Артур Конан Дойл

Шерлок Холмс. Его прощальный поклон

© Л. Ю. Брилова, перевод, 2018

© С. Л. Сухарев (наследник), перевод, 2018

© А. Я. Ломаев, иллюстрация на обложке, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

Предисловие

Друзья мистера Шерлока Холмса обрадуются известию, что он по-прежнему жив и благополучен, хотя временами и страдает от приступов ревматизма. Уже много лет он проживает на небольшой ферме в Даунс, в пяти милях от Истборна, где занимается попеременно философскими штудиями и земледелием. Расставшись с профессиональной деятельностью, он неоднократно отвергал самые щедрые предложения от клиентов, поскольку решил, что его отставка будет бессрочной. Однако близящаяся война с Германией вынудила его поставить на службу британским властям свои уникальные способности, сочетающие в себе мощь интеллекта и практическую опытность. Отчет об этом историческом случае содержится в рассказе «Его прощальный поклон». Дополняют том рассказы о нескольких прежних расследованиях, долгое время хранившиеся среди моих бумаг.

Джон Х. Ватсон, доктор медицины

I

Вистерия-Лодж

1. Необычное происшествие с мистером Джоном Скотт-Экклзом

В моей записной книжке значится, что произошло это промозглым ветреным днем в конце марта 1892 года. Мы сидели за ланчем, Холмсу принесли телеграмму, и он нацарапал ответ. Он ничего не сказал, однако явно погрузился в раздумья: стоя с отрешенным видом перед камином и попыхивая трубкой, он то и дело бросал взгляды на телеграмму. Вдруг Холмс обернулся ко мне; в его глазах я заметил задорный блеск.

– Ватсон, вы у нас человек, владеющий пером, – начал он. – Как бы вы определили слово «гротескный»?

– Абсурдный, нелепый, – предположил я.

Холмс помотал головой:

– В этом слове заключено нечто большее, некий трагический и зловещий оттенок. Если вы припомните иные из рассказов, которыми испытывали в свое время долготерпение публики, вам станет ясно, что за гротеском нередко следует злодеяние. Подумайте про историю с рыжими. Вначале был гротеск, а завершился он дерзкой попыткой грабежа. Возьмите опять же гротескную историю с пятью апельсиновыми зернышками, которая привела прямиком к заговору с целью убийства. При слове «гротескный» я всегда настораживаюсь.

– Оно есть в телеграмме? – спросил я.

Холмс зачитал ее вслух:

– «Только что со мной случилось нечто гротескное и совершенно невероятное. Можно ли обратиться к вам за консультацией? – Скотт-Экклз, почтовая контора, Чаринг-Кросс».

– Мужчина или женщина? – спросил я.

– Мужчина, конечно. Женщина не послала бы телеграмму с оплаченным ответом. Она бы уже приехала сама.

– Вы с ним встретитесь?

– Дорогой Ватсон, вы знаете, как я томлюсь от скуки, с тех пор как мы отправили за решетку полковника Карразерса. Мой ум – как двигатель, который пойдет вразнос, если лишить его привычной нагрузки. Жизнь банальна, газеты пусты; преступный мир, похоже, навеки утратил дух авантюризма и романтики. И вы еще спрашиваете, готов ли я взяться за новое расследование, пусть даже оно окажется вполне обыденным? Но вот, если не ошибаюсь, и наш клиент.

На лестнице послышались размеренные шаги, и в распахнутых дверях появился высокий плотный мужчина с седыми бакенбардами, весь вид которого говорил о солидности и респектабельности. В тяжелых чертах лица и величавых манерах гостя отражалась история всей его жизни. От коротких гетр до очков в золотой оправе это был консерватор, истовый христианин, добропорядочный член общества, ортодокс до мозга костей. Однако с ним явно произошло нечто поразительное, отчего врожденное самообладание его покинуло: волосы посетителя стояли дыбом, на щеках полыхал гневный румянец, движения были порывисты и суетливы. Прямо с порога он приступил к делу.

– Со мной случилась неприятность, мистер Холмс, причем самая поразительная. Впервые в жизни я попал в подобную историю. Это дико… просто неслыханно. Я настаиваю, чтобы мне было дано объяснение. – Посетитель клокотал от ярости.

– Садитесь, прошу вас, мистер Скотт-Экклз, – успокаивающим тоном предложил Холмс. – Прежде всего позвольте узнать, что вас сюда привело?

– Что ж, сэр, это дело, похоже, не для полиции, но, когда вы выслушаете факты, вам станет ясно, что я не мог сидеть сложа руки. К сословию частных сыщиков я не испытываю ни малейшей симпатии, и все же, поскольку мне известно ваше имя…

– Именно так. Но тогда второй вопрос: почему вы не явились ко мне сразу?

– О чем вы?

Холмс взглянул на часы:

– Сейчас четверть третьего. Телеграмма была отправлена примерно в час. Однако при взгляде на вас и вашу одежду всякий поймет, что вы пребываете в расстроенных чувствах с самого пробуждения.

Наш клиент пригладил встрепанные волосы и ощупал небритый подбородок.

– Вы правы, мистер Холмс. Я не привел себя в порядок, мне было не до того. Главное было – выбраться из этого дома. Но прежде чем явиться к вам, я побегал и навел справки. Побывал в агентстве недвижимости, и они сказали, что с Вистерия-Лодж все благополучно и платежи от мистера Гарсиа поступают вовремя.

– Погодите, погодите, сэр! – рассмеялся Холмс. – Вы похожи на моего друга, доктора Ватсона, который завел себе дурную привычку начинать рассказ не с того конца. Пожалуйста, упорядочьте свои мысли и изложите четко и в должной последовательности, что за события заставили вас, нечесаного и неприбранного, в криво застегнутых обуви и жилетке, искать моей помощи и совета.

Наш клиент обозрел унылым взглядом хаос в своем туалете.

– Да, мистер Холмс, вид у меня, должно быть, из ряда вон; не помню, чтобы со мной прежде такое случалось. Но я расскажу вам всю эту поразительную историю, и под конец вы наверняка признаете, что меня можно понять.

Однако его рассказ был прерван, не начавшись. Снаружи донесся шум, и миссис Хадсон открыла дверь, впуская к нам двух крепко сбитых, казенного вида субъектов, один из которых был нам хорошо знаком как инспектор Грегсон из Скотленд-Ярда – энергичный, храбрый и, в своих пределах, недурной полицейский. Обменявшись с Холмсом рукопожатием, он представил ему своего товарища – инспектора Бейнза из полиции Саррея.

– Мы идем по следу, мистер Холмс, и он ведет именно сюда. – Грегсон уставил свои бульдожьи глаза на нашего посетителя. – Вы ведь мистер Джон Скотт-Экклз из Попем-Хауса, Ли?

– Да.

– Мы все утро за вами гоняемся.

– И выследили его, конечно же, благодаря телеграмме, – проговорил Холмс.

– Верно, мистер Холмс. Мы взяли след в почтовой конторе Чаринг-Кросс, и вот мы здесь.

– Но зачем вы меня искали? Что вам нужно?

– Нам нужны показания, мистер Скотт-Экклз, по поводу событий, которые прошлой ночью привели к смерти мистера Алоизиуса Гарсиа из Вистерия-Лодж, близ Эшера.

Наш клиент выпрямился, побледнел и удивленно уставился на полицейских:

– Он умер? Вы сказали, он умер?

– Да, сэр, умер.

– Но отчего? От несчастного случая?

– Убит, вне всякого сомнения.

– Боже правый! Это ужасно! Но разве вы… разве вы подозреваете меня?

– В кармане убитого было найдено ваше письмо, и нам известно, что вы собирались прошлую ночь провести в его доме.

– Да, собирался.

– И провели?

Грегсон вынул свой служебный блокнот.

– Погодите минутку, – остановил его Шерлок Холмс. – Вам ведь нужны не более чем показания?

– И мой долг предупредить мистера Скотт-Экклза, что сказанное может быть использовано против него.

– Когда вы вошли, мистер Экклз как раз собирался поведать нам об этом деле. Думаю, Ватсон, бренди с содовой ему не повредит. А теперь, сэр, предлагаю вам не обращать внимания на возросшее число слушателей и продолжить рассказ с того места, на котором вас прервали.

Отхлебнув бренди, наш посетитель вновь порозовел. Недоверчиво покосившись на блокнот инспектора, он приступил к своим поистине удивительным показаниям.

– В браке я не состою, – начал он, – и, будучи человеком общительным, завел себе немало друзей. К ним принадлежит и семейство удалившегося от дел пивовара по фамилии Мелвилл, обитающее в Олбемарл-Мэншн, Кенсингтон. Как раз в его доме я и познакомился за столом с молодым человеком по фамилии Гарсиа. Как я понял, он происходил из Испании и имел какое-то отношение к посольству этой страны. Он безупречно говорил по-английски, имел приятные манеры и был поразительно хорош собой.

Мы с этим молодым человеком с самого начала перешли на дружескую ногу. Он, похоже, сразу проникся ко мне симпатией, и не прошло и двух дней, как он явился в Ли меня проведать. Одно за другим, и наконец он пригласил меня погостить несколько дней в его доме – Вистерия-Лодж, расположенном между Эшером и Оксшоттом. Вчера вечером я, согласно уговору, отправился в Эшер.

Гарсиа еще раньше описал мне, как устроено у него хозяйство. За всем смотрел один-единственный лакей, очень преданный, его соотечественник. Слуга говорил по-английски, и на нем лежали все домашние работы. Еще был замечательный, по словам Гарсиа, повар, полукровка, которого он привез из очередного путешествия; тот готовил отличные обеды. Помню, он заметил, что такое домоустройство для Саррея в диковинку, и я с ним согласился, не зная, что оно окажется еще диковинней, чем я ожидал.

Я подъехал к дому, который находится южнее Эшера в двух милях. Дом обширный, стоит поодаль от дороги, к нему ведет изогнутая аллея, обсаженная высоким вечнозеленым кустарником. Здание старое, ветхое, вот-вот развалится. Когда моя двуколка, миновав заросшую травой подъездную аллею, остановилась перед облупившейся дверью, я подумал, что не следовало, наверно, принимать приглашение от малознакомого человека. Хозяин, однако, сам распахнул дверь и очень радушно меня приветствовал. Он дал поручение лакею, унылому смуглому субъекту, и тот взял мою сумку и проводил меня в мою спальню. Дом производил гнетущее впечатление. Обедали мы тет-а-тет, и хотя хозяин дома как мог старался меня развлечь, время от времени его одолевали какие-то посторонние мысли и речь становилась такой бессвязной, что я едва ее понимал. Он непрестанно барабанил пальцами по столу, грыз ногти и не мог скрыть свою нервную взвинченность. Как сервировка, так и сам обед оставляли желать лучшего, а постоянное присутствие угрюмо молчавшего слуги отнюдь не оживляло обстановку. Поверьте, за вечер я неоднократно подумывал изобрести какой-то предлог, чтобы вернуться к себе в Ли.

Припоминаю одно обстоятельство, которое может иметь отношение к вашему расследованию, джентльмены. В то время я не придал ему значения. Ближе к концу обеда слуга подал хозяину записку. Я заметил, что, пробежав ее глазами, тот сделался еще рассеянней. Не говоря ни слова о записке, он совсем перестал поддерживать разговор, а только сидел, думал и курил папиросу за папиросой. Я был рад, когда пробило одиннадцать и настала пора отправиться в постель. Позднее, когда я уже погасил свет, ко мне заглянул Гарсиа и спросил, не звонил ли я. Я сказал, что нет. Он извинился, что побеспокоил меня в столь позднее время, и добавил, что уже почти час ночи. После этого я заснул и всю ночь спал спокойно.

Теперь я подхожу к самой поразительной части моего рассказа. Проснувшись, я увидел, что уже рассвело. Я взглянул на часы: стрелка приближалась к девяти. Накануне я просил, чтобы меня разбудили в восемь, и это упущение меня удивило. Я вскочил и позвонил в колокольчик. Ответа не последовало. Я звонил и звонил, но так же безрезультатно. Я решил, что колокольчик неисправен. Кое-как оделся и, раздосадованный, поспешил вниз – сказать, чтобы подали горячей воды. Представьте себе мое удивление, когда я обнаружил, что внизу никого нет! Я остановился в холле и несколько раз крикнул. Обегал все комнаты. Всюду было пусто. Вечером хозяин показывал мне, где находится его спальня, так что я постучал в дверь. Никто не отозвался. Я повернул ручку и вошел. Комната была пуста, постель нетронута. Гарсиа исчез вместе с остальными. Хозяин-иностранец, лакей-иностранец, повар-иностранец – ночью пропали все! Так завершился мой визит в Вистерия-Лодж.

Шерлок Холмс потирал руки и хмыкал от удовольствия, мысленно пополняя свою коллекцию необычайных происшествий.

– Насколько мне известно, этот случай не имеет аналогов, – заключил он. – Позвольте спросить, сэр, что вы предприняли дальше?

– Я был в ярости. Сначала мне пришло в голову, что я стал жертвой нелепого розыгрыша. Я упаковал вещи, захлопнул за собой парадную дверь и с чемоданом в руках отправился в Эшер. Зашел в контору «Братья Аллан» – это главные тамошние агенты по недвижимости – и выяснил, что виллу сдавали в аренду именно они. Мне подумалось, что вряд ли вся затея имела целью одурачить меня; скорее всего, Гарсиа не хотел платить за аренду. Сейчас конец марта, приближается квартальный день. Но оказалось, это не так. Агент поблагодарил меня за предупреждение, однако сказал, что платеж внесен авансом. Тогда я отправился в Лондон и заглянул в испанское посольство. О Гарсиа там слышали впервые. Я повидал Мелвилла, у которого познакомился с Гарсиа; тот, как выяснилось, знает о нем еще меньше, чем я. Наконец я получил от вас ответ на свою телеграмму и приехал сюда, потому что, как я понимаю, именно к вам обращаются за советом во всяких сложных случаях. Но теперь, мистер инспектор, являетесь вы и оказывается, что вам известно продолжение этой истории – продолжение трагическое! Заверяю: все мои слова – чистая правда и больше ничего о судьбе этого человека я не знаю. Все, к чему я стремлюсь, это по мере сил помочь правосудию.

– Не сомневаюсь в этом, мистер Скотт-Экклз, не сомневаюсь, – самым дружелюбным тоном откликнулся инспектор Грегсон. – Должен сказать, ваши слова не расходятся с фактами, которыми мы располагаем. К примеру, насчет записки, которая пришла во время обеда. Вы, случаем, не заметили, что с нею стало?

– Заметил. Гарсиа свернул ее в трубочку и бросил в камин.

– Что скажете на это, мистер Бейнз?

Деревенский сыщик был крепыш с красным лицом, которое казалось бы грубым, если бы в узких щелках между тяжелыми надбровьями и толстыми щеками не сияла пара на удивление проницательных глаз. С неспешной улыбкой он вынул из кармана свернутый клочок побуревшей бумаги.

– Там в камине подставка на ножках, мистер Холмс, и он зашвырнул бумажку за нее. Записка не сгорела, я ее подобрал.

Холмс кивнул и улыбнулся:

– Вижу, вы очень тщательно осмотрели дом, раз нашелся такой комочек.

– Да, мистер Холмс, так я привык. Зачитать, мистер Грегсон?

Лондонский полицейский кивнул.

– Написано на обычной кремовой бумаге без водяных знаков. Формат четвертной. Лист разрезан ножницами с короткими лезвиями, видны два надреза. Сложен втрое и запечатан лиловым воском, нашлепка сделана небрежно и прижата плоским предметом овальной формы. Записка адресована мистеру Гарсиа, Вистерия-Лодж. В ней сказано: «Цвета наши собственные, зеленый и белый. Зеленый – открыто, белый – закрыто. Главная лестница, первый коридор, седьмая справа, зеленое сукно. Бог в помощь. Д.». Почерк женский, перо острое, но адрес написан другим пером или другой рукой. Как видите, эта надпись жирнее и почерк четче.

– Записка очень примечательная, – заметил Холмс, изучив листок. – Отдаю вам должное, мистер Бейнз, вы были очень внимательны к деталям. Добавлю только пару незначительных подробностей. Овальная печатка – это, судя по форме, просто-напросто запонка, что же еще? Ножницы маникюрные, изогнутые. Надрезы короткие, и все же в обоих случаях заметна одинаковая легкая кривизна.

Деревенский сыщик усмехнулся:

– Я думал, что выжал всю информацию, но вижу, еще немного осталось. Надобно признаться, из записки я понял разве только, что речь шла о какой-то затее и, как обычно, без женщины тут не обошлось.

Во время этого разговора мистер Скотт-Экклз беспокойно ерзал на стуле.

– Я рад, что записка нашлась, ведь это подтверждает мое свидетельство, – проговорил он. – Но учтите: я пока не знаю, что произошло с мистером Гарсиа и что слышно о его домашних.

– С Гарсиа все просто, – ответил Грегсон. – Этим утром его нашли мертвым на общинных землях Оксшотта, почти в миле от дома. Кто-то размозжил ему голову; орудием убийце послужил мешок с песком или что-то подобное, чем можно дробить, но не ранить. Место это глухое, в радиусе четверти мили жилья вокруг нет. Похоже, сначала его сбили с ног ударом сзади, однако и после смерти Гарсиа нападавший унялся не скоро. Убийца явно был взбешен. Отпечатков обуви не обнаружено, других улик – тоже.

– Ограбление?

– Нет, никаких признаков.

– Событие ужасное и очень прискорбное, – проворчал мистер Скотт-Экклз, – но мне, ей-богу, приходится несладко. Я не имею никакого отношения ни к ночной прогулке хозяина дома, ни к его плачевному концу. Каким образом вы на меня вышли?

– Очень просто, сэр, – отозвался инспектор Бейнз. – Единственным документом, который нашелся в кармане убитого, было ваше письмо, где говорится, что вы собирались гостить у него в ту ночь, когда он погиб. На конверте мы прочли его имя и адрес. Утром в десятом часу мы прибыли в его дом и не застали ни вас, ни кого-либо другого. Я телеграфировал мистеру Грегсону, чтобы он, пока я осматриваю Вистерия-Лодж, разыскал вас в Лондоне. Позднее я встретился в Лондоне с мистером Грегсоном, и вот мы здесь.

– А теперь, думаю, пора приступить к официальному оформлению. – Грегсон встал. – Вам, мистер Скотт-Экклз, придется отправиться с нами в полицейский участок и дать письменные показания.

– Разумеется, я готов. Однако мне понадобятся ваши профессиональные услуги, мистер Холмс. Я хочу, чтобы вы выяснили правду, каких бы усилий и затрат это ни стоило.

Мой друг обратился к деревенскому инспектору:

– Полагаю, мистер Бейнз, вы не станете возражать против нашего сотрудничества?

– Поверьте, сэр, для меня это большая честь.

– Похоже, все ваши шаги были очень спорыми и разумными. Позвольте спросить, имеются ли указания, когда именно было совершено преступление?

– Труп находился там самое позднее с часу ночи. Примерно в это время пошел дождь, а смерть определенно наступила раньше.

– Это совершенно исключено, мистер Бейнз! – воскликнул наш клиент. – Его голос не спутаешь ни с каким другим. Могу поклясться, что именно в это время Гарсиа заглянул в мою спальню и задал мне вопрос.

– Необычно, однако вполне возможно, – улыбнулся Холмс.

– У вас есть объяснение? – спросил Грегсон.

– На первый взгляд дело не очень сложное, хотя некоторые его детали определенно не лишены интереса и новизны. Чтобы высказать свое твердое и окончательное мнение, мне требуется поднакопить фактов. Кстати, мистер Бейнз, при осмотре дома не попалось ли вам чего-нибудь примечательного, кроме записки?

Сыщик бросил на моего друга странный взгляд.

– Кое-что показалось мне очень даже примечательным. Быть может, когда я покончу с делами в полицейском участке, вы соблаговолите отправиться на место и сказать, что вы об этом думаете.

– Я весь к вашим услугам. – Холмс позвонил в колокольчик. – Миссис Хадсон, проводите этих джентльменов и будьте добры, пошлите мальчика отправить телеграмму. Пусть заплатит пять шиллингов за ответ.

После ухода посетителей мы некоторое время сидели молча. Холмс непрерывно курил, сидя в привычной позе: внимательные глаза спрятаны за опущенными веками, шея вытянута, подбородок вздернут.

– Ну, Ватсон, – внезапно повернулся он ко мне, – что вы об этом думаете?

– Никак не возьму в толк, зачем было мистифицировать Скотт-Экклза.

– А что насчет преступления?

– Ну, поскольку домочадцы этого человека исчезли, я бы сказал, что они как-то замешаны в убийстве и решили скрыться от правосудия.

– Такое предположение вполне допустимо. Однако согласитесь: при этом кажется странным, что двое слуг, составивших заговор против хозяина, выбрали для нападения ту единственную ночь, когда в доме находился гость. В любую другую ночь на той неделе они расправились бы со своей жертвой без свидетелей.

– Тогда почему они бежали?

– Вот именно. Почему? Вот вам важный факт. Другой важный факт – необычное приключение нашего клиента Скотт-Экклза. И что же, мой дорогой Ватсон, неужели разум человеческий не в силах изобрести объяснения этим двум фактам в совокупности? А если и записка, с ее крайне своеобычным языком, уложится в изобретенную версию, то почему бы не принять ее в качестве рабочей гипотезы? Если новые факты не будут противоречить схеме – гипотеза превратится в разгадку.

– Но в чем она состоит, наша гипотеза?

Холмс, опустив веки, откинулся на спинку кресла.

– Согласитесь, Ватсон, о шутке говорить не приходится. Как показало развитие событий, назревала трагедия, и приключение Скотт-Экклза в Вистерия-Лодж было каким-то образом с нею связано.

– Но каким?

– Распутаем цепь постепенно. Есть что-то неестественное в крайнем ее звене – странной и внезапной дружбе молодого испанца и Скотт-Экклза. Инициативу проявил первый. На следующий же день после знакомства он является к Экклзу в гости на другой конец Лондона и продолжает поддерживать с ним тесное общение, пока не заманивает его в Эшер. Что ему понадобилось от Экклза? Чем тот привлекателен? Да ничем. Умом не блещет – куда ему до какого-нибудь латинянина с его подвижным интеллектом. Тогда почему Гарсиа из всех, с кем был знаком, выбрал для своих целей именно Экклза? Обладает ли тот каким-либо выдающимся качеством? Да, скажу я. Он приличнейший человек, само воплощение британской респектабельности. Такому свидетелю другой британец легче всего поверит. Вы сами убедились: ни одному из инспекторов не пришло в голову усомниться в его куда как странных показаниях.

– А что он должен был засвидетельствовать?

– В итоге он не засвидетельствовал ничего, но при ином повороте событий мог бы засвидетельствовать очень многое. Так мне видится это дело.

– Понятно, он должен был засвидетельствовать алиби.

– Вот именно, мой дорогой Ватсон, он должен был засвидетельствовать алиби. Предположим, обитатели Вистерия-Лодж были соучастниками какого-то заговора. Осуществить задуманное, в чем бы оно ни состояло, планировали, скажем, незадолго до часу ночи. Вполне возможно, что они подвели часы и Скотт-Экклз отправился в постель раньше времени; во всяком случае, похоже, что, когда Гарсиа говорил про час ночи, на самом деле было не больше двенадцати. Если бы Гарсиа успел сделать свое дело и вернуться до названного часа, у него был бы убедительный ответ на все обвинения. Англичанин с незапятнанной репутацией готов поклясться суду, что обвиняемый не покидал своего дома. Это была бы гарантия от неприятностей.

– Да-да, понятно. Но как с исчезновением остальных?

– Не располагаю пока всеми нужными фактами, но не думаю, что столкнусь с неразрешимой задачей. Было бы ошибкой заниматься гаданием при недостатке данных. А то потом, незаметно для самого себя, станешь подгонять данные под свои домыслы.

– А послание?

– Как там было сказано? «Цвета наши собственные, зеленый и белый». Похоже на скачки. «Зеленый – открыто, белый – закрыто». Очевидно, знак. «Парадная лестница, первый коридор, седьмая справа, зеленое сукно». Место встречи. За всем этим может обнаружиться какой-нибудь ревнивый муж. Предприятие явно опасное. В противном случае она бы не написала «Бог в помощь». «Д.» может послужить указанием.

– Он был испанец. Предполагаю, что «Д.» означает Долорес – распространенное женское имя в Испании.

– Отличная догадка, Ватсон, только совершенно несостоятельная. Испанка к испанцу обращалась бы на испанском. Автор послания явно англичанка. Что ж, остается только терпеливо ждать возвращения этого умницы-инспектора. И тем временем благодарить судьбу за то, что на час-другой избавила нас от невыносимых тягот безделья.

Еще до возвращения саррейского инспектора Холмсу пришел ответ на его телеграмму. Холмс прочел его и собрался сунуть в записную книжку, но перехватил мой вопросительный взгляд и с усмешкой кинул мне листок.

– Мы вращаемся в высоких кругах, – заметил он.

В телеграмме был список имен и адресов: «Лорд Харрингби, Дингл; сэр Джордж Фоллиотт, Оксшотт-Тауэрз; мистер Хайнз, мировой судья, Пердли-Плейс; мистер Джеймс Бейкер Уильямс, Фортон-Олд-Холл; мистер Хендерсон, Хай-Гейбл; преподобный Джошуа Стоун, Нетер-Уолслинг».

– Это очевидным образом ограничивает наше поле исследования, – сказал Холмс. – Не сомневаюсь, что Бейнз, с его методичным умом, уже избрал для себя какой-то похожий план.

– Я не совсем понимаю.

– Что ж, дружище, мы уже пришли к заключению, что в записке, которая пришла Гарсиа за обедом, говорилось о свидании или о тайной встрече. Если мы поняли прочитанное правильно, то, чтобы добраться до места встречи, требуется взойти по парадной лестнице и отсчитать в коридоре седьмую дверь. Значит, дом очень большой. Ясно также, что он находится в одной-двух милях от Оксшотта, поскольку Гарсиа шел в этом направлении и рассчитывал, как мне представляется, вернуться в Вистерия-Лодж не слишком поздно, чтобы потом ссылаться на алиби, относящееся к часу ночи. Поскольку вокруг Оксшотта не так много больших домов, я предпринял очевидный шаг: запросил агентов, упомянутых Скотт-Экклзом, и получил от них список. Здесь значатся все эти дома, и здесь же находится другой конец веревочки из нашего запутанного клубка.

Когда мы вместе с инспектором Бейнзом добрались до красивого городка Эшер в Саррее, время уже близилось к шести.

Мы с Холмсом, запасшись дома всем потребным для ночевки, нашли удобный приют в «Быке». Наконец мы, в компании Бейнза, направили стопы в Вистерия-Лодж. Стоял хмурый и промозглый мартовский вечер, было ветрено, в лицо брызгал моросящий дождь. Погода гармонировала и с окружением – заброшенными общинными землями, по которым шел наш путь, – и с невеселой целью, к которой он нас вел.

2. Тигр Сан-Педро

Наша тоскливая прогулка растянулась на две мили и привела к высоким дощатым воротам, за которыми начиналась тенистая каштановая аллея. Следуя по ее дуге, мы приблизились к дому – низкому и темному, почти черному на фоне сланцево-серого неба. В одном из окон главного фасада, слева от двери, слабо поблескивал огонек.

– Там обосновался констебль, – пояснил Бейнз. – Я постучу в окно.

Он пересек лужайку и побарабанил по стеклу: оно запотело, и я слабо различил человека, который вскочил с кресла у камина. Раздался громкий крик, дверь открылась, и показался полисмен, бледный и задыхающийся; свеча плясала в его дрожащей руке.

– В чем дело, Уолтерс? – резко спросил Бейнз.

Полисмен отер платком взмокший лоб и издал протяжный вздох облегчения.

– Как же я рад, что вы пришли, сэр. Вечер тянулся долго, а нервы у меня, смотрю, не те, что прежде.

– Нервы, Уолтерс? Я-то думал, их у вас вовсе нет.

– Как же, сэр, в доме тихо и одиноко, в кухне черт-те что. А тут вы стучите в окошко, и я решил, это снова оно.

– Что за «оно»?

– Не иначе как сам черт, сэр. Он был в окне.

– Что было в окне и когда?

– Пару часов назад. Как раз начало темнеть. Я читал вот тут, в кресле. Сам не знаю, что меня заставило поднять голову, но только через нижнюю панель окна на меня кто-то смотрел. Что это было за лицо, сэр! Мне оно теперь во сне будет сниться.

– Да ладно вам, Уолтерс! Такие разговоры не пристали полицейскому констеблю.

– Знаю, сэр, знаю, но только я испугался, чего уж скрывать. Оно было не черное, сэр, и не белое, даже названия этому цвету не подберу. Вроде как глина с капелькой молока. И потом какой величины – с два ваших, сэр. Таращится выкаченными глазищами, белые зубы скалит, будто голодный зверь. Говорю вам, сэр: я не то что пошевелиться, вздохнуть даже не мог, пока оно не исчезло из виду. Я выбежал наружу, посмотрел в кустах – но там, слава богу, никого не было.

– Не будь вы у меня на хорошем счету, Уолтерс, я бы решил, что вы не годитесь в полисмены. Исправному констеблю не придет в голову благодарить Бога за то, что не получилось задержать нарушителя, будь он даже и сам дьявол. Полагаю, эта рожа вам не привиделась? Может, нервы сыграли с вами шутку?

– Ну это, по крайней мере, ничего не стоит проверить. – Холмс зажег свой миниатюрный карманный фонарь. – Да, – проговорил он, бегло осмотрев газон, – размер обуви примерно двенадцатый. Если все прочее соответствует, тут побывал настоящий великан.

– И куда он делся?

– Похоже, продрался через кусты и ушел по дороге.

– Что ж, – произнес инспектор, задумчиво наморщив лоб, – кто бы ни был этот великан и с какой бы целью ни являлся, он уже ушел, а у нас есть более срочные дела. Сейчас, мистер Холмс, я, если позволите, показал бы вам дом.

Тщательный осмотр спален и гостиных не дал никаких результатов. Жильцы, по-видимому, не привезли с собой ничего или почти ничего; весь скарб, вплоть до мелочей, достался им вместе с домом. Правда, они оставили после себя немалый запас одежды с ярлыками «Маркс и Ко, Хай-Холборн». Уже был послан телеграфный запрос, и Маркс сообщил, что не знает о своем клиенте ничего, кроме того, что он аккуратный плательщик. Из личного имущества нашлись, кроме всякой ерунды, несколько трубок, романы, в том числе два на испанском, старомодный шпилечный револьвер и гитара.

– Все это ничего не дает, – заметил Бейнз, переходя со свечой в руке из комнаты в комнату. – А теперь, мистер Холмс, приглашаю вас взглянуть на кухню.

Это была сумрачная комната с высоким потолком, выходившая на задний фасад дома; набросанная в углу солома, очевидно, служила постелью повару. На столе громоздились блюда с остатками пищи и немытые тарелки, оставшиеся с последнего обеда.

– Посмотрите-ка, – указал Бейнз. – Что вы об этом думаете?

Он поднял свечу, демонстрируя нам необычный предмет, стоявший на комоде у самой стены. Штука эта настолько ссохлась и сморщилась, что о ее происхождении оставалось только гадать. Скажу лишь, что это было нечто темное и кожистое, немного похожее на крохотного человечка. При первом взгляде мне показалось, что передо мной мумия негритянского младенца, потом – древняя скрюченная обезьянка. В итоге я так и не определил, животное это или человек. Посередине фигурку обвивала двойная нить белых раковин.

– Любопытно, в самом деле очень любопытно! – кивнул Холмс, рассматривая зловещую реликвию. – Что-нибудь еще?

Бейнз молча направился к раковине и поднес поближе свечу. Там валялась разорванная на куски белая птица, оперение было нетронуто. Холмс указал на отрубленную голову с бородкой.

– Белый петух, – сказал он. – Очень любопытно! Занятный случай, поистине занятный.

Однако мистер Бейнз на этом не остановился: самый зловещий экспонат он приберег напоследок. Из-под раковины он извлек цинковое ведро, в котором плескалась кровь. А со стола поднял блюдо с обугленными осколками кости.

– Здесь кого-то убили и что-то сожгли. Вот это мы нашли в камине. Утром мы пригласили врача. Он говорит, это не человеческие кости.

Холмс ухмыльнулся и потер руки.

– Должен вас поздравить, инспектор: случай вам достался особый и очень поучительный. Не примите за обиду, если я предположу, что ваши незаурядные способности не так часто находят здесь применение.

Глазки инспектора Бейнза заискрились от удовольствия.

– Вы правы, мистер Холмс. У нас, в провинции, царит застой. Подобное дело – шанс отличиться, и я надеюсь этим шансом воспользоваться. Что вы думаете об этих костях?

– Ягненок, я бы сказал, или козленок.

– А о белом петухе?

– Любопытно, мистер Бейнз, очень любопытно. Случай почти что уникальный.

– Да, сэр, здешние обитатели были очень странные люди с очень странными привычками. Один из них мертв. Быть может, с ним расправились его же товарищи? Если это так, мы их поймаем: во всех портах страны ведется наблюдение. Но я думаю иначе. Да, сэр, совершенно иначе.

– Выходит, у вас уже есть версия?

– И я сам стану ее разрабатывать, мистер Холмс. Это должна быть моя заслуга. Вы уже сделали себе имя, а я еще нет. Я буду рад, если в конце смогу сказать, что решил загадку без вашей помощи.

Холмс добродушно усмехнулся:

– Что ж, инспектор, следуйте по вашей дорожке, а я последую по своей. Если вам понадобятся мои результаты, я всегда к вашим услугам. Думаю, в доме я уже осмотрел все, что мне хотелось, не стану больше терять время. Au revoir[1] и удачи!

По множеству мельчайших признаков, заметных только мне, я догадывался, что Холмс напал на след. Случайный наблюдатель не разглядел бы ничего, кроме его обычного бесстрастия, но от меня не укрылись ни вспыхнувший азартом взор моего друга, ни быстрота его движений, говорившая о том, что дичь поднята. Как обычно в таких случаях, Холмс не промолвил ни слова, а я, тоже как обычно, ни о чем его не спросил. Я довольствовался тем, что нахожусь рядом и готов по мере своих скромных возможностей оказать помощь, не отвлекая его мысли от стоявшей перед ним задачи. В должное время мне все станет известно.

Потому я стал ждать, но меня постигло разочарование. С каждым днем я все больше убеждался, что жду напрасно: мой друг ничего не предпринимал. Как-то утром он отправился в Лондон, и я по случайной обмолвке узнал, что он был в Британском музее. Эта вылазка была единственным исключением, остальное время он проводил в длительных одиноких прогулках или в общении с деревенскими сплетниками, среди которых завел множество знакомств.

– Уверен, Ватсон, неделька на деревенском воздухе станет для вас истинным благословением, – заметил Холмс. – Вам будет приятно вновь понаблюдать, как зеленеют живые изгороди и распускаются сережки на лещине. Вооружась лопаткой, жестяной коробкой и начальным учебником ботаники, вы с пользой проведете время и многое узнаете.

Он и сам бродил по окрестностям с этими приспособлениями, однако собранный за вечер гербарий бывал довольно скуден.

Во время прогулок нам случалось встречать инспектора Бейнза. Приветствуя моего спутника, он сиял: по жирному красному лицу расползалась складками улыбка, маленькие глазки блестели. О деле Бейнз почти не упоминал, но из его немногих обмолвок следовало, что он тоже вполне удовлетворен ходом событий. Признаюсь, однако, я был несколько удивлен, когда примерно на пятый день после убийства в утренней газете мне попался крупный заголовок:

РАЗГАДКА ОКСШОТТСКОЙ ТАЙНЫ

ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ УБИЙЦ А ЗАДЕРЖАН

Когда я прочел это Холмсу, тот вскочил как ужаленный.

– Боже! – вскричал он. – Выходит, Бейнз до него добрался?

– Похоже.

И я стал читать:

«Большой ажиотаж в Эшере и округе вызвало поступившее прошлой ночью известие, что по делу об оксшоттском убийстве есть задержанный. Читатели помнят, вероятно, что на оксшоттском общинном выгоне было найдено, со следами жестокого насилия, тело мистера Гарсиа из Вистерия-Лодж и той же ночью обнаружилось бегство его лакея и повара, которое могло свидетельствовать об их участии в убийстве. Высказывалось предположение, правда недоказанное, что в доме имелись ценности и преступление было совершено из корысти. Инспектор Бейнз, который ведет расследование, приложил все усилия к розыску беглецов, небезосновательно считая, что они не ушли далеко и скрываются где-то в заранее подготовленном убежище. Тем не менее с самого начала было ясно, что их в конце концов обнаружат. По свидетельствам одного или двух торговцев, видевших повара в окне, внешность его очень примечательна: это мулат гигантского роста и безобразного облика, с желтоватой кожей и ярко выраженными негроидными чертами. Его уже видели однажды после того, как было совершено преступление: тем же вечером он имел дерзость наведаться в Вистерия-Лодж, где его заметил и спугнул констебль Уолтерс. Инспектор Бейнз, поняв, что повар явился неспроста и, вероятно, попытает счастья снова, снял караул внутри дома, но оставил в кустах засаду. Повар попался в ловушку и был взят в плен после схватки с констеблем Даунингом, пострадавшим от укусов этого дикаря. Насколько нам известно, полиция обратится к магистратам с просьбой оставить подозреваемого под стражей для продолжения следствия, от которого теперь можно ожидать значительных успехов».

– Нам просто необходимо немедленно увидеться с Бейнзом! – Холмс взялся за шляпу. – Прихватим его перед самым выходом.

Мы припустили по деревенской улице и, как и рассчитывали, застали инспектора прямо на пороге его жилища.

– Уже видели, мистер Холмс? – Инспектор протянул нам газету.

– Да, Бейнз, видел. Не сочтите за вольность, но я хотел бы по-дружески вас предостеречь.

– Предостеречь, мистер Холмс?

– Я уделил этому делу некоторое внимание и не уверен, что вы на правильном пути. Будет досадно, если вы, не подумав как следует, зайдете слишком далеко.

– Вы очень добры, мистер Холмс.

– Уверяю, я пекусь о ваших же интересах.

Мне показалось, что одно из век мистера Бейнза слегка дрогнуло, словно он хотел подмигнуть.

– Мы согласились, мистер Холмс, что каждый будет вести свое независимое расследование. Это я и делаю.

– Что ж, хорошо. Надеюсь, вы не в обиде.

– Что вы, сэр, я уверен, вы желаете мне добра. Но у каждого из нас своя метода, мистер Холмс. У вас своя, а у меня своя.

– И больше ни слова об этом.

– Я всегда готов поделиться с вами новостями. Этот парень – самый настоящий дикарь, здоровенный как лошадь и злобный как черт. Прежде чем мы сумели его скрутить, он едва не перегрыз Дайнингу большой палец. Английского, почитай, совсем не знает, в ответ на вопросы только мычит.

– И по-вашему, есть доказательства, что он убил своего хозяина?

– Ну нет, мистер Холмс, этого я не говорил. У нас есть свои маленькие хитрости. Вы будете пробовать ваши, а я свои. Таков наш уговор.

Холмс пожал плечами, и мы побрели прочь.

– Не понимаю, что у него на уме. Похоже, он нацелился сесть в галошу. Что ж, надо нам, как он говорит, попробовать наши маленькие хитрости и поглядеть, что из этого выйдет. Но только, хоть убей, никак не раскушу этого Бейнза до конца.

– Садитесь-ка в это кресло, Ватсон, – попросил Холмс, когда мы вернулись в наш номер в гостинице «Бык». – Хочу ознакомить вас с обстановкой, потому что мне сегодня может понадобиться ваша помощь. Позвольте рассказать, как было дело, насколько я это понимаю. В основном случай довольно простой; затруднение, как ни странно, связано с арестом преступника. Тут еще имеются неясности, с которыми нам нужно разобраться.

Вернемся к записке, которую принесли Гарсиа в вечер его гибели. Можно сразу выбросить из головы идею Бейнза, будто в деле замешаны слуги Гарсиа. Доказательством служит тот факт, что это он сам заручился присутствием Скотт-Экклза, которое не могло иметь иной цели, кроме как обеспечить алиби. И это Гарсиа наметил на тот вечер какое-то предприятие, вероятно незаконное, в ходе которого его и настигла смерть. Зачем заботиться об алиби тому, кто не собирается нарушать закон? Тогда кто его наиболее вероятный убийца? Конечно, человек, против которого Гарсиа злоумышлял. Обо всем этом, мне кажется, мы можем говорить довольно уверенно.

Теперь займемся тем, почему исчезли домочадцы Гарсиа. Все они были его соучастниками в неизвестном нам преступлении. Если бы оно удалось, Гарсиа бы вернулся, англичанин удостоверил его алиби и дело сошло бы с рук. Однако вылазка была опасной, и если бы Гарсиа не возвратился к условленному часу, это могло означать, что он поплатился жизнью. На такой случай план состоял в том, что двое его подчиненных скрываются от расследования в заранее подготовленном месте, чтобы впоследствии повторить попытку. Эта версия объясняет все факты, не так ли?

Из прежней путаницы передо мной возникла стройная картина. И я, как всегда, удивился тому, что не разглядел ее раньше.

– Но почему один слуга вернулся в дом?

– Можно предположить, что в суматохе бегства он забыл прихватить с собой нечто ценное, без чего не может обойтись. В этом случае его действия понятны, не так ли?

– Хорошо, и каков следующий шаг?

– А теперь обратимся к записке, которую Гарсиа получил за обедом. Значит, на другом конце нити у него имелся союзник. И где же этот другой конец? Как я уже говорил, искать его следует в каком-то большом доме, а таких в округе немного. В первые дни, проведенные здесь, в деревне, я много гулял и свои ботанические изыскания разнообразил тем, что изучал окрестные большие дома и историю обитающих там семейств. Из всех домов мое внимание приковал один, и только один. Это известная усадьба якобитских времен Хай-Гейбл, в миле от дальнего конца Оксшотта и менее чем в полумиле от места трагедии. Прочие солидные строения принадлежат людям респектабельным и прозаическим, в чьей жизни нет места романтике. А вот мистер Хендерсон из Хай-Гейбл, судя по рассказам, человек своеобразный и с ним возможно всякое. Следственно, им и его домочадцами я занялся подробней.

Чудной это народ, Ватсон, и самый чудной из всей компании – сам хозяин. Я сумел с ним увидеться под правдоподобным предлогом, но взгляд его темных, глубоко посаженных глаз сказал мне, что истинная причина моего визита ему вполне ясна. Это мужчина около пятидесяти, полный сил, с седыми, стального оттенка, волосами, кустистыми черными бровями, величавой походкой и царственной осанкой – с крутым и властным нравом, таящимся за бесстрастной внешностью. Мистер Хендерсон либо иностранец, либо долго жил в тропиках: желтый и высохший, однако крепок, как канат. Вот его друг и секретарь, мистер Лукас, иностранец явный: с шоколадно-коричневой кожей, лукавым, кошачьим обхождением и коварно-вкрадчивой речью. Как видите, Ватсон, мы имеем уже две компании иностранцев: одну в Вистерия-Лодж и другую в Хай-Гейбл, так что картина начинает проясняться.

Вокруг этих двоих (а они близкие друзья) все в доме и вертится, но есть еще один человек, быть может представляющий для нас даже больший интерес. У Хендерсона двое детей: девочки одиннадцати и тринадцати лет. При них состоит гувернанткой мисс Бернет, англичанка лет сорока. Имеется и доверенный лакей. Все это сплоченная, как настоящая семья, компания, она сопровождает мистера Хендерсона в его бесконечных переездах – ибо он любитель путешествовать. Вот и нынче он примерно с месяц назад вернулся в Хай-Гейбл после годичного отсутствия. Добавлю еще, что он сказочно богат и может позволить себе любые капризы. Остальной штат – дворецкие, лакеи, служанки и прочие, – как принято в больших английских домах, раздут и недостаточно загружен работой.

Все это мне стало известно частично из деревенских сплетен, частично из собственных наблюдений. Лучший источник сведений – это отставленные от места, обиженные слуги, и мне повезло встретить одного такого. Я говорю «повезло», но счастливый случай бы не подвернулся, если бы я за ним не охотился. Как заметил Бейнз, у всех нас свои методы. Именно благодаря им я нашел Джона Уорнера, который служил в Хай-Гейбл садовником, пока самодур-наниматель, вспылив, не выставил его однажды за порог. Уорнер же приятельствует с некоторыми из оставшихся в доме слуг: все они дружно боятся и не любят хозяина. Таким образом, я получил доступ к домашним секретам.

Ну и чудной же это народ, Ватсон! Не стану утверждать, будто я уже все про них понял, но, так или иначе, это чудная компания. В доме два крыла, в одном живут слуги, в другом – хозяйское семейство. Единственное связующее звено между теми и другими – личный лакей Хендерсона, который подает на стол. Все потребное приносят к определенной двери, которая служит проходом из одной части дома в другую. Гувернантка и девочки выходят только в сад, больше никуда. Хендерсон нигде и никогда не показывается один. Темнокожий секретарь следует за ним как тень. Слуги поговаривают, что хозяин отчаянно чего-то боится. «Небось, продал душу дьяволу за богатство, – полагает Уорнер, – и теперь дрожит, что тот явится взыскать должок». Откуда они и кто такие – никому не ведомо. И нрав у всех бешеный. Дважды Хендерсон бросался на слуг с собачьей плеткой, и ему приходилось откупаться, чтобы они не подали в суд.

Так вот, Ватсон, оценим ситуацию с учетом этих сведений. Предположим, записка была послана кем-то из этого странного дома и сообщала Гарсиа, что пора осуществить какой-то заранее разработанный план. Кто мог ее написать? Кто-то из обитателей крепости, причем женского пола. Тогда кто еще, кроме мисс Бернет, гувернантки? Это прямо вытекает из наших рассуждений. В любом случае мы можем принять это как гипотезу и посмотреть, что из нее последует. Добавлю, что из-за возраста и характера мисс Бернет любовная интрига, которую я предположил вначале, полностью отпадает.

Если записку написала мисс Бернет, то она, вероятно, была другом и сообщницей Гарсиа. Тогда что она должна была предпринять, узнав о его смерти? Если он погиб при каком-то преступном посягательстве, ей оставалось только молчать. Но в душе она, наверно, пылает злобой против его убийц, а значит, вероятно, не отказала бы в помощи тому, кто стремится их покарать. А не обратиться ли к ней за содействием? Такова была моя первая мысль. Но тут обнаруживается зловещий факт: с ночи убийства гувернантку никто не видел. Она как в воду канула. Жива ли она? Что, если в ночь гибели ее друга, вызванного запиской, смерть настигла и саму мисс Бернет? Или кто-то держит ее в плену? Вот это нам и нужно выяснить.

