Артур Конан Дойл

Знак четырех. Собака Баскервилей

© Л. Брилова, перевод, 2018

© С. Сухарев, перевод, 2018

© А. Ломаев, иллюстрация на обложке, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

Знак четырех

Глава I

Наука дедукции

Шерлок Холмс взял с каминной полки пузырек, открыл изящный сафьяновый несессер и достал из него шприц для подкожных инъекций. Длинными, нервными и очень белыми пальцами насадил на шприц тонкую иглу и закатал левый рукав. Помедлив, задумчиво всмотрелся в свою мускулистую руку, до самого запястья испещренную бессчетными следами прежних уколов. Потом вонзил острие, вдавил до упора крохотный поршень и со вздохом глубокого удовлетворения откинулся на спинку кресла, обитого бархатом.

Трижды в день на протяжении многих месяцев я был свидетелем этой процедуры, но так и не смог с ней свыкнуться. Напротив, день ото дня это зрелище раздражало меня все больше, а по ночам я терзался угрызениями совести из-за того, что мне не хватало духу протестовать. Снова и снова я давал себе клятву выложить все, что у меня накипело на душе, однако холодный и бесстрастный вид моего компаньона не позволял даже и помыслить, будто в обращении с ним допустима хотя бы малейшая вольность. Я по опыту знал, сколь выдающимися способностями он наделен и каким властным характером обладает, а потому робел и терялся, не решаясь ему перечить.

Однако на этот раз – то ли благодаря выпитому за ланчем бургундскому, то ли в приливе особого раздражения, вызванного крайней невозмутимостью Холмса, я вдруг почувствовал, что терпению моему настал конец.

– Что сегодня, – вопросил я, – морфий или кокаин?

Холмс неспешно отвел глаза от раскрытой им старопечатной книги с готическим шрифтом:

– Кокаин. Семипроцентный. Хотите попробовать?

– Ни в коем случае! – резко ответил я. – Я еще не вполне окреп после афганской кампании. И не могу подвергать свой организм излишней нагрузке.

Видя мое возмущение, Холмс усмехнулся:

– Вероятно, Ватсон, вы правы. Допускаю, здоровью это на пользу не идет. Тем не менее я обнаружил: инъекции настолько мощно подстегивают и проясняют умственную деятельность, что побочное их воздействие совершенно несущественно.

– Но подумайте, Холмс, – с горячностью продолжал я, – какой ценой вы за это расплачиваетесь! Может быть, возбужденный мозг и начинает усиленно работать, но процесс этот ненормален и пагубен: он ведет к перерождению нервных тканей – и в итоге к непоправимому слабоумию. Вам ведь известно, какая плачевная реакция потом наступает. Право же, игра не стоит свеч. Годится ли ради минутного удовольствия рисковать утратой мощного ума, которым вы одарены? Помните, что я говорю с вами не только как приятель, но и как медик: я в некоторой мере отвечаю за состояние своего подопечного.

Обиды Холмс не выказал. Наоборот, сложил пальцы домиком и оперся локтями о ручки кресла, как заинтересованный собеседник.

– Мой ум, – произнес он, – бунтует против застоя. Дайте мне задачу, дайте работу, самую головоломную тайнопись, самый запутанный случай – и я буду чувствовать себя как рыба в воде. Тогда и смогу обходиться без искусственных стимуляторов. Но мне невыносима скука рутинного существования. Я жажду умственного подъема. Вот почему я избрал для себя именно такую профессию – или, вернее, создал ее, поскольку в мире я единственный.

– Единственный частный детектив? – поинтересовался я, вскинув брови.

– Единственный частный детектив-консультант, – ответил Холмс. – Я последний и высший апелляционный суд в области расследований. Когда Грегсон, Лестрейд или Этелни Джонс заходят в тупик – а это, между прочим, их нормальное состояние, – дело предлагают рассмотреть мне. Я изучаю данные как эксперт и выношу суждение специалиста. В подобных случаях я не притязаю на славу. Мое имя не упоминается ни в одной газете. Сама работа и удовольствие оттого, что нашлось поле для применения моих способностей, – вот главная моя награда. Но вы уже немного знакомы с моими методами работы по делу Джефферсона Хоупа.

– В самом деле, – подхватил я с воодушевлением. – Я был поражен, как никогда в жизни, и даже описал все это в небольшой брошюре под несколько причудливым названием «Этюд в багровых тонах».

Холмс грустно покачал головой:

– Я просмотрел эту брошюру. Откровенно говоря, не могу вас с ней поздравить. Детективное расследование представляет собой – или должно представлять – точную науку, и описывать его нужно холодно и без эмоций. Вы попытались внести в повествование романтические краски, а это все равно как если бы вы вставили в пятую теорему Евклида историю с любовными страстями и тайными побегами.

– Однако романтическая история там была, – возразил я. – Я не мог вольно обращаться с фактами.

– О некоторых фактах следует умолчать – или, по крайней мере, излагая их, соблюдать разумное чувство меры. В этом деле только одно заслуживало упоминания – занятное аналитическое рассуждение, идущее от последствий к причинам, благодаря которому мне и удалось разрешить загадку.

У меня вызвала досаду критика книги, которую я для того и написал, чтобы сделать приятное Холмсу. Признаюсь также, что меня раздражало его эгоистическое требование посвящать каждую строку моего сочинения исключительно его особому методу. За годы, проведенные на Бейкер-стрит, я не раз замечал, что под хладнокровной наставительной манерой моего компаньона таилась толика тщеславия. Впрочем, я ничего не ответил и продолжал, сидя на месте, поглаживать свою раненую ногу. Некогда ее пробила пуля из джезайла, и, хотя былая рана не мешала прогулкам, при каждой перемене погоды она начинала ныть.

– Недавно моя практика распространилась и на Континент, – сказал Холмс спустя некоторое время, набивая свою старую вересковую трубку. – На прошлой неделе у меня консультировался Франсуа ле Вийяр, который, как вам, вероятно, известно, с недавних пор выдвинулся в первые ряды французской детективной службы. Он обладает свойственной кельтам мгновенной интуицией, но ему недостает точных знаний, а без этого вершин искусства не достичь. Дело касалось завещания – и в определенном смысле представляло интерес. Я обратил его внимание на два сходных случая – в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году в Риге и в тысяча восемьсот семьдесят первом в Сент-Луисе. Это подсказало ему верное решение. Сегодня утром я получил письмо, в котором он выражает благодарность за содействие.

С этими словами Холмс перебросил мне смятый листок бумаги иностранного производства. Я пробежал его взглядом: изобильные выражения восторга были пересыпаны такими словами, как magnifiques[1], coup-de-maitres[2] и tour-de-force[3], – свидетельство пламенной благодарности француза.

– Он обращается, словно ученик к своему наставнику, – заметил я.

– Да, он переоценивает мою помощь, – небрежно бросил Холмс. – Ле Вийяр сам наделен незаурядными способностями. И обладает двумя из трех качеств, необходимых для идеального сыщика. Он умеет наблюдать и владеет искусством дедукции. Ему не хватает знаний, но время это поправит. Сейчас он переводит мои скромные труды на французский.

– Ваши труды?

– А разве вы не знали? – с усмешкой спросил Холмс. – Да, я, грешным делом, написал несколько монографий. Все они касаются узких вопросов. Вот, к примеру, одна под названием «О различиях пепла от разных сортов табака». В ней я перечисляю сто сорок сортов пепла от сигар, папирос и трубок с приложением цветных иллюстраций. Эта тема постоянно всплывает в криминальных расследованиях и порой имеет чрезвычайную важность как ключ к разгадке. Если вы, к примеру, способны с уверенностью заявить, что некое убийство совершено человеком, который курил индийский лунках, это явным образом сужает область вашего поиска. Для опытного взгляда между черным пеплом трихинопольского табака и белым пушком «птичьего глаза» разница такая же, как между картофелем и капустой.

– У вас удивительный дар подмечать мельчайшие детали, – вставил я.

– Я придаю им важность. Вот моя монография об изучении следов, с заметками о снятии отпечатков при помощи гипса. А вот еще: небольшое занятное исследование о том, как профессия человека влияет на форму его руки, с приложением линотипических иллюстраций: ру`ки кровельщиков, матросов, пробочников, наборщиков, ткачей и гранильщиков бриллиантов. Для детектива, обладающего научным складом ума, этот вопрос представляет громадное практическое значение, особенно в делах, связанных с неопознанными трупами, или для выяснения прошлого преступников. Но я утомил вас рассказом о своем хобби.

– Ничуть, – горячо возразил я. – Все это мне очень интересно, особенно с тех пор, как я имел возможность наблюдать практическое применение вашего метода. Но вы только что говорили о наблюдении и дедукции. Наверняка одно в какой-то степени предполагает и другое.

– Да нет, вряд ли, – ответил Холмс, привольно раскинувшись в кресле и выпуская из трубки густые голубые клубы. – К примеру, наблюдение показывает, что нынешним утром вы посетили почту на Уигмор-стрит, а дедукция сообщает, что там вы отправили телеграмму.

– Верно! – воскликнул я. – Справедливо и то и другое. Но должен признаться, не понимаю, как вы об этом догадались. Сходить туда я решил неожиданно и никому об этом не говорил.

– Проще некуда, – отозвался Холмс, хмыкнув при виде моего удивления. – Все до нелепости ясно, и объяснение было бы излишним; впрочем, этот пример поможет провести границу между наблюдением и дедукцией. Наблюдение говорит, что на подошве ваших ботинок имеется красноватая глина. Как раз напротив почтовой конторы на Уигмор-стрит раскопали мостовую, выбросили наружу глину, и, если вы хотите попасть в контору, ее не миновать. Она имеет особый красноватый оттенок, который, насколько мне известно, по соседству нигде не встречается. Вот все, что касается наблюдения. Прочее – область дедукции.

– Но как с помощью дедукции вы узнали о телеграмме?

– Прежде всего, я знал, что писем вы не писали, поскольку все утро просидел напротив вас. Заметил также в открытом ящике вашего письменного стола несколько марок и пачку открыток. Стало быть, для чего вам отправляться на почту, как не для того, чтобы послать телеграмму? Устраните все прочие факторы, и то, что остается, должно быть истиной.

