

19

Джульярдская школа – престижное учебное заведение в Нью-Йорке, где готовят музыкантов, актеров и танцоров.

20

К категории R (от англ. «restricted» – ограниченный) относятся фильмы, показ которых лицам до 17 лет разрешен только вместе с их родителями или опекунами.

21

Перевод С. Я. Маршака.

22

В Канаде в большинстве провинций существует монополия на продажу алкоголя, поэтому все магазины работают по единому расписанию. В воскресенье они закрываются в пять вечера, в другие дни в девять.

23

Гимн, популярный в Великобритании и Северной Америке. Написан английским поэтом Сиднеем Картером.

24

Ошибочный шаг (фр.).

25

Имеется в виду немецкий композитор Иоганн Готфрид Вальтер (1684–1748).

26

Имеется в виду французский композитор Клод Бальбастр (1724–1799).

27

Австрийский эквивалент принятого в Германии приветствия «guten Tag» – «добрый день».

28

«Три прелюдии и фуги для органа» (фр.).

29

Актер (нем.).

30

Боже! (нем.)

31

Спокойно (ит.); указание для исполнителя.

Content

Джон Ирвинг
Покуда я тебя не обрету

Часть первая. По Северному морю и Балтике

Глава 1. Под крылом богомольцев и старинных подруг

Глава 2. Самый маленький солдат

Глава 3. Шведский бухгалтер

Глава 4. Неудача в Норвегии

Глава 5. Фиаско в Финляндии

Глава 6. Священный шум Господень

Глава 7. Еще один пункт, не значащийся в маршруте

Часть вторая. Океан девиц

Глава 8. С девочками хорошо

Глава 9. Мал еще

Глава 10. Единственный зритель

Глава 11. Папа, который сидит внутри

Глава 12. Еще одна иерихонская роза, но необычная

Глава 13. Невеста по почте, тоже необычная

Глава 14. Миссис Машаду

Глава 15. Друзья на всю жизнь

Часть третья. Везунчик

Глава 16. Ниже нуля

Глава 17. Мишель Махер и другие

Глава 18. Входит Клаудия, уходит миссис Макквот

Глава 19. Клаудия обещает стать призраком

Глава 20. Двое канадцев в Городе ангелов

Глава 21. Две горящие свечи

Глава 22. Золотые кадры

Часть четвертая. Время спать на иголках

Глава 23. Радужный Билли

Глава 24. Фокус с пуговицей

Глава 25. Дочурка Алиса отправляется домой

Глава 26. Маловер

Глава 27. Дочь коменданта; ее младший брат

Глава 28. Не та татуировка

Глава 29. Правда

Глава 30. Сделка

Часть пятая. Доктор Гарсия

Глава 31. Терапия

Глава 32. Еще одним глазком

Глава 33. Дурные предзнаменования

Глава 34. Галифакс

Глава 35. Легче легкого

Глава 36. Призрак Клаудии

Глава 37. Эдинбург

Глава 38. Цюрих

Глава 39. Музыкант

Те, кому я признателен

Примечания