Смотрите, Ватсон, в какой трудной мы оказались ситуации. Оснований для обыска нет никаких. Если обратиться к судье, он сочтет, что у нас за душой одни лишь домыслы. Исчезновение женщины ничего не значит: жизнь там устроена так странно, что домочадцы по неделе нигде не показываются. А между тем женщине может грозить смертельная опасность. Все, что мне доступно, это наблюдать за домом и поручить моему агенту Уорнеру сторожить у ворот. Но нельзя оставлять дело в таком положении. Если закон бессилен, мы должны принять риск на себя.

– Что вы предлагаете?

– Мне известно, где ее комната. Туда можно забраться с крыши пристройки. Я предлагаю, чтобы мы с вами отправились туда нынче ночью и попытались проникнуть в самую сердцевину тайны.

Надо признаться, мне не очень улыбалась эта перспектива. Старый дом, как-то связанный с убийством, его необычные, пугающие обитатели, бог знает какие опасности на пути, наше предприятие, сомнительное с точки зрения закона, – все это остужало мой пыл. Однако, выслушав холодно-бесстрастные рассуждения Холмса, ты уже не представлял, как можно отвергнуть его авантюру, в чем бы она ни заключалась. Было ясно, что если успех достижим, то лишь этим единственным способом. Я молча пожал Холмсу руку. Жребий был брошен.

Однако судьба уготовила нашему расследованию иной, не столь авантюрный финал. Около пяти, когда начали сгущаться мартовские сумерки, в нашу комнату ворвался взволнованный поселянин.

– Они уехали, мистер Холмс. Сели в последний поезд. Леди сбежала – я привез ее в кэбе. Она внизу.

– Отлично, Уорнер! – Холмс вскочил на ноги. – Ватсон, картина проясняется на глазах.

В кэбе сидела женщина, чуть живая от нервного истощения. На ее изможденном, с орлиным носом, лице явственно читались следы недавно перенесенного горя. Голова бессильно свешивалась, но когда дама ее подняла и обратила к нам свой мутный взгляд, я увидел, что ее зрачки выглядят черными точками в середине большого серого круга радужной оболочки. Она находилась под действием опиума.

– Я, как вы велели, мистер Холмс, смотрел за воротами, – сообщил наш эмиссар, он же уволенный садовник. – Когда выехал экипаж, я проследил за ним до станции. Леди ступала как во сне, но, когда ее сажали в поезд, ожила и стала вырываться. Ее затолкали внутрь – а она наружу. Я отбил ее – и в кэб. И вот мы тут. Не забуду, как он таращился на меня из поезда, когда я ее уводил. Дать ему волю, так я до завтра бы не дожил. Глаза чернущие, желтая рожа перекошена – дьявол, да и только.

Мы отвели даму наверх, уложили на софу, и после двух чашек крепчайшего кофе наркотический туман рассеялся. Холмс вызвал к себе Бейнза и быстро ознакомил его с обстановкой.

– Ага, сэр, вы дали мне те самые доказательства, которые мне нужны. – Инспектор проговорил это благодарным тоном и пожал моему другу руку. – Я с самого начала шел по тому же следу.

– Что? Вы следили за Хендерсоном?

– Как же, мистер Холмс, когда вы ползали по кустам у Хай-Гейбл, я сидел на дереве и видел вас сверху. Вопрос был только в том, кто первым добудет доказательства.

– Тогда зачем вы арестовали мулата?

Бейнз усмехнулся:

– Я не сомневался, что Хендерсон – как он себя называет – поймет, что попал под подозрение, а потому затаится и не станет ничего предпринимать, пока опасность не минует. Чтобы убедить Хендерсона, будто полиция пошла по ложному следу, я и арестовал не того. Я знал, что в таком случае он постарается удрать и мы сможем добраться до мисс Бернет.

Холмс похлопал инспектора по плечу:

– Вы отличный профессионал и далеко пойдете. В интуиции вам не откажешь.

Бейнз зарделся от удовольствия:

– По моему распоряжению всю прошлую неделю на станции дежурил наш человек в штатском. Куда бы ни отправились обитатели Хай-Гейбл, он за ними проследит. Но когда мисс Бернет от них вырвалась, он, наверно, растерялся. Однако ваш человек ее подобрал, и все закончилось хорошо. Без ее показаний арест невозможен, это ясно, так что чем скорее мы их снимем, тем лучше.

– Она оживает на глазах, – заверил Холмс, посмотрев на гувернантку. – Но скажите, Бейнз, кто он такой, этот Хендерсон?

– Хендерсон, – ответил инспектор, – это дон Мурильо, некогда называвшийся Тигром Сан-Педро.

Тигр Сан-Педро! История этого человека мгновенно всплыла у меня в памяти. Он приобрел известность как самый злостный, кровожадный тиран, какой когда-либо правил страной с претензией на цивилизацию. Бесстрашный и полный сил, он сумел так управиться с запуганным населением, что его гнусный режим терпели десять или двенадцать лет. Его имя вызывало ужас по всей Центральной Америке. Но под конец весь народ восстал против диктатора. Хитрость его, однако, не уступала жестокости: при первых слухах о грядущих беспорядках он распорядился тайно погрузить свои сокровища на корабль с командой из его преданных сторонников. Назавтра восставшие взяли штурмом безлюдный дворец. Диктатор, со своими двумя детьми, секретарем и богатствами, от них ушел. С этого момента новых сведений о нем не поступало, и европейская пресса немало изощрялась в догадках, какую личину он теперь носит.

– Да, сэр, дон Мурильо, Тигр Сан-Педро, – кивнул Бейнз. – Если вы поинтересуетесь, мистер Холмс, то убедитесь, что цвета Сан-Педро – зеленый и белый, то есть те, что упомянуты в записке. Он называл себя Хендерсоном, однако я проследил его путь в обратном порядке: Париж, Рим, Мадрид и, наконец, Барселона, где пристал в восемьдесят шестом году его корабль. Все это время его разыскивали, чтобы отомстить, но лишь недавно напали на след.

– Его нашли год назад, – заговорила мисс Бернет, которая успела выпрямиться и настороженно ловила каждое наше слово. – Однажды на него уже покушались, но, видно, какой-то злой дух его оборонил. Вот и на сей раз погиб Гарсиа, этот благородный рыцарь, изверг же ушел от расплаты. Но будет другая попытка, за ней еще, пока правосудие не свершится; это так же неизбежно, как завтрашний восход солнца.

Худые кисти женщины сжались в кулаки, усталое лицо побелело от ненависти.

– Но как вы, мисс Бернет, оказались вовлечены в это дело? – спросил Холмс. – Что заставило английскую леди вступить в убийственный заговор?

– Я вступила в заговор, потому что невозможно было добиться справедливости иным путем. Что за дело английскому правосудию до рек крови, пролитых когда-то в Сан-Педро, или до краденых сокровищ, увезенных на корабле? Вы смотрите на эти преступления так, словно они совершены на другой планете. Но нам известно все. Мы в страдании и печали познали истину. Для нас Хуан Мурильо – страшнейшее из исчадий ада, и мы не успокоимся, пока кровь его жертв вопиет об отмщении.

– Не сомневаюсь, то, что вы о нем говорите, правда. Я слышал, он был настоящим зверем. Но как это коснулось лично вас?

– Я все вам расскажу. Негодяй повадился уничтожать под разными предлогами всякого, кто мог со временем сделаться ему опасным соперником. Мой муж (да, мое настоящее имя – синьора Виктор Дурандо) был послом Сан-Педро в Лондоне. Здесь мы встретились и поженились. Свет не видал человека благородней его. К несчастью, Мурильо прослышал о выдающихся качествах моего мужа и под каким-то предлогом вызвал его на родину, где его ожидал расстрел. Муж предвидел свою судьбу и отказался взять меня с собой. Имущество его было конфисковано, я осталась с жалкими грошами и разбитым сердцем.

Тиран пал. Как вы только что описали, он сумел бежать. Но многие из тех, чью жизнь он погубил, чьи родные и близкие претерпели пытки и смерть от его рук, не пожелали смириться. Они объединились в общество, которое не будет распущено, пока не достигнет своей цели. После того как мы обнаружили павшего деспота под маской Хендерсона, мне было поручено проникнуть к нему в дом и сообщать остальным о его передвижениях. Я смогла это сделать, устроившись к нему гувернанткой. Он и понятия не имел о том, что женщина, неизменно сидевшая напротив него за обеденным столом, была женой человека, которого он в одночасье отправил на тот свет. Я улыбалась нанимателю, учила его детей и ожидала своего часа. Одно покушение было предпринято в Париже, оно не удалось. Мы быстро меняли адреса, чтобы запутать преследователей, и наконец, проехав по всей Европе, вернулись в тот дом, который Мурильо снял, когда прибыл в Англию впервые.

Но здесь его ждали новые вершители правосудия. К его возвращению готовились Гарсиа, чей отец занимал в Сан-Педро высший пост до Мурильо, и двое надежных союзников из низкого сословия; все трое имели причины жаждать мести. В дневное время предпринять что-либо было сложно: Мурильо был очень осторожен и выходил только в сопровождении своего приспешника Лукаса (в дни былого величия он носил фамилию Лопес). По ночам, однако, Мурильо оставался один, и мститель мог до него добраться. Однажды вечером, в день, который был назначен заранее, я послала своему другу окончательные инструкции, потому что Мурильо всегда был настороже и постоянно менял спальни. Мне нужно было позаботиться о том, чтобы двери были открыты, и выставить в окне, которое смотрит на подъездную аллею, сигнал в виде зеленого или белого огонька – свидетельство того, что путь открыт или, наоборот, попытка откладывается.

Но все пошло не так, как было задумано. Лопес, секретарь, почему-то меня заподозрил. Подкрался сзади и напал, как раз когда я закончила записку. Он и его хозяин притащили меня в мою комнату и устроили судилище как над изобличенной предательницей. У них бы рука не дрогнула меня зарезать, если бы они знали, как избежать последствий. Наконец после долгого обсуждения они решили, что убивать меня слишком опасно. Мне сунули в рот кляп, и Мурильо выкручивал мне руку, пока я не выдала адрес Гарсиа. Если бы я знала, чем это кончится, клянусь, я дала бы открутить ее напрочь. Лопес надписал на моей записке адрес, при помощи запонки наложил печать и отдал для доставки слуге, Хосе. Как они убили Гарсиа, не знаю, но только сделал это Мурильо: Лопес остался меня стеречь. Наверное, Мурильо притаился в кустах утесника, среди которых вьется тропинка, и, когда Гарсиа появился, нанес удар. Сперва они думали впустить Гарсиа в дом и убить якобы при попытке грабежа, но сообразили, что во время следствия выплывет наружу тайна их личностей, а значит покушения возобновятся. Меж тем расправа с Гарсиа могла бы напугать преследователей и они бы отказались от своих замыслов.

Все прошло бы для обоих гладко, мешала только я, единственная свидетельница. Не сомневаюсь, что временами моя жизнь висела на волоске. Меня заперли в моей комнате, всячески запугивали, даже истязали, чтобы сломить мой дух, – посмотрите, вот рана на плече и руки сплошь в синяках. Однажды я попыталась крикнуть в окно, и мне в рот засунули кляп. Пять дней длилось это мучительное заточение, и все это время меня почти не кормили – еды хватало только на то, чтобы я не умерла. Сегодня днем мне принесли сытный ланч, но очень скоро я поняла, что в еду подсыпан дурман. Вспоминаю, как меня, словно во сне, наполовину вели, наполовину несли в экипаж; в том же чаду притащили к вагону. И только там, когда поезд готов был тронуться, я внезапно осознала, что свобода в моих собственных руках. Я выскочила наружу, меня стали тянуть назад, и если бы не этот добрый человек, который помог мне сесть в кэб, побег бы не удался. Теперь, слава богу, они уже никогда до меня не доберутся.

Мы, не проронив ни слова, слушали этот поразительный рассказ. Затем Холмс первым прервал молчание:

– Со сложностями еще не покончено. – Он покачал головой. – Вопросы следствия решены, юридические вопросы – нет.

– Именно, – подтвердил я. – Ловкий адвокат выставит это убийство как акт самозащиты. Сколько бы злодеяний ни числилось в прошлом за преступником, суд будет интересовать только последнее.

– Ну, ну, – ободряюще произнес Бейнз, – а вот я больше верю в правосудие. Самозащита – это одно. А хладнокровно заманить человека в ловушку с целью убийства – совсем другое, пусть даже этот человек был для тебя опасен. Нет, нет, мы все не зря старались: обитатели Хай-Гейбл предстанут перед судом на ближайшей же сессии в Гилдфорде.

Однако случилось так, что расплата настигла Тигра Сан-Педро не сразу, а чуть погодя. Вместе со своим столь же дерзким и хитрым сообщником он сбил полицейского со следа, войдя в меблированные комнаты на Эдмонтон-стрит через парадную дверь и покинув их через черный выход на Керзон-Сквер. С того дня обоих больше не видели в Англии. Спустя примерно полгода в Мадриде, в номере отеля «Эскуриал», были найдены убитыми маркиз Монтальва и сеньор Рульи, его секретарь. Преступление приписали нигилистам, убийц не нашли. Инспектор Бейнз посетил нас на Бейкер-стрит и показал печатное описание смуглого лица секретаря и властных черт, магнетических черных глаз и кустистых бровей его господина. Мы не усомнились в том, что возмездие, хотя и запоздавшее, все же состоялось.

– Случай, мой дорогой Ватсон, совершенно хаотичный, – сказал Холмс, попыхивая обычной вечерней трубкой. – Вы не сможете придать ему столь дорогую вашему сердцу компактную форму. История происходит на двух континентах, включает в себя две группы загадочных личностей и – дабы еще более все усложнить – столь респектабельного персонажа, как наш друг Скотт-Экклз; участие последнего, кстати, убеждает меня в том, что покойный Гарсиа обладал изобретательным умом и развитым инстинктом самосохранения. И примечательна эта история лишь одним: мы с нашим достойным соратником-инспектором не заплутали в дебрях возможностей, а ухватились за главные факты, которые послужили нам путеводной нитью на всех кривых, запутанных дорожках. Вам все ясно в этом деле или остались какие-то вопросы?

– Зачем вернулся в дом повар-мулат?

– Думаю, из-за странного создания, что хранилось в кухне. Он не более чем примитивный дикарь из лесной глухомани Сан-Педро, и то был его фетиш. Когда они с сотоварищем готовились к бегству в какое-то заранее подготовленное место (где наверняка уже обосновался их сообщник), спутник уговорил его не брать столь подозрительный предмет домашнего убранства. Но сердце влекло мулата к его сокровищу, и на следующий день он вернулся, через окно разведал обстановку и увидел водворившегося в доме Уолтерса. Мулат прождал три дня, суеверные чувства не давали ему покоя, и он совершил новую попытку. Инспектор Бейнз со своим обычным лукавством в беседе со мной сделал вид, будто не придает значения этому инциденту, однако на самом деле оценил его важность и подготовил ловушку, в которую дикарь не замедлил попасться. Что-нибудь еще, Ватсон?

– Растерзанная птица, ведро с кровью, обугленные кости – все жуткие тайны этой кухни.

Холмс улыбнулся и перелистнул страницу в записной книжке.

– Я провел утро в Британском музее и навел там кое-какие справки. Вот цитата из труда Эккермана «Вудуизм и религии негроидов»:

«Истинный последователь вуду перед каждым важным шагом приносит жертвы своим нечистым богам, дабы их умилостивить. В особых случаях этот обряд принимает форму человеческого жертвоприношения, сопровождаемого каннибализмом. Но обычная жертва – белый петух, которого живьем разрывают на части, или черный козел, которому перерезают горло и затем сжигают тушу».

– Как вы убедились, наш друг-дикарь весьма ортодоксален в следовании своим ритуалам. Это гротескно, Ватсон, – добавил Холмс, неспешно застегивая свою записную книжку, – но, как я уже имел случай заметить, от гротеска до ужаса всего один шаг.

II

Картонная коробка

Отбирая самые показательные расследования, демонстрирующие поразительную силу интеллекта моего друга Шерлока Холмса, я старался, насколько возможно, останавливаться на тех, которые при минимальной сенсационности предоставили обширную область для применения его талантов. Однако не всегда, к сожалению, удается снять с криминального содержания налет сенсационности, и перед хроникером встает дилемма: либо жертвовать существенными подробностями, а значит, давать неверное представление о деле, либо использовать материалы случайные, а не отобранные сознательно. Теперь, после этого краткого предисловия, перехожу к описанию необычной и притом на редкость ужасной цепи событий.

Стоял немыслимо жаркий августовский день. Бейкер-стрит напоминала раскаленную печь, и слепящий солнечный блеск на желтом кирпиче дома напротив резал глаза. Трудно было поверить, что это те же самые стены, которые так мрачно маячили сквозь зимний туман. Шторы на нашем окне были наполовину опущены, а Холмс лежал, свернувшись, на диване, занятый чтением и перечитыванием письма, полученного с утренней почтой. Служба в Индии приучила меня переносить жару куда легче, чем холод, и девяносто градусов по Фаренгейту не были мне в тягость. Утренняя газета, однако, не содержала ничего интересного. Сессия парламента закрылась. Все уехали за город, и меня тоже тянуло к полянам Нью-Фореста или к галечному побережью Саутси. Но оскудевший банковский счет вынудил меня отложить отпуск; что же касается моего компаньона, то ни сельская местность, ни взморье ни в малейшей степени его не привлекали. Он обожал находиться в средоточии пятимиллионного населения, обволакивая нитями своей паутины жителей столицы, дабы немедля откликнуться на любой слух о заподозренном или нераскрытом преступлении. В перечне многих дарований Холмса любовь к природе не числилась, и он покидал Лондон только в том случае, когда вместо городского злоумышленника требовалось выследить его деревенского собрата.

Видя, что Холмс, поглощенный чтением, не расположен к беседе, я отбросил неинтересную газету и, откинувшись на спинку кресла, впал в задумчивость. Внезапно голос моего компаньона прервал ход размышлений:

– Вы правы, Ватсон. Это действительно самый нелепый способ разрешать конфликты.

– Самый нелепый! – воскликнул я, но вдруг осознал, что Холмс откликнулся на мои потаенные соображения. Я подскочил в кресле и уставился на него, до крайности изумленный. – Как это так, Холмс? Ваша проницательность для меня просто непостижима.

Холмс от души расхохотался над моей оторопью:

– Вспомните, как совсем недавно, когда я прочел вам отрывок из рассказа По, в котором внимательный наблюдатель, вооружившись логикой, прослеживает невысказанные рассуждения своего собеседника, вы склонны были принять этот эпизод как простой tour-de-force[2] автора. Я заметил, что это привычное для меня занятие, но вы отказались мне поверить.

– Да ничуть!

– Вслух, дорогой Ватсон, вы, вероятно, этого не высказали, зато движением бровей – безусловно. Увидев, как вы отложили газету и предались раздумьям, я с большим удовольствием ухватился за возможность их прочитать, а затем вторгнуться в ваши мысли, чтобы доказать, насколько тесен был мой с вами контакт.

Объяснение Холмса меня, впрочем, не удовлетворило.

– В том отрывке, – возразил я, – наблюдатель сделал выводы на основании действий собеседника. Если не ошибаюсь, тот споткнулся о груду камней, взглянул на звезды и так далее. Я же преспокойно сидел в кресле – и какие подсказки мог вам дать?

– Вы себя недооцениваете. Человек наделен чертами лица как средством для выражения эмоций, и ваши служат вам превосходно.

– То есть вы проследили за ходом моих мыслей по моему лицу?

– По лицу, и в особенности по глазам. Наверное, вы и не вспомните, с чего начались ваши размышления?

– Не вспомню.

– А я вам скажу. Отбросив газету (именно этот жест и привлек мое внимание), вы полминуты просидели с отсутствующим видом. Затем ваши глаза остановились на недавно вставленном в рамку портрете генерала Гордона. Ваше лицо изменилось, и я отметил, что вы дали волю размышлениям, но далеко они вас не увели. Вы скользнули взглядом по портрету Генри Уорда Бичера, который без рамки стоит на ваших книгах. Далее вы посмотрели на стену, и тут ваша мысль была вполне очевидна. Вы подумали, что если портрет вделать в рамку, то он удачно заполнит пустое пространство и составит пару портрету Гордона.

– Вы на удивление точно описали мои мысли! – воскликнул я.

– До этого момента я вряд ли мог бы ошибиться. Но тут вы вернулись мыслями к Бичеру и пристально в него вгляделись, словно изучая характер, проявившийся в этих чертах. Потом перестали щуриться, но глаз с портрета не сводили, и лицо ваше приняло задумчивое выражение. Вы перебирали в памяти эпизоды деятельности Бичера. Мне было ясно, что вы не могли не вспомнить о миссии, предпринятой им от имени северян во время Гражданской войны: мне не забыть вашего бурного негодования по поводу того, как его встретили наиболее непримиримые наши сограждане. Вас это настолько возмутило, что я не сомневался: думая о Бичере, вы непременно об этом вспомните. Когда чуточку позже вы отвели глаза от портрета, я предположил, что мысленно вы обратились к Гражданской войне: судя по вашим поджатым губам, засверкавшим глазам и стиснутым кулакам, я с уверенностью заключил, что вы думаете о героизме, проявленном обеими сторонами в той отчаянной схватке. Но тут ваше лицо опять потемнело, вы покачали головой. Вы опечаленно размышляли об ужасах войны и напрасной гибели многих и многих. Ваша рука скользнула к старой ране, а губы искривились в усмешке: это позволило мне догадаться, что вам представилась вся несуразность подобного способа разрешать международные конфликты. Я всецело присоединился к вашему мнению о том, что нет ничего нелепей, и был рад удостовериться в справедливости моих умозаключений.

– Абсолютно верно! – подтвердил я. – Но и теперь, когда вы все мне разъяснили, я не перестаю вам дивиться.

– Да все это лежало на поверхности, дорогой Ватсон, уверяю вас. Я не стал бы навязываться вашему вниманию, если бы вы в прошлый раз не выразили мне недоверия. Но сейчас передо мной стоит задачка куда более трудная, нежели опыт чтения чужих мыслей. Вы видели в газете короткую заметку о диковинном содержании пакета, доставленного почтой мисс Кушинг с Кросс-стрит в Кройдоне?

– Нет, не видел.

– Ага, значит, вы ее пропустили. Киньте-ка мне газету. Вот эта заметка, здесь, под финансовой колонкой. Будьте любезны, прочитайте ее вслух.

Я поднял газету, которую Холмс бросил мне обратно, и прочитал указанное сообщение. Оно было озаглавлено: «Жуткая посылка».

«Мисс Сьюзен Кушинг, проживающая на Кросс-стрит, Кройдон, стала жертвой того, что следует расценивать как крайне возмутительный розыгрыш, если только за этим происшествием не кроется некий гораздо более зловещий смысл. Вчера, в два часа дня, почтальон вручил ей небольшую посылку, обернутую грубой бумагой. Внутри оказалась картонная коробка, наполненная крупной солью. Высыпав соль, мисс Кушинг с ужасом обнаружила в коробке два человеческих уха – отрезанных, по всей видимости, совсем недавно. Коробка была отправлена почтово-посылочной службой накануне утром из Белфаста. Отправитель не был указан, и дело представляется еще более загадочным ввиду того, что мисс Кушинг, незамужняя леди пятидесяти лет, ведет весьма уединенный образ жизни. Круг знакомых и корреспондентов мисс Кушинг настолько узок, что получение почты для нее – редкое событие. Впрочем, несколько лет тому назад, проживая в Пендже, она сдавала комнаты в своем доме трем молодым студентам-медикам, от которых вынуждена была избавиться из-за их шумливости и распущенности. По мнению полиции, столь вопиющий поступок могли совершить именно эти молодые люди. Затаив против мисс Кушинг недовольство, они переправили ей сувенир из прозекторской в расчете ее напугать. Некоторое правдоподобие этой версии придает тот факт, что один из студентов происходит с севера Ирландии и, насколько известно мисс Кушинг, приехал из Белфаста. Тем временем ведется энергичное расследование под руководством мистера Лестрейда – одного из наиболее проницательных агентов нашей сыскной службы».

– Это что касается «Дейли кроникл», – сказал Холмс, когда я закончил чтение. – Обратимся к нашему другу Лестрейду. Утром я получил от него записку: «Думаю, что это дело как раз в вашем вкусе. Мы твердо надеемся его распутать, однако трудность заключается в том, что нам совершенно не за что ухватиться. Мы, разумеется, телеграфировали на белфастский почтамт, но в тот день было подано много посылок; эту почтовые служащие не запомнили, равно как и отправителя. Коробка – из-под полуфунта паточного табака, и толку от нее никакого. Версия насчет студента-медика по-прежнему представляется мне наиболее правдоподобной, однако если вы сумеете выкроить несколько свободных часов, я буду очень рад видеть вас здесь. Весь день проведу либо в доме мисс Кушинг, либо в полицейском участке». Что скажете, Ватсон? Готовы ли пренебречь жарой и устремиться вместе со мной в Кройдон за крохотным шансом пополнить ваши анналы еще одним отчетом?

– Я ломал голову, чем бы мне заняться.

– Занятие для вас найдется. Позвоните, чтобы принесли нашу обувь, и велите заказать кэб. Я через минуту вернусь – только сниму халат и наполню портсигар.

Пока мы сидели в вагоне, пролился дождь, и жара в Кройдоне не так угнетала, как в городе. Холмс отправил телеграмму, и Лестрейд – как всегда, юркий и вертлявый, с хитрыми глазами ищейки, – ожидал нас на станции. До Кросс-стрит, где проживала мисс Кушинг, мы дошли за пять минут.

Это была очень длинная улица, застроенная двухэтажными кирпичными домами, чинными и аккуратными, с белеными каменными крылечками, на которых, собравшись в кружок, там и сям судачили женщины в передниках. Дойдя до половины улицы, Лестрейд остановился и постучал в дверь; ее открыла девочка-служанка. Нас провели в гостиную, где сидела мисс Кушинг. У нее было спокойное лицо и большие кроткие глаза; завитки тронутых сединой волос прикрывали виски. На коленях она держала салфетку для кресла, вышивкой которой занималась, а рядом на стуле стояла корзинка с разноцветными шелковыми нитками.

– Эта жуть у меня в сарае, – обратилась она к Лестрейду. – Хорошо бы вы ее забрали.

– Я так и сделаю, мисс Кушинг. Вещественное доказательство хранилось у вас только для того, чтобы мой друг, мистер Холмс, осмотрел его в вашем присутствии.

– Почему в моем присутствии, сэр?

– На случай, если у него появятся к вам вопросы.

– Какой прок задавать мне вопросы, если я уже сказала вам, что ровным счетом ничего не знаю?

– Совершенно верно, сударыня, – свойственным ему мягким тоном проговорил Холмс. – Не сомневаюсь, что это дело досаждает вам сверх всякой меры.

– Еще бы, сэр. Я женщина мирная, живу уединенно. Сроду не видела своего имени в газетах, а полицию – у себя в доме. Я не позволю вносить сюда эту мерзость, мистер Лестрейд. Если хотите на нее взглянуть, пройдите в сарай.

Сарайчик располагался в узком садике за домом. Лестрейд вынес оттуда желтую картонную коробку, кусок оберточной бумаги и обрывок веревки. В конце садовой дорожки стояла скамейка; мы на нее уселись, и Холмс поочередно исследовал переданные ему Лестрейдом предметы.

– Веревка чрезвычайно интересная, – объявил он, подняв ее к свету и обнюхав. – Что вы о ней скажете, Лестрейд?

– Она просмолена.

– Верно. Это обрывок просмоленного шпагата. Вы также, несомненно, заметили, что мисс Кушинг разрезала его ножницами, как это видно по двум разлохмаченным концам. Это очень существенно.

– Ничего существенного не вижу, – сказал Лестрейд.

– Суть в том, что узел остался неповрежденным, а он не совсем обычный.

– Завязан он весьма тщательно. Я уже взял это на заметку, – самодовольно поддакнул Лестрейд.

– Насчет веревки ясно, – с улыбкой продолжил Холмс. – Посмотрим на упаковку. Оберточная бумага, с явственным запахом кофе. А что, вы его не уловили? Полагаю, сомневаться тут не приходится. Адрес выведен печатными буквами – довольно криво: «Мисс С. Кушинг, Кросс-стрит, Кройдон». Писалось пером большого размера – возможно, рондо, очень плохими чернилами. В слове «Кройдон» вместо второго «о» первоначально стояло «е», замененное на «о». Итак, отправитель посылки – мужчина (почерк никак не женский), малообразованный и понятия не имевший о Кройдоне. Уже хорошо! Желтая коробка из-под полуфунта паточного табака примечательна только двумя отпечатками больших пальцев в левом нижнем углу. Наполнена крупной солью, которую используют для хранения шкур и прочего грубого товара. А содержится в ней вложение, прямо скажем, уникальное.

С этими словами Холмс вынул из коробки два уха и, поместив их на доску, которую положил себе на колени, принялся внимательно изучать. Мы с Лестрейдом, склонившись с обеих сторон, попеременно вглядывались то в эти чудовищные реликвии, то в напряженно-сосредоточенное лицо нашего компаньона. Наконец Холмс положил их обратно в коробку и некоторое время сидел, погрузившись в глубокое раздумье.

– Вы, конечно, обратили внимание на то, что уши пару не составляют, – произнес он.

– Да-да, я это заметил. Но если это шутка студентов-медиков, им ничего не стоило послать из прозекторской как парные уши, так и непарные.

– Верно. Но это не шутка.

– Вы в этом убеждены?

– Слишком многое противоречит этой версии. Для консервации трупов прозекторы вводят в них пропитывающий раствор. Эти уши его не содержат. К тому же они свежие. Отрезаны тупым инструментом, как вряд ли поступил бы студент. Опять-таки медику вряд ли пришло бы в голову выбрать для консервации не карболку и не спирт-ректификат, а крупную соль. Повторяю, это отнюдь не розыгрыш, перед нами свидетельство тяжкого преступления.

Услышав эти слова Холмса и видя его посуровевшее лицо, я ощутил, как по мне пробежала легкая дрожь. Столь жесткая констатация наталкивала на мысль, что у этого дела подоплека странная и не поддающаяся простому объяснению. Лестрейд, однако, покачал головой в знак того, что согласен лишь наполовину:

– Версия насчет розыгрыша уязвима, это правда, но против другой версии имеются гораздо более веские доводы. Мы знаем, что эта женщина на протяжении последних двадцати лет как в Пендже, так и здесь вела самый незаметный и добропорядочный образ жизни. За эти годы она даже и на день вряд ли отлучалась из дома. Чего ради преступнику посылать ей доказательство своей вины, особенно если учесть, что мисс Кушинг – если она, конечно, не искуснейшая актриса – осведомлена о деле ничуть не более нас?

– Вот это и есть та загадка, которую нам предстоит разрешить, – проговорил Холмс. – Я, со своей стороны, исхожу из предположения, что мои догадки справедливы и что тут совершено двойное убийство. Одно из этих ушей – женское, небольшое, изящной формы, с проколом для сережки. Другое принадлежало мужчине: оно с обесцветившимся загаром и также имеет прокол для серьги. Оба эти человека предположительно мертвы, иначе бы мы уже о них узнали. Сегодня пятница. Посылка была отправлена в четверг утром. Трагедия, следовательно, произошла во вторник-среду или несколько раньше. Если оба несчастных были умерщвлены, кто, как не убийца, отправил бы свидетельство им содеянного мисс Кушинг? Допустим, что отправитель посылки и есть тот самый человек, которого мы ищем. Но он должен был иметь какую-то основательную причину, чтобы адресовать эту коробку мисс Кушинг. Какую же? Сообщить, что дело сделано! Или, возможно, причинить ей боль. Однако в этом случае она должна знать, кто отправитель. Известно ли ей это? Сомневаюсь. Если известно, то с какой стати вызывать полицию? Она могла бы просто-напросто закопать эти уши, и все было бы шито-крыто. Только так она бы и поступила, если бы хотела покрыть преступника. А если бы не хотела, то назвала бы его имя. Вот этот клубок и надо размотать.

Холмс говорил быстро, на высоких тонах, рассеянно оглядывая садовый забор, но тут же резко вскочил на ноги и направился к дому.

– Мне нужно задать мисс Кушинг несколько вопросов, – на ходу бросил он.

– В таком случае я вас покину, – сказал Лестрейд. – У меня тут другое небольшое дельце. Думаю, что от мисс Кушинг больше ничего нового я не услышу. Вы найдете меня в полицейском участке.

– На пути к станции мы туда заглянем, – отозвался Холмс.

Через минуту мы снова оказались в гостиной, где безмятежная хозяйка с прежним спокойствием продолжала вышивать салфетку. Когда мы вошли, она положила ее на колени и устремила на нас вопросительный взгляд бесхитростных голубых глаз.

– Я убеждена, сэр, – произнесла она, – что произошла ошибка и эта посылка предназначалась вовсе не мне. Я не раз повторяла это джентльмену из Скотленд-Ярда, но он надо мной только смеется. Насколько я знаю, никаких врагов у меня нет, и с какой стати кому-то понадобилось сыграть со мной такую злую шутку?

– Я склоняюсь к тому же мнению, мисс Кушинг, – согласился Холмс, усаживаясь рядом с ней. – Полагаю, что более чем вероятно…

Тут он умолк, и я не без удивления увидел, как он жадно впился глазами в профиль хозяйки. На его выразительном лице удивление мгновенно сменилось удовлетворенностью, но когда мисс Кушинг оглянулась, чтобы выяснить причину паузы, Холмс принял прежний невозмутимый вид. Я, в свою очередь, пристально всмотрелся в ее тронутые сединой, гладко причесанные волосы, в опрятный чепец и маленькие позолоченные серьги, но во всем ее мирном облике не нашел ничего, что могло столь явно взволновать моего спутника.

– Еще два-три вопроса…

– Ох как я устала от этих расспросов! – нетерпеливо перебила мисс Кушинг.

– По-моему, у вас две сестры.

– Откуда вы узнали?

– Войдя в вашу гостиную, я сразу же заметил на каминной полке групповой портрет трех женщин. Одна из них – вне сомнения, вы сами, а две другие так разительно на вас похожи, что в вашем родстве сомневаться не приходится.

– Да, вы не ошиблись. Это мои сестры – Сара и Мэри.

– А вот тут, возле моего локтя, другой портрет, снятый в Ливерпуле: на нем ваша младшая сестра в обществе мужчины – судя по его форменной одежде, стюарда. Как вижу, в то время она не была замужем.

– Вы все улавливаете с первого взгляда.

– Это моя профессия.

– Что ж, вы совершенно правы. Но Мэри вышла замуж за мистера Браунера несколько дней спустя. Когда была сделана эта фотография, он служил на южноамериканской линии, но ради того, чтобы надолго не расставаться с женой, которую пылко любил, перевелся на пароходы, курсирующие между Ливерпулем и Лондоном.

– Не на «Завоеватель»?

– Нет, на «Майский день», как я слышала. Джим однажды меня здесь навещал. До того, как нарушил зарок; а потом, сходя на берег, он всегда пил – и от одного глотка делался вконец помешанным. Ох и в несчастный же день он взялся опять за стакан. Сначала он порвал со мной, потом поссорился с Сарой, а теперь Мэри перестала мне писать, и что с ними происходит – неизвестно.

Мисс Кушинг затронула тему, которая, очевидно, глубоко ее волновала. Как и большинство одиноких людей, поначалу она сдерживалась, но под конец разговорилась не в меру. Она сообщила нам множество подробностей о своем зяте-стюарде, далее ударилась в воспоминания о своих бывших жильцах – студентах-медиках и долго перечисляла все их провинности; назвала также их имена и указала больницы, где они подвизались. Холмс слушал, не пропуская ни слова, и время от времени задавал какой-нибудь вопрос.

– Теперь о вашей средней сестре, Саре, – сказал он. – Странно, что вы, будучи обе не замужем, не живете вместе.

– Ах если бы вы знали характер Сары, то не удивлялись бы. Я попыталась жить с ней, как только переехала в Кройдон, но два месяца назад нам пришлось расстаться. Не хочу говорить плохого о своей сестре, но она вечно сует нос куда не следует, и ей нипочем не угодить.

– Вы говорите, она повздорила и с ливерпульскими родственниками?

– Да, а когда-то были водой не разлить. Сара даже поселилась рядом с ними. А теперь ругает Джима Браунера почем зря. Последние полгода, что мы провели с ней вдвоем, она ни о чем другом и не толковала, как только о его пьянстве и дурных повадках. Наверное, она влезла не в свое дело, а Джим дал ей отповедь, с этого все и началось.

– Благодарю вас, мисс Кушинг! – Холмс поднялся на ноги и откланялся. – Ваша сестра Сара проживает, если я правильно запомнил, в Уоллингтоне, на Нью-стрит? До свидания, очень сожалею, что вас обеспокоили по делу, к которому, по вашим словам, вы не имеете никакого отношения.

Когда мы вышли на улицу, мимо проезжал кэб, и Холмс его окликнул.

– Далеко ли до Уоллингтона?

– Всего около мили, сэр.

– Отлично. Забирайтесь, Ватсон. Железо надо ковать, пока горячо. Дело кажется несложным, однако с ним связаны кое-какие поучительные подробности. Слушайте, остановитесь-ка по дороге у телеграфа.

Холмс отправил короткую телеграмму и оставшуюся часть пути просидел вразвалку, надвинув на нос шляпу для защиты от солнца. Кэбмен подвез нас к дому, похожему на тот, который мы только что посетили. Мой спутник велел ему подождать и уже взялся за дверной молоток, но тут дверь отворилась и на крыльце появился озабоченный молодой джентльмен в черном, державший в руке глянцевитую шляпу.

– Мисс Кушинг дома? – осведомился Холмс.

– Мисс Сара Кушинг тяжело больна, – последовал ответ. – Со вчерашнего дня она страдает опаснейшим мозговым расстройством. Как ее медицинский консультант, я не могу взять на себя ответственность и допустить к ней посетителей. Советую вам заглянуть снова дней через десять.

Медик натянул перчатки, закрыл дверь и зашагал по улице.

– Ну что ж, если нельзя, значит нельзя, – с готовностью заключил Холмс.

– Скорее всего, она не смогла или не захотела бы сказать вам ничего особенного.

– Да я, собственно, этого и не желал. Мне хотелось всего лишь на нее взглянуть. Впрочем, полагаю, что нужное я уже выяснил. Отвезите нас в какую-нибудь приличную гостиницу, где можно позавтракать, – обратился Холмс к кэбмену. – Ну а потом мы направимся к нашему другу Лестрейду в полицейский участок.

Мы отлично позавтракали: за столом Холмс говорил исключительно о скрипках и торжествующе поведал о том, как купил всего за пятьдесят пять шиллингов у одного еврея на Тотнем-Корт-роуд скрипку Страдивари стоимостью по крайней мере в пятьсот гиней. Далее разговор перескочил на Паганини, и мы целый час просидели за бутылкой кларета, пока Холмс рассказывал мне об этом необыкновенном человеке анекдот за анекдотом. День клонился к вечеру и жаркий солнечный блеск сменился мягким сиянием, когда мы добрались до полицейского участка. Лестрейд ждал нас у входа со словами:

– Вам телеграмма, мистер Холмс.

– Ага, вот и ответ! – Он распечатал телеграмму, пробежал ее глазами и, скомкав, сунул в карман. – Все как надо.

– Вы что-то выяснили?

– Я выяснил все!

– Как? – изумленно воззрился на него Лестрейд. – Вы не шутите?

– В жизни еще не бывал серьезней. Совершено страшное преступление, и теперь, полагаю, мне известны все малейшие его подробности.

– А кто преступник?

Холмс нацарапал несколько слов на оборотной стороне своей визитной карточки и бросил ее Лестрейду.

– Вот его имя. Произвести арест вам удастся не ранее завтрашнего вечера. Я бы просил вас не упоминать меня в связи с этим делом, так как предпочитаю, чтобы обо мне говорили только в связи с теми преступлениями, раскрытие которых представляет трудности. Идемте, Ватсон.

Мы зашагали к станции, а Лестрейд продолжал упоенно изучать брошенную ему Холмсом визитную карточку.

– Это дело, – заговорил Шерлок Холмс в тот вечер, когда мы, закурив сигары, приступили к беседе в нашей квартире на Бейкер-стрит, – относится к таким, в которых, как и в расследованиях, описанных вами под названиями «Этюд в багровых тонах» и «Знак четырех», нам пришлось вести рассуждения в обратном порядке – от следствий к причинам. Я написал Лестрейду и попросил снабдить нас недостающими деталями, а получит их он только после ареста преступника. В этом на него вполне можно положиться: хотя способности мыслить логически он лишен начисто, но вцепится как бульдог, если усвоит, что от него требуется; собственно, именно эта цепкость и позволила ему продвинуться в Скотленд-Ярде.

– Выходит, расследование еще не завершено?

– В основном завершено. Нам известно, кто совершил это мерзкое преступление, но об одной из жертв мы пока ничего не знаем. Вы, разумеется, сделали какие-то собственные выводы.

– По-видимому, Джим Браунер, стюард ливерпульского парохода, и есть подозреваемый?

– О, более чем подозреваемый.

– И все же, кроме самых неопределенных указаний, я ничего не усматриваю.

– А мне, напротив, это яснее ясного. Давайте переберем основные этапы нашего расследования. Мы приступили к делу, если помните, в полнейшем неведении, что всегда является преимуществом. Никаких теорий не выстраивали. Просто взялись наблюдать и делать из наших наблюдений определенные выводы. Что мы прежде всего увидели? Весьма спокойную добропорядочную женщину, явно не таящую никаких секретов, и фотографию, подсказавшую мне, что у нее есть две младшие сестры. В голове у меня тотчас же мелькнула мысль, что посылка могла быть адресована одной из них. Но я отставил это предположение в сторону с тем, чтобы на досуге обосновать его или отвергнуть. Затем, как помните, мы пошли в сад и ознакомились с крайне своеобычным содержимым небольшой желтой коробки.

Веревка была такой, какую используют парусные мастера на борту корабля, и в нашем расследовании тотчас же повеяло ветром с моря. Когда я увидел, что завязана она характерным морским узлом, а посылка отправлена из портового города и что мужское ухо проколото для серьги (а это гораздо чаще практикуют моряки, нежели жители суши), я больше не сомневался: всех актеров этой трагедии следует искать среди соотечественников, так или иначе связанных с мореплаванием.

Из надписи на посылке явствовало, что она адресована мисс С. Кушинг. Старшая из сестер именовалась бы, разумеется, просто мисс Кушинг, к тому же, хотя ее имя начинается с буквы С, этот инициал мог принадлежать и одной из двух других сестер. В этом случае нам пришлось бы начать расследование, опираясь на иную основу. Я и вернулся в дом, намереваясь уточнить именно это обстоятельство. И только-только собрался убедить мисс Кушинг в том, что произошла ошибка, как внезапно, если вспомните, остолбенел. Дело в том, что мне бросилось в глаза нечто удивительное: оно сразу же значительно сузило область нашего дознания.

Вам, Ватсон, как медику, хорошо известно, что из частей человеческого тела наибольшим разнообразием отличается ухо. Каждое ухо, как правило, обладает специфическими признаками и не походит на все прочие. В прошлогоднем «Антропологическом вестнике» вы найдете две мои статейки на эту тему. Посему я исследовал уши из коробки глазами эксперта и прочно запомнил их анатомические особенности. Вообразите же мое удивление, когда, глядя на мисс Кушинг, я осознал, что ее ухо в точности соответствует женскому уху, которое я только что изучал. Простое совпадение начисто исключалось. Та же самая укороченная ушная раковина, тот же широкий изгиб верхней доли, точно такой же извив внутреннего хряща. Судя по всем важнейшим элементам, это была точная копия.

Конечно, я сразу понял величайшую важность сделанного мной наблюдения. Стало ясно, что жертва находилась с хозяйкой дома в кровном родстве – и, по-видимому, самом близком. Я заговорил с мисс Кушинг об ее семействе, и, как вы помните, она немедля выложила нам чрезвычайно ценные подробности.

Во-первых, ее сестру зовут Сара и до недавнего времени адрес этой Сары был тот же самый, так что совершенно очевидно, каким образом произошла ошибка и для кого посылка на самом деле предназначалась. Далее мы услышали о стюарде, женатом на третьей сестре, и узнали, что когда-то он был очень расположен к мисс Саре и та даже перебралась в Ливерпуль ради соседства с Браунерами, но позже у них случилась размолвка. Это положило конец всяким отношениям между ними: они не сообщались между собой несколько месяцев, так что если Браунеру вздумалось бы отправить мисс Саре посылку, он, несомненно, указал бы на ней прежний адрес.

И вот дело начало на удивление быстро проясняться. Мы узнали о существовании этого стюарда – человека импульсивного, страстного, способного на решительные поступки (вспомните, как он отказался от явно выгодного места, лишь бы не расставаться надолго с женой) и вдобавок подверженного тяжелым запоям. Не без основания можно было предположить, что его жена убита и тогда же убит некий мужчина – вероятно, из сословия моряков. В качестве главного мотива преступления напрашивалась, конечно же, ревность. Но почему доказательства этого злодеяния следовало направить мисс Саре Кушинг? Возможно, потому, что во время своего пребывания в Ливерпуле она каким-то образом участвовала в событиях, которые и привели к трагедии. Обратите внимание, что пароходы этой линии делают остановки в Белфасте, Дублине и Уотерфорде: если предположить, что Браунер, совершив убийство, сразу же сел на свой пароход – «Майский день», то Белфаст – первая точка, откуда он мог отправить свою чудовищную посылку.

На этом этапе было возможно и другое решение загадки – до крайности маловероятное, но я все же решил его исключить, прежде чем двигаться дальше. Чету Браунер мог убить какой-нибудь отвергнутый влюбленный, и тогда мужское ухо принадлежало бы супругу. Против этой версии имелось немало серьезных доводов, однако теоретически она была допустима. Поэтому я послал телеграмму моему другу Алгару из ливерпульской полиции с просьбой выяснить, дома ли миссис Браунер и отплыл ли мистер Браунер на своем пароходе. Затем мы отправились в Уоллингтон навестить мисс Сару.