– В данном случае это действительно так, – ответил я, немного подумав. – Вы правы, дело более чем очевидно. Не сочтете ли вы меня назойливым, если я подвергну ваши теории более серьезному испытанию?

– Напротив, – ответил Холмс, – ваше предложение избавит меня от повторной дозы кокаина. Я с удовольствием рассмотрю любую задачу, которую вы мне предложите.

– Вы как-то заметили: редко бывает так, чтобы человек, который ежедневно пользуется каким-то предметом, не оставил на нем отпечаток своей личности – отпечаток настолько явный, что опытный наблюдатель сумеет извлечь из него выводы. Вот часы, которые недавно перешли в мою собственность. Не будете ли вы так добры высказать свое мнение о характере и привычках их прошлого обладателя?

Я передал Холмсу часы, внутренне посмеиваясь, поскольку мне казалось, что это испытание обречено на провал; я надеялся также проучить своего компаньона за назидательный тон, который он иногда себе позволял. Холмс взвесил часы на руке, пристально вгляделся в циферблат, открыл заднюю крышку, исследовал механизм сначала простым глазом, а затем с помощью сильной лупы. Я с трудом сдерживал улыбку, глядя на его удрученное лицо, когда он в конце концов захлопнул заднюю крышку часов и вернул их мне.

– Извлечь отсюда можно немногое. Часы недавно побывали у мастера в чистке, так что самых существенных деталей я лишен.

– Вы правы, – ответил я. – Прежде чем часы прислали мне, они побывали в чистке.

Втайне я обвинил Холмса в том, что он выставил самое неуклюжее и беспомощное оправдание своего провала. Что могли бы подсказать ему часы, не побывавшие в чистке?

– При всей скудости мои наблюдения все же оказались не совсем бесплодными, – заметил Холмс, глядя в потолок задумчиво-тусклыми глазами. – Поправьте меня, если я ошибаюсь, но я полагаю, что часы принадлежали вашему старшему брату, который унаследовал их от вашего отца.

– Вы, вне сомнения, определили это по инициалам «Г. В.» на задней крышке.

– Совершенно верно. Буква «В» обозначает вашу фамилию. Часам около полувека, инициалы выгравированы примерно тогда же – то есть заказчик принадлежал к поколению наших отцов. Драгоценности обычно переходят к старшему сыну, и, по всей вероятности, он носит то же имя, что и отец. Ваш отец, если я правильно помню, давно умер. Следовательно, часы перешли к вашему старшему брату.

– Да, пока все так, – подтвердил я. – Что-нибудь еще?

– Ваш брат был неряшлив, распущен и легкомыслен. Перспективы перед ним открывались неплохие, однако он упустил все шансы, жил в бедности, хотя изредка и преуспевал, наконец пристрастился к спиртному и умер. Вот все, что я мог выяснить.

Я вскочил с кресла и, прихрамывая, прошелся по комнате в крайнем расстройстве.

– Это недостойно вас, Холмс! Не могу поверить, что вы опустились до такого. Вы навели справки об истории моего несчастного брата и притворились, будто добыли эти сведения столь фантастическим образом. Я что, должен поверить, будто вы узнали обо всем этом, взглянув на его старые часы? Это жестоко с вашей стороны и, говоря откровенно, отдает шарлатанством.

– Дорогой доктор, – мягко отозвался Холмс, – прошу вас, примите мои извинения. Я рассматривал задачу абстрактно и совершенно забыл, как болезненны для вас эти воспоминания. Поверьте, я даже не подозревал о существовании вашего брата, пока вы не вручили мне эти часы.

– Тогда, бога ради, как вы обо всем узнали? Ваш рассказ точен до малейшей подробности.

– Мне попросту повезло. Признаться, я всего лишь взвесил вероятности. И вовсе не ожидал столь точного попадания.

– Так, значит, это не догадки?

– Нет-нет, гаданием я не занимаюсь. Отвратительная привычка, она губит логические способности. Вам все это представляется странным только потому, что вы не следите за ходом моей мысли и не замечаете мелких фактов, которые могут служить основой для далекоидущих выводов. Я начал с того, что ваш брат отличался небрежностью. Если вы приглядитесь к нижней части корпуса часов, то увидите, что он не только помят в двух местах, но и весь в царапинах. Это случается, если хозяин имеет привычку носить в том же кармане другие твердые предметы, вроде монет и ключей. Не требуется особой проницательности, чтобы предположить, что человеку, который столь небрежно обращается с часами стоимостью в пятьдесят гиней, наверняка свойственна беспечность. Не слишком натянутым будет и предположение, что человек, который унаследовал столь ценную вещь, имеет достаточно средств для жизни.

Я кивнул в знак того, что следую за ходом рассуждений Холмса.

– Среди владельцев ломбардов в Англии распространена такая привычка: если они берут часы в заклад, то острием иглы царапают номер билета на внутренней стороне крышки. Это удобней, чем наклейка, поскольку нет риска, что номер потеряется. С помощью лупы я увидел на внутренней стороне не менее четырех таких номеров. Вывод: ваш брат частенько бывал на мели. Следующий вывод: он знавал и благополучные времена, а иначе не мог бы выкупать заклад. Наконец, прошу вас взглянуть на внутреннюю крышку, где имеется отверстие для завода. Приглядитесь ко множеству царапин вокруг этого отверстия: они означают, что ключ соскальзывал. Мог ли трезвый человек проделать такие борозды? А вот у пьяницы часы всегда исцарапаны. Он заводит часы по вечерам и оставляет эти следы неверной рукой. Ну как, есть ли во всем этом что-нибудь таинственное?

– Все это ясно как белый день, – ответил я. – Сожалею, что несправедливо о вас судил. Мне нужно больше доверять вашим удивительным способностям. Скажите, а заняты ли вы сейчас каким-либо профессиональным расследованием?

– Не занят никаким. Отсюда и кокаин. Я не могу жить без умственной работы. Для чего же еще жить? Встаньте у окна. Что за нудный, унылый, бесполезный мир! Взгляните – желтый туман клубится по улице и окутывает бурые дома. Нет ничего более безнадежно прозаического и материального. К чему таланты, доктор, если негде их применить? Преступление банально, существование банально, и нет на свете ничего, кроме банальностей.

Я открыл рот, чтобы возразить на эту тираду, но тут раздался отрывистый стук в дверь. Вошла наша квартирная хозяйка с медным подносом, на котором лежала визитная карточка.

– Вас желает видеть молодая леди, сэр, – обратилась она к моему компаньону.

– Мисс Мэри Морстен, – прочитал Холмс. – Хм! Не припомню такого имени. Попросите юную леди войти, миссис Хадсон. Не уходите, доктор. Я бы предпочел, чтобы вы остались.

Глава II

Изложение дела

Мисс Морстен вошла в комнату уверенной походкой, сохраняя внешнее спокойствие. Это была светловолосая девушка небольшого роста, изящная, в безупречных перчатках, одетая с изысканным вкусом. Впрочем, ее костюм отличался простотой и скромностью, наводившими на мысль об ограниченных средствах. На ней было серовато-бежевое платье из простой шерсти, лишенное всякой отделки; шляпку без полей такого же тусклого оттенка, что и платье, оживляло только крохотное белое перышко, приделанное сбоку. Черты ее были не слишком правильными, кожа – не самой гладкой, но лицо выражало доброту и приязнь, а большие голубые глаза казались на редкость одухотворенными и исполненными дружелюбия. Я повидал женщин многих национальностей на трех континентах, однако ни разу не встречал лица, которое столь явно свидетельствовало бы о тонкой и отзывчивой натуре. Я не мог не заметить, что, когда она села на стул, предложенный ей Шерлоком Холмсом, и губы и руки ее дрожали, что выдавало сильнейшее внутреннее волнение.

– Я пришла к вам, мистер Холмс, – начала она, – потому что однажды вы помогли моей нанимательнице, миссис Сесил Форрестер, разрешить одно домашнее затруднение. Она не может забыть вашу доброту и ваше искусство.

– Миссис Сесил Форрестер… – задумчиво протянул Холмс. – Кажется, я когда-то оказал ей не слишком значительную услугу. Дело, насколько мне помнится, было крайне простым.

– Она так не считает. Во всяком случае, мое дело простым вы не назовете. Трудно даже вообразить ситуацию более странную и необъяснимую, чем та, в которой я очутилась.

Холмс потер руки, и глаза его заблестели. Он подался в своем кресле вперед, и его четкие ястребиные черты выразили предельную сосредоточенность.

– Излагайте, – предложил он властным, деловым тоном.

Я почувствовал неловкость и, сказав: «Уверен, вы меня извините», поднялся с кресла.

К моему удивлению, девушка протянула руку в перчатке со словами:

– Если ваш друг будет так добр задержаться, он сослужит мне неоценимую службу.

Я вернулся в кресло.

– Вкратце, – продолжала девушка, – факты таковы. Мой отец служил офицером в индийском полку и отослал меня на родину, когда я была еще ребенком. Мать умерла, и родственников в Англии у меня не было. Впрочем, меня поместили в хороший пансион в Эдинбурге, где я оставалась, пока мне не исполнилось семнадцать лет. В семьдесят восьмом году отец, тогда старший капитан полка, получил годовой отпуск и вернулся домой. Он телеграфировал из Лондона о благополучном прибытии и велел мне немедленно приехать, указав своим адресом отель «Лэнгем». Помню, слова его телеграммы дышали добротой и любовью. По прибытии в Лондон я направилась в «Лэнгем», и мне сообщили, что капитан Морстен числится их постояльцем, однако накануне вечером он ушел и до сих пор не вернулся. Я прождала весь день, не получив о нем никаких известий. Вечером по совету управляющего отелем я связалась с полицией, и наутро мы поместили объявление во всех газетах. Ответа мы не получили, и до нынешнего дня о моем несчастном отце ничего не известно. Он вернулся домой с сердцем, полным надежд, чтобы обрести покой и отдых, а вместо этого…

Девушка поднесла руку к горлу, и ее фразу оборвало глухое рыдание.

– Дата? – спросил Холмс, открывая записную книжку.

– Мой отец исчез третьего декабря тысяча восемьсот семьдесят восьмого года, почти десять лет тому назад.

– Его багаж?