Главным образом мне было любопытно взглянуть, насколько точно ее ухо воспроизводит фамильные черты. Разумеется, она могла бы сообщить нам и что-то весьма важное, однако особо надеяться на это не приходилось. Мисс Сара наверняка узнала о том, что случилось накануне, поскольку весь Кройдон только об этом и гудел, и только она могла понять, кому предназначалась эта посылка. Если бы она желала помочь правосудию, она, надо думать, уже связалась бы с полицией. Так или иначе, повидаться с ней было нашим долгом, что мы и попытались сделать. Оказалось, что новость о полученной посылке (с этого момента и проявилась ее болезнь) настолько ее поразила, что вызвала воспаление мозга. Этим как нельзя яснее подтвердилось, что она вполне поняла значение посылки, однако не менее ясно и то, что содействия с ее стороны мы дождемся не скоро.

Впрочем, дожидаться помощи от мисс Сары нам вовсе не обязательно. Ответ ожидал нас в полицейском участке, куда я попросил Алгара его прислать. Ничего более убедительного нельзя и придумать. Дом миссис Браунер стоял запертым более трех дней, и соседи полагали, что она отправилась на юг повидать своих родственников. В пароходном агентстве установили, что Браунер отплыл на борту «Майского дня», который, по моим расчетам, должен войти в Темзу завтра вечером. Там его встретит недалекий, но упорный Лестрейд, и я уверен, что мы окончательно проясним недостающие детали.

Шерлок Холмс не обманулся в своих ожиданиях. Два дня спустя он получил объемистый конверт, в котором лежали короткая записка от сыщика и отпечатанный на машинке документ, занимавший несколько страниц большого формата.

– Все как надо: Лестрейд его схватил, – взглянув на меня, сказал Холмс. – Быть может, вам любопытно будет узнать, что он мне пишет.

«Дорогой мистер Холмс,

в соответствии с планом, который мы выработали для проверки наших гипотез… (это „мы“ прелестно! – не правда ли, Ватсон?..) вчера в шесть часов вечера я отправился в док Альберта и поднялся на борт парохода „Майский день“, который принадлежит компании, обеспечивающей рейсы между Ливерпулем, Дублином и Лондоном. На мой запрос ответили, что стюард по имени Джеймс Браунер сейчас на борту, однако во время плавания он вел себя настолько странно, что капитан вынужден был отстранить его от службы. Я сошел вниз, где находилась его койка, и увидел, что он сидит на сундуке, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Это рослый, мускулистый парень, гладко выбритый и очень смуглый; немного похож на Олдриджа, который помогал нам в истории с мнимой прачечной. Едва услышав мой вопрос, он вскочил на ноги, и я уже собрался вызвать свистком двух молодцов из речной полиции, но Браунер тут же обмяк и покорно дал надеть на себя наручники. Мы поместили стюарда в камеру и обследовали его сундук в надежде обнаружить какие-либо улики, однако старались попусту: помимо длинного острого ножа, обычного у большинства моряков, там ничего особенного не нашлось. Впрочем, выяснилось, что никаких дополнительных доказательств и не требуется: представ в участке перед инспектором, Браунер пожелал сделать устное заявление, которое, разумеется, и было занесено нашим стенографистом на бумагу. Мы располагаем тремя машинописными копиями, одну из которых прилагаю. Дело оказалось, как я с самого начала и предполагал, исключительно простым, но тем не менее я признателен вам за содействие в моем расследовании.

С наилучшими пожеланиями,

искренне ваш – Дж. Лестрейд».

– Хм! Расследование действительно оказалось предельно несложным, хотя не думаю, что оно представлялось Лестрейду именно таким, когда он призвал нас на помощь. Но давайте-ка выслушаем самого Джима Браунера. Вот его заявление, сделанное инспектору Монтгомери в Шедуэллском полицейском участке: по счастью, застенографированное дословно.

«Есть ли мне что сказать? Да, я должен сказать многое. Должен выложить все начистоту. Можете меня повесить, можете отпустить на все четыре стороны – мне все равно. Говорю вам, что глаз не сомкнул с тех пор, как это сделал, да и не сомкну, пока не усну вечным сном. Иногда передо мной встает его лицо, но гораздо чаще – ее. Без них – никак. Он глядит хмуро и злобно, а она – вроде бы с удивлением. Да как же ей было не удивиться, невинной овечке, когда она прочитала себе смертный приговор на лице, которое редко выражало что-то, кроме любви к ней.

Но виновна во всем Сара, и да падет на нее проклятие загубленного ею человека и пусть кровь у нее свернется в жилах! Я не собираюсь себя обелять. Знаю, что снова начал пить, скотина скотиной. Но Мэри меня бы простила: она привязана была ко мне, как веревка к блоку, – если бы только эта женщина не переступила через наш порог. Ведь Сара Кушинг меня любила – в этом-то все дело! Любила до тех пор, пока ее любовь не обратилась в смертоносную ненависть, когда она узнала, что отпечаток ноги моей жены в грязи дороже мне, чем ее тело и душа.

Их было три сестры. Старшая – просто добрая женщина, вторая – сущий дьявол, а третья – ангел во плоти. Саре исполнилось тридцать три, а Мэри – двадцать девять, когда мы с ней поженились. Мы зажили своим домом – счастливее некуда, и во всем Ливерпуле некому было сравниться с моей Мэри. А потом мы пригласили Сару погостить у нас недельку: неделька превратилась в месяц, и так пошло-поехало, пока она не стала третьим членом нашей семьи.

Я носил тогда синюю ленту, мы понемногу откладывали деньги, и все было расчудесно. Боже мой, кто бы мог подумать, чем все это кончится? Кто бы такое вообразил?

Нередко я проводил дома весь уик-энд, а если пароход задерживался для погрузки, то в моем распоряжении бывала целая неделя, так что с моей свояченицей Сарой виделись мы часто. Женщина она привлекательная: роста высокого, черноволосая, порывистая, со вспыльчивым нравом, голову закидывала гордо, а в глазах вспыхивали искры, будто высеченные из кремня. Но рядом с малюткой Мэри мне и дела до нее не было, Бог тому свидетель.

Порой мне казалось, что ей нравится побыть со мной наедине или выманить меня на прогулку вдвоем, но я как-то об этом особенно не задумывался. И вот однажды вечером прозрел. Я вернулся с парохода, а жены не застал: дома была только одна Сара. „Где Мэри?“ – спросил я. „А, пошла оплачивать какие-то счета“. От нетерпения я принялся ходить из угла в угол. „Неужто тебе без Мэри и пять минут пробыть невмоготу? Не очень-то это лестно, если мое общество тебе претит даже на столь недолгое время“. – „Да ну что ты, девочка, это не так“, – сказал я и ласково протянул Саре руку, а она схватила ее обеими руками – такими горячими, словно сама горела в лихорадке. Я заглянул ей в глаза – и понял все. Говорить ей было незачем, да и мне тоже. Я нахмурился и отнял руку. Сара постояла немного рядом со мной, потом взяла и потрепала меня по плечу. „Верный старина Джим!“ – бросила она и с издевательским смешком выбежала из комнаты.

И вот с того дня Сара возненавидела меня всей душой, а уж если кто умел ненавидеть – так это она. Я был дурак дураком, что позволил ей у нас остаться: видно, совсем пропил мозги. Но Мэри и словечка не молвил: знал, что она расстроится. Жизнь шла вроде бы по-прежнему, но постепенно я стал замечать в жене перемены. Мэри всегда была доверчивой и бесхитростной, а тут сделалась странной и подозрительной: принялась допытываться, где я был и что делал, от кого получаю письма, что держу в карманах, – и всякие такие нелепости. День ото дня она становилась все чудаковатей и раздражительней, мы то и дело ссорились. Меня все это ставило в тупик. Сара теперь меня избегала, а с Мэри их было водой не разлить. Сейчас-то я вижу, что она плела интриги и строила козни, натравливая на меня мою жену, но тогда я был слеп как крот и ничегошеньки не понимал. Потом я нарушил свой зарок и опять взялся за бутылку; думаю, этого бы не случилось, если бы Мэри осталась прежней, какой была. Но у нее появилась причина питать ко мне отвращение, и пропасть между нами все ширилась и ширилась. А дальше нарисовался этот Алек Фэрберн, и все пошло прахом.

Сначала он появился у меня в доме как знакомый Сары, но вскоре стал навещать и нас: умел расположить к себе и всюду заводил друзей. Парень он был удалой и развязный, нарядный и кудрявый: объехал полсвета и занятно рассказывал обо всем, что повидал. Всегда был душой компании, не спорю, и для моряка держался на диво обходительно: наверное, когда-то на мостике провел больше времени, чем в кубрике. Целый месяц он то и дело к нам захаживал, а у меня и в мыслях не было, что его ловкие и учтивые манеры могут навлечь беду. Но в конце концов кое-что заставило меня насторожиться, и с той поры покоя я лишился уже навсегда.

Пустяк, казалось бы. Я ненароком завернул в гостиную – и с порога заметил, как лицо моей жены осветилось радостью. Но когда она увидела, что это всего лишь я, Мэри сразу поскучнела и разочарованно отвернулась. Этого мне хватило вполне. Мои шаги она могла спутать только с шагами Алека Фэрберна. Окажись он там в ту минуту, я пришиб бы его на месте: стоит мне закусить удила – меня уже не остановить. Мэри заметила в моих глазах нехороший огонек, бросилась ко мне и уцепилась за рукав с криком: „Не надо, Джим, не надо!“ – „Где Сара?“ – спрашиваю я. Говорит, на кухне. Я ринулся туда. „Сара, – говорю, – чтобы этого Фэрберна в моем доме больше духу не было!“ – „Это еще почему?“ – взвилась она. „А потому, что я так сказал“. – „Ах вот как! – она мне в ответ. – Ну, если мои друзья не годятся для этого дома, то я для него тем более не гожусь“. – „Как хочешь, – крикнул я, – но если Фэрберн еще хоть раз сюда сунется, я пришлю тебе в подарок его ухо“. Кажется, мое лицо Сару испугало: больше она не сказала ни слова и в тот же вечер покинула наш дом.

Не знаю, что ею двигало: природная злость или стремление восстановить меня против жены; потому она и подстрекала ее ко всяким выходкам. Так или иначе, Сара сняла дом через две улицы от нас и начала сдавать комнаты морякам. Там живал и Фэрберн, а Мэри ходила пить чай с сестрой и с ним. Часто или нет – не знаю, но однажды я ее выследил, и, когда ворвался в комнату, Фэрберн удрал как последний трус, перескочив через ограждение сада за домом. Я поклялся жене, что убью ее, если снова застану в обществе этого негодяя, и повел ее домой, а она всхлипывала и дрожала – белая как бумага. Отныне между нами не осталось и следа любви. Я видел, что Мэри меня ненавидит и боится, а когда от этой мысли я напивался как свинья, она проникалась ко мне еще и презрением.

Вскоре Сара убедилась, что на жизнь в Ливерпуле денег ей не хватает, и вернулась, насколько я знал, к сестре в Кройдон, а у нас дома все шло по-прежнему. Потом наступила последняя неделя, когда случилось это несчастье и принесло мне гибель.

Дело было так. Мы отплыли на „Майском дне“ в недельный рейс, но тяжелая бочка с грузом оторвалась от крепления и пробила одну из переборок, так что нам пришлось вернуться в порт на двенадцать часов. Я сошел на берег и направился домой, думая, какой сюрприз преподнесу жене; надеялся, что, может быть, она и обрадуется скорому моему возвращению. С этой мыслью я свернул на нашу улицу, и тут мимо меня проехал кэб, в нем сидела Мэри рядом с Фэрберном: оба они болтали и смеялись, и до меня им и дела не было, а я стоял на тротуаре и смотрел им вслед.

Скажу вам прямо – и честное слово готов дать, что с той минуты я был себе не хозяин: если вспомнить, то все кажется каким-то смутным сном. Последнее время пил горькую и от всего этого окончательно съехал с катушек. Да и сейчас в голове у меня стучит будто кузнечный молот, но в то утро в ушах гудело и свистело, что твоя Ниагара.

Я сорвался с места и погнался за кэбом. В руке у меня была тяжелая дубовая палка: признаюсь, что сразу же перестал владеть собой от ярости. Но на бегу решил схитрить и немного отстал, чтобы не попасться им на глаза. Вскоре они подъехали к железнодорожной станции. Возле кассы сгрудилась очередь, и я подошел к ним почти вплотную, оставаясь незамеченным. Они взяли билеты до Нью-Брайтона. Я тоже, только сел на три вагона дальше. Прибыли на место. Они пошли по набережной, а я держался от них на расстоянии в сотню ярдов. Потом увидел, что они нанимают лодку, чтобы покататься: день был очень жаркий, и они, конечно, решили, что на воде будет попрохладней.

Вышло так, словно судьба мне прямо отдавала их в руки. В воздухе висела дымка, видимость была несколько сотен ярдов, не больше. Я тоже нанял лодку и погреб вслед за ними. Их лодку я различал неясно, но они продвигались вперед почти с той же скоростью, что и я, и отплыли, должно быть, на добрую милю от берега, прежде чем я их настиг. Дымка окружала нас завесой, а мы трое были в самой середине. Господи боже, как мне забыть их лица, когда они увидели, кто сидит в лодке, которая к ним приблизилась? Мэри вскрикнула. Фэрберн зачертыхался как ненормальный и замахнулся на меня веслом: видать, прочитал в моих глазах смертный приговор. Я увернулся и что было силы хватил его палкой по голове: она раскололась точно яйцо. Мэри я, наверное, не тронул бы, хоть и был не в себе, но она с плачем обвила Фэрберна руками и стала звать его „Алек“. Тогда я нанес еще один удар, и Мэри рухнула рядом с мертвецом. Я был точно дикий зверь, который дорвался до крови. Окажись там Сара, клянусь Небом, она бы тоже к ним присоединилась. Я вытащил нож и… Ладно, хватит – достаточно уже наговорил! Меня, будто дикаря, радовала мысль о том, что почувствует Сара, когда увидит, что натворила. Потом я привязал тела к лодке, проломил доску и подождал, пока лодка затонет. Я не сомневался, что хозяин решит, будто парочка заблудилась в тумане и лодку унесло в открытое море. Я почистился, причалил к берегу, вернулся на свой корабль, и ни единая душа не заподозрила, что произошло. Вечером собрал посылку для Сары Кушинг, а наутро отправил ее из Белфаста.

Теперь вам известна вся правда – от начала и до конца. Можете меня вздернуть или сделать со мной что угодно, но наказать меня страшнее того, как я уже наказан, нельзя. Стоит мне закрыть глаза – передо мной встают их лица: оба смотрят на меня так, как смотрели, когда моя лодка разорвала туман. Я убил их мгновенно, а они убивают меня медленно. Еще одна такая ночь – и я либо с ума свихну, либо кончусь, не дождавшись рассвета. Вы ведь не посадите меня в одиночку, сэр? Ради всего святого, не делайте этого, и пусть в ваш предсмертный миг с вами обойдутся так, как вы сейчас обойдетесь со мной».

– Что же все это означает, Ватсон? – угрюмо спросил Холмс, откладывая бумагу. – Какой цели служит этот круговорот горя, насилия и страха? Чему-то он должен служить, иначе нашим миром правит случай, а допустить подобное немыслимо. Какой цели? Вот он, величайший извечный вопрос, на который человеческий разум до сих пор не в силах найти ответ.

III

Красный круг

Часть I

– Так вот, миссис Уоррен, не вижу, чтобы у вас имелись особые причины для беспокойства, и не понимаю, с какой стати мне, чье время представляет известную ценность, следовало бы вмешаться. Поверьте, у меня есть другие дела.

Проговорив это, Шерлок Холмс вернулся к своему альбому для вырезок, где приводил в порядок и снабжал пометками свежие материалы.

Но квартирная хозяйка была, как свойственно женщинам, хитра и неуступчива. Она не желала сдавать позиции.

– В прошлом году вы уладили дело одного моего жильца, – сказала она. – Мистера Фэрдейла Хоббcа.

– А, да. Простенькое дельце.

– Однако оно не сходит у него с языка: и ваша любезность, сэр, и как вы разом прояснили загадку. Мне, когда я блуждаю в потемках, всякий раз вспоминаются его слова. Я знаю, вы сможете, если только захотите.

Холмс бывал податлив на лесть, а также – надо отдать ему должное – редко мог устоять, когда взывали к его доброму сердцу. Поэтому он с покорным вздохом отложил кисточку для клея и отодвинул свое кресло от стола.

– Ладно, миссис Уоррен, тогда послушаем, что у вас стряслось. Полагаю, вы не будете против, если закурю? Пожалуйста, Ватсон, спички! Как я понял, вас беспокоит, что ваш новый жилец безвылазно сидит у себя и вы совсем его не видите. Но бог с вами, миссис Уоррен, если бы вашим жильцом был я, вы бы и меня иной раз неделями не видели.

– Не сомневаюсь, сэр, но тут речь о другом. Мне страшно, мистер Холмс. Я по ночам не сплю от страха. С утра и до самой ночи слышу частый перестук его шагов, а самого жильца не вижу и краешком глаза – это выше моих сил. Муж так же встревожен, как я, но он весь день на работе, а мне приходится одной это терпеть. Почему он прячется? Что такого сделал? Кроме нас двоих, в доме только служанка, и мне так жутко, что я не выдержу.

Холмс подался вперед и обхватил плечи женщины своими длинными тонкими пальцами. Он умел оказывать едва ли не гипнотическое воздействие, когда хотел кого-то успокоить. Страх в ее глазах постепенно сменился спокойствием, черты разгладились, вновь сделавшись самыми заурядными. Она опустилась в предложенное Холмсом кресло.

– Если я берусь за это дело, мне нужно вникнуть во все подробности, – сказал Холмс. – Не торопитесь, будьте внимательны. Любой пустяк может оказаться решающим. Вы говорите, этот человек явился десять дней назад и уплатил вам за две недели крова и стола?

– Он спросил, сэр, каковы условия. Я ответила: пятьдесят шиллингов в неделю. Небольшая гостиная и спальня, полное обслуживание, верхний этаж.

– Ну и?

– Он говорит: «Я стану платить вам пять фунтов в неделю за проживание на моих условиях». Я, сэр, женщина небогатая, у мистера Уоррена заработок скудный, так что деньги для меня много значат. А он вынимает десятифунтовую банкноту и тут же мне протягивает. «Если это вас устраивает, через две недели я выложу вам столько же, а потом еще и еще. А если вы не согласны, то нам больше не о чем разговаривать».

– И в чем заключались его условия?

– Во-первых, сэр, иметь ключи от дома. Оно и ладно. Жильцы часто держат у себя ключи. Еще он желал быть один, чтобы его никогда, ни по каким причинам не беспокоили.

– Но в этом нет ничего особенно удивительного?

– Если в меру, сэр. Но тут было без всякой меры. Он прожил десять дней, и ни я, ни мистер Уоррен, ни служанка ни разу его не видели. Мы только слышали частые шаги – туда-сюда, туда-сюда, ночью, утром и в полдень; но только из дому он выходил единственный раз – в первый вечер.

– А, так в первый вечер он все-таки выходил?

– Да, сэр, и вернулся очень поздно – когда мы все уже лежали в постели. Он предупредил меня, когда снимал комнаты, что имеет такую привычку, и попросил не закрывать дверь на засов. Я слышала, как он уже за полночь поднимался по лестнице.

– Но как же с едой?

– Он особо распорядился о том, чтобы, когда он позвонит, еду приносили к его двери и оставляли рядом, на стуле. Закончив, он снова звонит, и мы забираем с того же стула посуду. Если ему что-то нужно, он оставляет записочку печатными буквами.

– Пишет печатными буквами?

– Да, сэр, карандашом. Только нужное слово, больше ничего. Вот, я захватила с собой: «Мыло». И еще: «Спичка». А эту записку он оставил в первое утро: «Дейли гэзетт». Я каждое утро подаю ему газету вместе с завтраком.

– Бог мой, Ватсон, – проговорил Холмс, с немалым любопытством рассматривая протянутые хозяйкой бумажки, – это и в самом деле не совсем обычно. Стремление уединиться – это я могу понять, но писать печатными буквами? Это так несподручно. Почему не обычным почерком? Как вы можете это объяснить, Ватсон?

– Он хотел скрыть свой почерк.

– Но почему? Ну будет у хозяйки образец его почерка – и что с того? И все же не исключено, что вы правы. Опять же, почему послания столь лаконичны?

– Не представляю себе.

– Нам дана удачная возможность поломать голову. Слова написаны обычным карандашом, фиолетовым, плохо заточенным. Обратите внимание: от листка с готовой записью оторвали сбоку клочок, прихватив часть буквы «М». Наводит на мысли, да, Ватсон?

– Предосторожность?

– Именно. Очевидно, там была какая-то отметка, вроде отпечатка пальца – что-то, способное выдать автора. По вашим словам, миссис Уоррен, это был мужчина среднего роста, темноволосый, бородатый. Сколько бы вы ему дали лет?

– Немного, сэр, не больше тридцати.

– Еще какие-нибудь приметы можете назвать?

– Он хорошо говорил по-английски, сэр, но по акценту я все же подумала, что он иностранец.

– Он был хорошо одет?

– Очень элегантно, сэр, как подобает джентльмену. Темное платье, ничто не бросается в глаза.

– Своего имени он не назвал?

– Нет, сэр.

– Как насчет писем, посетителей?

– Не было.

– Но по утрам или вы, или служанка к нему, конечно же, заходите?

– Нет, сэр, он сам себя обихаживает.

– Боже! Это в самом деле удивительно. А багаж?

– При нем был только большой коричневый саквояж, и всё.

– М-да, материала у нас немного. Вы утверждаете, что наружу из этой комнаты не вышло ничего – ровным счетом ничего?

Квартирная хозяйка извлекла из сумочки конверт и вытрясла оттуда на стол две обгоревшие спички и окурок папиросы.

– Вот что оказалось утром на его подносе. Я принесла это, так как слышала, что вы умеете узнавать очень многое из всяких мелочей.

Холмс пожал плечами:

– Здесь ничего нет. Спички, конечно, были использованы, чтобы прикурить папиросы. Это очевидно, поскольку обгоревший конец очень мал. Когда прикуриваешь трубку или сигару, спичка обгорает до половины. Но, господи, этот окурок весьма примечателен. Вы говорите, что видели у джентльмена бороду и усы?

– Да, сэр.

– Загадка. Я бы сказал, что эту папиросу курил чисто выбритый мужчина. Смотрите, Ватсон, эта папироса опалила бы даже ваши скромные усики.

– Мундштук? – предположил я.

– Нет-нет, кончик расплющен. Полагаю, миссис Уоррен, вы не допускаете мысли, что там живут двое?

– Нет, сэр. Он ест так мало, что я удивляюсь, как одному-то хватает.

– Что ж, думаю, нам нужно подождать, пока не соберется еще материал. В конце концов, жаловаться вам не на что. Плату вы получили, жилец он, спору нет, необычный, однако же необременительный. Платит хорошо, а если предпочитает скрываться, то вас это особо не затрагивает. У нас нет причин доискиваться до его секретов, разве что мы узнаем, что эти секреты преступные. Я берусь за это дело и не упущу его из вида. Сообщайте мне, если произойдет что-то новенькое, и можете рассчитывать в случае надобности на мою помощь.

– В этом деле, Ватсон, определенно есть нечто небезынтересное, – заметил Холмс, когда квартирная хозяйка ушла. – Конечно, случай может оказаться вполне тривиальным – всего лишь чудачество, но может таить в себе и куда большие глубины, чем кажется на поверхностный взгляд. Первая возможность, которая пришла мне в голову, вполне очевидна: в комнатах обитает совсем не тот человек, который их первоначально снял.

– Почему вы так думаете?

– Ну, помимо папиросного окурка, разве не наводит на размышления тот факт, что жилец выходил на улицу лишь единожды – сразу вслед за тем, как снял помещение? И вернулся он – или кто-то вместо него – в отсутствие свидетелей. У нас нет доказательств, что вернулся именно тот человек, который уходил. Опять же, человек, снявший комнату, хорошо говорил по-английски. А тот, другой, пишет «спичка» вместо «спички». Не исключаю, что слово взято из словаря, где оно дано в единственном числе. Лаконичный стиль может скрывать плохое знание английского. Да, Ватсон, у нас есть немало оснований подозревать, что произошла подмена жильца.

– Но только с какой целью?

– Ага, в этом весь вопрос. В этом направлении, очевидно, и надо вести расследование. – Холмс взял большую книгу, в которой накапливал день за днем страницы из различных лондонских газет с колонками объявлений. – Бог мой, – произнес он, перелистывая книгу, – что за симфония вскриков, жалоб и дребедени! Что за скопление странных происшествий! Но какая же богатая пожива для исследователя, интересующегося всем необычным! Этот человек одинок и не может получать письма, так как боится, что выплывут наружу его секреты. Как до него доходят известия или послания снаружи? Несомненно, через газетные объявления. Другого пути, похоже, нет, и, к счастью, мы можем сосредоточить внимание на одной газете. Вот вырезки из «Дейли гэзетт» за последние две недели. «Дама в черном боа, посетившая конькобежный клуб Принсов» – это можно пропустить. «Нет, Джимми не может разбить материнское сердце» – вроде бы не то. «Если дама, которая лишилась чувств в брикстонском автобусе…» – мне нет до нее дела. «Не проходит дня, чтобы я не стремился всем сердцем…» – чушь, Ватсон, несусветная чушь! А, вот это интересней. Послушайте: «Терпение. Надежное средство общения непременно найдется. А пока – эта колонка. Дж.». Объявление появилось через два дня после того, как к миссис Уоррен вселился жилец. Похоже на то, что мы ищем, верно? Таинственный незнакомец понимает английский, даже если на нем не пишет. Посмотрим, не попадется ли еще след. Ага, вот – тремя днями позже. «У меня все получается. Терпение и благоразумие. Тучи рассеются. Дж.». Следующая неделя – ничего. И потом что-то более определенное: «Путь освобождается. Если найду возможность, дам сигнал. Помни условленный код: один – А, два – Б и так далее. Скоро услышишь. Дж.». Это было во вчерашней газете, а в сегодняшней нет ничего. Все это вполне могло бы относиться к жильцу миссис Уоррен. Уверен, Ватсон: стоит немного подождать – и дело начнет проясняться.

Так и оказалось; на следующее утро я застал своего друга у камина, он стоял на коврике спиной к огню, и его широкая улыбка говорила о полнейшем удовлетворении.

– Как вам это, Ватсон? – Холмс поднял со стола газету. – «Высокий красный дом с облицовкой белым камнем. Четвертый этаж. Второе окно слева. Когда начнет темнеть. Дж.». Это вполне недвусмысленно. Думаю, после завтрака нам нужно провести небольшую разведку в окрестностях дома миссис Уоррен. А, миссис Уоррен? Какие новости вы принесли нам на сей раз?

Наша клиентка ворвалась в комнату внезапно и столь бурно, что сомневаться не приходилось: события приняли новый и критический оборот.

– Без полиции тут никак, мистер Холмс! Моего терпения больше нет! Пусть пакует свои вещи и убирается! Я уже готова была подняться наверх и так ему и сказать, но подумала, что правильнее будет спросить сначала вашего мнения. Вот только терпение у меня кончилось, и если дошло до того, что на моего старика подняли руку…

– Кто-то поднял руку на мистера Уоррена?

– Во всяком случае плохо с ним обошелся.

– Кто с ним плохо обошелся?

– Ах, это и мы хотели бы знать! Это случилось нынче утром, сэр. Мистер Уоррен служит табельщиком у «Мортона и Уэйлайта» на Тотнем-Корт-роуд. Ему нужно выходить из дома до семи. Этим утром не прошел он и десяти шагов, как из-за спины на него набросились двое, накинули ему на голову пальто и запихнули в кэб, что стоял у обочины. Возили его час, а потом открыли дверцу и вышвырнули на дорогу. От падения у него помутилось в голове, и он не видел, что было дальше с кэбом. Когда муж встал на ноги, оказалось, что он попал в Хэмпстед-Хит, так что он вернулся автобусом и теперь лежит дома на софе, а я прямиком побежала к вам – рассказать, что случилось.

– Очень любопытно. Не заметил ли ваш супруг, как выглядели эти люди, не слышал ли их речь?

– Нет, он по сю пору не в себе. Знает одно: раз – подхватили, два – выкинули, как по волшебству. Их было двое, а может, трое.

– И вы связываете это нападение с вашим жильцом?

– Мы прожили в этом доме пятнадцать лет, и до сих пор ничего подобного с нами не случалось. Нет, кончилось мое терпение. Не все решают деньги. Сегодня же укажу ему на дверь.

– Погодите немного, миссис Уоррен. Не торопитесь. У меня складывается впечатление, что это дело гораздо более серьезное, чем показалось на первый взгляд. Мне ясно теперь, что вашему жильцу угрожает опасность. Ясно также, что его враги караулили у вашей двери и утром, в тумане, приняли вашего мужа за жильца. И отпустили, когда обнаружили, что схватили не того. Можно только гадать, как бы они поступили, если б не ошибка.

– Ладно, мистер Холмс, но что я должна делать?

– Мне бы очень хотелось, миссис Уоррен, посмотреть на вашего жильца.

– Не представляю, как можно это устроить, разве что вы вломитесь в дверь. Я всегда слышу, как он ее отпирает, когда оставляю ему поднос и начинаю спускаться по лестнице.

– Ему надо забрать поднос к себе. Наверняка мы могли бы спрятаться и подсмотреть, как он будет это делать.

Квартирная хозяйка ненадолго задумалась.

– Да, сэр, напротив есть чулан. Я могла бы пристроить зеркало, и если вы будете за дверью…

– Отлично! Когда у него время ланча?

– Около часу, сэр.

– Тогда мы с доктором Ватсоном придем заранее. До встречи, миссис Уоррен.

В половине первого мы были на ступенях дома миссис Уоррен – высокого и узкого здания из желтого кирпича на Грейт-Орм-стрит, тесной улочке к северо-востоку от Британского музея. Поскольку дом стоит почти на самом углу, из него видна Хоу-стрит, застроенная более нарядными домами. Холмс указал со смешком на один из них, состоящий из квартир с отдельными входами, которые выступали за красную линию и потому очень бросались в глаза.

– Поглядите, Ватсон! «Высокий красный дом, облицованный камнем». Чем не сигнальный пункт? Место известно, код известен: наша задача не будет сложной. Вот там, в окне, карточка «Сдается». Очевидно, это пустая квартира, куда получил доступ сообщник. Ну что, миссис Уоррен?

– Я все для вас подготовила. Если вы соблаговолите подняться наверх, оставив обувь ниже на лестничной площадке, я вас отведу.

Миссис Уоррен оборудовала отличный тайник. Зеркало было повешено так, что, сидя в темноте, мы хорошо видели дверь напротив. Едва мы там укрылись и миссис Уоррен ушла, как в отдалении звякнул колокольчик: это звонил наш таинственный сосед. Появилась квартирная хозяйка с подносом, поставила его на стул перед закрытой дверью и, громко топая, удалилась. Притаившись в углу у двери, мы не спускали глаз с зеркала. Когда затихли шаги хозяйки, внезапно раздался скрип ключа в замке, повернулась ручка двери и тонкие руки забрали поднос со стула. Чуть погодя они водрузили поднос на место, и в зеркале мелькнуло смуглое красивое лицо; испуганный взгляд скользнул по узкому просвету, ведущему в чулан. Дверь со стуком захлопнулась, ключ повернулся, воцарилась тишина. Холмс дернул меня за рукав, и мы крадучись спустились по лестнице.

– Вечером я снова к вам зайду, – сказал он ожидавшей нас хозяйке. – Думаю, Ватсон, нам будет удобней обсудить это дело у себя.

– Как вы убедились, я оказался прав, – проговорил Холмс, удобно устроившись в своем кресле. – Действительно произошла подмена жильца. Чего я не предвидел, Ватсон, это того, что жилец окажется женщиной, причем женщиной необычной.

– Она нас заметила.

– Она видела нечто ее встревожившее. Это точно. Ход событий вполне ясен, не так ли? Над парой нависла ужасная опасность, они ищут в Лондоне убежища. О степени опасности можно судить по тому, к каким крайним мерам предосторожности они прибегают. Перед мужчиной стоит какая-то задача, и он желает, чтобы, пока он делает дело, женщине ничто не грозило. Проблема непростая, но он ее решает оригинальным способом и настолько удачно, что о его подруге не знает никто, даже квартирная хозяйка, снабжающая ее едой. К печатным буквам, как теперь стало понятно, она обращалась затем, чтобы скрыть свой женский почерк. Мужчине нельзя приближаться к подруге, иначе ее выследят их общие враги. Поскольку прямое сообщение исключается, он пользуется объявлениями в газете. С этим мы разобрались.

– Но в чем корни этой истории?

– Да, Ватсон, вы, как всегда, обеими ногами стоите на земле! В чем корни этой истории? Чем дальше мы продвигаемся, тем большие масштабы и тем более зловещий облик приобретает причудливая задачка миссис Уоррен. Одно можно сказать точно: это не обычное любовное приключение. Вы видели лицо женщины, когда она заподозрила опасность. Мы слышали также о нападении на хозяина, которого, несомненно, приняли за жильца. И этот страх, и это отчаянное стремление спрятаться свидетельствуют о том, что речь идет о жизни и смерти. И еще: случай с мистером Уорреном говорит о том, что враги, кто бы они ни были, не подозревают о подмене постояльца постоялицей. Все это очень любопытно, Ватсон, и очень запутанно.

– Нужно ли вам дальше вести расследование? Что вам это даст?

– В самом деле, что? Это, Ватсон, искусство ради искусства. Полагаю, и вы как врач иногда ловите себя на том, что изучаете болезнь, не думая о вознаграждении?

– Ради науки, Холмс.

– А науке нет конца, Ватсон. Непрерывный ряд уроков, и важнейший припасен напоследок. Это поучительный случай. Ни денег, ни славы он не принесет, но хочется в нем разобраться. К вечеру наше расследование должно продвинуться еще на шаг.

К часу нашего возвращения в комнаты миссис Уоррен сумерки уже успели сгуститься в сплошную серую пелену, монотонность которой нарушали только резко очерченные желтые прямоугольники окон и размытые пятна газовых фонарей. Когда мы глядели из окна темной гостиной, высоко во мраке вспыхнул еще один тусклый огонек.

– Там в комнате кто-то ходит, – шепнул Холмс. Вытянув длинную тощую шею, он приник вплотную к оконному стеклу. – Да, вижу его тень. Опять он! В руке свеча. Глядит на наш дом. Хочет убедиться, что она наблюдает. Начал сигналить. Ватсон, вы тоже считайте, потом сверим. Одна вспышка – это, конечно, A. Сколько вы насчитали? Двадцать. Я тоже. Это должно значить T. Вроде бы понятно. Еще раз T. Пошло, конечно же, новое слово. Ну вот: TENTA. Конец. Не может быть, Ватсон. Что бы это значило? ATTENTA – бессмысленное слово. Разделить на слоги? AT TEN TA? Ничуть не легче, разве что T. A. – инициалы. Снова сигналит! Что там? ATTE – да это то же самое слово! Интересно, Ватсон, очень интересно. И опять! AT – да это в третий уже раз! Трижды то же самое – ATTENTA! Сколько же он станет его повторять? Нет, похоже, закончил. Отошел от окна. Что вы об этом думаете, Ватсон?

– Это шифровка, Холмс.

У моего товарища вырвался радостный смешок.

– И не особенно сложная, Ватсон. Ну да, конечно, это же итальянский! A – значит, слово обращено к женщине. «Берегись! Берегись! Берегись!» Как думаете, Ватсон?

– Думаю, вы попали в точку.

– Несомненно. Послание очень настоятельное и потому повторено трижды. Но чего она должна опасаться? Погодите, он опять подходит к окну.

Снова мы увидели туманный силуэт пригнувшегося мужчины, снова в окне замигал сигнальный огонек. Он мигал чаще прежнего – так быстро, что мы едва успевали считать.

– PERICOLO… pericolo… что это, Ватсон? «Опасность» – так ведь? Да, клянусь Богом, это сигнал опасности. Вот снова! PERI. Эй, что там такое…

Свет внезапно потух, мерцающий прямоугольник окна исчез; четвертый этаж напоминал теперь темную ленту, которая опоясала высокое здание с рядами сверкающих этажей. Кто-то оборвал последний крик тревоги. Кто и как? Та же мысль мелькнула одновременно у нас обоих. Холмс резко распрямился в полный рост.

– Это не шутки, Ватсон, это какое-то злодеяние! С какой стати сигналы оборвались подобным образом? Надо бы привлечь к этому делу Скотленд-Ярд… но уйти нельзя, положение слишком серьезное.

– Хотите, чтобы я сходил за полицией?

– Нужно бы получше разобраться в ситуации. Не исключено, что найдется другое, невинное объяснение. Давайте, Ватсон, зайдем в дом напротив и постараемся что-то разузнать.

Часть II

Когда мы спешили по Хоу-стрит, я оглянулся на здание, которое мы только что покинули. В верхнем окне виднелись туманные очертания женской головы; женщина напряженно всматривалась в ночь и, затаив дыхание, ожидала продолжения прерванной шифровки. У двери дома с меблированными комнатами на Хоу-стрит стоял, прислонившись к ограде, человек, закутанный в пальто и шарф. Увидев в свете от входной двери наши лица, он вздрогнул.

– Холмс! – воскликнул он.

– О, Грегсон! – Мой спутник обменялся рукопожатием с сыщиком из Скотленд-Ярда. – Все пути ведут к свиданью. Что вас сюда привело?

– Полагаю, те же причины, что и вас, – ответил Грегсон. – Но как вы разузнали, не представляю себе.

– Нити разные, но ведут к одному клубку. Я принимал сигналы.

– Сигналы?

– Да, из того окна. Они вдруг оборвались. Мы пришли узнать почему. Но раз уж дело у вас в руках, нам нет смысла продолжать расследование.

– Минутку-минутку! – встрепенулся Грегсон. – Надо отдать вам должное, мистер Холмс: такого не бывало, чтобы ваше содействие мне пришлось некстати. В этом доме только одна дверь, так что он от нас не уйдет.

– Кто «он»?

– Ну, ну, мистер Холмс, вижу, на сей раз мы вас обскакали. Вы должны это признать.

Он с силой стукнул палкой о землю, и из дальнего конца улицы, где стояла его карета, к нам направился кэбмен с плеткой в руках.

– С вашего позволения я представлю вас мистеру Шерлоку Холмсу, – сказал Грегсон. – Это мистер Левертон из американского агентства Пинкертона.

– Прославленный тем, что разрешил загадку пещеры на Лонг-Айленде? Сэр, я рад с вами познакомиться.

Американец, спокойный деловой юноша с острыми чертами бритого худощавого лица, зарделся, услышав эти приятные слова.

– О подобном расследовании я мог только мечтать, мистер Холмс, – сказал он. – Если я сумею взять Горджано…

– Что? Горджано из «Красного круга»?

– Так, значит, в Европе он тоже известен? Мы в Америке все о нем знаем. На его совести полсотни убийств, но у нас нет ни единой зацепки, чтобы его обвинить. Я последовал за Горджано из Нью-Йорка и не отставал в Лондоне, надеясь, что найду предлог для ареста. И вот мы с мистером Грегсоном загнали его в угол, дверь в доме только одна, он никуда от нас не уйдет. С тех пор как он вошел, на улицу вышли три человека, но могу поклясться, что Горджано среди них не было.

– Мистер Холмс толкует о сигналах, – сказал Грегсон. – Похоже, ему, как обычно, известно много такого, чего мы не знаем.

В двух словах Холмс четко и понятно объяснил ситуацию, какой она нам представлялась. Американец с досадой стукнул кулаком о ладонь:

– Он догадался!

– Почему вы так решили?

– Да по всему видно, разве нет? Вот он здесь, отправляет послания своим сообщникам – в Лондоне находятся несколько человек из его шайки. И вдруг, пока он, как вы рассказали, сообщал им об опасности, сигналы обрываются. Как это можно истолковать? Только так: либо он внезапно увидел нас через окно, либо каким-то образом понял, что опасность рядом и надо действовать незамедлительно. Что вы посоветуете, мистер Холмс?

– Сейчас же подняться наверх и посмотреть самим.

– Но у нас нет ордера на арест.

– Он при подозрительных обстоятельствах вторгся в пустое жилище, – вмешался Грегсон. – Пока этого достаточно. А когда он будет у нас в руках, посмотрим, не поможет ли Нью-Йорк его удержать. Я возьму на себя ответственность за его немедленный арест.

Нашим полицейским сыщикам иной раз недостает сообразительности, но в мужестве им не откажешь. Грегсон взбирался по лестнице, чтобы арестовать готового на все убийцу, с таким невозмутимым деловым видом, словно перед ним простиралась парадная лестница Скотленд-Ярда. Агент Пинкертона попытался было проскользнуть мимо него, но Грегсон твердо оттеснил его локтем. Опасности Лондона – это привилегия полиции Лондона.

Левая дверь на третьей площадке была приоткрыта. Грегсон распахнул ее. Внутри было тихо и абсолютно темно. Я чиркнул спичкой, чтобы зажечь фонарь сыщика. Когда огонь разгорелся, все мы вскрикнули от неожиданности. На голом дощатом полу тянулся свежий кровавый след. Красные отпечатки ног шли от дальней комнаты; дверь ее была закрыта. Распахнув дверь, Грегсон высоко поднял фонарь; мы с жадным любопытством выглядывали у него из-за спины.

В середине пустой комнаты лежал калачиком на полу человек гигантского роста: на смуглом, чисто выбритом лице – ужасающая гримаса, под головой – жуткий кровавый ореол; вокруг тела, на светлых досках пола, – большой влажный круг. Колени трупа подтянуты к груди, руки раскинуты в агонии; в центре мощной, смуглой, запрокинутой вверх глотки торчит белая рукоятка ножа, лезвие которого полностью погружено в плоть. Прежде чем нанести этот чудовищный удар, гиганта должны были сбить с ног, как быка на бойне. Рядом с правой рукой валялись на полу грозный обоюдоострый кинжал с костяной рукояткой и черная лайковая перчатка.

– Бог мой, да это сам Черный Горджано! – вскричал американский сыщик. – Кто-то нас на сей раз обошел.

– А вот и свеча в окне, мистер Холмс, – сказал Грегсон. – Как, что вы делаете?

Холмс шагнул к окну, запалил свечу и стал водить ею туда-сюда в оконном створе. Потом всмотрелся в темноту, затушил свечу и уронил ее на пол.

– Наверно, это будет полезно. – Холмс остановился в раздумье поодаль от окна, пока двое профессионалов изучали тело. – Значит, пока вы караулили внизу, из дома вышли трое, – промолвил он наконец. – Вы их хорошо рассмотрели?

– Да, хорошо.

– Был в их числе парень лет тридцати, с черной бородой, темноволосый, среднего роста?

– Да, он проходил последним.

– Думаю, это тот, кто вам нужен. Могу дать его приметы, а кроме того, у нас есть отличнейшие отпечатки ног. Этого вам должно хватить.

– Не так много для Лондона, мистер Холмс: ведь народу тут миллионы.

– Может, вы и правы. И потому я счел нелишним призвать вам на помощь эту леди.

При этих словах мы все обернулись. В дверном проеме стояла высокая красивая женщина – она же таинственный жилец из Блумсбери. Она медленно шагнула вперед. В бледных, искаженных страхом чертах женщины читались мрачные ожидания, взгляд широко раскрытых глаз был прикован к трупу на полу.

– Вы убили его! – пробормотала она. – О, Dio mio[3], вы убили его!

Внезапно женщина судорожно втянула в себя воздух и с криком радости пустилась в пляс. Хлопая в ладоши, она закружилась в танце; темные глаза ее сияли восторгом, с языка одно за другим срывались мелодичные итальянские восклицания. Жутко и удивительно было видеть, как это нежное создание ликует при виде подобного зрелища. Внезапно женщина остановилась и обратила на нас вопрошающий взгляд.

– Но кто вы? Полиция? Нет? Вы убили Джузеппе Горджано. Так ведь?

– Мы полицейские, мадам.

Незнакомка обвела взглядом затененные углы комнаты.

– Но где тогда Дженнаро? Он мой муж, Дженнаро Лукка. Я Эмилия Лукка, мы оба из Нью-Йорка. Где Дженнаро? Он только что был в окне, звал меня, и я примчалась.

– Вас позвал я, – сказал Холмс.

– Вы? Но как вы сумели?

– Ваш шифр, мадам, не представляет никакой трудности. Нам было желательно ваше присутствие. Я знал, что стоит просигналить «Vieni»[4], и вы непременно явитесь.

Во взгляде прекрасной итальянки выразилось почтительное удивление.

– Не представляю себе, откуда вы все это узнали. Джузеппе Горджано… как он… – Итальянка смолкла, и внезапно ее лицо засветилось гордостью и восторгом. – А, понятно! Мой Дженнаро! Славный, замечательный Дженнаро, мой преданный защитник! Это его твердая рука пронзила чудовище! Дженнаро, ты настоящее чудо! Есть ли в мире женщина, достойная такого мужчины?

– Послушайте, миссис Лукка. – Верный своей прозаической натуре, Грегсон взял леди за рукав столь же бестрепетно, как если бы имел дело с каким-нибудь ноттинг-хиллским хулиганом. – Мне не очень ясно, кто вы да что, но вполне ясно из ваших слов, что вы нужны нам в Ярде.

– Минутку, Грегсон, – вмешался Холмс. – Подозреваю, что леди не менее жаждет поделиться с нами сведениями, чем мы – их получить. Вам понятно, мадам, что ваш муж будет арестован и привлечен к ответственности за смерть лежащего перед нами человека? То, что вы скажете, может быть использовано как свидетельство. Но если, по-вашему, его мотивы далеки от преступных и он желал бы о них поведать, тогда, рассказав нам всю историю, вы окажете ему самую лучшую услугу.

– Теперь, когда Горджано мертв, нам бояться нечего, – отозвалась дама. – Он был чудовище, сам дьявол, и ни одному судье в мире не придет в голову наказать моего мужа за это убийство.

– В таком случае, – проговорил Холмс, – предлагаю, чтобы мы закрыли эту дверь, оставили все здесь нетронутым, пошли с леди в ее комнату, выслушали все, что она имеет сказать, и только после этого сделали свои выводы.

Через полчаса мы, все вчетвером, сидели в небольшой гостиной синьоры Лукка и слушали ее поразительный рассказ о страшных событиях, завершение которых нам довелось наблюдать. Английская речь синьоры была свободной и беглой, но очень неправильной, и я, ради удобства читателей, беру на себя смелость привести ее в соответствие с нормами грамматики.

– Я родилась в Позилиппо, близ Неаполя, – рассказала синьора Лукка. – Мой отец – Аугусто Барелли, виднейший местный юрист, бывший одно время депутатом парламента. Дженнаро служил у моего отца, и я, как и любая бы на моем месте, в него влюбилась. Ни денег, ни положения у него не было, были только красота, силы и энергия, так что отец не дал согласия на брак. Мы бежали, обвенчались в Бари и продали мои драгоценности, чтобы перебраться в Америку. Произошло это четыре года назад, и с тех пор мы жили в Нью-Йорке.

Вначале судьба нам улыбалась. Дженнаро сумел оказать услугу одному итальянскому джентльмену: спас его от каких-то негодяев в районе, называемом Бауэри, и таким образом приобрел влиятельного друга. Его звали Тито Касталотте, и он был старшим партнером в фирме «Касталотте и Цамба» – основном импортере фруктов в Нью-Йорке. Синьор Цамба – инвалид, вся власть в фирме принадлежала нашему новому другу Касталотте; у него под началом было свыше трех сотен человек. Он принял моего мужа на работу, назначил его начальником отдела и всячески оказывал покровительство. Синьор Касталотте был холостяк, и, похоже, он привязался к моему мужу как к сыну, а мы оба любили его как собственного отца. Мы наняли и обставили домик в Бруклине и смотрели на будущее с уверенностью, но тут на нашем горизонте появилась тучка, которая вскоре сплошь затянула небо.

Однажды вечером, вернувшись с работы, Дженнаро привел с собой соотечественника. Его звали Горджано, и он тоже был из Позилиппо. Роста он был громадного, что вы сами можете подтвердить, так как видели его труп. Но ростом дело не ограничивалось: все, с ним связанное, внушало страх своим необычайным, гротескным размахом. Голос подобием грома заполнял наш маленький домик. При разговоре Горджано размахивал руками, едва не задевая стены. Его мысли, чувства, страсти – все было чудовищно раздуто. Разговаривал – а вернее, грохотал – он с такой энергией, что все прочие только сидели и слушали, испуганные мощным потоком слов. Пылающие пламенем глаза Горджано подчиняли тебя его власти. Это был страшный и удивительный человек. И слава богу, что теперь он мертв!

Он приходил снова и снова. Но я стала замечать, что Дженнаро, как и я, не очень-то ему рад. Мой бедный супруг сидел бледный и вяло выслушивал разглагольствования о политике и общественной жизни, которые были любимыми темами гостя. Дженнаро молчал, но я, хорошо его зная, видела по лицу, что его волнуют чувства, каких я прежде за ним не замечала. Вначале я думала, что он просто недолюбливает Горджано, однако постепенно стала догадываться, что этим дело не ограничивается. Это был страх – глубоко запрятанный, отчаянный страх. Поняв это, я в тот же вечер обняла моего мужа и именем нашей любви и всего, что ему дорого, взмолилась, чтобы он прекратил таиться и ответил на вопрос, чем омрачает его существование этот великан.

Кровь стыла у меня в жилах, когда я выслушивала его признание. В годину бедствий, когда, казалось, весь мир ополчился на него, мой несчастный Дженнаро, сходя с ума от ударов судьбы, вступил в одно неаполитанское общество, так называемый «Красный круг», близкое прежним карбонариям. Деятельность этого братства была окружена тайной и овеяна жутью; однажды присоединившись к нему, ты уже не мог его покинуть. Бежав в Америку, Дженнаро думал, что навеки распростился с «Красным кругом». Каков же был его ужас, когда как-то вечером он встретил на улице того самого человека, который в Неаполе привел его в братство, – гиганта Горджано, заслужившего на юге Италии прозвище Могила за то, что руки у него по локоть в крови! Он приехал в Нью-Йорк, скрываясь от итальянской полиции, и успел уже основать на новой родине отделение этого страшного общества. Рассказав это, Дженнаро показал мне пришедшее в тот же день приглашение, начало которого было помечено красным кружком. Там было сказано, что на такой-то день назначено общее собрание, куда он обязан явиться.

Это само по себе стало несчастьем, но впереди ждали бедствия еще большие. Я давно уже замечала, что гость, приходя к нам, как обычно, по вечерам, норовит затеять со мной долгие беседы и, даже обращаясь к моему мужу, не сводит с меня своего жуткого взгляда, пристального, как у дикого зверя. Однажды секрет вышел наружу. Горджано, оказывается, воспылал ко мне «любовью» – обозначая этим словом дикарскую, звериную страсть. В тот раз он явился, когда Дженнаро еще не было дома. Он ворвался в дом, обхватил меня своими могучими руками и, сжимая в медвежьих объятиях, стал осыпать поцелуями и уговаривать, чтобы я с ним бежала. Я кричала и вырывалась, тут вошел Дженнаро и набросился на негодяя. Горджано сбил моего мужа с ног и бежал из нашего дома, чтобы никогда в него не вернуться. В тот вечер мы обрели смертельного врага.

Через несколько дней состоялось собрание. Когда Дженнаро вернулся оттуда, я поняла по его лицу: произошло что-то страшное. Ничего подобного мы и представить себе не могли. Общество поддерживало свое существование тем, что вымогало деньги у богатых итальянцев, угрожая им насилием. Похоже, очередь дошла до Касталотте, нашего дорогого друга и благодетеля. Он не поддался на угрозы и сообщил о них в полицию. На собрании было решено поступить с ним так, чтобы другим жертвам было неповадно сопротивляться. Задумали подорвать динамитом самого Касталотте и его дом. Чтобы определить исполнителя, стали тянуть жребий. Когда Дженнаро сунул руку в мешочек, на лице его врага появилась злорадная улыбка. Несомненно, им как-то удалось подтасовать результат жеребьевки: в ладони Дженнаро оказался роковой диск с изображением красного круга. Он должен был убить своего лучшего друга – или навлечь на нас обоих месть своих сотоварищей. Так было принято в их дьявольском сообществе: уничтожать не только самих опасных или ненавистных им людей, но и их близких. Мой бедный Дженнаро знал это, а потому жил под дамокловым мечом, сходя с ума от страха.

Всю ночь мы просидели крепко обнявшись, стараясь вселить друг в друга силы перед лицом грядущих бед. Покушение было назначено на следующий вечер. К полудню мы с мужем были на пути в Лондон, но перед этим раскрыли нашему благодетелю глаза на грозившую ему опасность, а также дали полиции сведения, необходимые, чтобы сохранить ему жизнь.

Остальное, джентльмены, вы знаете сами. Мы не сомневались, что враги станут преследовать нас по пятам. У Горджано имелись личные причины для мести, да и в любом случае мы понимали, как безжалостен и хитер наш противник. И в Италии, и в Америке ходят легенды о его могуществе. И как раз сейчас он должен был пустить в ход все свои силы. Поскольку мы его опередили, у нас имелось несколько спокойных дней, и мой дорогой супруг воспользовался ими, чтобы оборудовать убежище, где бы мне ничто не грозило. Что касается его самого, он хотел свободно сообщаться и с американской, и с итальянской полицией. Даже я не знала, где он живет и что делает. Все новости от него я получала через объявления в газете. Но однажды, выглянув в окно, я обнаружила, что за домом следят двое итальянцев, и поняла: Горджано ухитрился раскрыть наше убежище. Наконец Дженнаро известил меня через газету, как и в каком окне станет подавать сигналы, но его послание сказало только об опасности и внезапно было прервано. Теперь мне понятно: он знал, что Горджано напал на его след, и – слава богу! – был готов к встрече. А теперь, джентльмены, я хочу вас спросить, грозит ли нам что-нибудь со стороны закона и найдется ли такой судья, который вынес бы моему Дженнаро обвинительный приговор?

– Ну, мистер Грегсон, – проговорил американец, скосившись на служащего полиции, – не знаю, как посмотрят на это у вас в Англии, а у нас в Нью-Йорке, мне думается, муж этой леди снискал бы от общества единодушную благодарность.

– Ей нужно пойти со мной и увидеться с нашим начальством, – отозвался Грегсон. – Если ее версия событий получит подтверждение, не думаю, что ей или ее мужу следует особенно опасаться. Но чего я никак не возьму в толк, мистер Холмс, это каким образом вы оказались замешаны в это дело.

– Наука, Грегсон, наука. Все тот же поиск знаний, все в тех же университетах. Что ж, Ватсон, вот еще один случай в вашу коллекцию, одновременно трагический и гротескный. Кстати, еще нет восьми, а в Ковент-Гарден нынче вечером дают Вагнера! Если поспешим, успеем ко второму акту.

IV

Чертежи Брюса-Партингтона

В 1895 году, на третьей неделе ноября, Лондон окутал плотный желтый туман. С понедельника по четверг мы едва могли рассмотреть через окна нашей квартиры на Бейкер-стрит очертания домов напротив. Первый день Холмс провел за перекрестной индексацией содержимого своей гигантской книги ссылок. Второй и третий он усердно занимался своим недавним хобби – средневековой музыкой. Но когда мы в четвертый раз, выйдя из-за стола после завтрака, увидели, как мимо нашего окна тянутся завитки бурой хмари и оставляют на стеклах маслянистые капли, нетерпеливая, деятельная натура моего приятеля взбунтовалась против такого унылого существования. Не находя выхода своей энергии, он принялся беспокойно расхаживать по гостиной, кусать ногти, барабанить пальцами по мебели и всякими другими способами выражать протест против бездействия.

– Что, Ватсон, в газетах ничего интересного? – спросил он.

Я знал, что, говоря об «интересном», Холмс всегда имел в виду необычные преступления. Были новости о революции, возможном начале войны, предстоящей смене правительства, но подобные темы моего товарища не увлекали. Что до правонарушений, то в тот день мне попадались на глаза одни лишь банальные и незначительные. Холмс простонал и вновь стал мерить шагами комнату.

– Лондонские преступники – самые настоящие зануды, – пожаловался он раздосадованно, точно охотник, упустивший добычу. – Поглядите-ка, Ватсон, в это окно. Видите, как из марева возникают силуэты, густеют, а потом снова пропадают? В такой день вор или убийца может разгуливать по Лондону, как тигр в джунглях, невидимый, пока не совершит прыжок, и увидит его только жертва.

– В мелких кражах недостатка не было.

Холмс презрительно фыркнул:

– Эта торжественно и мрачно обставленная сцена предназначается для чего-то большего. Здешнему обществу очень повезло, что я не преступник.

– В самом деле, повезло, – с готовностью согласился я.

– А вот будь я Бруксом, или Вудхаусом, или кем-то еще из полусотни людей, имеющих все основания желать моей смерти, как долго удавалось бы мне спасаться от самого себя? Фальшивый вызов в суд или на встречу – и все было бы кончено. Как хорошо, что не бывает тумана в странах, где говорят на латинских языках, ведь там убийцы так и кишат. Бог мой, ну наконец что-то избавит нас от этой убийственной скуки!

Это была горничная с телеграммой. Холмс вскрыл послание и разразился смехом.

– Ну-ну! Мир перевернулся, – промолвил он. – К нам собирается мой братец Майкрофт.

– А почему бы и нет?

– Почему нет? Да это все равно что встретить трамвай на деревенской улице. У Майкрофта собственные рельсы, и он ходит только по ним. Квартира на Пэлл-Мэлл, клуб «Диоген», Уайтхолл – таков его кольцевой путь. Здесь он бывал один-единственный раз. Что за оказия заставила его сойти с рельсов?

– Он этого не объяснил?

Холмс протянул мне телеграмму брата: «Необходимо увидеться по делу Кедоген-Уэста. Скоро буду. МАЙКРОФТ».

– Кедоген-Уэст? Где-то я слышал эту фамилию.

– Ничего не вспоминаю. Но чтобы Майкрофт стронулся с места! Скорее планета сойдет с орбиты. Кстати, вам известно, что собой представляет Майкрофт?

Мне смутно помнилось его объяснение времен истории с греком-переводчиком.

– Вы говорили, что он занимает какую-то небольшую должность при британском правительстве.

Холмс усмехнулся:

– Я тогда не знал вас так хорошо, как теперь. Когда речь идет о важных государственных делах, надо быть осмотрительным. Вы правы, он работает на британское правительство. Но если вы скажете, что порой он и есть британское правительство, – тоже не ошибетесь.

– Ну знаете, дружище Холмс!

– Я предвидел, что вы удивитесь. Майкрофт получает четыреста пятьдесят фунтов в год, довольствуется подчиненным положением, совершенно лишен амбиций, не добивается ни почестей, ни чинов – и притом остается самым незаменимым человеком в стране.

– Как так?

– Его должность уникальна. Он сам себе ее придумал. Прежде такой никогда не было и после него тоже не будет. У Майкрофта исключительно целенаправленный, упорядоченный ум; никто не сравнится с ним в способности накапливать факты. Те таланты, которые я применяю для расследования преступлений, Майкрофту служат в его особой сфере деятельности. К нему поступают заключения из всех ведомств, а он, как центральный орган, своеобразная счетная палата, подводит итог. Все прочие работники специализируются каждый в своей области, он же специалист универсальный. Предположим, некоему министру требуются сведения, которые касаются военного флота, Индии, Канады и проблемы биметаллизма; по каждому вопросу он может получить консультацию из соответствующего ведомства, но только Майкрофт способен обобщить эти сведения – и тут же определить, как один фактор повлияет на другой. Вначале на него смотрели как на мостик, подручное средство, но он сделал себя главным звеном. В его необъятном мозгу все разложено по полочкам и может быть извлечено в любую минуту. Его суждение неоднократно определяло политику страны. Он этим живет, ни о чем другом не думает и только изредка позволяет себе развлечение – небольшую интеллектуальную задачку, когда я в ходе очередного расследования спрашиваю у него совета. Но нынче Юпитер собирается сойти к смертным. Что бы это значило? Кто такой Кедоген-Уэст и какое он имеет отношение к Майкрофту?

– Ага! – вскричал я и стал рыться в куче бумаг на диване. – Да-да, вот он, голубчик! Кедоген-Уэст – молодой человек, которого во вторник нашли мертвым в подземке.

Холмс насторожился и сел, не донеся до рта трубку.

– Это, Ватсон, должно быть нешуточное дело. Смерть, заставившая моего брата изменить своим привычкам, – необычная смерть. Но что же, бога ради, его с ней связывает? Случай, насколько помнится, вполне тривиальный. Судя по всему, молодой человек упал с поезда и разбился насмерть. Ограблен не был, признаков насилия нет. Так ведь?

– Прошло следствие, и было обнаружено много новых фактов, – возразил я. – Если присмотреться, дело, несомненно, представится довольно любопытным.

– Судя по тому, что им заинтересовался мой брат, оно, несомненно, в высшей степени необычное. – Холмс свернулся калачиком в кресле. – Что ж, Ватсон, обратимся к фактам.

– Имя погибшего – Артур Кедоген-Уэст. Двадцати семи лет от роду, холост, служил клерком в Вулиджском арсенале.

– Государственная служба. Вот вам и связь с братцем Майкрофтом!

– В понедельник вечером внезапно уехал из Вулиджа. Молодого человека последней видела его fiancée[5], мисс Вайолет Уэстбери; тем вечером, в семь тридцать, он вдруг сорвался с места и оставил ее одну в тумане. Они не ссорились; чем объяснить его поступок, она не знает. Тело Кедоген-Уэста обнаружил дорожный рабочий по фамилии Мейсон; произошло это у станции «Олдгейт» лондонской подземки.

– Когда?

– Во вторник утром, в шесть. Тело лежало в стороне от колеи, по левую руку, если смотреть на восток; вблизи станции, там, где поезда выходят из туннеля. Голова разбита – причиной вполне могло быть падение с поезда. Попасть туда он мог только по железной дороге. С соседней улицы его принести не могли: на станции есть ограждение, там безотлучно находится контролер. С этим, похоже, все ясно.

– Отлично. Случай достаточно определенный. Человек, живой или мертвый, прибыл на поезде, упал или был сброшен. Пока все понятно. Продолжайте.

– Поезда по тому пути ходят с запада на восток; одни принадлежат только метро, другие следуют от Уиллесдена и дальних узловых станций. Можно с уверенностью утверждать, что молодой человек погиб во время поездки на восток, поздним вечером, но где он сел на поезд – установить невозможно.

– Это можно легко проверить по билету.

– Билета в карманах не нашли.

– Не нашли билета? Боже, Ватсон, это поистине странно. Знаю по опыту, на платформу метро невозможно проникнуть без билета. Остается предположить, что у молодого человека он был. Билет забрали, чтобы полиция не определила, на какой станции он сел в поезд? Возможно. Или Кедоген-Уэст выронил билет в вагоне? Тоже возможно. Отсутствие билета – это очень интересно. Как я понял, признаков ограбления не обнаружено?

– Похоже, нет. Вот перечень его вещей. Кошелек с двумя фунтами и пятнадцатью шиллингами. Также чековая книжка Вулиджского отделения банка «Кэпитал энд Каунтис». По ней и установили личность. Два билета в бельэтаж Вулиджского театра, датированные тем самым вечером. И еще небольшой пакетик технических документов.

Холмс радостно вскрикнул:

– Ну наконец, Ватсон! Британское правительство – Вулиджский арсенал – технические документы – брат Майкрофт – вот она, цепочка. Но, если не ошибаюсь, он уже здесь и скоро сам все объяснит.

Прислуга распахнула дверь, и на пороге возникла высокая плотная фигура Майкрофта Холмса. Крепко сбитый, массивный и неуклюжий – казалось бы, только и умеет, что сидеть сиднем. Однако венчавшая неповоротливое тело голова – властное чело, проницательный взгляд голубовато-серых, глубоко посаженных глаз, решительный рот, живая игра выражений на лице – настолько ему не соответствовала, что наблюдатель тут же забывал о грубой физической оболочке Майкрофта, помня только о его могучем уме.

По пятам за Майкрофтом Холмсом в комнату ступил инспектор Скотленд-Ярда Лестрейд, с лицом осунувшимся и сосредоточенным. Мрачная серьезность обоих свидетельствовала о том, что проблема, с которой они имеют дело, чрезвычайно важна. Сыщики молча обменялись рукопожатиями. Майкрофт Холмс снял пальто и опустился в кресло.

– До чего же некстати это дело, Шерлок. Терпеть не могу изменять своим привычкам, но с обстоятельствами не поспоришь. Сейчас, когда Сиам в таком положении, мне бы следовало сидеть в конторе. Однако ситуация критическая. Впервые вижу, чтобы премьер-министр так расстраивался. Адмиралтейство гудит, как опрокинутый улей. Ты уже читал об этом случае?

– Только что. О какой технической документации идет речь?

– В ней-то все и дело! К счастью, сведения не просочились наружу. Газеты бы просто бушевали. Бумаги в кармане этого юнца – не что иное, как чертежи подлодки Брюса-Партингтона.

Тон Майкрофта Холмса свидетельствовал о том, что он не на шутку взволнован. Мы с его братом сидели и ждали.

– Вы ведь о ней слышали? Думаю, наслышаны все.

– Разве что название знакомое.

– Значение ее трудно переоценить. Ни одна государственная тайна не охранялась столь строго. Поверьте, в радиусе действия подлодки Брюса-Партингтона ни о какой войне на море не может быть и речи. Два года назад в проект бюджета удалось исподтишка включить очень солидную сумму на то, чтобы получить монополию на это изобретение. Было сделано все, чтобы сохранить его в секрете. В комплект очень сложных чертежей входят три десятка отдельных патентованных устройств, без которых целое неработоспособно. Их держали в самом совершенном сейфе, в особой конторе при Арсенале, где окна и двери оборудованы защитой от взлома. Ни при каких обстоятельствах их не полагалось оттуда выносить. Если бы на них захотел взглянуть главный конструктор военно-морского ведомства, даже ему пришлось бы для этого отправиться в Вулидж. И вот мы обнаруживаем эти чертежи в сердце Лондона, в кармане мертвого младшего клерка. С точки зрения правительства случай просто вопиющий.

– Но чертежи возвращены на место?

– Нет, Шерлок, нет! В том-то и беда. Не все. В Вулидже пропало десять чертежей. В кармане Кедоген-Уэста найдено семь. Нет трех главных – они украдены, исчезли. Шерлок, ты должен бросить все дела. Забудь о мелких правонарушителях, которым место в полицейском суде. Перед тобой задача мировой важности. Как Кедоген-Уэст добрался до чертежей, куда делись недостающие, как он погиб, как его тело оказалось на том месте, как исправить положение? Найди ответ на эти загадки, и ты сослужишь своей стране добрую службу.

– Почему бы тебе не сделать это самому, Майкрофт? Ты разбираешься не хуже меня.

– Возможно, Шерлок. Но надо выяснять детали. Сообщи мне детали, и я, не вставая с кресла, выдам тебе самое квалифицированное суждение. Но сновать туда-сюда, опрашивать охранников железной дороги, ползать по земле с лупой – это не мое métier[6]. Нет, ты единственный, кто может разобраться в этом деле. Если тебе придет каприз увидеть свое имя в королевском наградном списке…

Мой друг улыбнулся и покачал головой:

– Я играю ради самой игры. Однако задача не лишена интереса, и я с удовольствием ею займусь. Еще фактов, пожалуйста.

– Я набросал основное на этом листке и добавил несколько адресов, которые могут тебе пригодиться. Официальным хранителем чертежей является известный правительственный эксперт, сэр Джеймс Уолтер; в справочнике целых две строки заняты его званиями и регалиями. Это человек, поседевший на службе, истинный джентльмен, желанный гость в домах самых высокопоставленных особ, а прежде всего – патриот, чья преданность родине выше всяких подозрений. Он один из тех двоих, кому доверен ключ от сейфа. Могу добавить, что в рабочие часы понедельника чертежи, несомненно, находились в конторе и что сэр Джеймс отбыл в Лондон около трех, забрав свой ключ с собой. Весь вечер, когда случилась эта история, он провел в доме адмирала Синклера на Баркли-Сквер.

– Этот факт проверен?

– Да, брат сэра Джеймса, полковник Валентайн Уолтер, подтверждает его отъезд из Вулиджа, а адмирал Синклер – прибытие в Лондон; таким образом, мы убеждаемся, что сэр Джеймс не имеет прямого отношения к происшествию.

– У кого еще есть ключ?

– У мистера Сидни Джонсона, старшего клерка и чертежника. Ему сорок лет, женат, воспитывает пятерых детей. Человек замкнутый, молчаливый, но в целом проявил себя на государственной службе блестяще. Коллеги его недолюбливают, но он трудяга. По его собственным словам, которые подтверждает только жена, мистер Джонсон в понедельник, после окончания рабочего дня, весь вечер был дома, а ключ висел, как всегда, на цепочке часов.

– Расскажи о Кедоген-Уэсте.

– Он провел на службе десять лет, хорошо себя зарекомендовал. У него репутация человека вспыльчивого и заносчивого, однако же честного. У нас ничего нет против него. Он был старший в конторе после Сидни Джонсона. По служебным обязанностям ежедневно имел дело с этими чертежами. Больше с ними не работал никто.

– А кто тем вечером запирал чертежи в сейф?

– Мистер Сидни Джонсон, старший клерк.

– Выходит, в том, кто их взял, сомневаться не приходится. Они ведь и найдены у этого младшего клерка, Кедоген-Уэста. Это решает дело, не правда ли?

– Да, Шерлок, и все же многое остается неясным. Прежде всего – зачем он их взял?

– Полагаю, они ценные?

– За них запросто можно выручить несколько тысяч.

– Ты можешь предположить иной мотив Кедоген-Уэста, кроме намерения продать бумаги где-то в Лондоне?

– Нет, не могу.

– Тогда мы должны принять это в качестве рабочей гипотезы. Чертежи взял молодой Уэст. Но для этого необходима копия ключа…

– Копии нескольких ключей. Ему еще нужно было открыть здание и комнату.

– Выходит, у него было несколько ключей. Он повез бумаги в Лондон, чтобы продать секрет, намереваясь, по-видимому, к следующему утру, пока не обнаружили пропажу, вернуть их в сейф. В Лондоне, за этой предательской затеей, он и встретил свой конец.

– Как?

– Предположим, его убили и сбросили с поезда, когда он возвращался в Вулидж.

– Олдгейт, где нашли тело, расположен далее станции «Лондонский мост», где ему нужно было выйти, если бы он ехал в Вулидж.

– Возможны несколько причин, отчего он пропустил свою станцию. К примеру, был поглощен разговором со своим попутчиком. Разговор завершился дракой и убийством. А может, молодой человек пытался выбраться из вагона, упал на пути и погиб. А спутник затворил за ним дверь. Стоял густой туман, ни зги не видать.

– При тех данных, которыми мы располагаем, лучшей версии не измыслишь, и все же, Шерлок, подумай, сколь многое ты упускаешь из виду. Предположим для простоты, что молодой Кедоген-Уэст действительно вознамерился отвезти чертежи в Лондон. Разумеется, он предварительно договорился бы с иностранным агентом и больше ничего на этот вечер не планировал. Но нет, он покупает два билета в театр, отправляется туда с невестой, а потом вдруг бросает ее на полдороге и исчезает.

– Уловка, – произнес Лестрейд, который довольно нетерпеливо слушал этот разговор.

– Очень странная. Это возражение номер один. А вот второе: предположим, Кедоген-Уэст приехал в Лондон и встретился с иностранным агентом. Он должен до утра вернуть чертежи на место, чтобы их не хватились. Но он брал десять чертежей, а в кармане у него нашли только семь. Что случилось с остальными тремя? Ясно, что по собственной воле он бы с ними не расстался. Опять же, где награда за предательство? В его карманах должна была лежать круглая сумма.

– Думаю, мне все понятно, – заявил Лестрейд. – Я не сомневаюсь, что все было именно так. Кедоген-Уэст крадет чертежи, чтобы их продать. Видится с агентом. Они не сходятся в цене. Он собирается вернуться домой, но агент увязывается следом. В поезде агент его убивает, берет главные чертежи и выбрасывает тело из вагона. Эта версия учитывает все факты, не так ли?

– Но почему у него не было билета?

– По билету можно было бы определить, какая станция ближайшая к дому агента. Поэтому он вынул билет из кармана мертвеца.

– Неплохо, Лестрейд, очень неплохо, – кивнул Холмс. – Ваша теория выдерживает критику. Но если она верна, дело на том закончено. С одной стороны, предатель мертв. С другой, чертежи Брюса-Партингтона, скорее всего, уже на Континенте. И что нам остается?

– Действовать, Шерлок, действовать! – Майкрофт вскочил на ноги. – Все мои инстинкты противятся этой версии. Используй свои возможности! Отправься на место преступления! Повидайся со свидетелями! Перетряхни все и вся! За всю карьеру у тебя не было такого шанса послужить своей стране.

– Ну ладно, ладно! – Холмс пожал плечами. – Идемте, Ватсон! И вы, Лестрейд, не будете ли так любезны составить нам компанию на ближайшие час или два? Для начала посетим станцию Олдгейт. До свиданья, Майкрофт. К вечеру я представлю тебе отчет, но предупреждаю, не ожидай слишком многого.

Через час мы с Холмсом и Лестрейдом стояли у метро, напротив станции «Олдгейт», там, где поезда выходят из туннеля. Железнодорожную компанию представлял краснолицый пожилой джентльмен, очень любезный.

– Тело молодого человека лежало вот здесь. – Наш спутник указал на место примерно в трех футах от колеи. – Сверху он упасть не мог: как видите, вокруг голые стены. Следовательно, он прибыл на поезде, и этот поезд, насколько мы понимаем, проходил здесь в понедельник около полуночи.

– Состав осмотрели? Следы насилия в вагонах искали?

– Ничего такого не было, билет тоже не найден.

– Не замечал ли кто-нибудь открытую дверь?

– Нет.

– Утром к нам поступили новые свидетельские показания, – сообщил Лестрейд. – Пассажир, который проезжал около одиннадцати сорока в понедельник мимо станции «Олдгейт» на обычном поезде метро, говорит, что слышал тяжелый стук, словно на землю свалилось тело. Произошло это перед самой станцией. Но из-за плотного тумана ничего не удалось разглядеть. Тогда он об этом промолчал. Э, да что такое с мистером Холмсом?

Мой друг, застыв на месте, рассматривал изгиб колеи на выходе из туннеля; черты его выражали сосредоточенное внимание. «Олдгейт» – узловая станция, и там переплетаются стрелки. По ним-то и блуждал тревожный, вопрошающий взгляд Холмса; его плотно сомкнутые губы, трепещущие ноздри, сдвинутые кустистые брови – все это было мне очень привычно.

– Стрелки, – бормотал он, – стрелки.

– Что с ними особенного? Вы о чем?

– На линии, как я понимаю, стрелок не так уж много?

– Нет, совсем немного.

– А также изгиб. Стрелки и изгиб. Боже, только бы сошлось!

– Что такое, мистер Холмс? Вы напали на след?

– Идея… намек, не более того. Но дело и вправду становится очень интересным. Идеальный, единственный в своем роде случай, однако почему бы и нет? Не вижу здесь следов крови.

– Похоже, их и не было.

– Но, как я понимаю, ранение было очень обширное.

– Раздроблена кость, но внешние повреждения не столь значительные.

– И все же совсем без крови обойтись не могло. Можно мне будет осмотреть поезд, в котором ехал пассажир, заявивший, что слышал звук падения в тумане?

– Боюсь, мистер Холмс, это невозможно. Состав уже расформирован, вагоны перераспределены.

– Могу вас заверить, мистер Холмс, – вмешался Лестрейд, – все вагоны обыскивали очень тщательно. Я сам об этом позаботился.

Среди наиболее заметных слабостей моего друга выделялась одна: он бывал несдержан, когда имел дело с людьми, уступающими ему в сообразительности.

– Очень на то похоже, – бросил он, отворачиваясь. – Но дело в том, что я хотел осмотреть не вагоны. Здесь мы закончили, Ватсон. Не стоит беспокоить вас и дальше, мистер Лестрейд. Думаю, теперь нам пора переместиться в Вулидж.

У станции «Лондонский мост» Холмс написал телеграмму своему брату и, прежде чем отправить, показал ее мне. Там было сказано:

«Увидел во тьме огонек, но он может и потухнуть. Тем временем, пожалуйста, вышли с курьером к нашему возвращению на Бейкер-стрит полный список иностранных шпионов и агентов, пребывающих в Англии, с подробным указанием адресов. ШЕРЛОК».

– Это будет нелишним, Ватсон, – заметил он, когда мы сели в вулиджский поезд. – Да, мы в долгу у братца Майкрофта: случай обещает быть поистине необычным.

Его взволнованное лицо все еще хранило выражение пылкого азарта, говорившее мне о том, что какие-то недавно обнаруженные важные обстоятельства направили мысли Холмса в новое русло. Представьте себе фоксхаунда: вот он, понуро опустив хвост и повесив уши, слоняется по псарне, а вот с горящими глазами, напряженный, как пружина, вынюхивает зверя; подобная перемена произошла и с Шерлоком Холмсом. Он уже мало чем напоминал того вялого лентяя в халате мышиного цвета, который не далее как сегодняшним утром безостановочно мерил шагами заполненную туманом комнату.

– Здесь есть потенциал. Есть размах, – продолжал он. – Глупо было с моей стороны не оценить возможностей этого дела.

– Мне они до сих пор непонятны.

– Чем оно закончится, не знаю и я, но я напал на идею, которая может оказаться очень плодотворной. Молодой человек погиб где-то в другом месте, и его тело лежало на крыше поезда.

– На крыше?!

– Удивительно, не правда ли? Но рассмотрим факты. Считать ли совпадением то, что тело было найдено именно там, где поезд качает и трясет на стрелках? Если предмет, лежащий на крыше, с нее свалится, то не в этом ли самом месте? На то, что находится внутри поезда, тряска не повлияет. Или тело и вправду упало с крыши, или произошло уж очень странное совпадение. Теперь вопрос с кровью. Разумеется, если кровь пролилась где-то еще, на железнодорожных путях ее не найти. Каждый факт сам по себе наводит на размышления. Взятые вместе, они убеждают.

– К тому же билет! – вскричал я.

– Именно. Мы не могли объяснить его отсутствие. А эта гипотеза объясняет. Все сходится.

– Но даже если вы правы, загадка смерти молодого человека нам по-прежнему не поддается. Она становится не проще, а еще диковинней.

– Возможно, – задумчиво кивнул Холмс, – возможно.

Он ушел в себя и хранил молчание, пока медлительный поезд не дополз наконец до станции «Вулидж». Тут Холмс подозвал кэб и вынул из кармана записку Майкрофта.

– Нам предстоит совершить небольшой послеполуденный обход, – сказал он. – Думаю, в первую очередь следует уделить внимание сэру Джеймсу Уолтеру.

Оказалось, что известный чиновник живет на красивой вилле, от которой к берегу Темзы спускается зеленая лужайка. Когда мы туда добрались, туман начал рассеиваться и сквозь него стали пробиваться бледные солнечные лучи. На наш звонок вышел дворецкий. Лицо его было скорбным.

– Сэр Джеймс, сэр? – переспросил он. – Сэр Джеймс нынче утром приказал долго жить.

– Боже правый! – вскричал Холмс. – Как он умер?

– Быть может, сэр, вы желаете войти и повидать его брата, полковника Валентайна?

– Да, будет лучше, если мы так и сделаем.

Нас провели в скудно освещенную гостиную, где к нам вскоре присоединился очень высокий красивый мужчина лет пятидесяти, с белокурой бородкой – младший брат покойного ученого. Его растерянный взгляд, пятна на щеках, неприбранные волосы – все говорило о том, какое внезапное несчастье постигло этот дом. Рассказывая об этом, он с трудом выговаривал слова.

– Причина в этой ужасной истории, – объяснил он. – Мой брат, сэр Джеймс, был человеком чести, он не мог пережить такой скандал. Его сердце было разбито. Он всегда так гордился успешной работой своего департамента, и тут этот сокрушительный удар.

– Мы надеялись получить от него какие-то сведения, которые помогли бы нам прояснить это дело.

– Заверяю вас, происшедшее было для него такой же загадкой, как для вас и для всех нас. Он успел изложить полиции все, что знал. Разумеется, он не сомневался в виновности Кедоген-Уэста. Но все остальное представлялось ему совершенно непостижимым.

– А вы не можете пролить на это дело хоть какой-то свет?

– Все, что мне известно, я знаю с чужих слов. Не хотелось бы показаться невежливым, но вы, конечно, понимаете, мистер Холмс: у нас в доме сумятица и приходится просить вас поскорее закончить эту беседу.

– Да уж, события развиваются совершенно непредсказуемо, – сказал мой друг, когда мы вернулись к кэбу. – Хотел бы я знать, бедный старик умер естественной смертью или от собственной руки! В последнем случае не мучился ли он угрызениями совести, оттого что пренебрег долгом? Что ж, пусть будущее даст ответ на эти вопросы. Теперь нам надо заглянуть к Кедоген-Уэстам.

Приютом несчастной матери служил маленький, но ухоженный домик на окраине города. Старая дама была убита горем и ничем не могла нам помочь, но рядом с нею мы застали бледную молодую леди, которая представилась как мисс Вайолет Уэстбери, невеста покойного, видевшая его последней в тот роковой вечер.

– Я не нахожу объяснения, мистер Холмс, – сказала она. – С тех пор как произошла эта трагедия, я не сомкнула глаз – день и ночь думала, что бы это значило. Артур был самым прямодушным на земле человеком – рыцарем и патриотом. Он скорее отрезал бы себе правую руку, чем продал доверенную ему государственную тайну. Все, кто его знал, назовут такое предположение диким, немыслимым бредом.

– Да, мисс Уэстбери, но что делать с фактами?

– Признаюсь, я бессильна их объяснить.

– Мистер Кедоген-Уэст нуждался в деньгах?

– Нет, потребности у него были самые скромные, жалованье щедрое. Он скопил несколько сотен, и к Новому году мы рассчитывали пожениться.

– Он не казался взбудораженным, расстроенным? Прошу, мисс Уэстбери, будьте с нами совершенно откровенны.

Зоркий взгляд моего приятеля подметил в манерах собеседницы некоторую неуверенность. Она покраснела и задумалась.

– Да, – признала она наконец, – я чувствовала, что его что-то беспокоит.

– Давно?

– Нет, примерно с неделю. Он часто задумывался, выглядел озабоченным. Однажды я стала настойчиво его расспрашивать. Он признался, что причина есть и она касается его работы. «Дело слишком серьезное, я не хочу его обсуждать даже с тобой», – сказал он. Больше я ничего не смогла добиться.

Взгляд Холмса сделался мрачен.

– Продолжайте, мисс Уэстбери. Даже если вам кажется, что вы бросаете тень на своего жениха, продолжайте. Мы не знаем заранее, как обернется дело.

– Поверьте, мне больше нечего сказать. Раз или два мне казалось, что Артур готов чем-то со мной поделиться. Однажды вечером он упомянул, что тайна, ему доверенная, чрезвычайно важна; помнится, добавил также, что иностранные шпионы отдали бы за нее целое состояние.

Мой друг еще больше сдвинул брови.

– Что-нибудь еще?

– Он говорил, что мы недостаточно бдительны, что чертежи легко могут попасть в руки предателей.

– Он лишь в последнее время стал такое говорить?

– Да, это было совсем недавно.

– А теперь расскажите о том последнем вечере.

– Мы собирались в театр. Туман стоял такой, что не стоило садиться в кэб. Мы отправились пешком, шли мимо конторы. И вдруг мой жених метнулся прочь и пропал в тумане.

– Не сказав ни слова?

– Вскрикнул, и это все. Я ждала, но он не вернулся. Я пошла домой. На следующее утро, после открытия конторы, оттуда приходили о нем осведомиться. Около двенадцати мы услышали страшную новость. О мистер Холмс, если бы только вам удалось спасти его честь! Она так много для него значила.

Холмс печально покачал головой.

– Идемте, Ватсон, – сказал он, – нам пора. Нужно еще посетить контору, откуда пропали бумаги.

– Обстоятельства и раньше говорили не в пользу молодого человека, но наше следствие привело к тому, что подозрения еще усугубились, – заметил Холмс, когда кэб с грохотом тронулся с места. – Близилась свадьба – вот вам и мотив преступления. Естественно, ему нужны были деньги. Раз он высказывал эту идею, значит она крутилась у него в голове. Еще немного, и он поделился бы своими планами с девушкой, сделав ее таким образом соучастницей предательства. Все это очень печально.

– Но, Холмс, личные качества тоже что-то значат? И опять же, если он задумал преступление, зачем было посреди улицы убегать от невесты?

– Именно! Есть поводы для сомнения. Но очень уж веские улики им противостоят.

Мистер Сидни Джонсон, старший клерк, встретил нас в конторе и приветствовал с тем почтением, каким преисполнялся всякий, кому попадала в руки визитная карточка моего спутника. Это был тощий, грубоватый на вид мужчина средних лет, в очках, с ввалившимися щеками. Руки у него тряслись от постоянного нервного напряжения.

– Плохи дела, мистер Холмс, хуже некуда! Вы уже слышали о смерти начальника?

– Мы только что побывали у него в доме.

– У нас все кувырком. Начальник мертв, Кедоген-Уэст мертв, бумаги украдены. А ведь в понедельник вечером, когда мы запирали дверь, эта контора была из лучших на правительственной службе. Боже правый, как подумаешь, страшно становится! Чтобы не кто-нибудь, а именно Уэст решился на такое!

– Выходит, вы не сомневаетесь в его вине?

– У меня нет другого объяснения. И все же я ему верил как самому себе.

– В котором часу в понедельник закрылась контора?

– В пять.

– Вы сами запирали дверь?

– Я всегда ухожу последним.

– Где были чертежи?

– Здесь, в сейфе. Я сам их туда положил.

– В здании есть ночной сторож?

– Есть, но он смотрит и за другими помещениями. Это старый солдат, очень надежный человек. В тот вечер он ничего подозрительного не видел. Но, конечно, туман стоял очень густой.

– Предположим, Кедоген-Уэст собирался проникнуть в здание после закрытия. Ему ведь понадобилось бы три ключа, чтобы добраться до бумаг?

– Да, три. От уличной двери, от конторы и от сейфа.

– Эти ключи были только у вас и у сэра Джеймса Уолтера?

– У меня не было дверных ключей – только от сейфа.

– Сэр Джеймс был человек организованный?

– Да, думаю, да. Про эти три ключа мне известно, что он их держал на одном кольце. Я их часто у него видел.

– И когда он поехал в Лондон, кольцо было при нем?

– Да, он так сказал.

– А ваш ключ всегда был при вас?

– Всегда.

– Тогда Уэст, если он виновен, должен был иметь копию. Однако на теле ключа не нашли. И еще: если клерк в этой конторе захочет продать чертежи, не проще ли будет самому их скопировать, а не брать оригиналы, как поступил похититель?

– Чтобы от копии был прок, копировщик должен обладать немалыми техническими познаниями.

– Но полагаю, и у сэра Джеймса, и у вас, и у Уэста эти знания были?

– Разумеется, были, но прошу вас, мистер Холмс, не впутывайте меня в это дело. Что толку от подобных рассуждений, если оригиналы документов были найдены у покойного Уэста?

– Да, но очень странно, что он, не считаясь с риском, взял оригиналы, хотя ему ничего не стоило взять копии, которые сгодились бы точно так же.

– Странно, конечно, однако именно так он и поступил.

– Каждый шаг в этом расследовании приносит что-нибудь необъяснимое. Вот и три чертежа до сих пор не найдены. Они, как я понимаю, самые важные.

– Да, верно.

– Значит, тот, кто получит эти три чертежа, сможет и без оставшихся семи построить подводную лодку Брюса-Партингтона?

– Примерно таков был мой доклад Адмиралтейству. Но теперь я заново изучил чертежи и уже в этом не уверен. На одной из бумаг, которые нам вернули, изображены двойные затворы с автоматической регулировкой прорезей. Пока иностранцы не изобретут их самостоятельно, лодки у них не будет. Не исключаю, конечно, что с этим затруднением они справятся довольно скоро.

– Но три отсутствующих чертежа – самые важные?

– Несомненно.

– С вашего разрешения я пройдусь по конторе. Я уже задал все вопросы, которые у меня были.

Холмс осмотрел замок сейфа, дверь комнаты и под конец железные ставни на окне. И только снаружи, на лужайке, он проявил первые признаки острого интереса. Под окном рос куст гардении, и ветки на нем кое-где были согнуты или поломаны. Холмс старательно изучил с лупой сначала их, а потом едва заметные отпечатки на земле под кустом. В конце концов он попросил главного клерка закрыть железные ставни и указал мне, что в центре остается щель, через которую можно наблюдать с улицы, что происходит в комнате.

– Прошло целых три дня, улики пропали. Может, они представляли ценность, а может, и нет. Ладно, Ватсон, не думаю, что в Вулидже мы еще что-нибудь добудем. Урожай у нас небогатый. Посмотрим, может, в Лондоне нам повезет больше.

Однако еще до отъезда со станции Вулидж мы пополнили свои закрома новыми сведениями. Клерк в билетной кассе, как оказалось, не сомневался, что вечером в понедельник видел Кедоген-Уэста (которого помнил в лицо): тот отправлялся поездом в восемь пятнадцать до станции «Лондонский мост». Спутников у него не было, билет он приобрел один, третьего класса. Клерка поразило то, как он был взволнован. Руки у молодого человека тряслись, сдачу собрать никак не получалось, и клерк ему помог. Справившись в расписании, мы узнали, что поезд в восемь пятнадцать был ближайшим, к которому мог поспеть Уэст, после того как около половины восьмого покинул свою спутницу.

– Давайте восстановим события, Ватсон, – предложил Холмс после получасового молчания. – За все время наших совместных расследований второго такого сложного не припомню. За каждым новым шагом нас ожидает новое препятствие. И все же мы совсем неплохо продвинулись.

То, что мы узнали в Вулидже, в основном говорит против юного Кедоген-Уэста, однако улики, замеченные под окном, дают основание для более благоприятной гипотезы. Предположим, на него вышел какой-то иностранный агент. Возможно, он дал слово и был вынужден хранить молчание, но мысли об этом его не покидали, о чем свидетельствуют его обмолвки в разговорах с невестой. Очень хорошо. Предположим далее, что, когда Уэст шел с юной леди в театр, в тумане вдруг мелькнул этот самый агент, направлявшийся к конторе. Уэст был человек горячий, решительный. Все другое вылетело у него из головы, им руководил только долг. Он следует за агентом, подходит к окну, видит кражу документов, гонится за вором. Таким образом, мы исключаем соображение, что никто не станет брать оригинал, если может сделать копию. Человек со стороны должен был взять именно оригиналы. Пока что наши предположения выстаиваются во вполне логичную цепочку.

– Каков следующий шаг?

– Далее возникают трудности. При данных обстоятельствах молодому Кедоген-Уэсту следовало бы первым делом хватать злодея и поднимать тревогу. Почему он так не поступил? Возможно ли, что бумаги похитил его начальник? Это объяснило бы поведение Уэста. Или же начальник ускользнул от Уэста в тумане, и тот поскорее поехал в Лондон, чтобы застать похитителя у него дома, – если, конечно, знал адрес. Ему наверняка пришлось действовать в большой спешке: он ведь оставил свою невесту одну посреди улицы и позже не сделал попытки с ней связаться. Тут наш след остывает: между этими гипотетическими событиями и телом Уэста, с семью чертежами в кармане, на крыше поезда метро, зияет широкий провал. Мое чутье требует теперь взяться за эту историю с другого конца. Если Майкрофт снабдил нас списком адресов, мы сможем выбрать нужного человека и тогда станем прослеживать две нити вместо одной.

И точно, на Бейкер-стрит нас ждала записка. Ее срочно доставил правительственный курьер. Холмс пробежал ее глазами и через стол кинул мне.

«Мелкой рыбешки полно, но лишь немногие способны провернуть такую значительную аферу. Единственные, на кого стоит обратить внимание, это Адольф Майер (Грейт-Джордж-стрит, 13, Вестминстер), Луи Ляротьер (Кэмпден-Мэншнз, Ноттинг-Хилл) и Хуго Оберштайн (Колфилд-Гарденз, 13, Кенсингтон). О последнем известно, что он в понедельник был в городе, а сейчас отсутствует. Рад слышать, что дело начинает проясняться. Кабинет с крайним нетерпением ждет твоего заключительного отчета. Самые высокие сферы проявили настойчивый интерес. Если понадобится, все возможности государства будут к твоим услугам. МАЙКРОФТ».