– Остался в отеле. Среди вещей не нашлось ничего, что дало бы подсказку, где искать отца: одежда, книги, да еще немало экзотических диковинок с Андаманских островов. Отец служил офицером в части, которая несла охрану тюрьмы.

– У него были друзья в городе?

– Нам известен только один. Майор Шолто, который служил в том же Тридцать четвертом Бомбейском пехотном полку. Майор некоторое время назад вышел в отставку и жил в Аппер-Норвуде. Конечно же, мы с ним связались, но он даже не знал, что его однополчанин был в Лондоне.

– Удивительный случай, – заметил Холмс.

– Я еще не дошла до самого удивительного. Лет шесть тому назад, а точнее, четвертого мая тысяча восемьсот восемьдесят второго года в «Таймс» появилось объявление, где запрашивали адрес мисс Мэри Морстен и заявляли, что ответить – в ее интересах. Ни имени, ни адреса не прилагалось. В то время я только что поселилась в семействе миссис Сесил Форрестер в качестве гувернантки. По ее совету я поместила в газетной колонке для объявлений свой адрес. В тот же день мне пришла по почте небольшая картонная коробка, в которой я обнаружила очень крупную яркую жемчужину. Никакой записки не прилагалось. С тех пор каждый год именно в этот день неизменно появляется похожая коробка с такой же жем-чужиной – и никакого указания на отправителя. Знатоки сочли жемчужины редкими и весьма ценными. Вы можете убедиться, что они действительно очень красивы.

С этими словами мисс Морстен открыла плоскую коробочку и показала мне шесть чудеснейших жемчужин, каких прежде я в жизни не видел.

– Ваш рассказ чрезвычайно интересен, – произнес Шерлок Холмс. – С вами еще что-нибудь произошло?

– Да, не далее как сегодня, поэтому я и обратилась к вам. Утром я получила вот это письмо и прошу вас его прочитать.

– Благодарю вас, – сказал Холмс. – Передайте, пожалуйста, и конверт. Почтовый штемпель: Лондон, Юго-Запад, дата – седьмое сентября. Гм! Отпечаток большого пальца на уголке – вероятно, почтальона. Бумага высшего качества. Конверт – шесть пенсов за пачку. Отправитель разборчив в выборе канцелярских принадлежностей. Адрес отсутствует. «Будьте сегодня в семь часов вечера у третьей колонны слева возле театра „Лицеум“. Если вы мне не доверяете, приведите с собой двух друзей. С вами обошлись несправедливо, это необходимо исправить. Полицию не привлекайте. Если позовете, все пойдет прахом. Ваш неизвестный друг». Что ж, действительно превосходная загадка. Как вы намерены поступить, мисс Морстен?

– Именно этот вопрос я и хотела вам задать.

– Тогда мы непременно отправимся вместе. Мы с вами – и да, конечно же, доктор Ватсон. Он именно тот человек, который нам нужен. Ваш корреспондент упоминает двух друзей. Мы с доктором Ватсоном сотрудничали и раньше.

– А доктор Ватсон согласен пойти? – спросила мисс Морстен с умоляющим видом.

– Буду горд и счастлив, – горячо заверил я, – если смогу быть хоть чем-то полезен.

– Вы оба очень добры, – отозвалась мисс Морстен. – Я вела уединенную жизнь, и у меня нет друзей, к которым я могла бы обратиться. Если я приду в шесть, это будет вовремя?

– Ни в коем случае не опаздывайте, – предупредил Холмс. – Впрочем, вот еще что. Почерк на конверте тот же самый, что и на посылках с жемчужинами?

– У меня с собой образцы, – ответила мисс Морстен, протягивая шесть бумажных листков.

– Вы, несомненно, образцовый клиент. У вас верная интуиция. Давайте-ка посмотрим. – Холмс разложил листки на столе и стал внимательно их сравнивать. – Почерк изменен, за исключением письма, однако автор, вне всякого сомнения, один и тот же. Взгляните, как тут и там пробивается греческое «е», и обратите внимание на завиток-хвостик в букве «ц». Эти буквы, бесспорно, выведены одной и той же рукой. Не хочу внушать вам напрасные надежды, мисс Морстен, но есть ли хоть какое-нибудь сходство между этим почерком и почерком вашего отца?

– Ни малейшего.

– Я так и думал. Итак, мы ждем вас к шести. Позвольте мне оставить эти бумаги у себя. Я над ними еще подумаю. Сейчас только половина четвертого. Тогда au revoir![4]

– Au revoir! – повторила наша гостья.

Она окинула нас ясным, приязненным взглядом, спрятала на груди коробочку с жемчужинами и поспешила уйти. Стоя у окна, я наблюдал, как она быстро идет по улице, пока ее скромная шляпка с белым перышком не затерялась в серой толпе.

– Какая привлекательная женщина! – воскликнул я, оборачиваясь к своему компаньону.

Холмс снова разжег трубку и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза.

– Привлекательная? – вяло отозвался он. – Я что-то не заметил.

– Да вы и вправду автомат, вычислительная машина! – бросил я. – Временами в вас появляется что-то совершенно нечеловеческое.

Холмс мягко улыбнулся:

– Чрезвычайно важно, чтобы ничьи личные качества не влияли на ваши суждения. Клиент для меня – это простая единица, один из факторов задачи. Эмоции враждебны ясности рассудка. Уверяю вас, самая очаровательная женщина из всех, кого я знал, была повешена за то, что отравила трех маленьких детей ради страховки, а самый отталкивающий тип из числа моих знакомых – филантроп, который потратил чуть ли не четверть миллиона на лондонских бедняков.

– Но в этом случае…

– Исключений я не делаю. Исключения опровергают правила. Вам случалось когда-нибудь изучать характер по почерку? О чем вам говорит эта беглая надпись?

– Почерк разборчивый и правильный, – ответил я. – Писал человек деловой и твердый характером.

Холмс покачал головой:

– Посмотрите на эти буквы «е». Петелька на них такая крохотная, что их можно принять за часть буквы «и». У человека с твердым характером всегда видна разница между «е» и «и», даже если он пишет очень неразборчиво. Буква «т» везде разная, а заглавные буквы указывают на чувство собственного достоинства. Я сейчас ухожу. Мне нужно навести кое-какие справки. Позвольте вам порекомендовать эту книгу, весьма и весьма замечательную. Это «Мученичество человека» Уинвуда Рида. Вернусь через час.

Я сидел у окна с книгой в руке, но мысли мои блуждали вдалеке от смелых выкладок автора. В мыслях я возвращался к нашей недавней гостье, вспоминал ее улыбку, глубокий грудной голос, странную тайну, что вторглась в ее жизнь. Если ей было семнадцать, когда исчез ее отец, сейчас ей должно быть двадцать семь: прекрасный возраст, когда юность растеряла свою самоуверенность и приобретенный опыт слегка ее отрезвил. Так я сидел и размышлял, пока в голову мне не полезли такие опасные мысли, что я поспешил к письменному столу и всецело погрузился в свежий трактат о патологии. Как может армейский хирург с убогим здоровьем и еще более убогим банковским счетом даже помышлять о таких вещах? Мисс Морстен – всего лишь простая единица, один из факторов, и ничего больше. Если мое будущее беспросветно, то уж лучше встретить его, как подобает мужчине, а не пытаться разогнать мрак блуждающими огоньками фантазии.

Глава III

В поисках решения

Холмс вернулся в половине шестого. Он был бодр, энергичен и в превосходном расположении духа: такое настроение обычно наступало у него после приступов мрачнейшей депрессии.

– Ничего особо загадочного в этой истории нет, – сказал он, взявшись за чашку чая, которую я для него налил. – Факты, по-видимому, допускают только одно объяснение.

– Что? Вы уже нашли разгадку?

– Ну, не то чтобы, однако я обнаружил один многообещающий факт, вот и все. Но уж очень многообещающий. Ему еще предстоит обрасти подробностями. Я только что пролистал подшивку «Таймс» и выяснил, что майор Шолто из Аппер-Норвуда, служивший в Тридцать четвертом Бомбейском пехотном полку, скончался двадцать восьмого апреля тысяча восемьсот восемьдесят второго года.

– Холмс, возможно, я туповат, но не понимаю, что же этот факт обещает.

– Разве? Вы меня удивляете. Тогда задумайтесь вот над чем. Капитан Морстен исчезает. Единственный человек в Лондоне, которого он мог навестить, – это майор Шолто. Майор Шолто отрицает, что слышал о прибытии капитана Морстена в Лондон. Спустя четыре года Шолто умирает. Через неделю после его смерти дочь капитана Морстена получает ценный подарок, который повторяется из года в год, а сейчас приходит письмо, где она именуется несправедливо обиженной. О какой несправедливости может идти речь, как не о том, что она лишилась отца? И почему подарки начали поступать сразу после смерти Шолто? Не значит ли это, что наследнику Шолто известна некая тайна – и он желает как-то возместить ущерб? У вас есть теория, более отвечающая фактам?

– Но что за странный способ вознаграждения? И как странно он обставлен! К тому же почему наследнику Шолто вздумалось написать письмо именно сейчас, а не шесть лет назад? Опять-таки, в письме говорится, что с девушкой нужно поступить по справедливости. Что за справедливость? Вряд ли стоит предполагать, что ее отец все еще жив. Но какой еще вред могли ей причинить, вам неизвестно.

– Да, трудности имеются, это несомненно, – задумчиво произнес Шерлок Холмс. – Наша сегодняшняя экспедиция полностью их разрешит. А вот и кэб, мисс Морстен уже здесь. Вы готовы? Спускаемся вниз, пошел седьмой час.

Я надел шляпу, взял самую увесистую трость и заметил, что Холмс вынул из ящика письменного стола револьвер и сунул его себе в карман. Ясно было, что нашу вечернюю прогулку он считает весьма серьезным делом.

Мисс Морстен была закутана в темный плащ, ее бледное лицо выражало спокойствие, но она не была бы женщиной, если бы не волновалась перед нашим странным предприятием. Впрочем, она полностью владела собой и с готовностью отвечала на новые вопросы Шерлока Холмса.

– Майор Шолто был очень близким другом моего папы. В письмах отец постоянно его упоминал. Они с отцом состояли в войсковой команде на Андаманских островах, поэтому много времени проводили вместе. Между прочим, в письменном столе отца нашли любопытный документ, никому не понятный. Не думаю, что эта бумага имеет хоть какую-то важность, но я подумала, что вам захочется на нее взглянуть, и взяла этот листок с собой. Вот он.