– Боюсь, – улыбнулся Холмс, – в нашем расследовании совершенно бесполезны и вся королевская конница, и вся королевская рать. – Он расстелил перед собой большую карту Лондона и, склонившись, стал ее пристально рассматривать. Наконец Холмс издал возглас удовлетворения. – Ну, ну, – произнес он, – нам начинает хоть немного везти. В самом деле, Ватсон, сдается мне, мы все же осилим эту работенку. – Внезапно развеселившись, Холмс шлепнул меня по плечу. – Я пошел. Это всего лишь разведка. В серьезном случае я бы непременно прихватил с собой своего верного товарища и биографа. Оставайтесь здесь, и, скорее всего, спустя час-другой мы снова увидимся. Если соскучитесь, берите перо и бумагу и начинайте сочинять рассказ о том, как мы спасли Британию.

Приподнятое настроение Холмса передалось и мне, так как я хорошо знал: без серьезного повода мой друг ни за что не изменил бы своей обычной бесстрастной манере держаться. Весь длинный ноябрьский вечер я нетерпеливо прождал возвращения Холмса. Наконец в начале десятого прибыл посланец с запиской:

«Ужинаю в ресторане Гольдини на Глостер-роуд, в Кенсингтоне. Прошу срочно приехать и составить мне компанию. Прихватите с собой отмычку, потайной фонарь, стамеску и револьвер. Ш. Х.».

Недурной набор для респектабельного горожанина, собирающегося выйти на окутанную туманом улицу! Я поглубже запрятал этот инструментарий в пальто и прямиком отправился по указанному адресу. Мой друг сидел за маленьким столиком, ближе к двери пышного итальянского ресторана.

– Вы уже ели? Тогда присоединяйтесь ко мне, я заказал кофе и кюрасо. Попробуйте здешнюю сигару. Это не такая отрава, как можно было ожидать. Инструменты при вас?

– Да, в пальто.

– Отлично. Позвольте вкратце обрисовать, что я сделал и что нам, предположительно, предстоит. Вы наверняка уже поняли, Ватсон, что тело молодого человека оказалось на крыше, потому что кто-то его туда положил. Это стало ясно с того мгновения, когда я догадался, что оно свалилось с крыши, а не выпало из вагона.

– А не могли его сбросить с моста?

– Полагаю, это невозможно. Если вы посмотрите на крыши вагонов, то обнаружите, что они слегка закругленные и не имеют ограждения. Поэтому можно сказать с уверенностью, что юного Кедоген-Уэста туда именно положили.

– Каким образом?

– В том-то и вопрос. Возможен один-единственный способ. Вам известно, что поезда метро выходят на поверхность в нескольких местах в Вест-Энде. Смутно припоминаю, что, путешествуя там, я несколько раз замечал: прямо над головой видны окна. Предположим, поезд остановился под одним из таких окон – трудно ли через него опустить труп на крышу?

– Никак не могу в это поверить.

– Вспомним про старую истину: если все предположения, кроме одного, несостоятельны, то, что останется, каким бы невероятным оно ни казалось, должно быть истиной. В данном случае несостоятельны все другие версии. Когда обнаружилось, что крупный иностранный агент, только что покинувший Лондон, живет в одном из домов, граничащих с подземкой, я так обрадовался, что вы даже немного удивились моему внезапному веселью.

– А, так вот в чем было дело?

– Да, именно в этом. В фокус моего внимания попал Хуго Оберштайн, Колфилд-Гарденз, тринадцать. Я начал расследование на станции «Глостер-роуд», где один очень любезный служащий прошел со мной вдоль путей и позволил убедиться не только в том, что окна черных лестниц домов по Колфилд-Гарденз выходят на пути, но и в более существенном факте: поскольку здесь пересекаются две магистрали, поездам метро нередко приходится по несколько минут ждать, пока их пропустят.

– Блестяще, Холмс! Вы одержали победу!

– Промежуточную, Ватсон, всего лишь промежуточную. Мы продвигаемся, но до цели еще далеко. Что ж, осмотрев задние фасады Колфилд-Гарденз, я зашел с переднего и убедился, что птичка и вправду улетела. Дом большой, комнаты верхних этажей, насколько могу судить, сдаются без мебели. Оберштайн проживал там в обществе единственного слуги – вероятно, бывшего его доверенным сообщником. Надо иметь в виду, что Оберштайн поехал на Континент, чтобы распорядиться своей добычей, а не скрыться от правосудия; он никак не ждал полицейских с ордером и уж тем более любителей, собравшихся учинить обыск. Однако именно этим мы и займемся.

– Нельзя ли нам получить ордер и действовать законным порядком?

– На основании имеющихся доказательств – едва ли.

– И на что мы можем надеяться?

– Мы не знаем, что за письма там могут храниться.

– Не нравится мне это, Холмс.

– Дружище, вы будете стеречь на улице. Все, что связано с нарушением закона, я проделаю один. О щепетильности нужно забыть: у нас слишком мало времени. Подумайте о записке Майкрофта, об Адмиралтействе, кабинете министров и высокой особе, ждущей новостей. Мы просто обязаны пойти.

Вместо ответа я встал из-за стола.

– Вы правы, Холмс. Мы обязаны пойти.

Холмс вскочил на ноги и пожал мне руку.

– Я знал, что вы все же не дрогнете.

На краткое мгновение его взгляд сделался, я бы даже сказал, ласковым – впервые за все эти годы. Но не успел я и глазом моргнуть, как увидел перед собой прежнего сухаря Холмса.

– Расстояние почти полмили, но спешки нет. Пойдем пешком, – сказал он. – Пожалуйста, не уроните инструменты. Если вас арестуют как подозрительную личность, это сильно усложнит нашу задачу.

Колфилд-Гарденз представлял собой ряд домов в лондонском Вест-Энде, характерный для середины Викторианской эпохи: плоские фасады, колонны, портики. По соседству как будто проходил детский праздник: вечерний воздух гудел от веселых звонких голосов и бренчания рояля. Туман все еще не рассеялся, и это прикрытие оказалось нам очень кстати. Холмс зажег фонарь и осветил массивную дверь.

– Задача нешуточная, – сказал он. – Кроме замка, наверняка закрыто еще и на засов. Давайте-ка лучше перелезем через ограду. Там есть прекрасная арка – пригодится, если какой-нибудь полицейский проявит излишнее усердие. Помогите мне, Ватсон, а я помогу вам.

Через минуту мы уже были в нижнем дворике. Едва мы успели скрыться в глубокой тени, как наверху, в тумане, послышались размеренные шаги полицейского. Когда они отзвучали, Холмс взялся за низенькую дворовую дверь. Склонившись, он возился до тех пор, пока она с громким треском не открылась. Мы метнулись внутрь и, оказавшись в темном коридоре, закрыли за собой дверь. Холмс первым стал подниматься по изогнутой лестнице, не застеленной ковром. Желтый, расходящийся веером огонек осветил низкое окно.

– Ага, Ватсон, это наверняка здесь!

Он распахнул окно, послышался негромкий нарастающий перестук и затем грохот: мимо нас пронесся в темноте поезд. Луч фонаря заскользил по подоконнику. Он был покрыт толстым слоем черной угольной пыли, но местами она была размазана.

– Видите, где лежал труп? Эге, Ватсон, а это что? Явно след крови. – Холмс указал на бледное пятно, расплывшееся вдоль деревянной рамы. – На камне лестницы тоже кровь. Все доказательства налицо. Давайте подождем, пока остановится какой-нибудь поезд.

Нам не пришлось долго дожидаться. Ближайший же поезд с грохотом выкатил из туннеля и замедлил ход; взвизгнули тормоза – поезд застыл. От подоконника до крыши было не более четырех футов. Холмс осторожно закрыл окно.

– Пока что наша версия подтверждается. Что вы об этом думаете, Ватсон?

– Блестяще. Вы превзошли самого себя.

– Не скажите, Ватсон, не скажите. С момента, когда я додумался до того, что тело лежало на крыше – идея, что и говорить, не особенно хитрая, – все прочее последовало само собой. Если бы речь не шла о важных государственных интересах, я сказал бы, что ничего значительного мы до сих пор не сделали. Трудности еще впереди. Но может, мы сумеем отыскать здесь что-нибудь полезное.

Поднявшись по кухонной лестнице, мы вошли в анфиладу комнат второго этажа. Первой была столовая, просто обставленная и совершенно для нас неинтересная. Вторая, спальня, тоже не дала никаких открытий. Последняя комната выглядела более обнадеживающе, и мой спутник взялся за систематический осмотр. Повсюду было полно книг и бумаг: очевидно, комнату использовали как кабинет. Проворно и методично Холмс перебирал содержимое ящиков и полок, но радость открытия не осеняла его строгое лицо. К концу часа он не добился никакого прогресса.

– Хитрый лис замел следы, – проговорил он. – Не оставил ни одной улики. Опасные письма уничтожил или куда-то увез. Это наш последний шанс.

Последний шанс заключался в небольшой жестянке, стоявшей на письменном столе. Холмс вскрыл ее при помощи стамески. Внутри лежало несколько свернутых в трубочку листков бумаги, исписанных цифрами. Это были какие-то подсчеты, но к чему они относились? Повторявшиеся слова «давление воды» и «давление на квадратный дюйм» позволяли предположить связь с подлодкой. Холмс нетерпеливо отшвырнул листки в сторону. Остался только конверт с газетными вырезками небольшого размера. Холмс вытряхнул их на стол, и тут я уловил в его лице волнение, свидетельствующее о возрожденной надежде.

– Что бы это могло быть – а, Ватсон? Что бы это могло быть? Подборка посланий, напечатанных в виде газетных объявлений. Колонка из «Дейли телеграф», судя по бумаге и шрифту. Правый верхний угол страницы. Дат нет, но послания можно расположить по хронологии. Вот это, наверное, первое:

«Рассчитывал услышать раньше. Условия согласованы. Пишите обо всем на адрес, указанный на карточке. Пьеро».

А вот следующее: «Описать нельзя, слишком сложно. Нужен полный отчет. Будет товар – будут и деньги. Пьеро».

Потом это: «Время поджимает. Если контракт не будет исполнен, мы отменяем предложение. Назначьте встречу письмом. О согласии сообщим объявлением. Пьеро».

И наконец: «Вечером в понедельник, после девяти. Два стука. Без посторонних. Не будьте так недоверчивы. Оплатим наличными, когда товар будет поставлен. Пьеро».

Свидетельство – полнее некуда, Ватсон! Добраться бы только до человека на другом конце!

Задумавшись, Холмс забарабанил пальцами по столу. Потом вскочил на ноги.

– Что ж, возможно, это не такая уж сложная задача. Здесь делать больше нечего, Ватсон. Думаю, мы могли бы заехать в контору «Дейли телеграф» и на том завершить с пользой проведенный день.

На следующее утро после завтрака, в оговоренное время, явились Майкрофт и Лестрейд, и Холмс изложил им наши вчерашние приключения. Когда он признался во взломе, профессиональный сыщик покачал головой.

– Мы в полиции не можем себе такого позволить, мистер Холмс, – сказал он. – Неудивительно, что ваши расследования бывают более успешны. Но однажды вы зайдете слишком далеко и наживете себе и своему другу большие неприятности.

– За Англию, за дом, за красоту… да, Ватсон? Жертвы на алтарь отечества. А ты что об этом думаешь, Майкрофт?

– Блестяще, Шерлок. Изумительно! Но как ты воспользуешься этими сведениями?

Холмс взял лежавшую на столе «Дейли телеграф».

– Вы видели сегодняшнее объявление Пьеро?

– Что? Еще одно?

– Да. Вот оно: «Сегодня вечером. Тогда же. Там же. Два стука. Чрезвычайно важно. Речь о вашей безопасности. Пьеро».

– Ого! – вскричал Лестрейд. – Если откликнется, считай, он у нас в руках!

– На это я и рассчитывал, когда помещал объявление. Думаю, если вы оба сочтете для себя удобным около восьми отправиться с нами к Колфилд-Гарденз, мы, возможно, несколько приблизимся к разгадке.

Это была одна из наиболее примечательных особенностей натуры Шерлока Холмса: он умел, убедившись, что сделал все возможное, переключать свои мысли с работы на другие, не столь сложные предметы. Помнится, весь тот день он занимался своей монографией о полифонических мотетах Лассо. Сам я не способен так легко отвлекаться, и день тянулся для меня нескончаемо. Меня будоражило все: и то, что результат нашего предприятия важен для всей страны, и то, что в тревоге пребывают первые лица государства, и то, что наш эксперимент означает встречу с противником. Мне стало легче, когда мы, наскоро перекусив, двинулись в экспедицию. Лестрейд с Майкрофтом, как было условлено, ждали нас у станции «Глостер-роуд». Дворовая дверь дома Оберштайна оставалась с прошлого вечера открытой, но Майкрофт Холмс решительно и возмущенно отверг предложение перелезть через ограду. Пришлось мне войти и открыть изнутри дверь холла. В девять мы все сидели в кабинете, терпеливо ожидая нужную нам персону.

Минул час, потом второй. Когда пробило одиннадцать, мерные удары больших церковных часов показались мне похоронным звоном по нашим надеждам. Лестрейд и Майкрофт ерзали на стульях и поминутно взглядывали на свои часы. Холмс сидел молча, не шевелясь, с наполовину прикрытыми веками, но я видел, что его восприятие напряжено до предела. Вдруг он рывком поднял голову.

– Идет, – сказал он.

Кто-то крадучись прошел мимо двери. Вернулся. Шаркнули подошвы, кто-то дважды громко стукнул дверным молотком. Холмс встал, сделав нам знак оставаться на месте. Газовый рожок в холле едва-едва светил. Холмс отпер уличную дверь, подождал, пока внутрь проскользнет темная фигура, и задвинул засов. «Сюда!» – услышали мы и тут же увидели того, кого ждали. Холмс последовал за ним по пятам и, когда неизвестный с испуганным возгласом обернулся, схватил его за воротник и толкнул обратно в комнату. Прежде чем пленник восстановил равновесие, Холмс захлопнул дверь и стал спиной к ней. Пленник огляделся, пошатнулся и без чувств рухнул на пол. При этом с его головы слетела широкополая шляпа, с подбородка соскользнул шарф, и мы узнали длинную светлую бороду и красивые, тонкие черты полковника Валентайна Уолтера.

Холмс удивленно присвистнул:

– В этот раз, Ватсон, можете записать меня в ослы. Это не та птичка, которую я хотел подкараулить.

– Кто это? – спросил Майкрофт нетерпеливо.

– Младший брат покойного сэра Джеймса Уолтера, главы ведомства подводного флота. Да-да, теперь я понимаю, какой здесь расклад. Он приходит в сознание. Думаю, будет лучше, если его допрошу я.

Мы перенесли недвижное тело на диван. Скоро наш пленник приподнялся, расширившимися от ужаса глазами обвел комнату и, словно не доверяя своим глазам, отер ладонью лоб.

– Что здесь происходит? – спросил он. – Я рассчитывал увидеться с мистером Оберштайном.

– Нам все известно, полковник Уолтер, – ответил Холмс. – Как английский джентльмен мог поступить таким образом – вне моего понимания. Но ваша переписка и все дела с Оберштайном больше не тайна. Равно как и обстоятельства, связанные со смертью молодого Кедоген-Уэста. Примите мой совет: чтобы хоть в малой мере улучшить свое положение, вам следует раскаяться и во всем признаться, так как некоторые детали этой истории мы можем узнать только из ваших уст.

Простонав, пленник уронил голову на руки. Мы ждали, но он молчал.

– Заверяю вас, – произнес Холмс, – самое существенное мы уже знаем. Нам известно, что вы нуждались в деньгах, что скопировали ключи, хранившиеся у вашего брата, что вступили в переписку с Оберштайном, который отвечал на ваши письма через колонку объявлений в «Дейли телеграф». Туманным вечером в понедельник вы отправились в контору, но вас заметил и стал преследовать молодой Кедоген-Уэст, у которого, вероятно, и прежде имелись причины вас подозревать. Он видел, как вы похищали бумаги, но не мог поднять тревогу, так как не исключал возможности, что вы собираетесь отвезти их брату в Лондон. Как и полагается добропорядочному гражданину, молодой человек забыл о своих личных делах, в тумане последовал за вами по пятам и не отставал, пока вы не добрались до этого самого дома. Тут он вмешался, и тогда вы, полковник Уолтер, к предательству добавили преступление еще более тяжкое – убийство.

– Нет-нет! Клянусь Богом, я этого не делал! – выкрикнул наш злосчастный пленник.

– Тогда расскажите, как Кедоген-Уэст встретил свой конец и что происходило до того момента, когда вы положили его на крышу железнодорожного вагона.

– Клянусь, я выложу все начистоту. Остальное – моих рук дело. Признаюсь. Все было так, как вы сказали. У меня были долги на бирже. Оберштайн посулил мне пять тысяч. Мне надо было спастись от краха. Но что до убийства, я так же невиновен, как и вы.

– Тогда что же произошло?

– Молодой человек и прежде подозревал меня – и пошел следом, как вы описали. Я заметил его только у самой двери. Стоял плотный туман, в трех ярдах ничего не было видно. Я два раза постучал, Оберштайн открыл дверь. Молодой человек кинулся к нам и потребовал ответа, что мы собираемся делать с чертежами. У Оберштайна была с собой короткая дубинка. Она всегда при нем. Когда Уэст ворвался за нами в дом, Оберштайн ударил его по голове. Удар оказался смертельным. Не прошло и пяти минут, как Уэст испустил дух. В холле лежал труп, и мы не знали, что делать. Потом Оберштайну пришла в голову идея насчет поездов, которые останавливаются под задним окном дома. Но первым делом он рассмотрел принесенные мной бумаги и сказал, что три из них ценные и он их забирает. «Это невозможно, – возразил я. – Если чертежи не вернуть, в Вулидже разразится страшнейший скандал». – «Я должен их забрать, – ответил он. – Они слишком сложные, я не успею их скопировать». – «За ночь весь комплект надо вернуть на место», – настаивал я. Оберштайн ненадолго задумался и наконец заявил, что придумал: «Три чертежа я оставлю себе. А остальные сунем юнцу в карман. Когда его найдут, кражу, конечно же, припишут ему». Я не видел другого выхода, и мы так и поступили. Полчаса мы ожидали, пока под окном остановится поезд. В непроглядном тумане нас никто не видел, и мы беспрепятственно опустили тело Уэста на крышу поезда. Этим дело для меня и кончилось.

– А ваш брат?

– Он молчал, но однажды застал меня с ключами, так что, думаю, заподозрил истину. Я по глазам видел, что заподозрил. Вы же знаете – он не перенес этого позора.

В комнате воцарилось молчание. Прервал его Майкрофт Холмс:

– Не могли бы вы исправить содеянное? Это облегчит вашу совесть, а может, и наказание.

– Что я могу сделать?

– Где Оберштайн и чертежи?

– Не знаю.

– Он не сообщал вам адрес?

– Сказал – направлять письма в Париж, «Отель дю Лувр». Рано или поздно он их получит.

– Тогда у вас остается возможность загладить вину.

– Сделаю все, что в моих силах. Я ничем этому типу не обязан. Это он подтолкнул меня к пропасти.

– Вот перо и бумага. Садитесь за стол и пишите под мою диктовку. На конверте укажите данный вам адрес. Правильно. А вот текст письма: «Досточтимый сэр! Пишу относительно нашей сделки. Вы уже заметили, конечно, отсутствие одной существенно важной детали. У меня имеется калькированная копия, дополняющая комплект. Поскольку от меня потребовались дополнительные усилия, я должен просить Вас о еще одном авансе размером пятьсот фунтов. Доверить документ почте я не решусь, к тому же меня устроит выплата только золотом или банкнотами. Я мог бы поехать за границу, но в настоящее время это привлечет ненужное внимание. Потому предлагаю вам место встречи – курительная комната отеля „Чаринг-Кросс“. Время – суббота, полдень. Не забудьте: только английские банкноты или золото». Это должно подействовать. Я очень удивлюсь, если он не клюнет.

И это подействовало! Дальнейшее принадлежит истории – тайным ее анналам, которые бывают зачастую живее и интересней общеизвестных. Оберштайн, стремясь сделать полным свой величайший за всю жизнь успех, заглотнул приманку и следующие полтора десятка лет был обречен провести под надежной охраной в одной из британских тюрем. В его чемодане были найдены бесценные чертежи Брюса-Партингтона, которые он рассчитывал сбыть через аукцион, пригласив в качестве покупателей все военно-морские ведомства Европы.

Полковник Уолтер умер в тюрьме к концу второго года заключения. Что до Холмса, то он со свежими силами взялся за монографию о полифонических мотетах Лассо, которая впоследствии была издана ограниченным тиражом и признана знатоками последним словом в данной области. Через месяц-другой до меня случайно дошла новость, что мой друг провел день в Виндзоре, откуда привез красивейшую изумрудную булавку для галстука. На вопрос, купил ли он это украшение, Холмс ответил, что это презент от одной весьма милостивой леди, которой он как-то имел удовольствие оказать мелкую услугу. Он ничего к этому не добавил, но мне кажется, я мог бы угадать августейшее имя этой дамы. Не сомневаюсь также, что изумрудная булавка будет всегда напоминать моему другу о приключении с чертежами Брюса-Партингтона.

V

Умирающий сыщик

Миссис Хадсон, квартирная хозяйка Шерлока Холмса, была женщина многострадальная. Мало того что помещения на втором этаже день и ночь осаждали толпы странных, а зачастую и нежелательных личностей, так еще и сам необычный жилец миссис Хадсон жестоко испытывал ее терпение своими причудами и беспорядочным образом жизни. Его невероятная неряшливость, привычка браться за скрипку в неподходящие часы, упражнения в револьверной стрельбе внутри дома, таинственные научные эксперименты, зачастую дурнопахнущие, окружавшая его атмосфера насилия и опасности – все это делало его самым неудобным жильцом в Лондоне. С другой стороны, платил Холмс по-царски. Не сомневаюсь, что за время нашего совместного проживания у миссис Хадсон она получила сумму, на которую можно было бы купить дом.

Квартирная хозяйка испытывала к Холмсу благоговейное почтение и даже в самых вопиющих случаях ни разу его не упрекнула. Кроме того, она была к нему привязана, потому что Холмс всегда бывал с женщинами очень любезен и ласков. Правда, слабый пол не вызывал у него ни симпатии, ни доверия, но рыцарские качества Холмса оставались при нем. Зная, как искренне миссис Хадсон уважает моего друга, я со всем вниманием отнесся к ее словам, когда она на втором году моей семейной жизни явилась ко мне на квартиру и рассказала, что с Холмсом не все ладно.

– Он умирает, доктор Ватсон, – поведала она. – Уже три дня ему все хуже и хуже, и я не уверена, что он доживет до утра. Я хотела позвать врача, но он не позволил. Утром я увидела его ввалившиеся щеки и горящие глаза вполлица – и не выдержала. «С вашего разрешения или без, мистер Холмс, – говорю, – но я сей же час отправляюсь за доктором». – «Раз так, то пусть это будет Ватсон». На вашем месте, сэр, я бы поторопилась, а то не застанете его в живых.

Это известие меня ужаснуло: я ведь понятия не имел о болезни Холмса. Естественно, я тут же схватился за пальто и шляпу. По пути я стал выспрашивать у миссис Хадсон подробности.

– Я мало что могу рассказать, сэр. Он вел расследование в Ротерхите, в переулке у берега Темзы, и подхватил там эту болезнь. В пятницу слег в постель и с тех пор не вставал. И все три дня ничего не ел и не пил.

– Боже правый! Но почему вы не позвали врача?

– Он не позволял, сэр. Вы же знаете, с ним не поспоришь. Я не решалась ослушаться. Но ему недолго осталось, вы сами поймете, когда его увидите.

Зрелище и в самом деле было плачевное. В тусклом свете туманного ноябрьского дня комната больного выглядела уныло, но меня ужаснуло не это, а костлявое, изможденное лицо, глядевшее с кровати. Глаза больного лихорадочно блестели, на щеках горел нездоровый румянец, рот ввалился, губы покрылись коростой; тонкие руки, лежавшие на одеяле, непрерывно дергались, речь звучала хрипло и сбивчиво. Когда я входил, на лице Холмса было написано полное безразличие, но меня он узнал и слегка оживился.

– А, Ватсон, похоже, для нас настали дурные дни, – проговорил он слабым голосом, но в своей обычной беззаботной манере.

– Дружище! – вскричал я, подходя ближе.

– Стойте! Не приближайтесь! – Таким резким, повелительным тоном он разговаривал только в самые критические минуты. – Если подойдете, Ватсон, я выставлю вас за порог.

– Но почему?

– Потому что я так хочу. Этого вам достаточно?

Да, миссис Хадсон была права. Спорить с ним не приходилось. Однако видеть, как он слаб, было невыносимо.

– Я всего лишь хотел помочь, – объяснил я.

– Именно! Самая лучшая помощь – слушать, что вам говорят.

– Конечно, Холмс.

Тут он смягчился.

– Вы не сердитесь? – спросил он, хватая ртом воздух.

Бедняга, разве мог я сердиться, видя его в таком жалком состоянии?

– Это для вашей же пользы, Ватсон.

– Для моей?

– Я знаю, что со мной. Это болезнь кули, завезенная с Суматры; голландцам известно о ней больше, чем нам, хотя и они до сих пор не умеют ее лечить. Ясно только одно. Никто из заболевших не выживает, причем недуг очень заразен.

Речь его лихорадочно убыстрилась, длинные пальцы дергались, когда он предостерегающе махал рукой.

– Заразен через прикосновение, Ватсон… именно через прикосновение. Держитесь подальше, и все будет хорошо.

– Боже правый, Холмс! Неужели вы рассчитываете, что это соображение хоть на миг меня удержит? Я бы выполнил свой врачебный долг, даже если бы речь шла о постороннем, так почему вы решили, что я оставлю без помощи своего старинного друга?

Я снова сделал шаг вперед, но яростный взгляд Холмса меня остановил.

– Стойте, где стоите, и тогда я буду говорить. А если шевельнетесь, вам придется выйти вон.

Я столь почитаю Холмса за его выдающиеся таланты, что всегда склонялся перед его пожеланиями, даже когда не понимал их смысла. Но тут во мне взыграли профессиональные инстинкты. Пусть распоряжается где угодно, но в спальне больного хозяин я.

– Холмс, – проговорил я, – вы сейчас не в себе. Больной – все равно что ребенок, поэтому предоставьте мне о вас позаботиться. Хотите вы или нет, но я изучу ваши симптомы и начну лечение.

В его взгляде выразилась злоба.

– Если меня станут лечить, хочу я или нет, позвольте мне по крайней мере выбрать врача, которому я верю.

– А мне вы не верите?

– Вашей дружбе – конечно. Но факты есть факты, Ватсон, и в конце концов вы всего лишь терапевт среднего уровня и с очень ограниченным опытом. Неприятно об этом говорить, но вы не оставили мне выбора.

Я был горько обижен.

– Такие слова недостойны вас, Холмс. У вас явно расстроены нервы. Но если вы мне не доверяете, я не стану навязывать свои услуги. Позвольте мне пригласить сэра Джаспера Мика, или Пенроуза Фишера, или еще кого-нибудь из лучших лондонских врачей. Не одного, так другого вы должны допустить – и точка. Вы очень ошибаетесь, если думаете, что я буду смотреть, как вы умираете, и не попытаюсь вам помочь или привести кого-нибудь на помощь.

– Намерения у вас добрые, Ватсон. – Больной то ли простонал, то ли всхлипнул: – Хотите, я продемонстрирую вам ваше невежество? Скажите-ка, что вам известно о лихорадке Тапанули? А о формозской черной гнили?

– Никогда не слышал ни о том, ни о другом.

– На востоке, Ватсон, болезни так и кишат – одна чуднее другой. – От слабости он делал передышку после каждой фразы. – Мне довелось об этом узнать во время недавнего расследования, которое одним боком касалось медицины. Тогда я и подхватил эту хворобу. Вам она не по зубам.

– Возможно. Однако я слышал краем уха, что сейчас в Лондоне находится доктор Эйнзтри, величайший специалист по тропическим болезням. Сопротивляться бесполезно, Холмс, я сей же час отправляюсь за ним.

Я решительно развернулся к двери.

В жизни я не испытывал такого потрясения! Мгновенно, тигриным прыжком, умирающий преградил мне дорогу. Я услышал, как щелкнул в замочной скважине ключ. В следующий миг Холмс рухнул обратно на постель, задыхаясь после страшного перенапряжения.

– Попались, друг мой! Вы же не станете силой отнимать у меня ключ? Останетесь здесь, пока я вас не выпущу. Но я верну вам бодрость духа. – Все это он говорил отрывочно, с чудовищными усилиями хватая в промежутках воздух. – Вы желаете мне добра. Конечно, я в этом нисколько не сомневаюсь. Вы сможете сделать что задумали, но прежде дайте мне собраться с духом. Не сейчас, Ватсон, не сейчас. Часы показывают четыре. В шесть я позволю вам уйти.

– Это безумие, Холмс.

– Всего-то два часа, Ватсон. Обещаю, в шесть вы уйдете. Согласны подождать?

– Похоже, выбора у меня нет.

– Никакого, Ватсон. Спасибо, поправлять постель не нужно. Пожалуйста, держитесь на расстоянии. А теперь, Ватсон, вот еще одно мое условие. Вы обратитесь за помощью не к тому человеку, которого вы назвали, а к тому, которого выберу я.

– Ради бога.

– Первые разумные слова, которые я от вас слышал, Ватсон, с тех пор как вы вошли в эту комнату. Вот там для вас найдутся книги. Я немного утомился; интересно, что чувствует батарея при попытке провести ток через изолятор? В шесть, Ватсон, мы вернемся к нашему разговору.

Судьба, однако, распорядилась так, что разговор возобновился задолго до указанного часа, и это потрясло меня едва ли не так же, как прыжок Холмса к двери. Несколько минут я стоял и разглядывал немую фигуру в постели. Лицо Холмса было полуприкрыто одеялом, он как будто спал. Сесть и взяться за книгу я не мог, а потому принялся медленно ходить по комнате, изучая портреты знаменитых преступников, которыми были украшены стены. Наконец бесцельные блуждания привели меня к каминной полке. На ней был раскидан всевозможный хлам: трубки, кисеты, шприцы, перочинные ножи, револьверные патроны и прочее. Среди общей кучи стояла небольшая черно-белая шкатулка из слоновой кости со скользящей крышкой. Это была изящная вещица, я протянул руку, чтобы взять ее с полки и получше рассмотреть, и тут…

Холмс не просто закричал – он оглушительно взревел, так что, наверное, было слышно и на улице. Волосы у меня встали дыбом, я весь похолодел от этого ужасного вопля. Обернувшись, я увидел, что лицо Холмса искажено гримасой, глаза выпучены. Со шкатулкой в руках я прирос к месту.

– Положите! Сию минуту положите, Ватсон… говорю вам, сию минуту! – Когда я вернул шкатулку на каминную полку, Холмс откинулся на подушку и издал вздох облегчения. – Терпеть не могу, Ватсон, когда трогают мои вещи. Вы же знаете. Вы меня вывели из себя. Тоже мне доктор: с вас станется довести пациента до сумасшедшего дома. Да сядьте же наконец и дайте мне отдохнуть!

Инцидент произвел на меня самое тяжелое впечатление. Ничем не спровоцированный взрыв бешенства, грубость – все это настолько отличалось от обычной обходительной манеры Холмса, что говорило о серьезном повреждении рассудка. Любое крушение печально, но гибель благородного ума хуже всего. До конца назначенного срока я сидел молча, пригорюнившись. Холмс, похоже, также следил за часами, потому что ровно в шесть я услышал прежнюю лихорадочную скороговорку:

– Ну вот, Ватсон. Есть у вас в карманах мелочь?

– Да.

– Серебро?

– Полно.

– Полукроны? Сколько?

– Пять.

– Ах, мало! Мало! Какая досада! Ну ладно, сколько уж есть. Положите их в кармашек для часов. А остальные деньги в левый карман брюк. Спасибо. Теперь вы куда лучше уравновешены.

Это был самый настоящий бред. Холмс содрогнулся и снова то ли кашлянул, то ли всхлипнул.

– А теперь, Ватсон, зажгите газ, но включайте аккуратно, до половины. Умоляю, следите, чтобы он не вспыхнул ярче. Отлично, спасибо. Нет, шторы задергивать не надо. Теперь, будьте любезны, положите на этот столик несколько писем и бумаг, чтобы я мог дотянуться. Спасибо. И еще немного всякой всячины с каминной полки. Отлично, Ватсон! Там лежат щипцы для сахара. Пожалуйста, воспользуйтесь ими, чтобы взять ту самую шкатулочку. Положите ее сюда, среди бумаг. Хорошо! А сейчас можете пойти за мистером Калвертон-Смитом с Лоуэр-Берк-стрит, тринадцать.

Говоря по правде, я уже не так рвался ехать за доктором: бедняга Холмс настолько явно бредил, что казалось опасным оставлять его одного. Тем не менее если раньше он упорно отказывался от врача, то теперь явно горел желанием проконсультироваться, и именно с означенной персоной.

– Впервые слышу это имя, – сказал я.

– Вполне вероятно, дорогой Ватсон. Вы будете удивлены, узнав, что лучше всех в этой болезни разбирается не медик. Он плантатор. Мистер Калвертон-Смит хорошо известен на Суматре. Нынче он посетил Лондон. Однажды у него на плантации разразилась эпидемия этой болезни, врачей поблизости не было, ему пришлось самому заняться ее изучением, и это возымело серьезные последствия. Он большой приверженец порядка, вот я и задержал вас до шести: раньше вы его не застанете в кабинете. Если вы сумеете уговорить мистера Калвертон-Смита, чтобы он явился сюда и поставил нам на службу свой уникальный опыт – а исследование этой болезни сделалось его любимым коньком, – он несомненно сумеет мне помочь.

Я пересказываю замечания Холмса в виде связной речи, умалчивая о признаках терзавшей его болезни: как он время от времени начинал ловить ртом воздух, как судорожно дергались его руки. За те недолгие часы, что я у него провел, он стал выглядеть еще хуже. Резче обозначились лихорадочные пятна на щеках, ярче засверкали глаза, обведенные темными кругами, на лбу выступил холодный пот. Не изменилась, однако, утонченная галантность речи. Всегда, до последнего вздоха Холмс будет на высоте.

– Расскажите ему в точности о моем состоянии, – сказал он. – Передайте все, что вам запомнилось: человек умирает… умирает и бредит. Право же, не пойму, отчего все дно океана не покрыто сплошным слоем устриц, они ведь так быстро размножаются. Ах, я забрел не туда. Удивительно, как мозг управляет мозгом! О чем бишь я, Ватсон?

– Вы давали мне инструкции по поводу мистера Калвертон-Смита.

– А, помню-помню. Это для меня вопрос жизни и смерти. Киньтесь ему в ноги. Ватсон. Отношения у нас совсем не дружеские. Его племянник, Ватсон… Я заподозрил нехорошее и дал ему это понять. Мальчик умер страшной смертью. Он имеет на меня зуб. Ватсон, постарайтесь его задобрить. Уламывайте, умоляйте, приведите его сюда любой ценой. Он единственный может меня спасти!

– Я доставлю его в кэбе, даже если придется запихнуть его туда силой.

– Не делайте ничего подобного. Уговорите его. А потом возвращайтесь первым. Найдите любой предлог, почему не можете ехать с ним вместе. Не забудьте, Ватсон. Вы ведь меня не подведете? Ни разу не подводили. Несомненно, у этих тварей есть природные враги, которые ограничивают поголовье. Мы вдвоем, Ватсон, свое дело сделали. И что же тогда: устрицы захватят весь мир? Нет-нет, какой ужас! Сохраните у себя в памяти, Ватсон.

Когда я уходил, у меня перед глазами стояла эта сцена: обладатель блестящего ума балаболит как бессмысленный младенец. Холмс отдал мне ключ, и меня обрадовала мысль, что теперь он не запрется на замок. Миссис Хадсон, дрожа и проливая слезы, ждала в коридоре. Перед выходом на улицу я слышал тонкий голос Холмса, распевавшего в бреду.

Пока я подзывал кэб, кто-то подошел ко мне в тумане.

– Как мистер Холмс, сэр? – спросил он.

Это был наш старый знакомец, инспектор Мортон из Скотленд-Ярда, в партикулярном твидовом платье.

– Очень плох, – ответил я.

Инспектор бросил на меня престранный взгляд. В нем явно читалось торжество – но нет, это было бы чудовищно; дурную шутку, верно, сыграл отсвет наддверного окна.

– До меня доходили слухи, – сказал он.

Подъехал кэб, и мы с инспектором расстались.

Лоуэр-Берк-стрит представляла собой ряд красивых домов на зыбкой границе Ноттинг-Хилла и Кенсингтона. Здание, у которого остановился кэбмен, глядело чопорно и со сдержанной респектабельностью: старомодная железная ограда, массивная раздвижная дверь, начищенные латунные детали. Всему этому соответствовал важный дворецкий, появившийся на пороге в розоватом сиянии электрического света.

– Да, мистер Калвертон-Смит дома. Доктор Ватсон? Очень хорошо, сэр, я отнесу вашу карточку.

Похоже, мои скромные фамилия и звание оставили мистера Калвертон-Смита равнодушным. Через полуоткрытую дверь до меня доносился его высокий и резкий, с нотками раздражения, голос.

– Кто он, этот человек? Чего хочет? Боже мой, Стейплз, сколько можно повторять, чтобы вы не беспокоили меня в часы занятий?

Зазвучал тихий, бормочущий поток объяснений дворецкого.

– Вот что, Стейплз, я его не приму. Не могу ни с того ни с сего прерывать работу. Меня нет дома. Так ему и скажите. Если ему позарез нужно со мной встретиться, пусть придет утром.

Снова полилась негромкая ровная речь.

– Ну хватит, так ему и передайте. Пусть приходит утром или не приходит вообще. Моей работе нельзя мешать.

Я подумал о Холмсе, который мечется на одре болезни и, верно, считает минуты, дожидаясь помощи. Время было не такое, чтобы держаться за формальности. От того, как быстро я управлюсь, зависела его жизнь. Не дождавшись, пока смущенный дворецкий принесет извинения, я протиснулся мимо него в комнату.

Гневно вскрикнув, из кресла с откидной спинкой, стоящего у камина, поднялся хозяин дома. Я увидел крупное желтоватое лицо, грубую сальную кожу, тяжелый двойной подбородок и пару злобных серых глазок, которые глядели из-под кустистых рыжеватых бровей. Голову с высоким лбом венчала бархатная курительная шапочка, кокетливо сдвинутая на одну сторону округлой розовой лысины. Под чрезвычайно объемистым черепом виднелось, к моему удивлению, маленькое хилое тельце с искривленными, как из-за перенесенного в детстве рахита, плечами и спиной.

– Что такое? – взвизгнул он. – Что еще за вторжение? Разве я не велел сказать, что приму вас завтра утром?

– Простите, но дело не терпит отлагательств. Мистер Шерлок Холмс…

Имя моего друга подействовало на маленького человечка самым поразительным образом. Пылавшего злобой взгляда как не бывало. На лице выразилась настороженность.

– Вы от Холмса? – спросил он.

– Я только что от него.

– Что с ним? Как он?

– Он тяжело болен. Поэтому я и пришел.

Человечек указал мне на стул и сам тоже вернулся в кресло. При этом я заметил его отражение в зеркале над каминной полкой – и готов был поклясться, что его черты сложились в злобную мерзкую улыбку. Но я убедил себя, что это была случайная нервная гримаса, потому что, когда Калвертон-Смит обернулся, его лицо выражало искреннюю озабоченность.

– Печально это слышать, – сказал он. – Мое знакомство с мистером Холмсом чисто деловое, но я очень уважаю его таланты и личные качества. Он такой же любитель в сыскном деле, как я во врачевании. Ему – правонарушители, мне – микробы. А вот мои тюремные камеры, – продолжал он, указывая на ряд бутылок и банок на пристенном столике. – Здесь, в желатиновой среде, отбывают срок злодеи, хуже которых мир не знает.

– Как раз в связи с вашими специальными знаниями мистер Холмс и желает вас видеть. Он высоко ценит вас и полагает: вы единственный в Лондоне, кто способен ему помочь.

Человечек вздрогнул, нарядная курительная шапочка слетела на пол.

– Как? – изумился он. – Почему мистер Холмс думает, что ему нужен именно я?

– Потому что вы сведущи в восточных болезнях.

– Но с чего он решил, будто болезнь, которой он заразился, идет именно с Востока?

– Потому что ему в ходе расследования пришлось бывать в доках, среди китайских моряков.

Мистер Калвертон-Смит с милой улыбкой подобрал свою шапочку.

– Ах вот оно как? Надеюсь, болезнь не такая серьезная, как вы думаете. Как давно он заболел?

– Примерно три дня назад.

– Бредит?

– Временами.

– Вот так-так! Похоже, это не шутки. Было бы бесчеловечно не отозваться. Я терпеть не могу, когда мешают моей работе, доктор Ватсон, но случай в самом деле чрезвычайный. Я поеду с вами прямо сейчас.

Я вспомнил инструкции Холмса.

– Мне надо быть в другом месте.

– Хорошо, я поеду один. Адрес мистера Холмса у меня записан. Можете на меня положиться, я буду у него через полчаса, не позднее.

Когда я снова входил в спальню Холмса, сердце у меня тревожно сжималось. За время моего отсутствия могло случиться самое страшное. К моему несказанному облегчению, Холмсу стало намного лучше. Выглядел он все так же неважно, однако больше не бредил. Говорил, правда, слабым голосом, но даже яснее и отчетливее, чем обычно.

– Ну что, Ватсон, увиделись с ним?

– Да, он едет.

– Замечательно, Ватсон! Замечательно! Вы лучший из посланцев.

– Он хотел поехать со мной.

– А вот это было бы ни к чему, Ватсон. Просто неприемлемо. Он спрашивал, что со мной?

– Я ему рассказал про китайцев в Ист-Энде.

– Именно! Что ж, Ватсон, вы сделали все, чего ожидаешь от доброго друга. Теперь вы можете удалиться со сцены.

– Я должен остаться и выслушать его мнение, Холмс.

– Конечно должны. Но у меня есть повод подозревать, что наедине со мной Калвертон-Смит выскажет более откровенные и ценные мысли. Вот там, Ватсон, за изголовьем кровати, есть немного места.

– Ну знаете, дорогой Холмс!

– Боюсь, Ватсон, выбирать не приходится. В этой комнате не очень-то спрячешься – тем меньше будет подозрений. Думаю, Ватсон, для наших целей это укрытие вполне подходит. – Внезапно изможденное лицо Холмса застыло в напряженном внимании, он приподнялся на постели. – Стук колес. Если я вам дорог, Ватсон, шевелитесь! И, что бы ни случилось, сидите тихо. Что бы ни случилось – понятно? Не двигайтесь, не открывайте рта, а только слушайте внимательно каждое слово.

Миг – и силы оставили Холмса; его четкая, осмысленная речь перешла в неразборчивое полубезумное бормотанье.

Сидя в тайнике, куда был так поспешно упрятан, я слышал, как затопали по лестнице шаги, как распахнулась и захлопнулась дверь спальни. К моему удивлению, последовала длительная тишина, прерывавшаяся только затрудненным дыханием больного. Я мог только догадываться, что гость стоит у постели и рассматривает страдальца. Но вот странная пауза закончилась.

– Холмс! – воскликнул гость. – Холмс! – повторил он настойчиво, словно будя спящего. – Слышите меня, Холмс?

Послышался шорох: наверно, он грубо потряс больного за плечо.

– Это вы, Смит? – прошептал Холмс. – Не смел и надеяться, что вы придете.

Гость рассмеялся:

– Еще бы. И все же, как видите, я здесь. Горящие угли на вашу голову, Холмс, – горящие угли!

– Это так благородно… так великодушно с вашей стороны. Я так высоко ставлю ваши знания.

Гость усмехнулся:

– Ну да, ну да. К счастью, вы единственный в Лондоне человек, кто их высоко ставит. Вы знаете, что с вами?

– То же самое, – ответил Холмс.

– А! Вы узнаете симптомы?

– Слишком хорошо.

– Что ж, меня бы не удивило, Холмс. Меня бы не удивило, если бы они оказались теми же самыми. В таком случае вас не ждет ничего хорошего. Бедный Виктор умер на четвертый день… совсем молодой парень, крепкий и сильный. И не зря вас это насторожило: надо же, в самом сердце Лондона подхватить очень редкую азиатскую болезнь, ту самую, изучению которой я посвятил немало усилий. Странное совпадение, Холмс. Очень умно с вашей стороны, что вы это заметили, но очень нелюбезно – что усмотрели в этом причину и следствие.

– Я знал, что это ваших рук дело.

– Ах вот как, знали? Но доказать-то не смогли. И как вы такое себе позволяете: сперва распространяли обо мне подобные слухи, а в минуту беды обратились за помощью? Что за игра такая, а?

Я услышал тяжелое, прерывистое дыхание больного.

– Дайте мне воды! – прохрипел он.

– Ваше время истекает, друг мой, но я не хочу, чтобы вы умерли прежде, чем выслушаете меня. Только поэтому я дам вам воды. Эй, не пролейте! Вот так. Вы понимаете, что я говорю?

Холмс простонал.

– Помогите мне. Забудем о прошлом, – прошептал он. – Те слова… клянусь, я не стану их повторять. Я все забуду, только вылечите меня.

– Что забудете?

– Ну, смерть Виктора Сэвиджа. Вы только что, по сути, признались, что это ваших рук дело. Я забуду об этом.

– Можете забыть, можете помнить – как вам угодно. Не думаю, что увижу вас на свидетельской скамье. Уверяю, мой славный Холмс, вас ожидает совсем иное пристанище. Знаете вы, не знаете, как умер мой племянник, – что мне до того? Мы сейчас говорим не о нем. Мы говорим о вас.

– Да-да.

– Ваш приятель, который за мной приходил… запамятовал, как его зовут… Он сказал, вы подхватили заразу в Ист-Энде, от моряков.

– Больше нигде не мог.

– А вы ведь так кичитесь своим умом, не правда ли, Холмс? Никого умнее и на свете нет, а? Так нет же – нашелся на сей раз. А теперь, Холмс, пораскиньте мозгами. Как вы могли заразиться? Не приходит в голову другого варианта?

– Нет. Ничего не соображаю. Помогите мне, ради бога!

– Хорошо, помогу. Я помогу вам понять, что с вами и как так получилось. Хочу, чтобы вы перед смертью об этом узнали.