Холмс осторожно развернул листок и разгладил его на коленях. Затем самым тщательным образом изучил листок с помощью двухлинзовой лупы.

– Бумага произведена в Индии, – проговорил он. – Когда-то листок был приколот к доске. Похоже на план части обширного здания с многочисленными залами, коридорами и переходами. Есть небольшой крестик, нанесенный красными чернилами, а над ним надпись «3.37 с левой стороны» выцветшим карандашом. В левом углу – странный иероглиф, похожий на четыре расположенных в линию креста, перекладины которых соприкасаются. Сбоку выведено очень корявыми и неуклюжими буквами: «Знак четырех – Джонатан Смолл, Мохаммед Сингх, Абдулла Хан, Дост Акбар». Да, признаюсь, не понимаю, какое все это имеет к делу отношение. Однако ясно, что документ важный. Его бережно хранили в записной книжке, поскольку обе стороны совершенно чистые.

– Да, мы нашли эту бумагу в записной книжке отца.

– Что ж, берегите этот документ, мисс Морстен, он может оказаться для нас очень полезным. Подозреваю, что это дело гораздо сложнее и запутаннее, чем я поначалу предполагал. Я должен пересмотреть свои соображения.

Холмс откинулся на спинку сиденья, и, судя по его нахмуренным бровям и отсутствующему взгляду, предался напряженным раздумьям. Мы с мисс Морстен шепотом переговаривались о нашей экспедиции и о ее возможном исходе. Но Холмс сохранял непроницаемый вид до самого конца поездки.

Стоял сентябрьский вечер: семи часов еще не пробило, но день выдался хмурым, и над огромным городом навис плотный, сочащийся влагой туман. Грязные тучи мрачно нависали над грязными улицами. На Стрэнде фонари – туманные пятна рассеянного света – отбрасывали слабый круговой отблеск на скользкую мостовую. Витрины магазинов лили желтое свечение на густой от сырости воздух и заполненную толпой улицу. Мне чудилось что-то зловещее и призрачное в бесконечном потоке лиц, мелькавших в этих узких желтых полосах, – лиц печальных и радостных, изнуренных и веселых. Как и весь человеческий род, они переносились из мрака в свет и вновь во тьму. Я не слишком впечатлителен, но этот тягостный унылый вечер и странное задание, за которое мы взялись, тревожили и угнетали меня. Глядя на мисс Морстен, я догадывался, что она переживает точно то же. Один только Холмс был совершенно невосприимчив к мелким помехам из внешнего мира. Он держал на колене открытый блокнот и время от времени при свете карманного фонарика заносил туда какие-то цифры и пометки.

У бокового входа в театр «Лицеум» уже собралось много народу. Перед фасадом грохотал непрерывный поток карет и хэнсомов, освобождавшихся от груза: мужчин в накрахмаленных рубашках и женщин в шалях и бриллиантах. Не успели мы достичь третьей колонны, где было назначено наше свидание, как к нам обратился невысокий, смуглый и бойкий человек в одежде кучера.

– Вы сопровождаете мисс Морстен? – спросил он.

– Я мисс Морстен, а эти два джентльмена мои друзья, – ответила она.

Он устремил на нас вопросительный и насквозь пронизывающий взгляд.

– Простите, мисс, – произнес он настойчивым тоном, – но я вынужден взять с вас клятву, что никто из ваших спутников не служит в полиции.

– Ручаюсь вам в этом, – подтвердила мисс Морстен.

Незнакомец пронзительно свистнул. Уличный мальчишка подвел к нам кэб и отворил дверцу. Встретивший нас человек забрался на место кучера, а мы заняли места внутри. Не успели мы там устроиться, как возчик хлестнул лошадь и мы с бешеной скоростью понеслись по туманным улицам.

Ситуация была странная. Мы направлялись неизвестно куда, неизвестно зачем. Либо это приглашение было от начала до конца розыгрышем, что совершенно исключалось, – либо имелись все основания полагать, что наше путешествие сулит какие-то важные открытия. Мисс Морстен, как всегда, держалась собранно и решительно. Я пытался подбодрить и развлечь ее воспоминаниями о своих приключениях в Афганистане, но, по правде говоря, был так взволнован и меня разбирало такое любопытство насчет цели нашего путешествия, что мои рассказы были не слишком связными. И по сей день мисс Морстен утверждает, будто я поведал ей волнующую историю о том, как среди ночи в мою палатку сунулся мушкет и я выстрелил в него из двуствольного тигренка. На первых порах я еще представлял, в какую сторону мы движемся, но из-за скорости и тумана (к тому же Лондон мне был знаком плохо) потерял ориентацию. Я уже ничего не понимал, кроме того, что путь нам предстоял, по всей видимости, далекий. Впрочем, Шерлока Холмса было не так просто сбить с толку: пока кэб с грохотом проносился по площадям, нырял и выныривал по извилистым переулкам, мой друг бормотал:

– Рочестер-Роу, а вот и Винсент-Сквер, сейчас выезжаем на Воксхолл-Бридж-роуд. Похоже, направляемся в саррейскую сторону – да, я так и думал. Сейчас мы на мосту – видно, как блестит река.

В самом деле, мы мельком увидели полоску Темзы, где фонари отражались на широкой глади, но наш кэб мчался дальше и вскоре углубился в лабиринт улиц на другом берегу.

– Вордсворт-роуд, – продолжал мой компаньон, – Прайори-роуд, Ларкхолл-лейн, Стокуэлл-Плейс, Роберт-стрит, Колдхарбор-лейн. Кажется, мы попадем не в самые фешенебельные районы.

Действительно, мы достигли сомнительной и мрачной местности. Длинные ряды унылых кирпичных домов оживляли только резкий свет и мишурное сияние пивных на углах. Дальше следовала череда двухэтажных вилл с миниатюрными палисадниками, а затем опять нескончаемые ряды новых кирпичных строений – чудовищных щупалец, которые гигантский город запускает в сельскую местность. Наконец кэб подъехал к третьему дому в очередном ряду. Все эти дома пустовали; тот, у которого мы остановились, так же окутывала темнота, как и соседние, и только один-единственный огонек мерцал в кухонном окне. На наш стук, однако, дверь немедленно распахнулась, и перед нами предстал слуга-индиец в желтом тюрбане и белой свободной одежде с желтым поясом. Эта восточная фигура выглядела до странности неуместной в обычном дверном проеме третьеразрядного загородного жилого дома.

– Сахиб ожидает вас, – произнес он, и при этих словах откуда-то из внутренних помещений донесся резкий писклявый голос:

– Веди их ко мне, хидмутгар, – веди их прямо ко мне!

Глава IV

Рассказ лысого человечка

Мы последовали за индийцем по слабо освещенному мрачному коридору, почти без мебели. У одной из дверей по правую руку наш проводник остановился и распахнул ее. Нас залил поток желтого света, в центре которого стоял человечек с очень большой вытянутой головой. Ее обрамляла рыжая щетина, и голая сверкающая макушка выглядывала из нее, подобно горной вершине из окружения елей. Он стоял, сплетая пальцы; лицо, то улыбчивое, то хмурое, непрерывно дергалось, ни на секунду не оставаясь в покое. Природа наделила его отвисшей губой, чересчур обнажавшей ряд желтоватых неправильных зубов, которые он тщетно пытался скрыть, постоянно проводя ладонью по нижней части лица. Несмотря на слишком заметную лысину, он производил впечатление молодого человека: как оказалось, ему шел всего лишь тридцатый год.

– К вашим услугам, мисс Морстен, – повторял он тонким высоким голосом, – к вашим услугам, джентльмены. Прошу, войдите в мое скромное обиталище. Мой кабинет невелик, мисс, зато устроен по моему вкусу. Оазис искусства в дикой пустыне Южного Лондона.

Мы были поражены видом комнаты, куда он нас пригласил. В этом жалком доме она выглядела столь же неуместной, как чистейшей воды бриллиант в оправе из меди. Стены украшали богатые гобелены и завесы из ярчайших тканей, а между ними там и сям виднелись картины в дорогих рамах и восточные вазы. Ковер в янтарных с черным тонах был таким толстым и мягким, что ноги приятно в нем утопали, словно во мху. Две брошенные поодаль громадные тигровые шкуры усиливали впечатление восточной роскоши – так же как и большой кальян, стоявший на подстилке в углу. В центре комнаты на почти невидимой золотой нити был подвешен серебряный голубь – лампа, наполнявшая воздух тонким нежным благоуханием.

– Мистер Таддеус Шолто, – произнес коротышка, по-прежнему подергиваясь и улыбаясь. – Так меня зовут. Вы, разумеется, мисс Морстен. А эти джентльмены…

– Это мистер Шерлок Холмс, а это доктор Ватсон.

– Вы доктор, ах, вот как! – взволновался хозяин. – У вас есть с собой стетоскоп? Могу я попросить вас о небольшом одолжении? Будьте так добры, выслушайте мой митральный клапан. Аортальный опасений не внушает, но мне бы хотелось узнать ваше мнение о митральном клапане.

Я выслушал его сердце, как он просил, однако не нашел никаких нарушений, если не считать того, что пациент был дико перепуган и трясся с головы до пят.

– Сердце у вас в норме, – сказал я, – вам не о чем беспокоиться.

– Простите мою тревогу, мисс Морстен, – бодро заметил он. – Я великий страдалец и давно не доверял этому клапану. Счастлив узнать, что подозрения оказались беспочвенными. Если бы ваш отец, мисс Морстен, не перетруждал свое сердце, он был бы жив и по сей день.

Я чуть не влепил ему пощечину, настолько разъярил он меня своим бездушным и бесцеремонным прикосновением к столь деликатной теме. Мисс Морстен опустилась на стул и побледнела так, что даже губы сделались белыми.

– Я сердцем чуяла, что мой отец умер, – выдохнула она.

– Я могу рассказать все, от и до, – продолжал хозяин, – и, что еще важнее, могу восстановить справедливость по отношению к вам; более того, я и намерен так поступить, что бы ни говорил мой брат Бартоломью. Я очень рад видеть здесь ваших друзей – не только телохранителей, но и свидетелей того, что я собираюсь сказать и сделать. Мы втроем сможем смело выступить против Бартоломью. Но только давайте обойдемся без посторонних – без полиции, без чиновников. Мы сумеем все превосходно уладить между собой, без всякого вмешательства. Для Бартоломью огласка была бы досаднее всего.

Он сел на низкую кушетку и, щурясь, вопросительно вгляделся в нас близорукими и водянистыми голубыми глазами.

– Могу вас заверить, – заявил Холмс, – что все сказанное вами дальше меня не пойдет.

Я кивнул в знак согласия.

– Отлично, отлично! – воскликнул Шолто. – Могу я предложить вам бокал кьянти, мисс Морстен? Или токайского? Других вин я не держу. Открыть бутылку? Нет? Что ж, тогда, надеюсь, вы не станете возражать против табачного дыма, против мягкого бальзамического аромата восточного табака. Я немного взволнован, а ничто не успокаивает лучше кальяна.

Он приладил трубку к большому сосуду, и дым весело забулькал сквозь розовую воду. Мы сидели полукругом, склонив головы и опираясь подбородками на ладони, пока этот странный подергивающийся человечек с круглой сверкающей макушкой, сидя в центре, судорожно выпускал изо рта клубы дыма.

– Когда я решился обратиться к вам, – заговорил Шолто, – то мог бы дать свой адрес, но опасался, что вы пренебрежете моей просьбой и приведете с собой нежелательных лиц. Поэтому я взял на себя смелость назначить свидание так, чтобы сперва на вас поглядел Уильямс, мой слуга. Я полностью доверяю его благоразумию и дал приказ, если что-то ему не понравится, тут же все отменить. Прошу прощения за эти предосторожности, но я человек необщительный и, не побоюсь этого слова, утонченный, а на свете нет ничего более неэстетичного, чем полицейский. У меня врожденная неприязнь ко всем формам грубого материализма, я редко общаюсь с грубой толпою. Живу, как видите, в атмосфере элегантности. Могу назвать себя покровителем искусств. Это моя слабость. Вот этот пейзаж на стене – подлинный Коро, и хотя знаток, не исключено, усомнится в подлинности полотна Сальватора Розы, но относительно этой картины Бугро двух мнений быть не может. Я неравнодушен к современной французской школе.

– Простите меня, мистер Шолто, – заговорила мисс Морстен, – но я приехала сюда по вашей просьбе – выслушать то, что вы желаете сообщить. Уже очень поздно, и мне бы хотелось, чтобы наш разговор был как можно короче.

– Так или иначе, какое-то время он займет, – ответил Шолто. – Мы непременно должны отправиться в Норвуд для встречи с братом Бартоломью. Мы поедем все вместе и попытаемся взять над ним верх. Он очень сердит на меня за то, что я повел дело так, как считаю правильным. Вчера вечером мы с ним изрядно повздорили. Вы не представляете, каким ужасным человеком он бывает, когда злится.

– Но если нам нужно отправиться в Норвуд, то лучше, наверное, поторопиться, – вставил я.

Шолто так зашелся смехом, что у него даже покраснели уши.

– Вряд ли это получится. Даже не знаю, что он скажет, если я приведу вас так неожиданно. Нет, я должен вас подготовить – пояснить, какие у нас с ним отношения. Прежде всего должен признаться, что в этой истории много такого, чего я сам не понимаю. Могу только изложить то, что знаю сам.

Мой отец – как вы уже догадались, майор Джон Шолто – служил в Индии. Одиннадцать лет тому назад он вышел в отставку и поселился в Пондишерри-Лодж в Аппер-Норвуде. В Индии он преуспел и привез с собой немалую сумму денег, обширную и ценную коллекцию редкостей, а также целый штат слуг-туземцев. Располагая таким богатством, он купил дом и зажил в настоящей роскоши. Кроме меня и моего брата-близнеца Бартоломью, детей у него не было.

Очень хорошо помню шумиху, вызванную исчезновением капитана Морстена. Мы читали подробности в газетах и, поскольку знали, что капитан был другом отца, много обсуждали это происшествие в его присутствии. Нередко он вместе с нами строил предположения, что же могло произойти. Ни на минуту мы не подозревали, что за тайну он хранил у себя в груди: ведь он, единственный на свете, знал о судьбе Артура Морстена.

Впрочем, мы догадывались, что над отцом нависла некая угроза и что он в опасности. Он очень боялся выходить один и всегда держал в Пондишерри-Лодж двух привратников из числа профессиональных боксеров. Один из них – Уильямс, который доставил вас сюда; когда-то он был чемпионом Англии в легком весе. Отец никогда не говорил нам, чего именно боится, однако он питал нескрываемую неприязнь к людям с деревянной ногой. Однажды он разрядил револьвер в человека на деревяшке, который оказался безобидным торговцем, собиравшим заказы. Нам пришлось заплатить большую сумму, чтобы замять дело. Мы с братом считали это просто отцовской причудой, однако последующие события заставили нас изменить свое мнение.

В начале восемьдесят второго года отец получил из Индии письмо, которое громом его поразило. Он распечатал конверт за завтраком – и едва не лишился чувств. С того дня и до самой смерти отец неуклонно хирел. О содержании письма мы так ничего и не узнали, но, когда отец держал его в руках, я видел, что оно короткое и написано каракулями. Наш отец долгое время страдал от увеличения селезенки, но с того дня состояние его стремительно ухудшалось, и в конце апреля нам сообщили, что он безнадежен и желает с нами проститься.

Когда мы вошли в спальню, отец лежал, обложенный подушками, и тяжело дышал. Он попросил нас запереть дверь и встать по обе стороны постели. Потом, взяв нас за руки, произнес целую речь, хотя голос его прерывался волнением и болью. Попытаюсь передать вам его собственные слова:

«В эту последнюю минуту мою душу тяготит только одно – то, как я обошелся с бедной сиротой, дочерью Морстена. Проклятая жадность – неодолимый грех, который преследовал меня всю жизнь. Потому-то я и утаил от нее сокровища, по крайней мере половина которых принадлежит ей. Но и сам я не воспользовался ими – такой тупой и слепой бывает алчность. Превыше всего я дорожил сознанием, что обладаю богатством. Сама мысль о том, что нужно им с кем-то делиться, была невыносима. Видите эти четки, унизанные жемчужинами, рядом с пузырьком хинина? Даже с ними я не мог расстаться, хотя и вынул их, чтобы послать дочери Морстена. Дети мои, поделитесь с ней сокровищами Агры по справедливости. Но не посылайте ей ничего, даже эти четки, пока я жив. Бывает же так, что встают здоровыми и со смертного одра.

Расскажу вам, как умер Морстен. Он многие годы страдал болезнью сердца и всячески это скрывал. О ней знал только я один. В Индии, благодаря удивительному стечению обстоятельств, у нас в руках оказалось огромное богатство. Я перевез сокровища в Англию, и тем же вечером, когда Морстен вернулся на родину, он явился ко мне за своей долей. Со станции Морстен пришел пешком, в дом его впустил мой преданный слуга Лал Чаудар, ныне покойный. Мы с Морстеном заспорили, как делить клад, между нами завязалась перепалка. Морстен в порыве гнева вскочил с кресла, как вдруг схватился за грудь, изменился в лице и упал навзничь, ударившись головой о край ларца с сокровищами. Когда я над ним наклонился, то с ужасом увидел, что он мертв.

Я долго просидел в полном оцепенении, не зная, что делать. Первым порывом было, конечно, позвать на помощь, но я сознавал, что меня неминуемо обвинят в убийстве. Смерть во время ссоры, рана на голове – все это неопровержимые улики против меня. К тому же официальное расследование невозможно было провести, не раскрыв кое-каких подробностей относительно сокровища, которые мне особенно хотелось хранить в тайне. Капитан упомянул, что никому не сообщал, куда отправляется. И мне было совершенно незачем ставить кого-то об этом в известность.

Я все еще предавался раздумьям, когда, подняв глаза, увидел в дверном проеме своего слугу Лала Чаудара. Он бесшумно скользнул в комнату и запер дверь на засов. „Не бойтесь, сахиб, никто не узнает, что вы убили его. Давайте его спрячем, и дело с концом“. – „Я его не убивал“, – запротестовал я. Лал Чаудар покачал головой и улыбнулся. „Я все слышал, сахиб, – сказал он, – я слышал, как вы ссоритесь, я слышал удар, но на моих устах печать молчания. В доме все спят. Давайте вместе унесем его“. Слова Лала Чаудара придали мне решимости. Если мой собственный слуга не верит в мою невиновность, смогу ли я убедить двенадцать безмозглых торговцев на скамье присяжных? В ту же ночь мы с Лалом Чаударом избавились от тела, и несколько дней лондонские газеты только и делали, что обсуждали таинственное исчезновение капитана Морстена. Вы видите, что все это вряд ли можно поставить мне в вину. Я виновен только в том, что мы спрятали не только тело, но и сокровища. Я присвоил долю Морстена, поэтому мне хочется, чтобы вы вернули дочери Морстена долю, которая ей причитается. Наклонитесь пониже и слушайте. Сокровища спрятаны…»

Но тут чудовищная гримаса преобразила лицо отца, глаза его дико выкатились, нижняя челюсть отвалилась, и он завопил голосом, который мне никогда не забыть: «Прогоните его! Ради бога, прогоните!» Мы проследили за взглядом отца и обернулись к окну. Из темноты на нас смотрело чье-то лицо, белел прижатый к стеклу кончик носа. Виднелась запущенная борода, горевшие злобой глаза источали лютую ненависть. Мы с братом кинулись к окну, но человек исчез. Когда мы вернулись к отцу, его голова поникла, сердце перестало биться.

Той ночью мы обыскали сад, но не обнаружили никаких следов постороннего, кроме единственного отпечатка ноги на цветочной клумбе под окном. Если бы не этот отпечаток, можно было вообразить, будто свирепое лицо нам почудилось. Вскоре, однако, появилось еще одно, более убедительное доказательство, что вокруг нас плетется какая-то тайная сеть. Утром окно в комнате моего отца нашли распахнутым, шкафы и ящики стола были перерыты, а к груди отца прикреплен клочок бумаги с нацарапанными на нем словами: «Знак четырех». Что означала эта фраза, кем мог быть наш тайный визитер, мы так и не узнали. Из вещей отца ничего не пропало, хотя все в комнате было перевернуто вверх дном. Мы с братом, естественно, связали это происшествие со страхами, которые всю жизнь преследовали отца, но все случившееся по-прежнему остается для нас совершенной загадкой.