– Дайте мне что-нибудь, чтобы облегчить муки.

– Муки, говорите? Да, кули орали как резаные ближе к концу. Начались спазмы, как я понимаю.

– Да-да, спазмы.

– Ну ладно, так или иначе, слышать они не мешают. Слушайте! Постарайтесь припомнить: не случалось ли с вами чего-то необычного как раз перед тем, как болезнь дала о себе знать?

– Нет-нет, ничего.

– Подумайте еще.

– Не могу думать, мне слишком плохо.

– Ну ладно, я вам подскажу. Не приходило ли вам что-нибудь по почте?

– По почте?

– Шкатулка, например?

– Боже, я теряю сознание… мне конец!

– Слушайте, Холмс! – Судя по звукам, Калвертон-Смит тряс умирающего за плечи, а мне приходилось сидеть смирно в своем тайнике. – Вы должны меня выслушать. Должны. Помните шкатулку… шкатулку из слоновой кости? Ее доставили в пятницу. Вы ее открыли… помните?

– Да-да, открыл. Внутри была острая пружина. Чья-то шутка…

– Совсем не шутка, и вы в этом убедитесь на собственной шкуре. Дурень, вы сами этого добивались. Кто просил вас перебегать мне дорогу? Держались бы в стороне, я бы вас пальцем не тронул.

– Помню, – выдохнул Холмс. – Пружина! Поранился до крови. Вот она, эта шкатулка, – на столе.

– Ну да, черт возьми, она самая! Знаете что, переложу-ка я ее к себе в карман! Ваша единственная улика – и я ее забираю. Но теперь, Холмс, вы услышали правду и умрете с сознанием, что это я вас убил. Вы слишком многое вызнали о судьбе Виктора Сэвиджа, и потому я позаботился, чтобы вы ее разделили. Конец ваш близок, Холмс. Я посижу здесь и посмотрю, как вы умрете.

Холмс отозвался едва слышным шепотом.

– Что такое? – спросил Смит. – Включить газ? А, тени сгущаются? Хорошо, включу газ, чтобы лучше вас видеть. – Он пересек комнату, вспыхнул свет. – Что еще я могу сделать для вас, друг мой?

– Мне бы папиросу и спичку.

От радостного удивления я чуть не вскрикнул. Холмс говорил своим обычным голосом – тихим, пожалуй, но тем самым, хорошо мне знакомым. Последовала долгая пауза; я догадывался, что Калвертон-Смит в немом изумлении разглядывает моего друга.

– Что это значит? – произнес он наконец скрипучим голосом.

– Лучший способ сыграть роль – это сделаться тем, кого изображаешь, – ответил Холмс. – Клянусь, за три дня у меня во рту не побывало ни крошки и ни капли; впервые я утолил жажду, когда вы столь любезно поднесли мне стакан воды. Но больше всего я истомился по табаку. А, да вот они, папиросы. – (Я услышал, как чиркнула спичка.) – Так-то лучше. Эй-эй, что это там? Шаги друга?

Снаружи послышался топот, дверь открылась, вошел инспектор Мортон.

– Все в порядке, забирайте его, – сказал Холмс.

Последовали обычные формальности.

– Я арестую вас по обвинению в убийстве Виктора Сэвиджа, – прозвучало в заключение.

– Можете добавить: и в попытке убийства Шерлока Холмса. – Мой друг усмехнулся. – Инспектор, мистер Калвертон-Смит был так любезен, что избавил больного от беспокойства и сам зажег газ, тем самым подав вам сигнал. Кстати, в правом кармане пиджака у задержанного находится шкатулочка – ее бы лучше вынуть. Спасибо. На вашем месте я обращался бы с ней осторожно. Положите ее сюда. Она пригодится на судебном процессе.

Внезапно раздался шум, шарканье ног, затем лязг железа и крик боли.

– Вы только поранитесь, – предостерег инспектор. – А ну, стоять!

Щелкнули наручники.

– Подлая ловушка! – взвизгнул высокий голос. – Это вы, Холмс, будете сидеть на скамье подсудимых, не я. Он попросил меня прийти и оказать ему врачебную помощь. Я его пожалел и пришел. А теперь он, конечно, станет утверждать, будто я что-то сказал и подтвердил его безумные подозрения. Врите, Холмс, сколько угодно. Мое слово против вашего!

– Боже правый! – вскричал Холмс. – Я о нем совсем забыл. Мой дорогой Ватсон, тысяча извинений. Подумать только, у меня из головы вон! Представлять вас мистеру Калвертон-Смиту нет необходимости: как я понимаю, вы уже виделись нынче вечером. Внизу ждет кэб? Я последую за вами, как только оденусь. Наверно, в полицейском участке понадобятся мои показания… В жизни так не хотелось пить и есть. – За одеванием Холмс подкреплял себя стаканом кларета и печеньем. – Хотя, как вы знаете, существование мое далеко от размеренного и подобные оказии для меня не так страшны, как для большинства других людей. Мне было важно убедить миссис Хадсон, что я действительно болен. Она должна была внушить эту мысль вам, а вы в свою очередь – ему. Вы ведь не обижаетесь, Ватсон? Среди ваших многочисленных талантов не числится притворство, и, если бы я поделился с вами своей тайной, вы ни за что бы не сумели внушить Смиту, что он должен приехать немедленно, а ведь на этом был построен весь мой замысел. Зная его мстительную натуру, я нисколько не сомневался, что он явится полюбоваться на дело своих рук.

– Но ваше лицо, Холмс… ваш жуткий вид?

– Три дня поста не придают человеку очарования, Ватсон. Что до остального – все легко поправить с помощью губки. На лбу вазелин, в глазах белладонна, на скулах румяна, на губах короста из воска – эффект вполне убедительный. Иногда я подумываю написать монографию о симуляции болезней. Пара слов про полукроны, устриц, прочие посторонние предметы – и вот он, премилый бред.

– Но почему, если инфекции не было, вы не позволяли мне приблизиться?

– Ну что за вопрос, дорогой Ватсон? Почему вы решили, будто я не ценю ваши медицинские таланты? Разве мог я рассчитывать, что вы, с вашей проницательностью, примете меня за умирающего, если я подпущу вас ближе? Хотя я ослаб, пульс и температура у меня были нормальные. На расстоянии четырех ярдов я еще мог вас обмануть. Если бы у меня не получилось, кто привел бы ко мне Смита? Нет, Ватсон, не стоит трогать эту шкатулку. Если вы поглядите на нее сбоку, то увидите, где при открывании выпрыгивает острая, как зуб гадюки, пружина. Возьму на себя смелость предположить, что именно такое устройство отправило на тот свет беднягу Сэвиджа, который стоял между этим чудовищем и правами на недвижимость. Но мне, как вы знаете, поступает самая разнообразная корреспонденция, и я не забываю о бдительности. Я понимал: признания можно добиться, если я притворюсь, будто его замысел удался. Роль была сыграна со всем тщанием истинного артиста. Спасибо, Ватсон, без вашей помощи я не справлюсь с пиджаком. После визита в полицейский участок, думаю, будет нелишним заморить червячка в ресторане Симпсона.

VI

Исчезновение леди Франсес Карфэкс

– А почему турецкие? – полюбопытствовал мистер Шерлок Холмс, пристально изучая мои ботинки. Я сидел, откинувшись на спинку плетеного кресла, и мои вытянутые ноги привлекли его неизменно пытливое внимание.

– Английские, – ответил я слегка удивленно. – Купил их в магазине Латимера, на Оксфорд-стрит.

Холмс устало улыбнулся:

– Бани! Бани! Чем лучше расслабляющие и дорогие турецкие бани нашей бодрящей домашней ванны?

– Дело в том, что в последние дни я чувствовал себя одряхлевшим ревматиком. Турецкую баню мы, врачи, относим к действенным стимуляторам: это свежий толчок, который помогает очистить весь организм. Между прочим, Холмс, – продолжил я, – не сомневаюсь, что связь между моими ботинками и турецкой баней для логического ума совершенно очевидна, однако буду весьма вам обязан, если вы соблаговолите мне ее разъяснить.

– Цепочка рассуждений не столь уж темна, Ватсон, – сказал Холмс, и в глазах его вспыхнул озорной огонек. – Она относится к тому же простейшему разряду дедукции, который мне пришлось бы привести в качестве иллюстрации, если я задал бы вам вопрос: кто был вашим спутником в кэбе нынешним утром?

– Не могу согласиться, что новая иллюстрация служит объяснением, – ответил я довольно едко.

– Браво, Ватсон! Возражение, достойное настоящего логика. Давайте посмотрим, о чем шла речь. Возьмем последний пункт – кэб. У вас на левом плече и на левом рукаве пальто, как вы сами видите, брызги. Если бы вы сидели посередине хэнсома, то брызги, скорее всего, на вас бы не попали, а если бы и попали, то наверняка – с обеих сторон. Следовательно, вы сидели слева. И понятно, ехали не один.

– Да, это вполне очевидно.

– До нелепости просто, не правда ли?

– Но при чем тут ботинки и баня?

– Ребенку ясно. Шнурки вы обычно завязываете на один манер. Сейчас я вижу, что они завязаны замысловатым двойным узлом, а это вам несвойственно. Следовательно, вы их снимали. А кто их зашнуровал? Либо сапожник, либо прислужник в бане. Сапожника, по-видимому, следует исключить, поскольку ботинки у вас почти новые. Итак, что в остатке? Баня. Смешно, не так ли? Но при всем при том турецкая баня сослужила свою службу.

– А именно?

– По вашим словам, баня потребовалась ради встряски. Позвольте вам предложить таковую. Мой дорогой Ватсон, вас устроит Лозанна? Билеты первого класса, и все расходы оплачены с королевской щедростью.

– Великолепно! Но с чего бы это?

Холмс откинулся на спинку кресла и вынул из кармана записную книжку.

– На свете мало кто опасней, – начал он, – путешествующей без цели одинокой женщины. Она наиболее безобидное и нередко наиболее полезное из смертных существ, однако неминуемо возбуждает в окружающих тягу к преступлению. Она беспомощна. Кочует с места на место. У нее достаточно средств, чтобы переезжать из страны в страну и менять гостиницы одну за другой. Порой она теряется в лабиринте сомнительного рода пансионов и меблированных комнат. Она заблудший цыпленок в мире лисиц. Если ее сожрут, никто и не хватится. Весьма опасаюсь, что с леди Франсес Карфэкс случилась какая-то беда.

Этот внезапный переход от общего к частному меня несколько успокоил. Холмс, сверившись со своими записками, продолжал:

– Леди Франсес – единственный отпрыск прямой ветви рода покойного графа Рафтона. Поместье, как вы знаете, наследуется по мужской линии. Леди Франсес осталась со скудными средствами, однако ей принадлежат превосходные старинные испанские украшения из серебра и искусно ограненные бриллианты, к которым она необычайно привязана – даже слишком привязана, поскольку отказалась передать их на сохранение банкиру и всегда возит с собой. Довольно трогательная персона эта леди Франсес: красивая женщина, едва достигшая средних лет, однако, волею судеб, последний обломок флотилии, которая столь славилась всего лишь двадцать лет тому назад.

– Так что же с ней стряслось?

– А, что стряслось с леди Франсес? Жива она или нет? Разрешить эту задачу предстоит нам. Леди Франсес не изменяет своим привычкам и на протяжении четырех лет каждые две недели писала мисс Добни – бывшей гувернантке, которая давно отошла от дел и живет в Камберуэлле. Именно мисс Добни ко мне и обратилась. Почти пять недель никаких сообщений от леди Франсес не поступало. Последнее письмо было отправлено из отеля «Националь» в Лозанне. По-видимому, леди Франсес покинула отель, не оставив адреса. Родственники в беспокойстве и, поскольку они весьма состоятельны, не пожалеют денег, чтобы прояснить ситуацию.

– Мисс Добни – единственный источник сведений? У леди Франсес точно не было других корреспондентов?

– Есть один надежнейший источник, Ватсон. Это банк. Одинокие дамы должны на что-то существовать, и их банковские книжки – все равно что сжатые дневники. Она держит деньги в банке Сильвестера. Я просмотрел ее расходы. Предпоследний чек был выписан на оплату ее счета в Лозанне, однако сумма была достаточно крупная и на руках у нее, вероятно, осталась наличность. С тех пор был выписан еще только один чек.

– Кому и где?

– Мисс Мари Девин. Указаний на то, где был выписан этот чек, нет. Наличность выдана в Лионском кредитном банке в Монпелье менее трех недель назад. Сумма – пятьдесят фунтов.

– Кто такая мисс Мари Девин?

– Это мне также удалось установить. Мисс Мари Девин была служанкой леди Франсес Карфэкс. Почему леди Франсес выписала ей этот чек, до сих пор неясно. Не сомневаюсь, впрочем, что ваши изыскания очень скоро вскроют истину.

– Мои изыскания?

– Почему вам и предстоит оздоровительная экспедиция в Лозанну. Вы же знаете, я не могу оставить Лондон, пока старику Абрахамсу грозит такая опасность. Кроме того, мне вообще лучше не покидать Англии. Скотленд-Ярду меня будет недоставать, и в криминальной среде начнутся нездоровые волнения. Отправляйтесь, мой дорогой Ватсон, и если мою скромную консультацию можно оценить по безумной ставке два пенса за слово, вы сможете получать ее круглосуточно телеграфом на континенте.

Двумя днями позже я оказался в Лозанне, где меня очень любезно встретил месье Мозер, хорошо известный управляющий отелем «Националь». Он сообщил мне, что леди Франсес провела в отеле несколько недель. Вызывала всеобщую симпатию. Лет ей не более сорока. Она по-прежнему миловидна и сохраняет все признаки былой красоты. Месье Мозер понятия не имел о ценных украшениях, однако, по словам горничных, дорожный сундук в спальне постоялицы всегда был тщательно заперт. Мари Девин, служанка, пользовалась не меньшей популярностью, чем ее хозяйка. Она помолвлена с одним из старших официантов отеля, и узнать ее адрес нетрудно: Монпелье, рю де Траян, 11. Я записал добытые сведения не без гордости, чувствуя, что по проворству не уступил самому Холмсу.

Загадкой оставалось только одно: что побудило леди Франсес к внезапному отъезду? Жизнь в Лозанне ее вполне устраивала. Судя по всему, она намеревалась провести весь сезон в своих роскошных апартаментах с видом на озеро. Однако уехала, предупредив о своем отбытии только за день, из-за чего ей пришлось впустую потратиться на оплату недельной аренды. Догадку выдвинул только Жюль Вибар, возлюбленный служанки. Он связал неожиданный отъезд леди Франсес с визитом в отель дня за два до того высокого смуглого бородача. «Un sauvage – un veritable sauvage!»[7] – вскричал Жюль Вибар. Этот человек обитал где-то в городе. Видели, как он долго беседовал с мадам на прогулке у озера. Потом явился в отель. Мадам отказалась его принять. Это был англичанин, но имя его не записали. Мадам покинула гостиницу почти тотчас же. Жюль Вибар и, что существенней, его возлюбленная, полагали, что между этим визитом и ее отъездом существует прямая связь. Только один вопрос Жюль не захотел обсуждать: почему Мари ушла от своей хозяйки. Об этом он не мог или не желал говорить. Если мне нужно это узнать, я должен поехать в Монпелье и спросить саму Мари.

Тем закончилась первая глава моего расследования. Вторая была посвящена поискам места, куда из Лозанны направилась леди Франсес Карфэкс. Отъезд был отчасти засекречен, и это подтверждало мысль о том, что она покинула отель с намерением сбить кого-то со следа. Если не так, то почему ее багаж не был помечен ярлыком с надписью «Баден»? Как багаж, так и она сама достигли водного курорта на Рейне кружным путем. Эти сведения я выудил у служащего местной конторы Кука. Затем отправился в Баден, сообщив Холмсу о моих успехах, и получил в ответ одобрительную телеграмму, изрядно приправленную юмором.

Поиски в Бадене не затянулись. Леди Франсес пробыла в отеле «Энглишер Хоф» две недели. Там она завязала знакомство с доктором Шлессингером, миссионером из Южной Америки, и его женой. Как большинство одиноких дам, леди Франсес находила утешение в религии и уделяла ей много времени. Незаурядная личность доктора Шлессингера, его поглощенность своим призванием и то обстоятельство, что он выздоравливал после болезни, которую подхватил, исполняя свой апостольский долг, произвели на нее глубокое впечатление. Она помогала миссис Шлессингер в уходе за святым, который постепенно шел на поправку. Доктор, по описанию хозяина отеля, проводил день в шезлонге на веранде, а дамы сидели по обеим сторонам. Доктор работал над картой Святой Земли, где особое внимание уделялось царству мадианитян, о которых он писал монографию. В конце концов, заметно поправив здоровье, доктор вернулся с супругой в Лондон, а леди Франсес к ним присоединилась. Это произошло тремя неделями раньше, и с тех пор управляющий отелем ничего о них не слышал. Что касается Мари, она уехала за несколько дней до того, заливаясь слезами и сообщив другим служанкам о том, что навсегда оставляет свое место. Перед отъездом доктор Шлессингер полностью оплатил совокупный счет.

– Кстати, – сказал владелец гостиницы, – вы не единственный друг леди Франсес Карфэкс, который о ней спрашивает. Примерно неделю назад к нам приходил человек, ею интересовавшийся.

– Он назвал себя?

– Нет, но он англичанин, хотя и необычного типа.

– Дикарь? – По методу моего друга я связал факты между собой.

– Именно! Очень точное определение. Грузный, бородатый, загорелый детина – он уместнее смотрелся бы в каком-нибудь трактире для фермеров, чем в фешенебельном отеле. Надо думать, тяжелого, свирепого нрава, и ссориться с ним вышло бы себе дороже.

Наконец-то тайна начала проясняться: так, когда рассеивается туман, отчетливее видны фигуры прохожих. Добрую, набожную леди гонит с места на место зловещий неумолимый незнакомец. Она его боится, иначе не бежала бы из Лозанны. Он погнался за ней. Рано или поздно он ее настигнет. Или уже настиг? И этим объясняется ее затянувшееся молчание? Могут ли добрые супруги, ставшие компаньонами леди Франсес, оградить ее от насилия или шантажа? Что за чудовищная цель, какой хитрый умысел таятся за этим упорным преследованием? На эти вопросы мне и предстояло ответить.

Я написал Холмсу отчет, продемонстрировав, как просто и уверенно мне удалось добраться до сути дела. В ответ получил от него телеграмму с просьбой дать описание левого уха доктора Шлессингера. Чувство юмора у Холмса проявляется своеобразно и порой оскорбительно, а потому эту неуместную шутку я обошел молчанием. Собственно говоря, его послание пришло, когда я уже прибыл в Монпелье в поисках служанки Мари.

Я без труда нашел бывшую горничную и разузнал все, что ей было известно. Она преданно служила своей госпоже, которую оставила, только убедившись, что та в добрых руках; кроме того, ввиду скорой свадьбы им пришлось бы расстаться в любом случае. Мари с огорчением признала, что во время их пребывания в Бадене леди Франсес выказывала по отношению к ней некоторую раздраженность и однажды даже строго ее допросила, словно питала сомнения в ее честности; это сделало их расставание легче, чем оно было бы при других обстоятельствах. Леди Франсес преподнесла ей пятьдесят фунтов в качестве свадебного подарка. Как и я, Мари с глубоким недоверием отнеслась к незнакомцу, заставившему ее хозяйку покинуть Лозанну. Она собственными глазами видела, как он грубо схватил леди Франсес за запястье на променаде у озера. Это человек яростный и страшный. Мари полагала, что только из-за страха перед ним леди Франсес и согласилась сопровождать супругов Шлессингер в Лондон. Сама она никогда об этом с Мари не заговаривала, однако многие признаки убедили служанку, что ее хозяйка жила в постоянном нервном напряжении. Едва упомянув об этом, Мари вдруг вскочила с кресла, и на лице у нее выразились удивление и страх.

– Взгляните! – вскричала она. – Негодяй не угомонился! Это тот самый, о ком я говорила.

Через открытое окно гостиной я увидел смуглого верзилу со щетинистой черной бородой, который медленно шел посередине улицы и внимательно вглядывался в номера домов. Было ясно, что он, по моему примеру, выслеживает служанку. Повинуясь неодолимому порыву, я выбежал из дома и подскочил к нему с вопросом:

– Вы англичанин?

– И что, если так? – злобно осклабился он.

– Можно узнать ваше имя?

– Нельзя! – отрубил он.

Положение было неловкое, но чаще всего лучше действовать напрямик.

– Где леди Франсес Карфэкс?

Он уставился на меня в изумлении.

– Что вы с ней сделали? Почему ее преследовали? Требую от вас ответа!

Он взревел от ярости и бросился на меня, как тигр. В поединках я одерживал верх над многими, но этот громила обладал необычайной силой и не помнил себя от бешенства. Он стиснул мне горло, и я уже начал терять сознание, когда из cabaret[8] напротив выскочил небритый ouvrier[9] в синей блузе и дубинкой ударил моего противника по руке, что заставило того разжать хватку. Минуту он стоял, кипя гневом и раздумывая, не возобновить ли атаку. Потом с недовольной гримасой оттолкнул меня и вошел в дом, где я только что побывал. Я повернулся, чтобы поблагодарить моего спасителя, стоявшего на проезжей части дороги.

– Да, Ватсон, – заговорил тот, – хорошенькую вы тут устроили неразбериху! Думаю, нам лучше вместе вернуться в Лондон ночным экспрессом.

Часом позже Шерлок Холмс, вновь, как всегда, элегантно одетый, сидел в моем номере в гостинице. Его неожиданное и своевременное появление объяснялось чрезвычайно просто: посчитав возможным покинуть Лондон, он решил перехватить меня в следующей очевидной точке моего маршрута. Переодевшись рабочим, он засел в cabaret, ожидая моего прихода.

– Вы провели на редкость стройное расследование, мой дорогой Ватсон, – резюмировал Холмс. – Не припомню ни единой грубой ошибки, которой вы бы не допустили. Главный итог вашей деятельности – вы всех переполошили и ничего не выяснили.

– Возможно, и вы бы не справились лучше, – с горечью отозвался я.

– Слово «возможно» тут неуместно. Я справился лучше. В одном отеле с вами остановился достопочтенный Филип Грин. Быть может, он посодействует нам в более успешном расследовании.

На подносе нам подали визитную карточку, вслед за которой появился тот самый бородатый мерзавец, напавший на меня посреди улицы. Увидев меня, он вздрогнул:

– Что такое, мистер Холмс? Я получил вашу записку и пришел. Какое отношение имеет этот человек к нашему делу?

– Это мой старинный друг и коллега – доктор Ватсон, помогающий нам в расследовании.

Незнакомец протянул мне огромную загорелую руку с короткими извинениями:

– Надеюсь, не причинил вам вреда. Когда вы обвинили меня в покушении на леди Франсес, я потерял над собой контроль. Но, честно говоря, в эти дни я за себя не отвечаю. Нервы у меня напряжены до предела. Однако, что происходит, мне совершенно непонятно. Прежде всего хочется узнать, мистер Холмс, откуда вообще вы прослышали о моем существовании?

– Я связался с мисс Добни, гувернанткой леди Франсес.

– Старушка Сьюзен Добни в домашнем чепце! Отлично ее помню.

– И она вас помнит. Было это давно – до того, как вы предпочли отправиться в Южную Африку.

– А, вижу, вы все обо мне знаете. Мне незачем что-то от вас скрывать. Клянусь вам, мистер Холмс, не было на свете человека, который любил бы так беззаветно, как я любил Франсес. Да, я был тогда необузданным юнцом, хотя и не хуже многих других моих ровесников. Но помыслы Франсес были чисты как снег. Она на дух не переносила даже малейшей грубости. Поэтому, когда до нее дошли слухи о моем поведении, она больше не захотела меня видеть. И, однако, она меня любила – не диковина ли? – любила настолько, что оставалась одинокой всю свою жизнь единственно из-за меня. Минули годы, и когда я сколотил состояние в Барбертоне, то подумал, не поискать ли Франсес: быть может, сердце ее смягчится. Я знал, что она все еще не замужем, нашел ее в Лозанне и старался изо всех сил умилостивить. Мне показалось, она начала уступать моему напору, но сильная воля возобладала, и когда я снова явился в отель, то услышал о ее отъезде. Я последовал за Франсес до Бадена, а потом выяснил, что ее служанка здесь, в Монпелье. У меня грубая натура, я недавно вернулся из краев, где царят грубые нравы, и, как только доктор Ватсон обратился ко мне со своим вопросом, я на мгновение потерял голову. Но, ради бога, скажите, что с леди Франсес?

– Вот это нам и предстоит выяснить, – произнес Холмс с необычайной для него серьезностью. – Где вы остановились в Лондоне, мистер Грин?

– В отеле «Лэнгем».

– Тогда порекомендую вам вернуться туда и быть готовым на случай, если вы мне понадобитесь. Не хотел бы поощрять ложные надежды, но будьте уверены, что мы предпримем все возможное ради безопасности леди Франсес. Большего сказать я пока не в силах. Оставляю вам эту карточку, чтобы вы могли держать с нами связь. А теперь, Ватсон, если вы упакуете свои вещи, я отправлю миссис Хадсон телеграмму с просьбой блеснуть своим мастерством для встречи двух голодных путешественников завтра в семь тридцать утра.

На Бейкер-стрит нас ожидала телеграмма. Холмс прочитал ее и с радостным возгласом перекинул мне. «Искромсано или оторвано», – говорилось в весточке, отправленной из Бадена.

– Что это значит? – спросил я.

– Очень многое, – ответил Холмс. – Вспомните мой с виду неуместный вопрос относительно левого уха преподобного джентльмена. Вы на него не ответили.

– Я уехал из Бадена и не мог в это вникать.

– Вот-вот. Поэтому я направил точно такую же телеграмму управляющему отелем «Энглишер Хоф», чей ответ лежит перед вами.

– И что из него следует?

– Из него следует, дружище Ватсон, что мы имеем дело с исключительно ловким и опасным субъектом. Преподобный доктор Шлессингер, миссионер из Южной Америки, не кто иной, как Святоша Питерс, один из самых бесстыдных проходимцев, когда-либо рожденных Австралией, а там – даром что страна молодая – отпетых типов хватает. Питерс специализируется на обмане одиноких дам, играя на их религиозных чувствах; его так называемая супруга, англичанка по фамилии Фрэзер, – достойная сообщница. Его тактика помогла мне установить подлинную личность, а физический изъян – Питерс был жестоко избит в пьяной драке в аделаидской пивной в восемьдесят девятом году – подтвердил мои подозрения. Несчастная леди находится в руках самой зловещей парочки, которая, Ватсон, не остановится ни перед чем. Весьма вероятно, что ее уже нет в живых. Если это не так, ее, несомненно, держат в заточении и она не может написать мисс Добни или прочим друзьям. Не исключено, что она так и не добралась до Лондона или же его миновала. Впрочем, первое неправдоподобно: благодаря системе регистрации иностранцам не так-то просто шутить с континентальной полицией; второе также невозможно, поскольку эти мошенники вряд ли нашли бы другое место, где можно подолгу держать человека взаперти. Интуиция подсказывает мне, что она в Лондоне, однако, где именно, определить невозможно, поэтому наши следующие шаги очевидны: давайте пообедаем и будем спасать свои души терпением. Попозже вечером я прогуляюсь до Скотленд-Ярда и переговорю с нашим другом Лестрейдом.

Однако усилия как официальной полиции, так и собственной небольшой, но весьма эффективной агентурной сети Холмса оказались недостаточны, чтобы разгадать тайну. Среди миллионных толп Лондона три человека, которых мы разыскивали, канули в неизвестность, будто никогда и не существовали. Объявления не нашли никакого отклика. Ни одна нить ни к чему не привела. Все криминальные прибежища, которые мог навестить Шлессингер, были обысканы – и впустую. Велась слежка за его давними сообщниками, но они держались от него в стороне. Затем внезапно, после недели томительного ожидания, мелькнул проблеск надежды. В ломбарде Бевингтона на Вестминстер-роуд была заложена усыпанная бриллиантами серебряная подвеска старинной испанской работы. Закладчиком был рослый, чисто выбритый человек, по виду священник. Его имя и адрес были явно фальшивыми. На его ухо не обратили внимания, но описание внешности точно соответствовало Шлессингеру.

Наш бородатый друг из отеля «Лэнгем» заходил к нам трижды, чтобы узнать новости, а в третий раз – спустя час после того, как поступило последнее сообщение. На его громадном теле одежда висела как на вешалке. Казалось, тревога пожирает его изнутри.

– Дайте мне хоть какое-нибудь задание! – жалобно твердил он.

Наконец-то Холмс мог исполнить его просьбу.

– Он начал закладывать драгоценности. Теперь он от нас не уйдет.

– Не означает ли это, что с леди Франсес случилось какое-то несчастье?

Холмс мрачно покачал головой:

– Если они до сих пор держат свою пленницу в заточении, ясно, что освободить ее они могут только ценой собственного краха. Мы должны готовиться к худшему.

– Что я могу предпринять?

– Им знакома ваша внешность?

– Нет.

– Возможно, Шлессингер обратится далее в другой ломбард. В этом случае мы должны начинать заново. Впрочем, ему назначили хорошую цену и не задали никаких вопросов, поэтому если он нуждается в наличности, то надо полагать, вернется к Бевингтону. Я передам им через вас записку, и они разрешат вам устроить в лавке слежку. Если Шлессингер туда явится, неотступно следуйте за ним. Но с величайшей осторожностью, а главное – без малейшего насилия. Полагаюсь на ваше честное слово, что вы не предпримете ни единого шага без моего ведома и согласия.

Два дня от достопочтенного Филипа Грина (должен упомянуть, что он был сыном прославленного адмирала, который командовал флотом в Азовском море во время Крымской войны) не поступало никаких известий. На третий день вечером он ворвался в нашу гостиную, дрожа от возбуждения каждым мускулом своей внушительной фигуры.

– Попался! Попался! – восклицал он.

Слова от волнения он выпаливал бессвязно. Холмс постарался его успокоить и усадил в кресло.

– Что ж, давайте, расскажите все по порядку.

– Она появилась всего час назад. На этот раз пришла жена, принесла подвеску – в пару к предыдущей. Высокая, бледнолицая женщина с хитрющими глазами.

– Та самая леди, – заметил Холмс.

– По выходе из конторы я последовал за ней. Она пошла по Кеннингтон-роуд, я не отставал. Затем она вошла в одну из лавок. Мистер Холмс, это была лавка гробовщика.

Мой компаньон вздрогнул.

– Дальше? – спросил он дрожащим голосом, который выдавал пылкую натуру, упрятанную под холодной, бесстрастной маской.

– Она обратилась к женщине, стоявшей за прилавком. Я вошел следом и услышал ее слова: «Слишком долго» – или что-то в этом роде. Женщина начала извиняться: «Он был бы уже готов, но размер необычный, поэтому времени на работу потребовалось больше». Тут обе замолчали и оглянулись на меня. Мне пришлось задать какой-то вопрос и удалиться.

– Вы вели себя как надо. Что дальше?

– Посетительница вышла из лавки, но я укрылся в дверном проеме. По-видимому, она что-то заподозрила и внимательно огляделась. Затем подозвала кэб и села в него. Мне посчастливилось тотчас поймать другой и погнаться за ней. Она вышла у дома тридцать шесть на Поултни-Сквер в Брикстоне. Я проехал дальше, оставил кэб на углу площади и стал следить за домом.

– Кого-нибудь увидели?

– Свет горел только в окнах на нижнем этаже. Штора была опущена, и за ней я ничего не мог разглядеть. Постоял, раздумывая, что делать дальше, но тут подъехал крытый фургон с двумя седоками. Они спустились на землю, вытащили что-то из фургона и понесли к входной двери. Мистер Холмс, это был гроб.

– Ага!

– Я чуть было не ринулся следом. Дверь отворилась, и мужчины вошли в дом со своей ношей. Впустила их женщина. Она заметила меня и, думаю, узнала. Я увидел, как она вздрогнула и поспешно захлопнула дверь. Помня о данном вам обещании, я поторопился к вам.

– Поработали вы отлично, – произнес Холмс, нацарапав несколько слов на клочке бумаги. – Действовать в рамках закона мы можем, только имея на руках ордер, и вы наилучшим образом поможете делу, если отправитесь к властям и добудете таковой. Наверное, возникнут затруднения, но полагаю, что продажа драгоценностей – достаточно весомый повод. Лестрейд позаботится обо всех формальностях.

– Но они тем временем могут с ней расправиться. Иначе зачем гроб и для кого он предназначен, если не для леди Франсес?

– Мы делаем все возможное, мистер Грин. Не станем терять ни минуты. Положитесь на нас. Итак, Ватсон, – добавил он после того, как наш клиент удалился чуть ли не бегом, – теперь привлечены и официальные силы. Мы, как обычно, поступаем на свой страх и риск и должны следовать собственному плану. Ситуация настолько отчаянная, что оправданы самые крайние меры. Необходимо как можно быстрее добраться до Поултни-Сквер.

– Попытаемся уяснить ситуацию, – заговорил Холмс, пока мы мчались мимо зданий парламента и далее через Вестминстерский мост. – Эти нелюди уговорами заманили несчастную леди Франсес в Лондон, предварительно разлучив с преданной служанкой. Если она писала письма, преступники их перехватили. С помощью сообщника наняли меблированный дом. Вселившись туда, сделали леди Франсес своей узницей и завладели драгоценностями, что и было их целью с самого начала. И уже начали частично распродавать, посчитав это безопасным, поскольку им и в голову не приходит, будто кто-то заинтересован в судьбе их пленницы. Если она окажется на свободе, то, вне сомнения, их изобличит. Следовательно, выйти на свободу она не должна. Но держать ее вечно под замком они не в состоянии. А потому единственный для них выход – убийство.

– Увы, кажется, это так.

– Попытаемся рассуждать несколько иначе. Если прослеживать две различные цепочки рассуждений, Ватсон, между ними рано или поздно обнаружится точка пересечения, которая и приблизит нас к истине. Начнем сейчас не с леди Франсес, а с гроба и будем двигаться от конца к началу. Боюсь, происшедшее со всей непреложностью доказывает, что леди Франсес мертва. Этот факт указывает также на традиционные похороны, с должным медицинским свидетельством и официальным разрешением. Если бы леди была просто-напросто убита, ее зарыли бы где-нибудь в саду. Однако похороны проходят открыто и по правилам. Что это означает? Бесспорно одно: они уморили ее так, что ввели доктора в обман, симулировав естественную кончину – возможно, от отравления. Однако очень странно, что они решились допустить к ней доктора, если, конечно, он тоже не сообщник, что крайне маловероятно.

– Могли они подделать медицинское свидетельство?

– Рискованно, Ватсон, очень рискованно. Нет, не думаю, что они на это пошли. Кэбмен, стойте! Это, очевидно, лавка гробовщика: ломбард мы уже проехали. Не заглянете ли туда, Ватсон? Ваша внешность внушает доверие. Спросите, на какое время назначены завтрашние похороны на Поултни-Сквер.

Женщина за прилавком сразу ответила, что похороны состоятся в восемь часов утра.

– Как видите, Ватсон, никаких тайн, все делается открыто! Несомненно, формальности как-то удалось уладить, и они полагают, что опасаться им нечего. Что ж, у нас теперь нет выбора, кроме прямой лобовой атаки. Вы вооружены?

– Моя трость со мной!

– Ну-ну, тогда нас не одолеть. «И трижды тот вооружен, кто прав». Мы попросту не можем дожидаться полиции и скрупулезно блюсти законность. Кэбмен, вы свободны. А теперь, Ватсон, попытаем счастья вместе, как это не раз бывало в прошлом.

Холмс громко позвонил в дверь большого темного дома в центральной части Поултни-Сквер. Дверь тотчас же отворилась, и на фоне слабо освещенной прихожей обрисовалась фигура высокой женщины.

– Что вам угодно? – резко спросила она, вглядываясь в темноту.

– Мне необходимо переговорить с доктором Шлессингером, – ответил Холмс.

– Такого здесь нет, – отрезала женщина и попыталась захлопнуть дверь, но Холмс придержал ее ногой.

– Все равно, я хочу видеть человека, который здесь проживает, каким бы именем он ни назывался, – твердо заявил Холмс.

Женщина заколебалась. Потом распахнула дверь со словами:

– Ладно, входите! Не родился тот человек, с которым мой муж побоялся бы встретиться лицом к лицу. – Она затворила за нами дверь и провела в гостиную справа от прихожей, потом зажгла газ и со словами: – Мистер Питерс будет сию минуту, – ушла.

Тут она оказалась права: не успели мы осмотреться по сторонам пыльного и траченного молью жилища, как дверь отворилась и в гостиную легким шагом вошел крупный, чисто выбритый мужчина с плешивой головой. У него было большое красное лицо с обвислыми щеками; маске напускного благодушия противоречил свирепый, жестко очерченный рот.

– Здесь явно какая-то ошибка, джентльмены, – заговорил он елейным, умиротворяющим тоном. – Думаю, вы ошиблись адресом. Возможно, если вы пройдете по улице дальше…

– Довольно, у нас нет времени, чтобы терять его попусту, – решительно объявил мой компаньон. – Вы Генри Питерс из Аделаиды, а не столь давно – преподобный доктор Шлессингер из Бадена и Южной Америки. Я так же уверен в этом, как в том, что меня зовут Шерлок Холмс.

Питерс (я буду именовать его так) вздрогнул и тяжелым взглядом уставился на своего грозного преследователя.

– Признаюсь, ваше имя меня не пугает, – хладнокровно произнес он. – Если совесть у человека чиста, ему не о чем волноваться. Что у вас за дело у меня в доме?

– Я хочу знать, как вы обошлись с леди Франсес Карфэкс, которую привезли с собой из Бадена.

– Буду весьма вам обязан, если вы сообщите мне, где эта леди сейчас находится, – невозмутимо ответствовал Питерс. – Она задолжала мне около сотни фунтов, и мне нечем возместить эту сумму, кроме как парой бросовых подвесок, на которые в ломбарде и глядеть-то не хотели. Она привязалась к миссис Питерс и ко мне в Бадене (я действительно носил тогда другое имя) и не отставала от нас до самого Лондона. Я оплатил ее счет и билет. В Лондоне она от нас ускользнула и, повторяю, оставила в качестве залога эти старомодные побрякушки. Найдите ее, мистер Холмс, и я ваш должник.

– Я и намерен ее найти, – заявил Шерлок Холмс. – Обыщу ваш дом сверху донизу, пока не найду.

– А у вас есть ордер?

Холмс наполовину вытащил из кармана револьвер:

– За неимением лучшего пока сойдет и этот.

– О, да вы обыкновенный взломщик!

– Можете меня так и описать, – весело отозвался Холмс. – Мой напарник также отпетый головорез. Вдвоем мы собираемся обшарить ваш дом.

Наш противник приотворил дверь:

– Позови полисмена, Энни!

Из коридора послышался шелест женских юбок, входная дверь открылась и захлопнулась.

– Времени, Ватсон, у нас немного, – поторопил меня Холмс. – Питерс, если вы попытаетесь нам воспрепятствовать, схлопочете пулю. Где гроб, доставленный к вам на дом?

– Зачем вам понадобился гроб? Он занят. В нем лежит мертвое тело.

– Я должен увидеть это тело.

– И не думайте, я вам не позволю!

– Обойдемся без позволения.

Резким движением Холмс оттолкнул Питерса и шагнул в коридор. Перед нами оказалась приоткрытая дверь. Мы вошли в столовую. На столе, под полузажженным канделябром, стоял гроб. Холмс включил газовый светильник и поднял крышку. На дне глубокого гроба лежала фигура, похожая на мумию. Отблески света упали на дряхлое, высохшее лицо. Никакое чудовищное обращение, никакая голодовка или болезнь не могли бы превратить все еще прекрасную леди Франсес в этот изможденный труп. На лице Холмса выразилось изумление, сменившееся радостью.

– Слава богу! – пробормотал он. – Это не она.

– На этот раз вы жестоко промахнулись, мистер Шерлок Холмс, – усмехнулся Питерс, вошедший в комнату вслед за нами.

– Кто она?

– Что ж, коли вам угодно знать, это старая няня моей жены по имени Роуз Спендер. Мы нашли ее в лечебнице брикстонского работного дома. Привезли сюда, вызвали доктора Хорсома (дом тринадцать на Фербэнк-Виллас; будьте любезны, запишите адрес, мистер Холмс!) и окружили заботой, как подобает христианам. На третий день больная скончалась (согласно медицинскому свидетельству, от старческого упадка сил), но это всего лишь мнение доктора, а вам, разумеется, вся подноготная известна лучше. Мы поручили организовать похороны фирме «Стимсон и Компания» с Кеннингтон-роуд, они состоятся завтра в восемь утра. У вас есть к чему придраться, мистер Холмс? Вы сели в лужу, так признайтесь же в этом. Я многое бы отдал за фотографию вашего изумленного лица, когда вы отодвинули крышку гроба, ожидая увидеть там леди Франсес Карфэкс, а обнаружили всего лишь бедную нищую старуху девяноста лет.

Выслушивая насмешки своего противника, Холмс сохранял полнейшее хладнокровие, однако его стиснутые кулаки выдавали сильнейшее раздражение.

– Я собираюсь обыскать ваш дом, – повторил он.

– Как бы не так! – воскликнул Питерс, заслышав в коридоре женский голос и тяжелые шаги. – Увидим-увидим. Прошу вас, господа, сюда. Эти люди силой вторглись в мой дом, и я никак не могу от них избавиться. Помогите мне их выдворить.

На пороге стояли полицейский сержант и констебль. Холмс вынул из кармана свою визитную карточку:

– Здесь указаны мое имя и адрес. А это мой друг, доктор Ватсон.

– Помилуйте, сэр, мы отлично вас знаем, – сказал сержант, – но вам нельзя находиться здесь без ордера на обыск.

– Конечно нельзя. Я вполне это понимаю.

– Арестуйте его! – закричал Питерс.

– Нам известно, где найти этого джентльмена, если потребуется, – веско произнес сержант. – Но вам придется уйти, мистер Холмс.

– Да, Ватсон, нам придется уйти.

Минуту спустя мы вновь очутились на улице. Холмс был бесстрастен, как всегда, но я кипел от ярости и унижения. Нас догнал сержант:

– Простите, мистер Холмс, но закон есть закон.

– Совершенно верно, сержант, вы не могли поступить иначе.

– Думаю, для визита сюда у вас были серьезные основания. Если я чем-то могу помочь…

– Пропала дама, сержант, и мы полагаем, что она находится в этом доме. Вскоре я ожидаю ордер.

– Тогда я продолжу вести наблюдение, мистер Холмс. Если будут новости, я непременно дам вам знать.

Шел только десятый час вечера, и мы возобновили наши поиски. Сначала мы направились в лечебницу брикстонского работного дома, где подтвердилось, что несколько дней тому назад туда действительно явилась сердобольная супружеская пара, признала в полубезумной старухе бывшую служанку и добилась разрешения забрать ее с собой. Известие о ее смерти никого не удивило.

Следующим на очереди был доктор Хорсом. Да, его вызывали к женщине, умиравшей от старческого упадка сил, он присутствовал при ее кончине и оформил свидетельство в соответствии с правилами. «Уверяю вас, что все произошло совершенно естественным образом, и домыслам о нечестной игре нет места», – сказал доктор. Ничто в доме не вызвало у него подозрений; единственное, что ему показалось странным, – отсутствие у столь состоятельных людей какой-либо прислуги. Больше доктору добавить было нечего.

Под конец мы посетили Скотленд-Ярд. Процедура получения ордера на обыск повлекла за собой трудности. Задержка была неизбежна. Подпись магистрата нельзя было получить ранее утра. Холмсу предстояло зайти туда около девяти, после чего отправиться с Лестрейдом на место. Этим завершился день, но около полуночи явился наш друг сержант с сообщением, что видел в окнах большого темного дома мелькавшие огоньки, однако никто из дома не выходил и никто туда не входил. Нам оставалось только набраться терпения и дожидаться утра.

Шерлок Холмс был слишком взбудоражен; разговаривать с ним было невозможно, заснуть он тоже не мог. Когда я ушел, он беспрерывно курил, сдвинув свои густые темные брови, и постукивал длинными нервными пальцами по ручкам кресла, мысленно перебирая все возможные разгадки этой тайны. Ночью я не единожды слышал, как он бродил по квартире. Наконец утром, только-только я успел проснуться, Холмс ворвался ко мне в комнату. Он был в халате, но по его бледному, с глубоко запавшими глазами лицу я понял, что он провел бессонную ночь.

– На какое время назначены похороны? На восемь, не так ли? – торопливо спросил он. – Что ж, сейчас двадцать минут восьмого. Силы небесные, Ватсон, что стряслось с разумом, которым наделил меня Господь? Быстрее, дружище, быстрее! Это вопрос жизни и смерти – сто шансов за смерть против одного за жизнь. Никогда не сумею себе простить, никогда, если мы опоздаем!

Не прошло и пяти минут, как мы уже мчались в хэнсоме по Бейкер-стрит. Однако даже при такой скорости мы миновали Биг-Бен, когда на часах было уже тридцать пять минут восьмого, а когда мы вылетели на Брикстон-роуд, пробило восемь. Но опоздали не только мы. Десятью минутами позже назначенного часа катафалк все еще стоял у входа в дом, и как только наша взмыленная лошадь с ним поравнялась, на пороге появились три человека, несшие гроб. Холмс ринулся вперед и преградил им путь.

– Назад! – вскричал он, упершись рукой в грудь переднего носильщика. – Немедленно несите гроб обратно!

– Какого дьявола? Где ваш ордер, сколько мне можно спрашивать? – завопил разъяренный Питерс, чье широкое багровое лицо появилось за дальним краем гроба.

– Ордер скоро прибудет. Гроб должен оставаться в доме до этого времени.

Властный тон Холмса подействовал на носильщиков. Питерс поспешно исчез в доме, и они начали выполнять новые указания.

– Скорее, Ватсон, скорее! Вот отвертка, – восклицал Холмс, когда гроб водрузили на стол. – А вы берите эту! Соверен тому, кто снимет крышку за минуту! Никаких вопросов – живее, живее! Отлично! Долой этот шуруп! Ну, еще один! Еще! Взялись за крышку! Поддается! Поддается! Ага, вот и готово!

Совместными усилиями мы сняли крышку с гроба. Тут же нас обволок донесшийся изнутри одуряющий мощный запах хлороформа. В гробу лежало тело; голова была обложена ватой, пропитанной наркотическим составом. Холмс сорвал покров, и нашим глазам предстало застывшее одухотворенное лицо красивой женщины средних лет. Холмс мгновенно подхватил женщину и усадил ее.