Шолто умолк, чтобы снова разжечь свой кальян, и несколько минут задумчиво пускал клубы дыма. До того мы все сидели недвижно, погруженные в его необычайный рассказ. Когда Шолто коротко описал смерть отца, мисс Морстен смертельно побледнела, и я начал опасаться, что она упадет в обморок. Впрочем, она овладела собой, выпив стакан воды, который я налил ей из венецианского графина, стоявшего на боковом столике. Шерлок Холмс с отсутствующим видом откинулся на спинку кресла, прикрыв заблестевшие глаза. Глядя на него, я вспомнил, как не далее чем сегодня он горько жаловался на банальность существования. Наконец-то перед ним встала загадка, для решения которой понадобится вся его проницательность. Мистер Таддеус Шолто оглядывал нас с явной гордостью за то, что сумел так поразить своих слушателей. Затем, перемежая слова затяжками из своей громадной трубки, продолжил:

– Вы можете представить, как взволновали нас с братом слова отца о сокровище. Неделями и месяцами мы перекапывали сад из конца в конец и ничего не находили. Нас сводила с ума мысль, что указание на тайник уже было готово сорваться с его губ, но этому помешала смерть. О размерах пропавшего богатства можно было судить по четкам, которые он нам показал. Относительно этих четок у нас с Бартоломью завязался спор. Жемчужины явно обладали большой ценностью, и ему не хотелось с ними расставаться: говоря между нами, друзья, брат отчасти унаследовал отцовский изъян. К тому же он считал, что, если мы отдадим четки, сплетни навлекут на нас беду. Все, что я смог, – это убедить его узнать адрес мисс Морстен и посылать ей через определенный промежуток времени по одной жемчужине, чтобы она, по крайней мере, не бедствовала.

– Благородная мысль! – горячо вставила наша спутница. – Вы поступили очень великодушно.

Шолто протестующе махнул рукой:

– Мы временно распоряжались вашим имуществом. Именно так я это вижу, хотя Бартоломью не совсем со мной соглашался. У нас самих денег сколько угодно, большего я и не желаю. Кроме того, было бы проявлением дурного вкуса обойтись с молодой леди так низко. «Le mauvais gout mene au crime»[5]. Французы очень изящно выражают подобные мысли. Наши разногласия с братом по этому поводу зашли так далеко, что я счел наилучшим поселиться отдельно от него. Поэтому я и покинул Пондишерри-Лодж, забрав с собой старого слугу-индийца и Уильямса. Однако вчера я узнал, что произошло событие необычайной важности. Сокровища были обнаружены. Я немедленно связался с мисс Морстен, и нам остается только отправиться в Норвуд, чтобы потребовать нашу долю. Вчера вечером я объяснился с братом Бартоломью, так что мы будем визитерами ожидаемыми, хотя и не слишком желанными.

Мистер Таддеус Шолто умолк, продолжая ерзать на своем роскошном канапе. Мы сохраняли молчание, размышляя над новым оборотом, который приняло это таинственное дело. Холмс первым вскочил на ноги.

– Сэр, от начала до конца вы поступали совершенно правильно, – произнес он. – Возможно, мы сумеем прояснить то, что до сих пор было непонятно, и тем частично вам отплатим. Но, как только что заметила мисс Морстен, уже поздно, и нам лучше приняться за дело не откладывая.

Наш новый знакомец аккуратнейшим образом свернул трубку кальяна и достал из-за занавески очень длинное пальто, отделанное тесьмой, с воротником и манжетами из каракуля. Несмотря на ночную духоту, он плотно застегнулся на все пуговицы и докончил свой наряд кроличьим треухом с висячими ушами, так что на виду осталась только его подвижная и остренькая физиономия.

– Здоровье у меня хрупкое, – заметил он, ведя нас за собой по коридору. – Я вынужден его беречь.

Кэб ожидал нас за оградой, и маршрут, очевидно, был заранее определен, поскольку кучер сразу пустил лошадей с места во весь опор. Таддеус Шолто говорил непрерывно, и грохот колес не мог заглушить его тонкий голос:

– Бартоломью очень умен. Как, по-вашему, он обнаружил, где находится сокровище? Пришел к выводу, что оно внутри дома, вычислил кубатуру здания и промерил все, не пропустив ни единого дюйма. Среди прочего он выяснил, что высота здания составляет семьдесят четыре фута, а если взять отдельно высоту комнат, расположенных одна над другой, сложить и добавить толщину перекрытий, которую он установил, просверлив сквозные отверстия, оказалось, что общая высота не достигает семидесяти футов. Куда-то исчезли четыре фута. Они могли помещаться только на самом верху. Бартоломью пробил отверстие в потолке верхнего этажа, и там, конечно, оказался еще один замурованный чердак, о существовании которого никто и не подозревал. А в центре его стоял ларец, опертый на две балки. Брат стащил его вниз через пробитое отверстие – и дело было сделано. По его подсчетам, стоимость драгоценностей составляет не менее полумиллиона фунтов стерлингов.

Услышав о такой грандиозной сумме, мы широко раскрыли глаза и переглянулись. Если мы сумеем отстоять права мисс Морстен, она превратится из нищей гувернантки в богатейшую наследницу в Англии. Преданного друга обрадовало бы подобное известие, но я, к стыду своему, должен сознаться, что мной овладело себялюбие и сердце словно бы налилось свинцовой тяжестью. Я сбивчиво пробормотал какие-то поздравления и сидел понурившись, с поникшей головой, глухой к болтовне нашего нового знакомца. Он был несомненный ипохондрик, и я, как сквозь сон, слушал бесконечное перечисление симптомов, вопросы про состав и действие бессчетных шарлатанских снадобий, часть которых он носил с собой в кармане в кожаном футлярчике. Надеюсь, что он не запомнил иные из советов, которое я дал в тот вечер. Холмс утверждает, что я предостерегал мистера Шолто о величайшей опасности, грозящей при приеме более двух капель касторового масла, и одновременно рекомендовал ему лошадиные дозы стрихнина в качестве успокоительного средства. Как бы то ни было, я почувствовал явное облегчение, когда наш кэб резко остановился и кучер спрыгнул с козел, чтобы открыть дверцу.

– Вот, мисс Морстен, это и есть Пондишерри-Лодж, – объявил мистер Таддеус Шолто, помогая ей выйти.

Глава V

Трагедия в Пондишерри-Лодж

Когда мы достигли последней сцены нашего ночного приключения, было уже около одиннадцати часов. Сырой туман громадного города остался позади, и вечер стоял довольно погожий. С запада дул теплый ветер, и по небу медленно плыли тяжелые тучи, между которыми изредка проглядывал месяц. Было довольно светло, однако Таддеус Шолто снял с кэба один из боковых фонарей, чтобы показывать нам дорогу.

Парк был обнесен очень высокой каменной стеной, усыпанной сверху битым стеклом. Единственным входом служила узкая, окованная железом дверь. В нее наш проводник постучал на манер почтальона.

– Кто там? – послышался изнутри грубый голос.

– Это я, Макмердо. Пора тебе узнавать меня по стуку.

Из-за двери донеслось ворчание, звякнули и заскрежетали ключи. Дверь тяжело повернулась на петлях, и перед нами предстал коренастый широкогрудый человек. Вытянув шею, он недоверчиво впился в нас глазами, в которых отражался желтый свет фонаря.

– Это вы, мистер Таддеус? А кто это с вами? Насчет других хозяин меня не предупреждал.

– Неужто, Макмердо? Вы меня удивляете! Вчера вечером я сообщил брату, что приведу с собой друзей.

– Хозяин сегодня не выходил из комнаты, мистер Таддеус, и не отдавал мне никаких распоряжений. Вам прекрасно известно, что я должен строго следовать правилам. Могу вас впустить, но ваши друзья пусть останутся там, где стоят.

Помеха была непредвиденной. Растерянный Таддеус Шолто беспомощно озирался по сторонам.

– Это нехорошо с вашей стороны, Макмердо! Если я ручаюсь за своих спутников, чего вам еще нужно? К тому же здесь молодая леди. В такой час ей не пристало ждать на проезжей дороге.

– Весьма сожалею, мистер Таддеус, – ответил неумолимый привратник. – Может, гости друзья вам, но не хозяину. Он хорошо мне платит за службу, и я свои обязанности выполняю. С вашими друзьями я не знаком.

– Да нет же, Макмердо, знакомы! – добродушно воскликнул Шерлок Холмс. – Не думаю, что вы меня забыли. Помните боксера-любителя, с которым вы провели три раунда в зале Элисона в вечер вашего бенефиса четыре года тому назад?

– Да неужто это мистер Шерлок Холмс? – гаркнул чемпион. – Господи боже, как же я сразу вас не признал! Вот не стояли бы молчком в стороне, а шагнули бы через порог и нанесли мне ваш встречный в челюсть, я бы тотчас сообразил, кто вы такой есть. Зря вы растратили ваши таланты, зря! Далеко бы пошли, стоило вам только захотеть.

– Вот видите, Ватсон, случись мне оказаться не у дел, передо мной будет открыта еще одна научная стезя, – со смехом отозвался Холмс. – Наш друг, я уверен, больше не заставит нас дрожать от холода на открытом воздухе.

– Входите, сэр, входите вместе с друзьями! – зазывал Макмердо. – Очень сожалею, мистер Таддеус, но приказания мне были отданы самые строгие. Я должен был точно знать, кто ваши друзья, прежде чем их впустить.

За каменной стеной к громадному зданию вела извилистая, усыпанная гравием тропа. Дом, квадратный и скучный, тонул в темноте: только лунный луч освещал один угол и отражался в чердачном окошке. Обширность здания, густой мрак и мертвая тишина вселяли в сердце холодок. Даже Таддеус Шолто казался обеспокоенным: фонарь в его руке раскачивался и дребезжал.

– Не понимаю, – пробормотал он, – тут, вероятно, какая-то ошибка. Я напрямик сказал Бартоломью, что мы сюда явимся, но в его окне свет не горит. Не знаю, что и подумать.

– Ваш брат всегда так строго охраняет свои владения? – спросил Холмс.

– Да, он последовал обычаю моего отца. Видите ли, Бартоломью был его любимчиком. Я иногда думаю, что отец рассказал ему больше, чем мне. Лунный свет падает как раз на окно Бартоломью. Светится ярко, но в комнате, кажется, темно.

– Да, – согласился Холмс. – Впрочем, как я вижу, в окошечке рядом с входной дверью мерцает огонек.

– Да, это комната домоправительницы – старой миссис Бернстоун. Она нам все расскажет. Но вы не против подождать тут минуту-другую? Если мы заявимся к ней без предупреждения, это может ее напугать. Тише-тише, что там такое?

Шолто поднял фонарь. Рука его дрожала, и круги света задрожали вокруг нас. Мисс Морстен схватила меня за руку: с колотящимся сердцем мы застыли на месте, напрягая слух. В ночном безмолвии из огромного черного дома донеслось печальнейшее, что можно услышать, – жалобное прерывистое всхлипывание испуганной женщины.

– Это миссис Бернстоун, – сказал Шолто. – В доме, кроме нее, женщин нет. Подождите здесь. Я сейчас вернусь.

Шолто поспешил к входной двери и постучал особым способом. Высокая пожилая женщина отворила дверь и радостно встрепенулась:

– Ох, мистер Таддеус, сэр, как я рада, что вы пришли! Как я рада, что вы пришли, мистер Таддеус, сэр!

Мы слышали ее восторженные восклицания, пока дверь не закрылась и приглушенный голос не сделался совсем неразборчивым.

Наш проводник оставил нам фонарь. Холмс неспешно посветил им по сторонам, пристально оглядел дом и большие кучи земли, загромождавшие участок. Мы с мисс Морстен стояли рядом, взявшись за руки. Любовь – это удивительная, тонкая штука: до того дня мы ни разу не встречались, между нами не было произнесено ни одного ласкового слова, мы не обменивались нежными взглядами, однако в тревожный час наши руки инстинктивно потянулись одна к другой. Позднее я этому удивлялся, а тогда мне казалось совершенно естественным так поступить. И, как мисс Морстен потом часто мне повторяла, она тоже инстинктивно обратилась ко мне за утешением и защитой. Мы стояли, держась за руки, словно дети, и вокруг нас был мрак, а в наших сердцах – покой.

– Как здесь странно, – проговорила мисс Морстен, оглянувшись вокруг.

– Похоже, здесь усердно поработали все кроты Англии. Нечто подобное я видел на склоне близ Балларата, где трудились золотоискатели.

– И по той же причине, – добавил Холмс. – Это следы кладоискателей. Вспомните, что они трудились здесь целых шесть лет. Неудивительно, что усадьба выглядит как прииск.

В этот момент дверь дома распахнулась и, вытянув руки вперед, из дома выбежал Таддеус Шолто. В глазах его застыл ужас.

– С Бартоломью что-то неладно! – вскричал он. – Мне страшно! Мои нервы этого не выдержат.

Он и вправду едва не захлебывался слезами; его дергающееся бледное лицо выглядывало из просторного каракулевого воротника и казалось по-детски беспомощным.

– Давайте войдем в дом, – твердо распорядился Холмс.

– Да-да, пожалуйста, – умоляюще подхватил Таддеус Шолто. – Я сейчас просто не в состоянии взять дело в свои руки.

Мы последовали за ним в комнату домоправительницы, по левую сторону коридора. Пожилая женщина взволнованно ходила из угла в угол, ломая пальцы, но появление мисс Морстен как будто бы ее успокоило.

– Да благословит Бог ваше милое спокойное личико! – воскликнула миссис Бернстоун, сдерживая рыдания. – Смотрю на вас, и мне легче. Господи, чего я только не пережила за этот день!

Наша спутница погладила ее худую, грубую от работы руку, тихо произнесла несколько добрых слов, исполненных женского участия, и бескровные щеки экономки слегка порозовели.

– Хозяин заперся у себя в комнате и не отзывается. Весь день я ждала его распоряжений – он любит сидеть один. Но час тому назад я подумала, все ли с ним ладно, а потому пошла наверх и заглянула через замочную скважину. Поднимитесь туда, мистер Таддеус, поднимитесь и гляньте сами. Долгие десять лет я знала мистера Бартоломью Шолто в горе и в радости, но такого лица не видела у него никогда.

Шерлок Холмс взял лампу и первым пошел наверх, поскольку Таддеус Шолто выбивал зубами частую дробь. Потрясенный, он ступал на неверных ногах, и мне пришлось на лестнице поддерживать его под руку. По пути Холмс дважды выхватывал из кармана лупу и тщательно исследовал бесформенные, как мне казалось, пятна пыли на циновке из кокосового полотна, служившей на лестнице ковриком. Холмс медленно всходил со ступеньки на ступеньку, держа лампу низко и бросая острые взгляды направо и налево. Мисс Морстен держалась позади вместе с испуганной домоправительницей.

Третий пролет лестницы вывел нас к довольно длинному прямому коридору, на правой стене которого висел большой индийский ковер ручной работы, а в левой имелись три двери. Холмс продвигался вперед прежним медленным шагом, мы следовали за ним по пятам, а наши длинные черные тени крались вслед за нами. Нам нужна была третья дверь. Холмс постучал и, не получив ответа, попытался повернуть ручку и отворить ее силой. Однако дверь была заперта изнутри: поднеся к скважине лампу, мы разглядели широкую и мощную задвижку замка. Ключ в скважине, впрочем, был повернут, так что в ней виднелся просвет. Шерлок Холмс наклонился к нему, но тотчас отпрянул, судорожно втянув в себя воздух.

– Тут какая-то дьявольщина, Ватсон, – произнес он с необычным для него волнением. – Что вы об этом думаете?

Я наклонился к замочной скважине и в ужасе отшатнулся. Комнату озаряло зыбкое сияние луны. На меня в упор глядело лицо нашего спутника Таддеуса, словно бы висящее в воздухе (внизу была непроглядная темень). Та же вытянутая голова, блестевшая лысиной в кружке рыжей щетины, та же бескровная кожа. Черты лица, однако, искажала жуткая улыбка, застывшая и неестественная, которая в этой безмолвной комнате, залитой лунным светом, устрашала больше любого оскала. Сходство с нашим миниатюрным приятелем было настолько неотличимо, что я невольно оглянулся – убедиться, что он действительно с нами. Потом мне вспомнились его слова: братья были близнецами.

– Чудовищно! – сказал я Холмсу. – Что же делать?

– Выломать дверь, – ответил Холмс и навалился на нее всем своим весом.

Дверь заскрипела и затрещала, но не поддалась. Тогда мы с Холмсом объединили усилия, преграда с грохотом рухнула, и мы очутились в комнате Бартоломью Шолто.

Кабинет, казалось, был оборудован под химическую лабораторию. На полке напротив входа располагались два ряда бутылей и пузырьков со стеклянными пробками, стол был загроможден бунзеновскими горелками, колбами и пробирками. По углам на полу стояли оплетенные бутыли, в каких держат кислоту. Одна из бутылей, по-видимому, треснула или протекла: из нее сочилась темная струйка, и в нос ударяла острая вонь – вроде бы дегтя. Сбоку, на усыпанном штукатуркой и дранкой полу, высилась стремянка, а над нею в потолке зияло отверстие, достаточно просторное для того, чтобы через него мог пролезть человек. Под основанием стремянки валялся небрежно брошенный моток толстой бечевки.

У стола в деревянном кресле с ручками покоилось осевшее тело хозяина дома: голова откинута на левое плечо, на лице жуткая загадочная улыбка. Труп застыл и окоченел: несомненно, смерть наступила уже много часов назад. Меня поразила не только его гримаса, но и причудливо вывернутые руки и ноги. На столе возле его руки лежало странное орудие – коричневая плотная трость с каменным набалдашником вроде головки молотка, кое-как привязанным простой бечевкой. Рядом лежал вырванный из блокнота листок, на котором было нацарапано несколько слов. Холмс взглянул на него, а потом протянул мне.

– Видите? – Он многозначительно поднял брови.

При свете фонаря я прочитал, содрогнувшись от ужаса: «Знак четырех».

– Силы небесные, что все это означает? – воскликнул я.

– Это означает убийство, – сказал Холмс, наклоняясь к мертвецу. – Ага, этого я и ожидал. Взгляните-ка!

Он указал на вонзенный в кожу прямо над ухом длинный темный шип.

– Похоже на шип, – сказал я.

– Это и есть шип, можете его вынуть. Только осторожнее, он отравлен.

Я вытащил шип, зажав его между указательным и большим пальцем. Он поддался очень легко, не оставив после себя почти никакого следа. На место прокола указывало только крохотное пятнышко запекшейся крови.

– Все это для меня непостижимая тайна, – сказал я. – Дело не проясняется, а только запутывается.

– Напротив, – возразил Холмс, – оно проясняется с каждой минутой. Мне недостает только нескольких звеньев, чтобы полностью восстановить ход событий.

Находясь в кабинете, мы почти совсем забыли о присутствии нашего спутника. Он – воплощенное отчаяние – по-прежнему стоял в дверном проеме, заламывал руки и приглушенно стонал. Вдруг он испустил пронзительный жалобный вопль:

– Сокровище исчезло! Брата ограбили! Через эту дыру в потолке мы и спустили ларец вниз. Я ему помогал! Я последний, кто его видел! Я ушел отсюда вчера вечером и слышал, как он запер дверь, пока я спускался по лестнице.

– В котором часу это было?

– В десять. И вот брата нет в живых. Явится полиция, меня непременно заподозрят. Да-да, я уверен, так и случится. Но, джентльмены, вы же так не думаете? Вы же не считаете, что я в этом замешан? Иначе разве я привел бы вас сюда? О господи, господи, я с ума сойду!

Он ломал руки и сучил ногами, словно его била лихорадка.

– Вам нечего бояться, мистер Шолто, – мягко сказал Холмс, положив руку ему на плечо. – Послушайте мой совет: отправляйтесь в полицейский участок и сообщите о случившемся. Предложите любое содействие. Мы дождемся здесь вашего возвращения.