– Она жива, Ватсон? Есть ли в ней хоть искорка жизни? Не может быть, чтобы мы опоздали!

Целых полчаса казалось, что мы действительно опоздали. То ли от удушья, то ли от губительных паров хлороформа леди Франсес, как представлялось, ступила за последний порог. Потом наконец, с помощью искусственного дыхания, инъекций эфира и всевозможных мер, доступных медицине, ее веки слегка вздрогнули, зеркало чуть-чуть затуманилось – жизнь медленно, но возвращалась! К дому подъехал кэб, и Холмс, отодвинув штору, выглянул в окно.

– Прибыл Лестрейд с ордером, – сказал он. – Обнаружит, что птички улетели. А здесь, – добавил он, заслышав в коридоре тяжелую торопливую поступь, – найдется человек, у которого больше прав выхаживать эту даму, нежели у нас. Доброе утро, мистер Грин. Думаю, чем скорее мы перенесем леди Франсес отсюда, тем лучше. Похоронная церемония может продолжаться, и бедная старушка, которая все еще лежит в этом гробу, отправится к месту своего последнего упокоения в одиночестве.

– Если вы возьмете на себя труд внести этот случай в свои анналы, мой дорогой Ватсон, – внушал мне вечером Холмс, – то он должен послужить примером временного помрачения, от которого не застрахован даже самый гармоничный ум. Подобные промахи свойственны всем смертным, но достойны истинного преклонения те, кто способен их распознать и исправить. Думаю, что с оговорками я могу причислить себя к таковым. Всю ночь меня неотступно преследовала мысль, что я ухватил какую-то ниточку, заметил какую-то странную оговорку, сделал любопытное наблюдение – и легкомысленно все это отверг. Но потом внезапно, в предрассветном сумраке, мне вспомнилась одна фраза. Ее произнесла жена гробовщика, а передал ее нам Филип Грин. «Он был бы уже готов, но размер необычный, поэтому времени на работу потребовалось больше». Речь шла о гробе. Нестандартной величины. Это могло означать только одно: гроб делался по особому заказу. Но зачем? Для чего? Тогда мне тотчас же припомнился глубокий гроб с лежавшей на его дне иссохшей фигуркой. Почему понадобился такой большой гроб для столь крошечного тела? Оставить место для второго трупа. Оба были бы похоронены по одному свидетельству. Все это было бы совершенно ясно, если бы я временно не ослеп. В восемь часов леди Франсес была бы похоронена. Единственный наш шанс состоял в том, чтобы не дать вынести гроб из дома.

Что мы застанем ее в живых – шанс был невелик, но все-таки это был шанс, как и показал результат. Эти люди, насколько мне известно, крови никогда не проливали. Быть может, на прямое насилие они не решились. Они не хотели, чтобы на теле остались следы насильственной смерти – и даже в случае эксгумации нашли бы себе оправдание. Я надеялся, что эти соображения у них перевесят. Вы можете достаточно ясно восстановить всю сцену. Вы же видели ужасное прибежище наверху, где несчастную леди продержали так долго. Утром они ворвались туда, оглушили ее хлороформом, перенесли вниз, добавили пропитанную хлороформом вату в гроб, дабы леди не очнулась, а затем завинтили крышку. Неглупый замысел, Ватсон! В истории преступлений для меня это нечто новенькое. Если наши друзья, бывшие миссионеры, не попадутся в лапы Лестрейда, я ожидаю услышать о других блестящих подвигах в их будущей карьере.

VII

Нога дьявола

Занося время от времени на бумагу кое-какие любопытные воспоминания о моей долгой и близкой дружбе с мистером Шерлоком Холмсом, я постоянно сталкивался с трудностями, проистекавшими из его отвращения к публичности. Для его мрачного и скептического ума всякая общественная хвала была совершенно непереносима: по успешном окончании расследования ничто не забавляло его больше, чем возможность передать итоги какому-нибудь официальному служащему и с насмешливой улыбкой выслушивать дружный хор поздравлений, направленных не по адресу. Именно такая позиция моего друга, а ничуть не недостаток интереснейшего материала привела к тому, что я в последние годы предъявлял читающей публике лишь немногие из моих записей. Собственное участие в некоторых из предприятий Шерлока Холмса я неизменно рассматривал как привилегию, обязывавшую меня к сдержанности и взвешенности суждений.

Поэтому в прошлый вторник меня немало удивила полученная от Холмса телеграмма (он всегда предпочитал телеграф письмам) следующего содержания: «Почему бы не обнародовать рассказ о Корнуоллском Ужасе – самом странном случае в моей практике». Понятия не имею, что за наплыв воспоминаний освежил это дело в его памяти и по какой причуде ему захотелось прочесть мой отчет; тем не менее, не дожидаясь телеграммы с известием, что он передумал, я поспешил разыскать свои заметки об этом происшествии, каковые и предлагаю вниманию читателей.

Итак, весной 1897 года железное здоровье Холмса заметно пошатнулось ввиду его непрерывной напряженной деятельности, требующей полной отдачи сил; вероятно, сыграли свою роль и те случаи, когда он неблагоразумно пренебрегал заботой о себе. В марте того года доктор Мур Эйгер с Харли-стрит, знакомство с которым Холмс свел при драматических обстоятельствах (быть может, и об этом я когда-нибудь расскажу), недвусмысленно предписал прославленному частному детективу отложить все дела и во избежание серьезного срыва дать себе полный отдых. Состояние собственного здоровья Холмса ни в малейшей степени не волновало, поскольку ум его работал бесперебойно, однако из-за угрозы надолго утратить способность к действию он был вынужден наконец согласиться на перемену обстановки. Вот почему ранней весной того года мы поселились с ним вдвоем в небольшом коттедже возле бухты Полдью, на дальней оконечности полуострова Корнуолл.

Место было удивительным и как нельзя более отвечало мрачному настроению моего пациента. Из окон нашего скромного, беленного известкой домика, стоявшего высоко на поросшем травой мысе, мы обозревали весь зловещий полукруг залива Маунтс-Бей – давней смертельной ловушки для судов, обрамленной черными утесами и полузатопленными рифами, где нашли свою гибель бессчетные мореплаватели. Когда дует северный бриз, бухта выглядит мирной и укромной, зазывая истерзанное бурями судно найти в ней покой и защиту.

Потом с юго-запада налетает внезапный вихрь, срывает судно с якоря, гонит его на подветренный берег, где среди пенистых валов и наступает развязка. Опытные моряки держатся от этого гиблого места подальше.

На суше наши окрестности выглядели не менее угрюмо. Вокруг простирались бурые пустоши, безлюдные и холмистые; только кое-где высились церковные башни, обозначая собой старинные поселения. Повсюду обнаруживались следы безвозвратно исчезнувшего древнего народа, который оставил по себе единственную память в виде причудливых каменных монументов, бесформенных насыпей, хранивших внутри пепел умерших, и странного вида земляных укреплений, напоминавших о доисторических битвах. Таинственное очарование этой местности, над которой витала зловещая атмосфера сгинувших племен, будило фантазию моего друга, и он подолгу бродил по пустоши, предаваясь одиноким раздумьям. Он увлекся также изучением древнего корнуэльского языка, и его, помнится, осенила мысль о родстве этого наречия с халдейским, которое принесли сюда финикийские торговцы оловом. Холмс выписал книги по филологии и засел за разработку этой теории. Однако нежданно-негаданно, к моему сожалению и его нескрываемому удовольствию, мы даже в этой стране грез впрямую столкнулись с задачей куда более сложной, захватывающей и неизмеримо более таинственной, нежели все те, от которых мы бежали из Лондона. Наша мирная жизнь, с ее ежедневной бодрящей рутиной, внезапно была прервана, и мы оказались вовлечены в цепочку событий, которые вызвали сильнейшее волнение не только в Корнуолле, но и во всей западной части Англии. Многие из моих читателей, вероятно, помнят о так называемом Корнуоллском Ужасе, хотя репортажи о нем в лондонской печати не отличались ни достоверностью, ни полнотой. Теперь, спустя тринадцать лет, я намерен представить публике точное и правдивое описание этого непостижимого случая.

Я уже упоминал, что разбросанные по пустоши церковные башни указывали на деревни, имевшиеся в этой части Корнуолла. Ближайшим к нам поселением была деревушка Треданник-Уоллас, где жилища двухсот обитателей теснились вокруг старинной, поросшей мхом церкви. Викарий прихода мистер Раундхэй немного занимался археологией, и на этой почве Холмс завязал с ним знакомство. Это был дородный приветливый человек средних лет, хороший знаток местных преданий. Он пригласил нас к себе на чаепитие, где мы познакомились также с мистером Мортимером Трегеннисом – живущим на свои средства джентльменом, который пополнял скудный доход священника, снимая обиталище в его просторном, беспорядочно построенном доме. Викарий, будучи холостяком, радовался этой договоренности, хотя со своим жильцом они сходствовали мало, даже и внешне: тот был худощавым темноволосым человеком в очках, сутулившим спину, как будто действительно страдал физическим изъяном. Помню, что во время нашего короткого визита викарий говорил без умолку, а его жилец, на удивление замкнутый, с опечаленным лицом, сидел, опустив глаза, явно погруженный в собственные раздумья.

Именно эти двое во вторник шестнадцатого марта ворвались в нашу гостиную, где мы, только что покончив с завтраком, курили в предвкушении нашей ежедневной прогулки по пустоши.

– Мистер Холмс, – взволнованно заговорил викарий, – ночью произошла трагедия! Совершенно неслыханная – таких еще не бывало. Нам остается только благодарить Провидение, что вы здесь: во всей Англии нет никого, кто нам более необходим.

Я окинул назойливого викария не самым приязненным взглядом, однако Холмс, вынув трубку изо рта, напряженно выпрямился в кресле, будто старая гончая, заслышавшая призывный клич. Он жестом указал на диван, на который уселись наши охваченные дрожью визитеры. Мистер Мортимер Трегеннис более владел собой, нежели священник, хотя, судя по тому, что его тонкие руки тряслись, а темные глаза блестели, он испытывал такое же смятение.

– Кто будет рассказывать: вы или я? – спросил он викария.

– Поскольку открытие, чем бы оно ни было, сделано вами, а викарий оказался вторым, то, вероятно, слово принадлежит вам, – вмешался Холмс.

Я поглядел на священника, одетого явно наспех, и его жильца в безупречном платье, и меня позабавило выразившееся на их лицах изумление, вызванное простейшей дедукцией Холмса.

– Позвольте мне для начала сказать несколько слов, – произнес викарий, – и тогда вы решите, выслушать ли подробности от мистера Трегенниса или же немедля поспешить на место этого загадочного происшествия. Итак, поясню, что минувший вечер наш друг провел в обществе двух своих братьев, Оуэна и Джорджа, и своей сестры Бренды в Треданник-Уорта – их доме, который стоит на пустоши невдалеке от старинного каменного креста. Мистер Трегеннис удалился около десяти часов вечера, пока они продолжали играть в карты за обеденным столом, находясь в полном здравии и отличном настроении. По утрам мистер Трегеннис поднимается рано – и сегодня, гуляя до завтрака, он встретил карету доктора Ричардса, который сообщил ему, что спешит по срочному вызову в Треданник-Уорта. Мистер Мортимер Трегеннис, естественно, присоединился к нему. По прибытии их глазам предстала невероятная сцена. Братья и сестра сидели за столом на прежних местах, перед ними были разбросаны карты, а свечи выгорели полностью. Сестра лежала в кресле бездыханной, а братья по обеим ее сторонам хохотали, что-то выкрикивали и распевали песни, будучи явно в невменяемом состоянии. На их лицах – мертвой женщины и двух безумцев – застыла гримаса непередаваемого ужаса, так что сам вид их внушал страх. В доме больше никого не было, кроме миссис Портер, старой кухарки и домоправительницы, которая заявила, что крепко спала и ночью не слышала ни малейшего шума. Из дома ничего не украли, всюду царил порядок, и нельзя найти никакого объяснения, что могло до смерти напугать женщину, а двух здоровых мужчин лишить разума. Таковы вкратце обстоятельства, мистер Холмс, и если вы сможете их прояснить, то совершите подвиг.

Я надеялся так или иначе уговорить моего спутника, чтобы он отнесся к этому рассказу спокойно – ведь именно за покоем мы сюда и приехали, – но при одном взгляде на его напряженное лицо и сдвинутые брови понял, насколько тщетны были мои ожидания. Некоторое время Холмс сидел молча, всецело поглощенный необычной драмой, вторгшейся в наше мирное житье.

– Я займусь этим делом, – проговорил он наконец. – Судя по всему, случай из ряда вон выходящий. Сами вы были там, мистер Раундхэй?

– Нет, мистер Холмс. Мистер Трегеннис явился ко мне и сообщил о происшедшем. Я тотчас же поспешил вместе с ним, чтобы посоветоваться с вами.

– Далеко ли отсюда до дома, где разыгралась эта необычная трагедия?

– Около мили вглубь суши.

– Тогда мы отправимся вместе. Но сначала, мистер Мортимер Трегеннис, я должен задать вам несколько вопросов.

Мистер Трегеннис все это время молчал, но я заметил, что скрываемое им волнение было даже сильнее, чем явно выраженные чувства священника. Он сидел с бледным опрокинутым лицом, не сводя встревоженного взгляда с Холмса и судорожно сцепив свои худые руки. Его бескровные губы тряслись, когда он слушал рассказ о чудовищной участи, постигшей его родственников, и в темных глазах, казалось, отражалась частица этого ужаса.

– Задавайте любые вопросы, мистер Холмс, – откликнулся он. – Говорить об этом нелегко, но я выложу вам всю правду.

– Расскажите о вчерашнем вечере.

– Как уже упоминал викарий, я там отужинал, а потом мой старший брат Джордж предложил сыграть партию в вист. Мы сели за карты около девяти вечера. В четверть одиннадцатого я ушел. Все трое весело продолжали игру.

– Кто вас проводил?

– Миссис Портер отправилась спать, поэтому я покинул дом один и закрыл за собой входную дверь. Окно комнаты, где расположились мои родичи, было закрыто, но штора не опущена. Судя по виду, ни к окну, ни к двери никто не притрагивался, и нет никаких оснований полагать, что в дом проникал посторонний. Тем не менее братья сидели на прежних местах, обезумевшие от ужаса, а Бренда лежала мертвой, свесив голову через поручень кресла. До конца моих дней я не смогу изгнать из памяти эту картину.

– Факты в вашем изложении в самом деле заслуживают пристального внимания, – заметил Холмс. – Насколько я понимаю, собственной версии у вас нет?

– Тут вмешался дьявол, мистер Холмс, сам дьявол! – вскричал Мортимер Трегеннис. – Потусторонняя сила, не иначе. Нечто просочилось в комнату и погасило в них искру разума. Способен ли на это простой смертный?

– Боюсь, – отозвался Холмс, – что все относящееся к потустороннему никоим образом не относится ко мне. Прежде чем опираться на предложенную вами версию, мы должны исчерпать все естественные объяснения. Что касается вас, мистер Трегеннис, вы, как я понимаю, не совсем в ладах с вашими родственниками, поскольку они живут вместе, а вы снимаете отдельную квартиру.

– Это так, мистер Холмс, хотя дело это прошлое и с ним давно покончено. Наша семья владела оловянными рудниками в Редруте, но мы продали наше предприятие одной компании и поселились здесь, имея достаточно средств для существования. Не стану отрицать, что при разделе капитала возникли мелкие разногласия; какое-то время они мешали нашим отношениям, однако позже все уладилось и забылось и нас было водой не разлить.

– Тот вечер вы провели вместе. Не припоминаются ли вам подробности, которые могли бы пролить свет на разыгравшуюся трагедию? Постарайтесь, мистер Трегеннис, найти в памяти какую-нибудь зацепку для моих поисков.

– Добавить, сэр, мне нечего.

– Ваши родственники были в обычном настроении?

– В отличном, как никогда.

– Нервы у них не были расшатаны? Опасности они не предчувствовали?

– Нет, ничуть.

– То есть вам нечего мне подсказать?

Мортимер Трегеннис на минуту призадумался.

– Припоминается мне вот что, – проговорил он наконец. – За картами я сидел спиной к окну, а Джордж, будучи моим партнером в игре, сидел как раз напротив. Однажды я заметил, как он пристально вглядывается во что-то за моим плечом, поэтому я оглянулся и тоже посмотрел в ту сторону. Штора была поднята, окно закрыто, но кусты на лужайке были хорошо видны, и мне на миг показалось, будто в них что-то шевелится. Непонятно, был это человек или животное, но я решил, что кто-то там есть. Когда я спросил Джорджа, что он там увидел, он поделился со мной тем же ощущением. Вот все, что я могу сказать.

– Вы попытались с этим разобраться?

– Нет, посчитали пустяком.

– Таким образом, уходя, никаких дурных предвестий вы не чувствовали?

– Никаких.

– Мне неясно, откуда вы узнали о случившемся в столь ранний час.

– Я встаю рано и перед завтраком совершаю прогулку. Сегодня утром я не успел далеко отойти, меня нагнала карета доктора. Он сообщил, что миссис Портер прислала к нему мальчика с просьбой срочно явиться. Я вскочил в карету рядом с доктором, и мы двинулись дальше. Когда приехали, вошли в эту страшную гостиную. Свечи выгорели, огонь в камине потух, по-видимому, несколькими часами раньше, и все трое сидели в темноте до рассвета. По словам доктора, Бренда была мертва, вероятно, уже шесть часов. Никаких следов насилия. Она лежала на поручне кресла с выражением ужаса на лице. Джордж и Оуэн напевали обрывки песенок и тараторили, будто две большие обезьяны. О, что это было за дикое зрелище! Я с трудом его выдержал, а доктор побелел как бумага. Он буквально рухнул в кресло – так ему стало плохо. Еще чуть-чуть – и ему потребовалась бы наша помощь.

– Интересно, в высшей степени интересно! – произнес Холмс, вставая с места и берясь за шляпу. – Пожалуй, нам следует отправиться в Треданник-Уорта немедля. Должен признаться, что в моей практике редко встречались случаи, которые на первый взгляд представлялись бы столь замысловатыми.

В то первое утро с расследованием дела мы почти не продвинулись. Случилось происшествие, которое произвело на меня самое гнетущее впечатление. К месту трагедии мы приближались по узкой извилистой сельской дороге. Пробираясь по ней, мы услышали, как навстречу нам катит карета, и отступили на обочину, чтобы ее пропустить. Когда она пронеслась мимо, в закрытом окне мелькнуло лицо, искаженное чудовищной ухмылкой. Выпученные глаза и отвратительный оскал пронеслись мимо нас как жуткое видение.

– Это мои братья! – воскликнул Мортимер Трегеннис, белый как мел. – Их увозят в Хелстон.

Мы в ужасе проводили взглядом тяжело катившуюся черную карету. Затем направились к злосчастному дому, в котором родню мистера Трегенниса настиг загадочный рок.

Это было просторное и светлое здание, скорее вилла, чем коттедж. К дому примыкал обширный сад, где под корнуоллским небом уже расцвело множество весенних цветов. Окно гостиной выходило на этот сад, из которого, по словам Мортимера Трегенниса, и явилось зло, в одно мгновение поразив людей ужасом и лишив рассудка. Холмс, прежде чем мы поднялись на крыльцо, медленно и задумчиво прошелся между клумбами. Помнится, он настолько был поглощен своими раздумьями, что споткнулся о лейку: она перевернулась и намочила как садовую дорожку, так и его ноги. В доме нас встретила пожилая корнуоллская домоправительница миссис Портер, которая с помощью молодой девушки вела там хозяйство. Она с готовностью ответила на все вопросы Холмса. Нет, ночью она ничего не слышала. Хозяева дома все последние дни были в превосходном настроении, и даже трудно вспомнить, когда они еще были столь веселы и благополучны. Когда миссис Портер вошла утром в гостиную и увидела за столом эту чудовищную троицу, она упала в обморок. Придя в себя, она распахнула окно, чтобы впустить утренний воздух, и поспешила к переулку, откуда послала паренька с фермы за доктором. Если хотите увидеть хозяйку дома, то она лежит в своей постели наверху. Чтобы впихнуть братьев в карету для душевнобольных, понадобилось позвать четырех силачей. Сама она не останется в доме ни на один день дольше и сегодня же отправится в Сент-Айвз к своим родственникам.

Мы поднялись наверх и осмотрели тело. Мисс Бренда Трегеннис была красавицей, хотя уже и не первой молодости. Ее смуглое, с резкими чертами лицо отличалось привлекательностью, но после кончины на нем застыла гримаса ужаса – последнего пережитого ею чувства. Из спальни мы спустились в гостиную, где и разыгралась эта непостижимая драма. На каминной решетке лежал остывший пепел от вчерашнего огня. На столе были раскиданы карты и стояли четыре выгоревших свечи. Кресла отодвинули обратно к стенам, но все прочее оставалось нетронутым. Холмс легким проворным шагом прошелся по комнате, посидел в разных креслах, придвигая их к столу и пытаясь воспроизвести позы игроков. Проверил, какая часть сада видна из окна, обследовал пол, потолок и камин, однако я ни разу не заметил, чтобы его губы сжались или в глазах вспыхнул огонек, – это означало бы, что он увидел проблеск света в кромешной тьме.

– А зачем было разводить огонь в камине? – задался он вопросом. – Они всегда разжигали камин в этой небольшой комнате весенними вечерами?

Мортимер Трегеннис пояснил, что вечер был сырой и холодный, поэтому по его прибытии в камине развели огонь.

– Что вы теперь собираетесь предпринять, мистер Холмс? – спросил он.

Мой друг с улыбкой положил руку мне на плечо:

– Полагаю, Ватсон, что мне придется вернуться к привычке отравлять себя никотином, которую вы столь часто и вполне справедливо осуждаете. С вашего позволения, джентльмены, мы сейчас возвратимся к себе домой, поскольку я не ожидаю, что тут возникнут какие-то новые обстоятельства, заслуживающие нашего внимания. Я проанализирую все факты, мистер Трегеннис, и, если появятся какие-то догадки, я непременно свяжусь с вами и с викарием. А пока позвольте откланяться.

После того как мы вернулись в наш коттедж возле бухты Полдью, Холмс долго хранил глубокое и сосредоточенное молчание. Он устроился у себя в кресле, его изможденное аскетическое лицо едва различалось сквозь синеватые клубы табачного дыма, темные брови были насуплены, лоб наморщен, взгляд казался пустым и отсутствующим. Наконец он отложил трубку и вскочил на ноги.

– Нет, дружище, это не дело! – заявил он с усмешкой. – Давайте побродим по скалам, поищем кремневые стрелы. Найти их будет явно легче, чем ключ к этой разгадке. Заставлять ум работать без достаточной пищи – все равно что запускать двигатель вхолостую на предельных оборотах. Он разлетится на куски. Морской воздух, солнце и терпение, Ватсон, – все прочее придет своим чередом.

– Итак, Ватсон, нужно хладнокровно взвесить имеющиеся данные, – продолжал Холмс во время нашей прогулки по скалам. – Давайте четко определим то немногое, что нам известно, чтобы, когда возникнут новые факты, мы были готовы расположить их по местам. Прежде всего, я исхожу из того, что никто из нас не допускает вмешательства сатанинских сил в дела человеческие. Начнем с того, что категорически исключим это допущение. Отлично! Имеются три жертвы, тяжело пострадавшие от намеренного или ненамеренного людского вмешательства. Это бесспорно и сомнению не подлежит. Далее, когда это несчастье произошло? Очевидно, если принимать показания мистера Мортимера Трегенниса на веру, оно произошло тотчас после того, как он покинул гостиную. Это очень важное обстоятельство. Отсюда следует, что события разыгрались несколько минут спустя. Карты по-прежнему оставались на столе. Значительно позже того часа, когда хозяева дома, по обыкновению, отправлялись спать. Однако они не переменили поз и не отодвинули кресла. Итак, повторяю: беда стряслась тотчас после ухода мистера Трегенниса – и никак не позже одиннадцати часов вчерашнего вечера.

Следующий наш очевидный шаг – проследить, насколько это нам доступно, передвижения Мортимера Трегенниса после того, как он покинул гостиную. Трудности это не составляет, и подозревать его, казалось бы, не в чем. Хорошо зная мои методы, вы, конечно же, не могли не заметить мой несколько неуклюжий маневр с лейкой, посредством которого я добыл вполне четкий отпечаток его подошвы. Влажная песчаная почва сохранила след великолепно. Если помните, вчерашний вечер тоже выдался сырой, и было нетрудно, имея образец, обнаружить его след среди остальных и проследить его путь. Судя по всему, Мортимер Трегеннис быстро зашагал к дому священника.

Итак, если он исчез со сцены, а игроков погубил некто посторонний, как нам установить его личность и каким способом он сумел внушить им такой ужас? Миссис Портер следует сразу же исключить. Она явно не способна причинить какой-либо вред. Существуют ли доказательства того, что кто-то подкрался через сад к окну и умудрился напугать зрителей до потери рассудка? Единственный намек на это дал сам Мортимер Трегеннис, который утверждает, что его брат заметил шевеление в кустах. Его слова определенно заслуживают внимания, поскольку вечер был дождливым, темным и пасмурным. Если кто-то намеревался встревожить обитателей дома, то он должен был прижаться лицом вплотную к оконному стеклу, иначе бы его никто не увидел. Под окном находится цветочная грядка шириной в три фута, однако никаких следов там нет. Поэтому трудно понять, как человек, стоявший снаружи, мог произвести на компанию игроков столь чудовищное впечатление; не подыскать также хоть сколько-нибудь вероятный мотив для этой непонятной и изощренной выходки. Вы сознаете стоящие перед нами трудности, Ватсон?

– Более чем! – с готовностью поддакнул я.

– И все же, имея чуть больше материала, мы смогли бы доказать, что трудности эти преодолимы, – заявил Холмс. – Подозреваю, что в ваших обширных архивах, Ватсон, найдутся примеры не менее загадочные. А пока что отложим расследование до тех пор, пока к нам не поступят более точные данные, и посвятим эти утренние часы поискам жителей неолита.

Я мог бы многое сказать о способности моего друга переключать мысли с одного на другое, но никогда еще так ей не удивлялся, как тем весенним утром в Корнуолле, когда два часа кряду Холмс распространялся о кельтах, наконечниках стрел и каменных резцах столь непринужденно, словно нам не предстояло разрешить зловещую тайну. В коттедж мы вернулись только после полудня и обнаружили там посетителя, который незамедлительно направил наши мысли в прежнее русло. Представляться визитеру было незачем. Громадная фигура, бугристое и изборожденное глубокими морщинами лицо, свирепый взгляд и ястребиный нос, тронутая сединой копна волос, почти достававшая до нашего потолка, борода, золотистая по краям и с проседью вокруг рта, за исключением пятнышка от никотина из-за вечно торчавшей в нем сигары, – все эти черты были хорошо знакомы как в Лондоне, так и в Африке, поскольку принадлежали знаменитому доктору Леону Стерндейлу, выдающемуся исследователю и охотнику на львов.

Мы слышали, что он обретается в наших краях, и раза два видели его высоченную фигуру на вересковой пустоши. Он, однако, не делал попыток к нам приблизиться, да и мы не помышляли об этом: доктор славился своей любовью к уединению, которая побуждала его проводить бо́льшую часть времени, свободного от путешествий, в маленьком бунгало на затерянном в безлюдной роще Бошам-Аррианс. Там, среди книг и карт, он вел жизнь анахорета, сам занимаясь скромным хозяйством и, судя по всему, не вникая в дела соседей. Поэтому я был немало удивлен, когда он нетерпеливо спросил Холмса, продвинулось ли расследование этого загадочного происшествия.

– Полиция графства в полнейшей растерянности, – заявил он, – но, быть может, ваш более богатый опыт подсказал вам какое-то правдоподобное объяснение? Я рассчитываю на ваше доверие только потому, что временами живал здесь и близко сошелся с семейством Трегеннис: они, собственно говоря, мои родственники по линии матери, которая была уроженкой Корнуолла, поэтому их странная участь потрясла меня до глубины души. Должен сказать, что на пути в Африку я прибыл в Плимут, однако сегодня утром получил это известие и немедля вернулся, дабы помочь расследованию.

Холмс вскинул брови:

– Из-за этого вы опоздали на пароход?

– Отправлюсь следующим рейсом.

– Боже мой, вот это дружба!

– Я же говорю вам – они мои родственники.

– Да-да, именно: по линии вашей матери. Ваш багаж на борту корабля?

– Частично; основной багаж в гостинице.

– Понятно. Но ведь наверняка о происшествии не сообщали в плимутских утренних газетах?

– Да, сэр, я получил телеграмму.

– Можно узнать, от кого?

По исхудалому лицу путешественника промелькнула тень.

– Вы чрезвычайно любознательны, мистер Холмс.

– Это моя профессия.

Доктор Стерндейл не без усилия постарался вернуть себе прежнее спокойствие.

– У меня нет причин для скрытности, – произнес он. – Телеграмму мне послал мистер Раундхэй, священник.

– Благодарю вас, – отозвался Холмс. – На ваш вопрос могу ответить, что еще не окончательно уяснил для себя это дело, однако полон надежд прийти к определенным выводам. Добавлять к этому что-либо преждевременно.

– Вы не против сообщить мне, в какой области лежат ваши подозрения?

– Нет, я вряд ли смогу вам ответить.

– Значит, я попусту потерял время – и задерживать вас дольше мне незачем.

Прославленный доктор, явно недовольный, шагнул за дверь, а спустя пять минут Холмс последовал за ним. Вернулся он только вечером: по его медленной походке и осунувшемуся лицу я догадался, что расследование продвинулось не слишком. Он пробежал глазами полученную телеграмму и бросил ее в камин.

– Это из плимутской гостиницы, Ватсон, – пояснил он. – Ее название я узнал от викария и послал телеграмму – удостовериться, что рассказ доктора Леона Стерндейла не выдумка. Он действительно провел минувшую ночь там и в самом деле отправил часть багажа в Африку, а сам вернулся сюда, чтобы присутствовать при расследовании. Что вы об этом думаете, Ватсон?

– Доктор горячо заинтересован в его результате.

– Горячо заинтересован – верно. Это ниточка, которую мы еще не ухватили. Благодаря ей мы, возможно, и распутаем клубок. Выше голову, Ватсон: я не сомневаюсь, что нам до сих пор известно далеко не все. Как только узнаем больше – все трудности останутся позади.

Мне и в голову не приходило, насколько быстро сбудется предсказание Холмса и каким странным и зловещим окажется новый поворот событий, который направит наше расследование по совершенно иному пути. Утром, когда я брился у окна, послышался топот копыт, и на дороге я увидел мчавшийся к нам догкарт. Он остановился у входа, из дверцы выскочил наш друг викарий и ринулся по садовой дорожке. Холмс был уже одет, и мы поспешили навстречу гостю.

Викарий был настолько взволнован, что с трудом владел речью, однако кое-как, задыхаясь и выпаливая бессвязные восклицания, сообщил нам трагическую новость.

– Мистер Холмс, мы во власти дьявола! Моим несчастным приходом помыкает дьявол! – твердил он. – Сам Сатана разошелся у нас вовсю! Он вертит нами как хочет.

От возбуждения викарий приплясывал на месте и выглядел бы комично, если бы не пепельно-серое лицо и вытаращенные глаза. Наконец до нас дошел ужасный смысл его слов:

– Мистер Мортимер Трегеннис скончался этой ночью при тех же обстоятельствах, что и его родственники.

Холмс вскочил на ноги, мгновенно преисполнившись энергии.

– Мы оба поместимся в вашей повозке?

– Да, конечно.

– Итак, Ватсон, наш завтрак откладывается. Мистер Раундхэй, мы целиком в вашем распоряжении. Поспешим, пока никто не вмешался.

Квартирант занимал у викария две угловые комнаты, расположенные одна над другой. Внизу была просторная гостиная, наверху спальня. Окна смотрели на крокетную площадку, примыкавшую к дому. Мы опередили как доктора, так и полицию, поэтому все оставалось совершенно нетронутым. Позвольте поточнее описать сцену, которая предстала перед нами тем туманным мартовским утром. Мне никогда не забыть того, что я увидел.

В комнате стояла чудовищная, гнетущая духота. Служанка, вошедшая первой, распахнула окно, иначе дышать было бы просто немыслимо. Возможно, отчасти виной тому была лампа посередине стола: она продолжала гореть и чадить. За столом сидел мертвец, откинувшись в кресле и выпятив жидкую бороду; его очки были вскинуты на лоб, а худое смуглое лицо обращено к окну и искажено точно такой же гримасой ужаса, какую мы видели на лице его покойной сестры. Его конечности свела судорога, пальцы были скрючены, словно смерть наступила от панического припадка. Он был полностью одет, хотя одевался, как видно, в спешке. Мы уже узнали, что ночь он провел в постели и трагический конец настиг его ранним утром.

Неукротимая энергия, таившаяся под флегматичной внешностью Холмса, сразу же выплеснулась наружу, как только он вошел в роковое жилище. С ним произошла мгновенная перемена: он напрягся, будто струна, и предельно сосредоточился, глаза его заблестели, лицо посуровело, движения приобрели необычайную живость. Он выскочил на лужайку, потом взобрался обратно в комнату через окно, обежал комнату, поднялся в спальню, мало чем отличаясь от гончей, преследующей добычу. В спальне он наскоро осмотрелся и напоследок распахнул окно, что, похоже, еще больше его подстегнуло; он высунулся наружу с громкими восклицаниями, выражавшими интерес и удовлетворение. Затем кинулся вниз по лестнице, выскочил в открытое окно, распростерся лицом вниз на лужайке, вскочил и снова устремился в комнату с настойчивостью охотника, настигающего свой трофей. Лампу, на вид самую обычную, он изучил самым тщательным образом и измерил ее резервуар. Пристально всмотрелся с помощью лупы в щиток, покрывавший верхушку лампы, соскреб часть золы, прилипшей к ее наружной поверхности, сунул образец в конверт, а конверт поместил в записную книжку. Далее, когда появились доктор и полицейские, он поманил к себе викария, и мы втроем вышли на лужайку.

– Рад сообщить, что мое расследование несколько продвинулось, – сказал Холмс. – Не могу остаться и обсуждать это дело с полицией, но буду чрезвычайно обязан вам, мистер Раундхэй, если вы передадите инспектору мой сердечный привет и обратите его внимание на окно в спальне и на лампу в гостиной. Оба предмета наводят на след, а взятые вместе, способны привести к убедительному выводу. Если полицейским понадобятся дальнейшие сведения, я охотно побеседую с ними у нас в коттедже. А сейчас, Ватсон, я полагаю, что мы окажемся полезнее в другом месте.

Возможно, полицейским не понравилось вмешательство любителя или же они вообразили, что натолкнулись на многообещающий след; однако в следующие два дня мы ничего о них не слышали. Часть времени Холмс задумчиво курил или дремал в кресле, но в основном одиноко бродил по местности целыми часами, не сообщая мне, где побывал. Проделанный им эксперимент подсказал мне, в каком направлении движется его дознание. Холмс купил лампу – точную копию той, какая горела в комнате Мортимера Трегенниса тем трагическим утром. Он наполнил резервуар маслом, которое использовали в доме викария, и старательно засек время, необходимое для полного сгорания. Другой его эксперимент оказался куда менее безобидным, и я вряд ли сумею его забыть.

– Припомните, Ватсон, – заговорил он однажды утром, – что в дошедших до нас описаниях случившегося есть одна общая черта. А именно: воздействие комнатного воздуха на тех, кто входил туда первым. Вы помните, что Мортимер Трегеннис, рассказывая о своем последнем посещении дома родичей, упомянул о том, как доктор, войдя в гостиную, упал в кресло? Забыли? Ну а я-то прекрасно помню, что это было именно так. Вспомните также: миссис Портер, домоправительница, доложила нам, что, переступив порог гостиной, лишилась чувств и только потом распахнула окно. В случае самого Мортимера Трегенниса вы никак не могли забыть о чудовищной духоте в комнате, когда мы туда прибыли, хотя служанка и растворила окно. Как я выяснил, этой служанке стало настолько дурно, что ей пришлось лечь в постель. Согласитесь, Ватсон, что факты эти более чем красноречивы. В каждом случае сама атмосфера вредоносна. И в каждом случае в комнате что-то горело: сначала это был камин, потом – лампа. В камине была нужда, однако лампа, как об этом свидетельствует остаток масла, была зажжена, когда рассвет давно уже наступил. Для чего? Бесспорно, существует некая связь между тремя факторами – горением, удушливой атмосферой и, наконец, безумием или гибелью этих несчастных. Это совершенно ясно, не правда ли?

– Думаю, да.

– По крайней мере, примем это за рабочую гипотезу. Предположим, что в каждом случае горело некое вещество, вызывающее странное токсическое воздействие. Отлично. В первом случае – в доме семейства Трегеннис – вещество поместили в камин. Окно было закрыто, однако пламя естественным образом уносило часть паров в дымоход. Следовательно, яд воздействовал слабее, нежели во втором случае, когда для паров не было выхода. Судя по результату, это именно так, поскольку в первом случае погибла только женщина, обладавшая, надо думать, более чувствительным организмом, а остальных присутствующих поразило временное или неизлечимое безумие, явно вызванное наркотиком. Во втором случае цель была достигнута полностью. Итак, факты подтверждают версию об отраве, возникшей в процессе горения. Следуя этой цепочке рассуждений, я, конечно, попытался найти в комнате Мортимера Трегенниса остатки этого вещества. Искать их следовало в первую очередь на щитке лампы. Там, как и ожидалось, я обнаружил несколько хлопьев сажи, а по краям – каемку коричневатого порошка, еще не сгоревшего. Примерно половину этого порошка я, как вы видели, счистил и поместил в конверт.

– Почему половину, Холмс?

– Дорогой Ватсон, не в моих правилах мешать полиции. Я оставил им все обнаруженные улики. Ядовитое вещество по-прежнему на месте, хватило бы им только ума его обнаружить. А теперь, Ватсон, давайте зажжем нашу лампу, однако в качестве предохранительной меры откроем окно, чтобы не допустить преждевременной кончины двух достойных членов общества. Вы сядете в кресло возле открытого окна, если только, будучи разумным человеком, не откажетесь ввязываться в это дело. Ага, так вы собираетесь лично узнать, что из этого выйдет? Я не сомневался, что хорошо знаю моего Ватсона. Другое кресло я поставлю напротив вашего, чтобы мы могли находиться на равном расстоянии от яда, оставаясь лицом к лицу. Дверь пускай будет приоткрыта. Мы будем следить друг за другом и прервем эксперимент, если возникнут тревожные симптомы. Все ясно? Итак, я вынимаю наш порошок – вернее, его остатки – из конверта и кладу на зажженную лампу. Готово! Теперь, Ватсон, займем наши места и станем ожидать, что последует дальше.

Долго ждать нам не пришлось. Не успел я устроиться в кресле, как почувствовал тяжелый густой запах, едва уловимый и тошнотворный. Достаточно было вдохнуть его один раз, как разум и воображение перестали мне подчиняться. Перед глазами возникло плотное черное облако, внутренний голос подсказал мне, что в средоточии этого облака, еще недоступное взгляду, но готовое охватить мои чувства, таится все смутно-чудовищное, все ужасающее и непостижимо злостное, что только есть во вселенной. По краям темного туманного сгустка плавали и крутились неясные формы, каждая из которых предвещала появление некоего немыслимого существа – стража порога, одна тень которого уничтожит мою душу. Мною овладел леденящий страх. Я ощутил, что волосы мои встали дыбом, глаза выпучились, рот раскрылся, а язык превратился в кусок грубой кожи. Смятение было так велико, что, казалось, череп вот-вот разлетится на куски. Я хотел закричать, но вместо своего голоса услышал, словно со стороны, глухое хрипение, исходившее как бы из чужой глотки. В тот же момент, силясь высвободиться, я прорвался сквозь завесу отчаяния и мельком увидел лицо Холмса – совершенно белое, застывшее в гримасе ужаса – той самой, что исказила черты мертвецов. Это зрелище на миг вернуло мне здравомыслие и силу. Я вскочил с кресла, обеими руками обхватил Холмса; вместе мы, шатаясь, кое-как добрались до двери и тотчас же рухнули на травяную лужайку. Мы лежали бок о бок, не сознавая ничего, кроме потока солнечного света, который разгонял окутавшее нас облако адского ужаса. И облако это медленно покидало наши души, будто рассеивался утренний туман; наконец мы вновь обрели покой и способность мыслить: сидя на траве, отерли со лба липкий пот и пристально вгляделись друг в друга, отмечая последние следы пережитого нами чудовищного опыта.

– Клянусь честью, Ватсон! – произнес Холмс слабым голосом. – Приношу вам благодарность – и вместе с ней мои извинения. Такой эксперимент был недопустим даже для меня одного – а для друга так и вдвойне. Искренне в этом раскаиваюсь.

– Вы же знаете, – взволнованно заговорил я, поскольку это был первый случай, когда Холмс раскрыл мне свое сердце, – вы же знаете, что возможность помогать вам – для меня величайшая радость и привилегия.

Холмс тотчас же перешел на свой обычный тон – отчасти ироничный, отчасти цинический.

– Свихнуться, мой дорогой Ватсон, было бы излишеством, – откликнулся он. – Добросовестный наблюдатель, несомненно, объявил бы нас спятившими с ума еще до того, как мы решились на этот дикий опыт. Признаюсь, я вообразить не мог, что эффект окажется столь внезапным и убийственным. – Холмс ринулся в коттедж и, вернувшись с горевшей лампой, которую держал в вытянутых руках, швырнул ее в заросли ежевики. – Нужно подождать, пока комната проветрится. Полагаю, Ватсон, у вас теперь не осталось и тени сомнения в том, как были подстроены эти трагедии?

– Сомнений ни малейших.

– Дело, однако, по-прежнему столь же непонятно, как и раньше. Давайте пройдем в беседку и обсудим что да как. Эта зловредная смесь, кажется, до сих пор стоит у меня в горле. Думаю, мы должны признать, что все улики указывают на самого Мортимера Трегенниса: он виновник первой трагедии, хотя во второй сам сделался жертвой. Необходимо прежде всего вспомнить о семейной ссоре, закончившейся примирением. Насколько острой была эта ссора и насколько неискренним примирение, нам неизвестно. Я бы не сказал, что Мортимер Трегеннис – с его лисьей физиономией и глазами-буравчиками за стеклами очков – человек, готовый прощать. Далее, если помните, идея о незнакомце в саду, которая ненадолго отвлекла нас от истинной причины трагедии, принадлежала именно ему. У него был мотив, чтобы пустить нас по ложному следу. Наконец, если не он бросил это вещество в камин, покидая дом, то кто еще мог это сделать? Трагедия разыгралась сразу же после его ухода. Если бы появился какой-то гость, игроки в карты непременно встали бы из-за стола. Кроме того, в тихом Корнуолле визиты после десяти вечера никто не наносит. Итак, мы можем принять, что все улики указывают на Мортимера Трегенниса как на преступника.

– Тогда, выходит, он покончил с собой!

– Да, Ватсон, на первый взгляд это не кажется невероятным. Человека, обременившего душу убийством родственников, раскаяние вполне могло побудить к самоубийству. Имеются, однако, убедительные аргументы против этой версии. К счастью, в Англии есть один человек, знающий об этом решительно все, и благодаря принятым мною мерам мы услышим нынче обо всей подоплеке из его собственных уст. Ага! Он явился немного раньше. Будьте добры, подойдите сюда, доктор Леон Стерндейл. Мы проводили химический опыт, который сделал нашу комнатку непригодной для приема столь видного гостя.

Садовая калитка хлопнула, и тут же на дорожке выросла величественная фигура прославленного исследователя Африки. Он в некотором удивлении воззрился на беседку, где мы расположились.

– Вы посылали за мной, мистер Холмс? Я получил вашу записку примерно час тому назад, вот и явился к вам, хотя, по правде говоря, не понимаю, почему должен следовать вашим указаниям.

– Возможно, прежде чем расстаться, мы это выясним. Между тем весьма обязан вам за ваше любезное согласие. Приношу извинения за то, что принимаю вас на открытом воздухе, но я и мой друг Ватсон почти что вписали еще одну главу в историю, которую газеты именуют Корнуоллским Ужасом, и предпочитаем дышать чистым воздухом. Поскольку вопросы, которые нам предстоит обсудить, вероятно, коснутся вас самым тесным образом, то было бы неплохо побеседовать там, где нас не смогут подслушать.

Исследователь вынул сигару изо рта и сурово уставился на моего компаньона.

– Решительно не понимаю, сэр, – проговорил он, – что это за вопросы, которые касаются меня самым тесным образом.

– Я имею в виду убийство сэра Мортимера Трегенниса, – отчеканил Холмс.

На мгновение я пожалел, что у меня нет оружия. Свирепое лицо Стерндейла густо побагровело, глаза выкатились, на лбу вздулись крупные узловатые вены, и он шагнул к моему спутнику со стиснутыми кулаками. Затем остановился, неимоверным усилием воли овладел собой и напустил на себя хладнокровный вид, внушавший бо́льшие опасения, чем его необузданная вспышка.

– Я так долго жил среди дикарей и вдали от всяких законов, – проговорил он, – что приучился сам вершить закон. Вы поступите благоразумно, мистер Холмс, если будете помнить об этом, поскольку у меня нет ни малейшего желания причинять вам вред.

– И у меня нет ни малейшего желания причинять вам вред, доктор Стерндейл. Нагляднейшим доказательством этого служит тот факт, что, располагая уликами, которые мне удалось добыть, я послал за вами, а не за полицией.

Стерндейл, задыхаясь, опустился на сиденье, впервые, быть может, за всю свою полную приключений жизнь охваченный благоговейным страхом. В поведении Холмса сквозила спокойная уверенность, которой нельзя было противостоять. Наш гость пробормотал что-то невнятное, от волнения сжимая и разжимая свои огромные руки.

– Что вы имеете в виду? – выдавил он наконец из себя. – Если вам вздумалось блефовать, мистер Холмс, то для вашего опыта вы избрали неподходящего человека. Давайте не будем ходить вокруг да около. О чем идет речь?

– Отвечу вам прямо, – сказал Холмс, – по той причине, что надеюсь: откровенность повлечет за собой откровенность. Каков будет мой следующий шаг, всецело зависит от того, какой род защиты вы изберете.

– Защиты?

– Да, сэр.

– Моей защиты против чего?

– Против обвинения в убийстве Мортимера Трегенниса.

Стерндейл промокнул лоб носовым платком:

– Вижу, вы продолжаете блефовать. Все ваши успехи опираются именно на это исключительное умение?

– Блефуете вы, доктор Леон Стерндейл, а не я, – строго заметил Холмс. – В доказательство приведу несколько фактов, на которых основаны мои выводы. О вашем возвращении из Плимута, в то время как немалая часть вашего багажа отправилась в Африку, скажу только одно: именно это навело меня на мысль, что вы одно из действующих лиц, которых следует принять во внимание при реконструкции этой драмы…

– Я вернулся…

– Я слышал ваши объяснения и считаю их неубедительными и недостаточными. Пропустим это. Вы пришли ко мне с вопросом, кого я подозреваю. Ответить вам я отказался. Тогда вы отправились в дом викария, некоторое время простояли возле него в ожидании, затем вернулись к себе в коттедж.

– Откуда вы это знаете?

– Я следовал за вами.

– Я никого не видел.

– А никого и не видят, если следом иду я. Вы провели у себя в доме бессонную ночь и выработали некий план, за который и взялись ранним утром. Выйдя из коттеджа, едва начало рассветать, вы наполнили карман красноватым гравием, который кучей лежит у ваших ворот.

Стерндейл вздрогнул и воззрился на Холмса в полном изумлении.

– Затем вы быстрым шагом прошли милю до самого дома викария. На ногах у вас, позволю себе заметить, были те же теннисные туфли с рифленой подошвой, что и сейчас. В доме викария вы прошли через сад, миновали боковую живую изгородь и остановились под окном квартиранта, Трегенниса. Уже рассвело, однако в доме все спали. Вы вытащили из кармана горсточку гравия и швырнули в окно наверху.

Стерндейл вскочил на ноги с возгласом:

– Да вы сам дьявол, не иначе!

Услышав этот комплимент, Холмс улыбнулся:

– Вам потребовалось бросить две или даже три горсти, прежде чем жилец подошел к окну. Жестом вы поманили его вниз. Он поспешно оделся и спустился в гостиную. Вы забрались туда через окно. Между вами произошел короткий разговор, во время которого вы расхаживали из угла в угол. Затем вы вышли, закрыли окно и встали на лужайке с сигарой, наблюдая за происходящим. Наконец после смерти Трегенниса вы удалились прежней дорогой. Итак, доктор Стерндейл, чем вы можете оправдать подобное поведение и каковы были мотивы ваших действий? Если вы станете увиливать от ответа и постараетесь меня одурачить, позвольте вас заверить, что я передам это дело в другие руки.

Лицо нашего гостя, пока он слушал речь своего обвинителя, сделалось пепельно-серым. Некоторое время он, закрыв лицо руками, просидел в раздумье. Потом внезапным порывистым жестом вытащил из нагрудного кармана фотографию и бросил ее перед нами на грубо сколоченный стол.

– Вот почему я это сделал, – прохрипел он.

Фотография представляла собой поясной портрет очень красивой женщины. Холмс склонился над снимком.

– Бренда Трегеннис, – констатировал он.

– Да, Бренда Трегеннис, – повторил наш гость. – Я любил ее не один год. Не один год она любила меня. В этом и состояла тайна моего корнуоллского уединения, удивлявшего многих. Здесь я находился вблизи единственного дорогого мне существа. Жениться на ней я не мог: у меня есть жена, которая давно меня бросила, однако, согласно нелепым английским законам, развод с ней невозможен. Год за годом проходил в ожидании для меня и для Бренды. И вот чего мы дождались.

Мощная фигура доктора сотряслась от глухих рыданий, и он стиснул себе горло, прикрытое пятнистой бородой. Затем, с усилием овладев собой, продолжал:

– Викарий знал обо всем. Мы ему полностью доверяли. Он подтвердит вам, что Бренда была сущим ангелом. Вот почему он послал мне телеграмму и я вернулся. Что значил для меня багаж, отправленный в Африку, по сравнению с участью, постигшей мою возлюбленную? Теперь у вас в руках ключ к моим действиям, мистер Холмс.

– Продолжайте, – молвил мой друг.

Доктор Стерндейл вынул из кармана бумажный пакет и положил его на стол. На нем была надпись «Radix pedis diaboli» с алым ярлыком, предупреждавшим о том, что это яд. Доктор пододвинул пакет ко мне:

– Насколько я понимаю, сэр, вы доктор. Слышали когда-нибудь об этом препарате?

– Корень ноги дьявола?! Нет, в жизни не слыхивал.

– Это не бросает ни малейшей тени на ваши профессиональные знания, – сказал доктор. – Полагаю, что, кроме одного-единственного образца, который хранится в лаборатории в Буде, в Европе этого вещества нет. Оно до сих пор не применяется в фармацевтике и не упомянуто в литературе по токсикологии. Корень имеет форму ноги – наполовину человеческой, наполовину козлиной; отсюда и причудливое название, данное ему миссионером-ботаником. В некоторых областях Западной Африки знахари применяют его на суде для испытания ядом и держат втайне. Этот образчик достался мне при крайне необычных обстоятельствах в местности, называемой Убанги.

Доктор развернул пакет и показал кучку красновато-коричневого порошка, похожего на нюхательный табак.

– И что же, сэр? – сурово осведомился Холмс.

– Я намерен рассказать вам, мистер Холмс, обо всем, поскольку вы знаете уже так много, что нарисовать полную картину – явно в моих интересах. Я уже объяснил вам, в каких отношениях состоял с семейством Трегеннис. Ради сестры я по-дружески вел себя с братьями. Семейная ссора из-за денег отдалила от них Мортимера, однако все разногласия были как будто улажены, и я держался с ним точно так же, как и с остальными. Мортимер был хитрым и скользким интриганом; кое-что вызвало у меня подозрение, но причин для открытого столкновения с ним не было.

Однажды, всего лишь пару недель назад, Мортимер явился ко мне в коттедж, и я показал ему кое-какие африканские редкости. Среди прочих достал и этот порошок, рассказал о его удивительных свойствах: как он стимулирует мозговые центры, управляющие страхом, и как либо смерть, либо безумие настигают несчастного туземца, подвергнутого испытанию жрецом его племени. Упомянул также, что европейская наука бессильна обнаружить следы этого наркотика. Каким образом Мортимер завладел этим порошком, непонятно: я не покидал комнаты, но нет сомнения, что он улучил минуту, когда я рылся в шкафчиках и доставал коробки. Помню, как он забрасывал меня вопросами о дозе вещества и времени, необходимом для его действия, но мне и в голову не могло прийти, что эти сведения понадобятся ему на практике.

Впрочем, об этом визите я и думать забыл, пока не получил в Плимуте телеграмму от викария. Злоумышленник посчитал, что, прежде чем новость до меня дойдет, я буду далеко в море и на целые годы затеряюсь в Африке. Однако я тотчас же вернулся. Разумеется, вслушиваясь в подробности происшедшего, я не мог сомневаться, что в ход был пущен мой яд. К вам я явился в надежде, что вы нашли какое-то иное объяснение, но иного быть не могло. Я был убежден, что убийца – Мортимер Трегеннис; преступление он совершил ради денег, предполагая, вероятно, что, если всех его родственников постигнет безумие, он станет единственным опекуном их общей собственности. Применив ногу дьявола, двоих он лишил разума и умертвил свою сестру Бренду – единственное существо на свете, которое я любил, а она любила меня. Мортимер совершил преступление, каким же должно быть его наказание?

Воззвать к закону – но откуда мне взять доказательства? Я знал подоплеку драмы, но разве деревенщины, которые сидят в жюри присяжных, поверят столь фантастической истории? Возможно, да, а возможно – и нет. Промашки я не мог себе позволить. Душа моя требовала мести. Я уже сказал вам, мистер Холмс, что провел большую часть своей жизни вне действия закона и приучился сам его вершить. Так произошло и теперь. Я твердо решил, что Мортимер должен разделить ту же участь, какую он уготовил для своих родичей. Иначе я расправился бы с ним собственными руками. Во всей Англии не найти человека, который дорожит своей жизнью меньше, чем я сейчас.

Итак, я рассказал вам все. Остальное вы поведали мне сами. В самом деле, после бессонной ночи я спозаранку покинул свой коттедж. Я предвидел, что Мортимера разбудить будет трудно, поэтому прихватил с собой горсть гравия из кучи, о которой вы упомянули, и швырнул ее в окно. Мортимер сошел вниз и впустил меня в дом через окно гостиной. Я предъявил ему свои обвинения. Сказал, что стою перед ним и как судья, и как палач. Негодяй рухнул в кресло, оцепенев при виде моего револьвера. Я зажег лампу, всыпал в нее порошок и встал снаружи дома у окна, готовый выполнить свою угрозу и застрелить преступника, если он попытается выскочить из комнаты. Через пять минут он умер. Боже! Как ужасно он умирал! Но сердце у меня было тверже кремня: он испытал ровно то же, что и моя невинная голубка. Вот и вся моя история, мистер Холмс. Если вы когда-то любили, возможно, вы поступили бы точно так же. Во всяком случае, я в вашей власти. Можете предпринять любые меры. Как я уже сказал, на свете нет человека, который страшился бы смерти меньше меня.

Некоторое время Холмс хранил молчание.

– Каковы были ваши планы? – спросил он наконец.

– Я намеревался похоронить себя в Центральной Африке. Моя тамошняя работа сделана только наполовину.

– Отправляйтесь туда и доканчивайте оставшуюся половину, – сказал Холмс. – Я, во всяком случае, не готов в этом вам препятствовать.

Доктор Стерндейл выпрямился во весь свой гигантский рост, степенно нам поклонился и покинул беседку. Холмс разжег трубку и передал мне кисет.

– Дым, не несущий отравы, будет приятнее, – проговорил он. – Думаю, вы согласитесь, Ватсон, что в подобном случае мы не обязаны вмешиваться. Наше расследование было независимым, независимыми должны быть и наши действия. Вы ведь не осудили бы этого человека?

– Разумеется, нет, – ответил я.

– Я никогда не любил, Ватсон, но если бы дорогая мне женщина встретила такой конец, я, вероятно, поступил бы точно так же, как наш презирающий законы охотник на львов. Как знать? Что ж, Ватсон, я не буду задевать ваше самолюбие, объясняя очевидное. Отправной точкой моего розыска стал, конечно же, гравий на подоконнике. В саду викария ничего подобного не обнаружилось. Похожий гравий я нашел только после того, как обратил внимание на доктора Стерндейла и его коттедж. Лампа, горевшая при дневном свете, и остатки порошка на ней были последовательными звеньями в довольно очевидной цепочке. А теперь, дружище Ватсон, нам пора выкинуть это дело из головы и с чистой совестью вернуться к изучению халдейских корней, которые наверняка прослеживаются в корнуоллской ветви великого кельтского языка.

VIII

Его прощальный поклон

Эпилог

Было девять часов вечера второго августа – августа, страшнее которого не найти во всей мировой истории. Чудилось, будто проклятие Всевышнего уже тяготело над погрязшей в пороках землей: разлитая в застоявшейся духоте мертвенная тишина смутно предвещала недоброе. Солнце давно село, но далеко на западе – вровень с горизонтом – пламенел кроваво-красный надрез, схожий с открытой раной. Над головой ярко сияли звезды, внизу поблескивали в бухте огоньки судов. На садовой дорожке, у каменного парапета, на фоне длинного невысокого здания с многочисленными фронтонами стояли два немца, имена которых были известны многим. Они смотрели на широкий берег, расстилавшийся у подножия громадной меловой скалы, куда четыре года тому назад, подобно странствующему орлу, спикировал фон Борк. Немцы вели негромкую доверительную беседу, тесно сблизив головы. Тлеющие кончики их сигар снизу можно было принять за раскаленные глаза злобного демона, выглядывающего из темноты.

Примечательный человек этот фон Борк: вряд ли из преданных кайзеру агентов найдется ему ровня. Поначалу именно своим талантам он был обязан тем, что ему вверили «английскую миссию» как наиболее ответственную, но с тех пор его дарования становились все более и более очевидными для полудюжины посвященных в суть дела. В число этих посвященных входил и теперешний его собеседник – барон фон Херлинг, главный секретарь дипломатического представительства; его огромный, в сто лошадиных сил, «бенц» загородил сельский проулок в ожидании минуты, когда понадобится умчать владельца обратно в Лондон.

– Все движется быстро и по расписанию. Судя по развитию событий, вы, вероятно, отбудете в Берлин до конца недели, – произнес секретарь. – И прием, который вам окажут, мой дорогой фон Борк, вас, полагаю, удивит. Я знаю, как высоко ценят на самом верху вашу деятельность здесь, в Англии.

Секретарь – рослый, плотно сложенный, раздавшийся в ширину, – говорил медленно, внушительным тоном, что в основном и способствовало его политической карьере.

Фон Борк презрительно рассмеялся:

– Втереть очки этим англичашкам немудрено. Народец бесхитростный, податливый – просто на редкость.

– Право, не знаю, – раздумчиво отозвался секретарь. – Они блюдут неочевидные границы, и следует научиться эти рамки не преступать. На вид они простодушны, однако на это простодушие иностранцы и ловятся. Поначалу кажется: готовы на любые уступки, но потом внезапно натыкаешься на полную непреклонность и понимаешь, что черта проведена бесповоротно, остается только мириться с данностью. У этих островитян, к примеру, принято чтить условности, которые никак нельзя обойти.

– Вы имеете в виду «быть в хорошей форме», «соблюдать правила игры» и все такое прочее? – Фон Борк страдальчески вздохнул.

– Да, британские предрассудки и условности в самых затейливых проявлениях. Сошлюсь на один из собственных самых ужасных провалов: я могу позволить себе говорить о своих осечках, поскольку вы вполне осведомлены о моей работе и способны оценить успехи. Произошло это во время моего первого приезда сюда. Меня пригласили провести уик-энд в загородном доме одного министра. Разговоры велись чрезвычайно неосторожные.

Фон Борк кивнул и коротко заметил:

– Я там был.

– Именно. Так вот, я, разумеется, направил резюме беседы в Берлин. К несчастью, в подобного рода делах наш дражайший канцлер порой ведет себя довольно неуклюже: из его случайной обмолвки стало ясно, что ему известно о тех беседах. След, разумеется, привел ко мне. Вам трудно представить, во что это для меня обошлось. Доброжелательности наших британских хозяев как не бывало, можете мне поверить. Мне потребовалось два года, чтобы хоть как-то это загладить. Но вы, изображая спортсмена…

– Нет-нет, тут совсем другое. Изображать – значит подделываться. А мне это не нужно: я прирожденный спортсмен, чем и наслаждаюсь.

– Что ж, тем убедительнее. Вы принимаете участие в парусных гонках. Охотитесь в компании, играете в поло, не пропускаете ни одного состязания, ваша четверка лошадей выигрывает приз в «Олимпии». Я даже слышал, что вы боксируете с молодыми офицерами. И что в результате? Никто не принимает вас всерьез. Вы «рубаха-парень», «вполне приличный для немца», – выпивоха, завсегдатай ночных клубов, залихватский щеголь. А между тем этот загородный дом – источник половины проблем королевства, а его хозяин-спортсмен – самый опытный агент секретной службы в Европе. Вы гений, мой дорогой фон Борк, настоящий гений!

– Вы льстите мне, барон. Однако я со всей определенностью могу утверждать, что не потратил даром те четыре года, что пробыл в этой стране. Я еще не показывал вам свою небольшую коллекцию. Вы не против зайти на минутку в дом?

В кабинет можно было попасть прямо с террасы. Фон Борк толкнул дверь и, ведя за собой гостя, щелкнул электрическим выключателем. Потом прикрыл дверь за грузной фигурой секретаря и тщательно задернул тяжелую штору перед решетчатым окном. И только приняв все эти меры предосторожности и убедившись в их действенности, он повернул к гостю загорелое лицо с орлиным носом.

– Здесь не весь мой архив, – сообщил он. – Вчера моя жена с домочадцами отправилась во Флиссинген и забрала не слишком важные бумаги с собой. Разумеется, я должен просить посольство взять остальные на сохранение.

– Все уже тщательно подготовлено. Ваше имя внесено в особый список. Вам с вашим архивом открыт зеленый свет. Конечно, не исключено, что уезжать нам не придется. Англия может бросить Францию на произвол судьбы. Мы уверены, что между ними нет никакого обязывающего соглашения.

– А с Бельгией? – спросил фон Борк, со всем вниманием ожидая ответа.

– Да, и с Бельгией тоже.

Фон Борк покачал головой:

– Вряд ли с Бельгией пройдет этот номер. Договор определенно существует. Если Англия останется в стороне, ей конец – полный и окончательный. Она никогда не оправится после такого унижения.

– Но, по крайней мере, Англия пока может не вступать в войну.

– А как быть с ее честью?

– Оставьте, сударь: мы живем в век утилитаризма. Честь – понятие средневековое. Кроме того, Англия к войне не готова. Трудно даже вообразить: мы приняли особый военный налог в пятьдесят миллионов, который обнаружил наши цели с такой же ясностью, как если бы мы поместили рекламу на первой странице «Таймс», однако и это не пробудило англичан от спячки. То и дело они задают вопросы. Моя задача – подыскать ответ. Там и сям возникает и недовольство. Мое дело – его успокоить. Но уверяю вас: что касается основы основ – накопления оружия и взрывчатых веществ, подготовки защиты от подводных лодок – ничего не сделано. Как же Англия сумеет вступить в войну, особенно если учесть, что в Ирландии мы развязали гражданскую междоусобицу? Заварили там дьявольскую кашу, выпустили на волю фурий, бьющих стекла, и так далее – лишь бы англичане сосредоточились только на внутренних интересах.

– Но должна же Англия думать о своем будущем.

– А вот это другой вопрос. Полагаю, что в будущем относительно Англии у нас появятся вполне определенные планы, и тогда ваши сведения окажутся для нас жизненно важными. Мистер Джон Буль выступит либо сегодня, либо завтра. Если сегодня, мы в полной готовности. Если завтра, то наша готовность еще более возрастет. Полагаю, с их стороны благоразумней сражаться вместе с союзниками, нежели в одиночку. Но решать предстоит им самим. Эта неделя определит судьбу страны. Впрочем, вернемся от рассуждений к Real-politik. Вы упомянули о своем архиве.

Барон опустился в кресло, попыхивая сигарой. Он наблюдал за действиями своего товарища; на его широкой лысине играли отблески света.

В дальнем углу просторной, обшитой дубовыми панелями комнаты, стены которой были заставлены книжными стеллажами, виднелся занавес. За ним обнаружился объемистый, окованный медью сейф. Фон Борк снял с цепочки от часов ключик и, изрядно повозившись с замком, распахнул тяжелую дверцу.

– Вот! – произнес он, отступив в сторону и торжествующе взмахнув рукой.

Свет ярко озарил внутренность сейфа, и секретарь посольства с живейшим интересом вперил взгляд в ряды отделений, туго набитых бумагами. Каждое отделение имело свой ярлычок, и, скользя по ним глазами, секретарь читал длинный список названий – таких как «Броды», «Охрана портов», «Аэропланы», «Ирландия», «Египет», «Укрепления Портсмута», «Ла-Манш», «Росайт» и десятки других. Все отделения были набиты документами, чертежами и планами.

– Потрясающе! – воскликнул секретарь. Отложив сигару, он тихонько похлопал пухлыми ладонями.

– И все это за четыре года, барон. Совсем неплохо для запойного сельского сквайра, не вылезающего из седла. Но моя коллекция вот-вот должна пополниться главной жемчужиной, и место для нее уже приготовлено.

Фон Борк указал на отделение, обозначенное как «Морские сигналы».

– Однако у вас там уже накоплено солидное досье.

– Все эти бумаги давно устарели и годятся только на выброс. Отчего-то Адмиралтейство забило тревогу, и все шифровальные коды были заменены. Для меня, барон, это был настоящий удар – худшая незадача на протяжении всей моей миссии. Но благодаря моей чековой книжке и старине Олтемонту сегодня вечером дело будет поправлено.

Барон взглянул на часы и издал невнятный горловой звук, обозначавший досаду.

– Так-так, однако ждать я больше не могу. Думаю, вам понятно, что на Карлтон-Хаус-Террас сейчас всем не до сна, и каждый из нас должен занять свой пост. Я надеялся доставить известие о вашем величайшем успехе. Олтемонт назвал какой-то определенный час?

Фон Борк протянул собеседнику телеграмму:

«Непременно явлюсь сегодня вечером с новыми свечами зажигания. Олтемонт».

– Со свечами зажигания?

– Видите ли, он представляется автомехаником, а у меня целый гараж. В нашем коде всякое новое сведение именуется по какой-либо запчасти. Если он упоминает радиатор, то подразумевается линкор, если речь идет о масляном насосе, то это крейсер, и тому подобное. Свечи зажигания – это морские сигналы.

– Отправлено из Портсмута в полдень, – заметил секретарь, изучая адрес. – Кстати, сколько вы ему платите?

– За это поручение – пятьсот фунтов. Разумеется, он получает также и жалованье.

– Алчный пройдоха! Предатели – полезные люди, но мне жалко для них этих грязных денег.

– Для Олтемонта мне ничего не жалко. Помощник он изумительный. Если я плачу ему щедро, то он, говоря его словами, «доставляет товар». Кроме того, он не предатель. Уверяю вас: уж если говорить о ненависти к Англии, наш самый преданный Германии юнкер – сосунок по сравнению с озлобленным американцем ирландского происхождения.

– О, так он американский ирландец?

– Если бы вы его услышали, то не усомнились бы. Поверьте, иногда я и сам его не очень-то понимаю. Похоже, он объявил войну не только английскому королю, но и английскому произношению. Вы в самом деле должны ехать? Он вот-вот явится.

– Да, к сожалению, я и так уже слишком задержался. Будем ждать вас рано утром, и когда вы пронесете список морских сигналов сквозь дверцу на ступенях близ колонны герцога Йоркского, это подведет триумфальную черту под вашей деятельностью в Англии. Что это – токайское? – Барон указал на пыльную, плотно запечатанную бутылку, стоявшую на подносе вместе с двумя бокалами.

– Не откажетесь ли выпить бокал, прежде чем отправиться?

– Нет, спасибо. Похоже, у вас готовится попойка?

– Олтемонт превосходно разбирается в винах и пристрастился к моему токаю. По натуре он обидчив, поэтому его приходится слегка подмасливать. В моих планах он ключевое звено, и пришлось его хорошо изучить.

Оба снова вышли на террасу и направились к дальнему ее концу, где, заведенный шофером, уже дрожал и фыркал внушительный автомобиль барона.

– Кажется, это огни Хариджа, – проговорил секретарь, натягивая плащ. – Какая тишь, какое спокойствие! Через неделю здесь могут вспыхнуть другие огни, и английский берег перестанет быть безмятежным. Небеса также могут оказаться не столь миролюбивыми, если сбудутся все обещания нашего славного Цеппелина. Кстати, кто это там?

В доме за их спинами светилось только одно окно: возле лампы за столом сидела добродушного вида румяная пожилая женщина в деревенском чепце. Временами она отрывалась от вязания, чтобы погладить большую черную кошку.

– Это Марта, единственная служанка, которую я оставил.

Секретарь хмыкнул:

– Она, можно сказать, олицетворяет Британию: поглощена собственными мыслями и погружена в приятную дремоту. Итак, фон Борк, au revoir!

Махнув на прощание рукой, барон забрался в машину, и мгновение спустя два золотых конуса от передних фар прорезали темноту. Секретарь откинулся на подушки роскошного лимузина, неотступно размышляя о близящейся европейской трагедии, и даже не заметил, как его автомобиль, мчавшийся по сельской улочке, едва не врезался в небольшой «форд», который двигался ему навстречу.

Когда огоньки автомобиля исчезли вдали, фон Борк медленно вернулся в кабинет. На ходу он обратил внимание, что его старая домоправительница потушила лампу и отправилась на покой. Для него были внове молчание и темнота обширного дома в отсутствие многочисленного семейства и домочадцев. Впрочем, фон Борк с облегчением думал, что сейчас все его близкие в безопасности и, кроме пожилой домоправительницы, в доме никого больше нет. В кабинете предстояло сделать большую уборку, за которую он принялся, и вскоре его вдумчивое красивое лицо озарилось пламенем от сжигаемых бумаг. Возле стола помещался кожаный чемодан, в который он методически и тщательно укладывал драгоценное содержимое своего сейфа. Впрочем, не успел он приняться за работу, как чутким ухом уловил послышавшийся вдали шум мотора. Фон Борк тотчас с удовлетворенным возгласом перетянул чемодан ремнями, закрыл и запер сейф и поспешил на террасу. Оказавшись там, он увидел огоньки небольшого автомобиля, остановившегося у ворот. Из него выпрыгнул пассажир и устремился к фон Борку, а шофер – плотно сложенный немолодой человек с седыми усами – устроился за рулем поудобнее, готовясь к длительному ожиданию.

– Итак? – торопливо спросил фон Борк, ринувшись навстречу гостю.

Вместо ответа визитер торжествующе помахал над головой пакетом в коричневой бумаге.

– Сегодня можете меня поздравить, мистер! – воскликнул он. – Наконец-то я с добычей!

– Сигналы?

– То самое, что я обещал в телеграмме. Все до единого: ручная сигнализация, световые сигналы, телеграф Маркони. Копии, конечно. Простофиля, с которым я торговался, готов был отдать и оригиналы, но это было бы слишком опасно. Но товар настоящий, он вас не подведет.

Гость хлопнул немца по плечу с грубоватой фамильярностью, от которой того покоробило.

– Входите, – проговорил фон Борк. – В доме я один. Дожидался вашего товара. Копии, конечно, лучше, чем оригиналы. Если бы оригиналы исчезли, всю систему шифров немедленно бы заменили. Вы полагаете, на копии можно положиться?

Американский ирландец шагнул в кабинет и, плюхнувшись в кресло, вытянул длинные ноги. Это был высокий, худощавый человек лет шестидесяти, с резкими чертами лица и небольшой козлиной бородкой, придававшей ему сходство с карикатурами на дядю Сэма. В углу его рта торчала наполовину выкуренная изжеванная сигара, которую он, чиркнув спичкой, тотчас разжег.

– Готовитесь делать ноги? – осведомился он, оглядевшись вокруг. – Скажите, мистер, – добавил он, глянув на сейф, уже не скрытый за занавесом, – неужто вы храните свои бумаги в этой штуковине?

– Почему бы и нет?

– Черт побери, в этакой простецкой коробчонке! А еще почитаетесь лихим шпионом. Да любой пройдоха-янки вскроет ее консервным ножом. Знай я, что мои письма будут валяться в таком ненадежном месте, то оказался бы распоследним болваном, если бы стал вам писать.

– Любому взломщику придется изрядно попотеть над этим сейфом, – ответил фон Борк. – Металл настолько прочен, что его не разрезать никаким инструментом.

– А замок?

– Куда там, это замок с двойной комбинацией. Вам известно, что это значит?

– Слыхом не слыхивал, – ответил американец.

– Так вот, чтобы открыть замок, необходимо знать не только набор цифр, но и слово. – Фон Борк поднялся и продемонстрировал двойной вращающийся диск вокруг замочной скважины. – Наружный диск – для букв, внутренний – для цифр.

– Ну-ну, валяйте дальше.

– Словом, все не так просто, как вы думали. Мне изготовили этот сейф четыре года тому назад. Угадайте, какие цифры и какое слово я выбрал?

– Откуда ж мне знать.

– Так вот, слово – «август», цифры – один, девять, один, четыре. В самую точку.

На лице американца изобразилось удивление, смешанное с восторгом.

– Ну надо же, а вы голова! Попали в яблочко.

– И тогда кое-кто мог угадать точную дату. Но вот этот день наступил, и завтра утром я сворачиваю все дела.

– Надеюсь, вы меня тоже вызволите. Ни за что не останусь в этой треклятой стране один как перст. Насколько я понимаю, через неделю или того меньше Джон Буль встанет на дыбы и войдет в раж. Я бы предпочел наблюдать за ним с другой стороны океана.

– Но вы же американский гражданин?

– Так ведь Джек Джеймс тоже американский гражданин, а тянет срок в Портленде. Британскому фараону плевать, хоть сто раз объявляйте себя американцем. «Тут британские законы, извольте им подчиняться», – рявкнет он. Кстати, мистер, коль скоро мы заговорили о Джеке Джеймсе, сдается мне, что вы своих людей не очень-то бережете.

– То есть? – вскинулся фон Борк.

– Вы же их наниматель, ага? Это ваша забота – спасти их от провала. Но они проваливаются, а вы хоть раз кого-нибудь спасли? Возьмем хотя бы Джеймса…

– Джеймс сам виноват. Вам это прекрасно известно. Он дал себе слишком много воли.

– Джеймс был дурак дураком – спорить не стану. Дальше – Холлис.

– Он был просто сумасшедший.

– Да, под конец он малость свихнулся. Поневоле слетишь с катушек, если приходится с утра до вечера выдерживать роль, а тебя вот-вот сдадут фараонам. Теперь Стайнер…

Фон Борк вздрогнул, и его загорелое лицо слегка побледнело.

– А что со Стайнером?

– Сцапали его, вот и весь сказ. Вчера вечером совершили налет на его лавку, и теперь он сам и все его бумаги в портсмутской тюрьме. Вы-то улизнете, а ему, бедняге, придется несладко, и еще будет считать себя счастливчиком, если не распрощается с головой. Вот почему мне не терпится поскорее перебраться по ту сторону соленой воды.

Фон Борк отличался сильным характером и выдержкой, однако легко было заметить, что новость его ошеломила.

– Как же они выследили Стайнера? – пробормотал он. – Худшего сюрприза и не придумать.

– Чуть-чуть не случилось кое-что и похуже. Думаю, они уже и до меня почти дотянулись.

– Не может быть!

– Верно вам говорю. К моей хозяйке во Фраттоне пристали с расспросами, и как только я об этом узнал, тут же смекнул, что пора собирать манатки. Но вот что хочу у вас спросить, мистер: откуда полиция обо всем пронюхивает? Стайнер – пятый агент, которого вы лишились с тех пор, как я на вас работаю, и я догадываюсь, кем будет шестой, если только не ударюсь в бега. Как вы это объясните? И не совестно вам, что ваших людей выщелкивают одного за другим?

Фон Борк побагровел:

– Как вы смеете со мной так разговаривать!

– Если бы не смел, мистер, то не пошел бы к вам на службу. Выкладываю начистоту все, что у меня на уме. Слышал, будто вы, немецкие политиканы, без жалости сдаете своих агентов, если от них больше нет толку. Пускай посидят там, где все равно ничего не разболтают.

Фон Борк вскочил на ноги:

– То есть вы нагло обвиняете меня в том, будто я предаю своих агентов?

– Биться об заклад не буду, мистер, но где-то притаился стукач или двойной агент, и это уж ваша забота разнюхать, кто он и где затаился. Я, во всяком случае, рисковать больше не собираюсь. Мне бы в Голландию – и чем скорее, тем лучше.

Фон Борк с усилием подавил гнев:

– Мы слишком долго были союзниками, чтобы ссориться в момент победы. Вы великолепно поработали, многим рисковали, и забыть об этом я не могу. Любым способом добирайтесь до Голландии, а там сядете на пароход из Роттердама до Нью-Йорка. Спустя неделю, когда фон Тирпиц возьмется за дело, все прочие маршруты будут небезопасны. Ваш список я упакую вместе с другими материалами.

Американец держал пакет в руках, однако передать его фон Борку не спешил.

– А как насчет бабок? – поинтересовался он.

– Насчет чего?

– Деньжат, понятно. Мой гонорар – пятьсот фунтов. Комендор напоследок жутко уперся, и мне пришлось выложить ему сотню долларов сверху, иначе остались бы мы оба с носом. «Ничего не выгорит!» – твердил он и совсем не шутил, но лишняя сотня его уломала. Всего это дельце обошлось мне в двести фунтов, и пока я не получу, что причитается, с добычей не расстанусь.

Фон Борк с горечью усмехнулся:

– Вы, кажется, не слишком высокого мнения о моей порядочности и желаете получить деньги до того, как отдадите список.

– Что ж, мистер, бизнес есть бизнес.

– Хорошо. Будь по-вашему. – Фон Борк сел за стол и выписал чек, вырвал его из книжки, однако своему компаньону не вручил. – Итак, поскольку между нами сложились такие отношения, мистер Олтемонт, я не вижу оснований доверять вам больше, нежели вы мне. Вы меня понимаете? – добавил он, глядя на американца через плечо. – Чек на столе. Я настаиваю на том, чтобы ознакомиться с вашим пакетом раньше, чем вы завладеете деньгами.

Американец молча передал пакет. Фон Борк развязал бечевку и снял два слоя оберточной бумаги. Затем изумленно уставился на лежавшую перед ним синюю книжечку. На переплете золотом было вытиснено: «Практическое руководство по разведению пчел». Долго созерцать этот в высшей степени неуместный заголовок шпиону не пришлось. В следующую секунду шею его стиснула железная рука, а к искаженному лицу поднесли губку, пропитанную хлороформом.

– Еще по стаканчику, Ватсон! – произнес мистер Шерлок Холмс, берясь за пыльную бутылку отборного токайского. – Выпьем за наше радостное воссоединение.

Плотный шофер, сидевший за столом, с готовностью протянул свой бокал.

– Отличное вино, Холмс, – заметил он, искренне присоединившись к тосту.

– Не то слово, Ватсон. Наш шумный друг, отдыхающий на диване, уверял меня, что оно прибыло из особого погреба императора Франца Иосифа в Шенбруннском дворце. Вас не затруднит открыть окно? Пары хлороформа портят вкус.

Дверца сейфа была распахнута настежь, и Холмс, стоя перед ним, извлекал одно досье за другим, бегло их просматривал, а затем аккуратно помещал в чемодан фон Борка. Тяжело хрипевший во сне немец покоился на диване, его руки и ноги были крепко связаны ремнем.

– Спешить, Ватсон, незачем. Никто нам не помешает. Не позвоните в колокольчик? В доме нет никого, кроме старой Марты, которая сыграла свою роль как нельзя лучше. Взявшись за это дело, я устроил ее сюда домоправительницей. А, Марта! Вы будете рады услышать, что все обстоит благополучно.

Добрая старушка появилась в проеме двери. Улыбнувшись, она сделала книксен перед мистером Холмсом, однако не без тревоги бросила взгляд на недвижное тело.

– Все хорошо, Марта. Ваш хозяин ничуть не пострадал.

– Рада этому, мистер Холмс. Как-никак хозяином он был неплохим. Вчера он собирался отправить меня со своей супругой в Германию, но ведь это помешало бы вашим планам, сэр?

– Верно, Марта. Пока вы были здесь, я ни о чем не беспокоился. Мы ждали вашего сигнала.

– Тут был секретарь, сэр, – такой коренастый джентльмен из Лондона.

– Знаю. Он проехал мимо нас. Если бы не ваши отличные навыки вождения, Ватсон, мы бы превратились в эмблему: Европа, раздавленная прусским Джаггернаутом.

– Я уж думала, он никогда не уедет. Его присутствие вряд ли бы вас устроило, сэр.

– Конечно. Но нам пришлось прождать на холме всего лишь около получаса, а потом я увидел, как вы потушили лампу, и стало понятно, что путь открыт. Можете связаться со мной завтра в Лондоне, Марта, в отеле «Кларидж».

– Очень хорошо, сэр.

– Надеюсь, у вас все готово к отъезду.

– Да, сэр. Сегодня хозяин отправил семь писем. Как обычно, я переписала адреса. А получил девять; они тоже у меня под рукой.

– Отлично, Марта. Завтра я их просмотрю. Спокойной ночи. Эти бумаги, – продолжал Холмс после ухода служанки, – большой важности не имеют: все сведения были, разумеется, представлены немецкому правительству давным-давно. Здесь оригиналы, которые нельзя было без риска вывести из страны.

– Тогда они совершенно бесполезны.

– Я бы не стал этого утверждать, Ватсон. По ним, во всяком случае, можно определить, что именно германской разведке известно, а что нет. Должен признаться, немалое количество этих бумаг прошло через мои руки, и незачем уточнять, что достоверности в них ни на грош. На склоне лет мне приятно будет наблюдать, как немецкий крейсер войдет в пролив Солент, руководствуясь планом минирования, который я же и изобрел. Но вас, Ватсон, – Холмс, оторвавшись от своего занятия, приобнял старого друга за плечи, – я до сих пор при свете толком не разглядел. Как сказались на вас все эти годы? С виду вы все тот же неунывающий мальчуган.

– Я чувствую себя на двадцать лет моложе, Холмс. Я редко бывал так счастлив, как в тот день, когда получил вашу телеграмму с просьбой встретить вас в Харидже на машине. А вы, Холмс, вы почти не переменились, за исключением этой жуткой бороденки.

– Ради блага страны приходится иногда идти на жертвы, Ватсон, – отозвался Холмс, дергая себя за пучок на подбородке. – Завтра она превратится в страшное воспоминание. Подстригусь, слегка подправлю внешность и появлюсь завтра в «Кларидже» таким, каким был до этого американского фортеля… прошу прощения, Ватсон, похоже, моя английская речь испортилась навеки… еще до того, как мне пришлось поработать американцем.

– Но вы ведь удалились от дел, Холмс. Слышно было, что вы живете отшельником среди пчел и книг на небольшой ферме в Саут-Даунс.

– Именно так, Ватсон. Вот итог моего привольного досуга, magnum opus[10] моих последних лет! – Холмс взял со стола томик и прочитал название полностью: «Практическое руководство по разведению пчел, вкупе с некоторыми замечаниями об отделении королевы». – Все это в одиночку я свершил! Взгляните на плод бессонных ночей и напряженных дней, когда я наблюдал за трудами крохотных существ – в точности как в былое время за преступным миром Лондона.

– Но как вы снова вернулись к работе?

– Да, частенько я и сам этому дивился. Министру иностранных дел я еще сумел противостоять, но когда премьер-министр отважился навестить мое скромное жилище!.. Дело в том, Ватсон, что этого джентльмена, возлежащего на диване, нашей разведке оказалось трудно раскусить. Как специалист он оказался на высоте. Дела шли наперекосяк. И никто не понимал почему. Агентов выявляли и даже захватывали, но было очевидно, что тайно действует некая мощная направляющая сила. Было совершенно необходимо ее разоблачить. Дабы решить эту проблему, на меня оказали сильнейшее давление. На это я потратил два года, Ватсон, но скучными их я не назову. Если я скажу, что начал свое путешествие в Чикаго, внедрился в тайное ирландское общество в Баффало, доставил немало хлопот полиции в Скибберине, таким образом попал в поле зрения мелкого агента фон Борка и тот дал мне соответствующие рекомендации, – вы поймете, что задачка была совсем нешуточная. Затем я имел честь войти к нему в доверие, что не помешало мне подпортить большинство его планов и отправить пять лучших его агентов за решетку. Я неотступно следил за ними, Ватсон, и выхватывал по мере созревания. Итак, сэр, надеюсь, вам уже лучше?

Вопрос был адресован фон Борку, который, тяжело дыша и щурясь, молча вслушивался в монолог Холмса. С перекошенным от ярости лицом он разразился потоком немецких ругательств. Холмс, пока его пленник негодовал и сыпал проклятиями, продолжил бегло изучать документы из сейфа, разворачивая и вновь складывая их длинными нервными пальцами.

– Немецкий язык лишен музыкальности, однако по выразительности с ним не сравнится ни один, – заметил он, когда фон Борк в изнеможении умолк. – Эге! Эге! – воскликнул он, вглядевшись в кальку какого-то чертежа, прежде чем уложить его в чемодан. – Попалась в клетку еще одна птичка. Я понятия не имел, что мой наниматель такая бестия, хотя вроде бы и давно его раскусил. Да уж, мистер фон Борк, вам за многое придется ответить.

Пленник, с трудом приподнявшись на диване, взирал на своего захватчика со странной смесью изумления и ненависти.

– Я с вами сквитаюсь, Олтемонт, – медленно и веско проговорил он. – Жизни на это не пожалею, но сквитаюсь!

– Милая старая песенка, – отозвался Холмс. – Как часто я слыхал ее в былые дни! Это была любимая мелодия покойного глубокочтимого профессора Мориарти. Как известно, полковник Себастьян Моран также ее насвистывал. Тем не менее я жив-здоров и развожу пчел в Саут-Даунс.

– Будь ты проклят, дважды изменник! – вскричал немец, силясь высвободиться из пут и сверля Холмса убийственным взглядом.

– Ну-ну, не все так плохо, – с улыбкой заметил Холмс. – Из моих слов вы, несомненно, должны заключить, что мистера Олтемонта из Чикаго на свете никогда не существовало. Он выдумка, миф, всего лишь экземпляр из моей коллекции подставных лиц. Я им воспользовался, а теперь он бесследно сгинул.

– Тогда кто же вы такой?

– Кто я такой, воистину несущественно, но поскольку этот вопрос, мистер фон Борк, вас, по-видимому, интересует, то могу уточнить, что это не первое мое знакомство с членами вашего семейства. В прошлом я немало потрудился в Германии, и мое имя вам, вероятно, небезызвестно.

– Желал бы его узнать, – угрюмо бросил пруссак.

– Это я помог разорвать связь Ирэн Адлер с покойным королем Богемии, когда ваш кузен Генрих состоял императорским посланником. Это я спас графа фон унд цу Графенштейна – старшего брата вашей матери – от покушавшегося на его жизнь нигилиста Клопмана. Это я…

Фон Борк потрясенно приподнялся на локте.

– Только один-единственный человек… – вымолвил он.

– Совершенно верно, – подтвердил Холмс.

Фон Борк со стоном вновь рухнул на диван.

– И едва ли не всю информацию я получал от вас! – вскричал он. – Чего она стоит? Что я наделал! Это для меня полнейший крах!

– Информация действительно не совсем надежная, – согласился Холмс. – Ее потребуется проверить, однако времени для проверки у вас в обрез. Ваш адмирал обнаружит, что новые орудия несколько крупнее, нежели он ожидал, а скорость крейсеров чуть выше.

Фон Борк в отчаянии схватился за горло.

– Найдется изрядное количество прочих подробностей, которые, бесспорно, всплывут на свет в надлежащее время. Однако вы обладаете качеством, довольно редким для немца, мистер фон Борк: вы спортсмен, а потому не обидитесь на меня. Вы обводили вокруг пальца многих и многих, а теперь сами оказались жертвой. В конце концов, вы старались для блага своей страны, а я – для своей, и что может быть естественней? Кроме того, – мягко добавил Холмс, положив руку на плечо убитого горем немца, – если уж и приходится терпеть поражение, то лучше пасть от руки благородного противника. Все бумаги сложены, Ватсон. Помогите мне поднять нашего пленника: полагаю, медлить с отъездом в Лондон не стоит.

Сдвинуть фон Борка с места оказалось не так-то просто: отчаяние придало ему сил для сопротивления. В итоге, поддерживая немца с двух сторон, оба друга кое-как проволокли его по садовой дорожке, где еще несколько часов тому назад он расхаживал с горделивой уверенностью, принимая поздравления знаменитого дипломата. После короткой финальной борьбы фон Борка, по-прежнему связанного, уложили на свободное сиденье тесного автомобиля. Его драгоценный чемодан впихнули рядом с ним.

– Надеюсь, вам удобно, насколько позволяют обстоятельства, – сказал Холмс, когда все было устроено. – Вы позволите мне зажечь сигару и сунуть ее вам в рот?

Однако все любезности расточались на разъяренного немца впустую.

– Полагаю, вы осознаете, мистер Шерлок Холмс, – выкрикнул он, – что, если правительство поддержит ваши действия, это послужит началом войны?

– А что вы скажете относительно вашего правительства и вот такого рода действий? – осведомился Холмс, похлопав по чемодану.

– Вы частное лицо. У вас нет ордера на мой арест. Вся эта выходка абсолютно незаконна и возмутительна.

– Абсолютно, – поддакнул Холмс.

– Похищение германского подданного…

– И кража его личного архива!

– Что ж, вы с вашим сообщником прекрасно понимаете, в каком положении находитесь. Если я призову на помощь, когда мы будем проезжать через деревню…

– Дорогой сэр, если вы выкинете эту дурацкую шутку, то, возможно, пополните убогий список названий наших деревенских гостиниц еще одним – «Пруссак в петле». Англичане – терпеливые существа, но сейчас несколько взбудоражены, и лучше их не провоцировать. Нет, мистер фон Борк, мы благоразумно и спокойно доставим вас в Скотленд-Ярд, куда вы сможете вызвать вашего друга барона фон Херлинга и узнать, не удастся ли вам даже в нынешних обстоятельствах занять место, приготовленное для вас в дипломатическом корпусе. А вы, Ватсон, насколько я понимаю, возвращаетесь на прежнюю службу, так что Лондона вам не миновать. Давайте постоим рядом на террасе: быть может, спокойно поговорить нам больше не придется.

Два друга доверительно беседовали несколько минут, перебирая события прошлого, пока их пленник тщетно извивался на сиденье автомобиля, пытаясь высвободиться из пут. Когда они подошли к машине, Холмс показал на залитое лунным светом море и задумчиво покачал головой:

– Ветер с востока, Ватсон.

– Не думаю, Холмс. Очень тепло.

– Старый добрый Ватсон! В мире все меняется, кроме вас. И все-таки ветер дует с востока – ветер, какого Англия до сих пор не знала. Он будет холодным и резким, Ватсон, и не все из нас устоят под его порывами. Но все же этот ветер ниспослан Господом, и когда буря уляжется, солнце озарит страну, которая будет чище, лучше, сильнее. Заводите мотор, Ватсон: нам пора трогаться. У меня в кармане чек на пятьсот фунтов, и надо погасить его побыстрее, иначе тот, кто его выписал, постарается приостановить платеж.

Примечания

1

До свидания (фр.).

2

Ловкий, мастерский прием (фр.).

3

Боже мой (ит.).

4

Приходи (ит.).

5

Невеста (фр.).

6

Ремесло (фр.).

7

«Дикарь – настоящий дикарь!» (фр.)

8

Зд.: кабачок (фр.).

9

Работяга (фр.).

10

Главный труд (лат.).

Content

Артур Конан Дойл
Шерлок Холмс. Его прощальный поклон

Предисловие

I Вистерия-Лодж

II Картонная коробка

III Красный круг

IV Чертежи Брюса-Партингтона

V Умирающий сыщик

VI Исчезновение леди Франсес Карфэкс

VII Нога дьявола

VIII Его прощальный поклон

Примечания