Шолто, все еще плохо владевший собой, повиновался, и мы услышали, как он спускается вниз по лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке.

Глава VI

Шерлок Холмс демонстрирует свой метод

– Итак, Ватсон, – проговорил Холмс, потирая руки, – в нашем распоряжении полчаса. Давайте используем это время с пользой. Дело, как я уже сказал, почти завершено, однако излишняя самонадеянность может и повредить. Кажется, все проще некуда, а вот если копнуть поглубже…

– Проще некуда? – изумился я.

– Именно так! – продолжал Холмс с невозмутимым видом профессора, читающего лекцию студентам. – Сядьте-ка вон в тот уголок, иначе ваши следы внесут неразбериху. Приступим к работе! Во-первых, как сюда проникли эти молодчики и как улизнули? Дверь со вчерашнего вечера была на замке. Не через окно ли? – Холмс поднес лампу к окну. Он бормотал, но его замечания были обращены скорее к себе самому, а не ко мне. – Окно заперто изнутри. Рама прочная. Боковые петли отсутствуют. Давайте-ка его распахнем. Водосточной трубы рядом нет. До крыши не дотянуться. И все же некто влез в комнату через окно. Прошлой ночью шел дождь. На подоконнике земля – отпечаток подошвы. И тут же круглый грязный след, далее он на полу – и еще один возле стола. Гляньте, Ватсон! Картина более чем ясная.

Я всмотрелся в круглые, четко очерченные кружки и заметил:

– Это след не от ноги.

– Для нас он куда более важен. Это отпечаток деревянного протеза. На подоконнике – след сапога, тяжелого сапога с широкой металлической подковой, а рядом с ним – отпечаток деревяшки.

– Человек на деревянной ноге!

– Совершенно верно. Но здесь был и кто-то второй – очень умелый и ловкий пособник. Вы сумели бы взобраться по этой стене, доктор?

Я выглянул в распахнутое окно. Луна по-прежнему ярко освещала этот угол дома. Расстояние до земли составляло добрых шестьдесят футов, и, сколько я ни старался высмотреть, нигде в кирпичной кладке не было заметно ни единой трещины или выемки, куда можно было бы опереть ногу.

– Это полностью исключено, – ответил я.

– Без помощника – да. Но представьте, что ваш сообщник спустил бы вам сверху надежную веревку (вон она – в углу валяется), прикрепив один конец к этому массивному крюку в стене. Тогда, полагаю, если вы достаточно тренированы, то сумели бы по ней вскарабкаться – и деревянная нога вам не помешала бы. Ретировались бы вы, разумеется, тем же манером, а ваш приятель втянул бы веревку обратно, отвязал ее от крюка, закрыл окно, запер его изнутри и удалился тем же путем, каким и попал в комнату. Отмечу еще одну деталь, – добавил Холмс, перебирая в руках веревку. – Хотя наш друг на деревяшке показал себя отличным верхолазом, по профессии он не моряк. Его ладони совсем не загрубели. С помощью лупы я обнаружил несколько пятен крови – особенно на конце веревки. Следовательно, он скользил вниз с такой скоростью, что ободрал себе кожу.

– Это замечательно, – сказал я, – но все еще более усложнилось. Кто этот таинственный сообщник? Как он попал в комнату?

– Да-да, сообщник! – задумчиво протянул Холмс. – Этот сообщник – прелюбопытная личность. Именно он выводит наше дело за рамки заурядных. Думаю, он открывает новую страницу в анналах преступлений, совершенных в Англии. Впрочем, нечто подобное как-то произошло в Индии и, если память меня не подводит, в Сенегамбии.

– Но как же он сюда проник? – настаивал я. – Дверь заперта, до окна не добраться. Неужели через каминную трубу?

– Решетка слишком узкая, – ответил Холмс. – Я уже изучил эту возможность.

– Как же тогда? – не отступался я.

– Вы игнорируете мой метод, – покачал головой Холмс. – Сколько раз я вам повторял: отбросьте невозможное – и то, что останется, каким бы невероятным оно ни казалось, должно быть истиной. Известно, что соучастник не проник в комнату ни через дверь, ни через окно, ни через каминную трубу. Понятно также, что он не мог скрываться в комнате, поскольку тайника здесь нет. Итак, откуда он пробрался?

– Через отверстие в крыше! – воскликнул я.

– Естественно. Иначе никак. Если вы будете настолько любезны, что подержите для меня лампу, мы продолжим наши поиски наверху – в тайнике, где нашлось сокровище.

Холмс поднялся по стремянке и, ухватившись обеими руками за балки, рывком взобрался на чердак. Затем, распластавшись ничком, взял у меня лампу и держал ее, пока я поднимался вслед за ним.

Пространство, в котором мы очутились, не превышало десяти футов в длину и шести в ширину. Полом служили потолочные балки с тонким слоем дранки и штукатурки между ними, так что приходилось переступать с перекладины на перекладину. Потолок поднимался к коньку: очевидно, это была внутренняя сторона крыши здания. Мебели не оказалось; пол устилал скопившийся за годы толстый слой пыли.

– Вот, убедитесь сами, – сказал Холмс, опершись на косую стенку. – Эта лазейка ведет наружу. Если откинуть люк, вы окажетесь прямо на крыше, довольно пологой. Именно так Номер Первый и проник в дом. Давайте поищем, не оставил ли он еще следов.

Холмс приблизил лампу к полу, и я снова увидел, как лицо его вытянулось от недоумения. Проследив за его взглядом, я почувствовал, как по спине у меня побежали мурашки. Пол густо покрывали отпечатки босых ног – четкие, ясно очерченные, однако размером менее чем в половину ноги среднего человека.

– Холмс, – прошептал я, – этот ужас сотворил ребенок!

Холмс уже успел стряхнуть с себя растерянность:

– Я, признаться, был на миг озадачен, но ребус простейший. Память меня подвела, иначе я предсказал бы это наперед. Делать тут больше нечего. Спускаемся вниз.

– Но откуда, по-вашему, взялись такие следы? – нетерпеливо спросил я, когда мы вернулись в нижнюю комнату.

– Дорогой Ватсон, а чуточку заняться анализом вам в тягость? – не без раздражения отозвался Холмс. – Вам известны мои методы. Примените их – и сопоставить результаты будет поучительно.

– Объяснений не нахожу, – признался я.

– Долго гадать вам не придется, – небрежно бросил Холмс. – Полагаю, ничего существенного здесь больше нет, однако не мешает проверить.

Он выхватил из кармана лупу и рулетку, опустился на колени и начал проворно ползать по комнате, тщательно изучая и сравнивая результаты измерений. Было что-то птичье в его облике: длинный тонкий нос, кончик которого едва не касался пола, глубоко посаженные блестящие глаза-бусинки. Двигался он ловко, бесшумно и стремительно, точно ищейка, взявшая след. Мне невольно подумалось, каким чудовищным преступником он мог бы стать, если бы направил свою энергию и прозорливость не на защиту закона, а против него. Продолжая осмотр, Холмс что-то бормотал себе под нос и вдруг издал радостный возглас:

– Нам крупно повезло! Хлопот будет куда меньше. Номер Первый неосмотрительно вляпался ногой в креозот. Глядите: сбоку этой зловонной лужицы отпечатался краешек небольшой ноги. Жидкость вытекла из треснувшей бутыли.

– И что теперь?

– А то, что этот малец у нас в руках, вот и все. У меня на примете песик, который ринется за ним хоть на край света. Любая свора гончих учует с другого края графства запах копченой селедки, а тут такой резкий запах и тренированная собака! Неизвестный член пропорции вычисляется без труда… Ответ равен… Ого! Наконец-то к нам пожаловали и полномочные представители закона.

Снизу послышались тяжелые шаги, донеслись громкие голоса, входная дверь захлопнулась с грохотом.

– Пока они еще не здесь, – сказал Холмс, – коснитесь ладонью руки этого несчастного, а потом ноги. Что вы ощущаете?

– Мышцы совершенно одеревенели, – ответил я.

– Именно. Они сведены сильнейшей судорогой, отнюдь не похожей на обычное трупное окоченение. Искаженное гримасой лицо, Гиппократов оскал, или, как выражались в старину, «сардоническая улыбка», – какой вывод напрашивается?

– Смерть наступила от сильнодействующего алкалоида растительного происхождения – наподобие стрихнина, вызывающего столбняк.

– Эта мысль сразу пришла мне в голову, как только я увидел перекошенное лицо. Войдя в комнату, я немедля принялся искать орудие, которым яд был введен в организм. И, как помните, обнаружил шип, который без особого усилия воткнули – или выстрелили им – в кожу головы. Смотрите сами: если человек сидел в кресле прямо, шип угодил в цель со стороны отверстия в потолке. А ну-ка, исследуйте шип.

Я осторожно взял колючку и поднес ее к свету фонаря. Она была длинной, острой и черной, а возле самого острия блестел засохший потек чего-то липкого. Тупой конец был обструган ножом.

– Это от местного, английского растения? – спросил Холмс.

– Определенно нет.

– Имея все эти данные, Ватсон, вы наверняка сможете прийти к верному заключению. Но вот явились регулярные войска, так что вспомогательные силы могут трубить отбой.

Шаги в коридоре раздавались все громче, и в комнату тяжелой поступью вошел грузный, дюжего сложения человек в сером костюме. У него было красное, одутловатое лицо апоплексического вида; под крохотными блестящими глазками, которыми он нас придирчиво окинул, выдавались заметно набрякшие мешки. Следом втиснулся инспектор в мундире, а за ним показался Таддеус Шолто, которого по-прежнему трясла дрожь.

– Ничего себе дельце! – воскликнул толстяк глухим, сиплым голосом. – Дельце хоть куда! А это кто такие? Дом набит до отказа, точно кроличий садок!

– Полагаю, вы должны меня помнить, мистер Этелни Джонс, – невозмутимо отозвался Холмс.

– Еще бы, как не помнить! – прохрипел тот. – Вы – мистер Шерлок Холмс, теоретик. Помню, помню! Сроду не забыть, как вы прочли нам лекцию по делу о бишопсгейтских бриллиантах – причины, следствия, выводы. Не спорю, вы навели нас на верный след, однако признайтесь теперь, что помогла вам не столько прозорливость, сколько счастливая случайность.

– Помогла простейшая логика.

– Да бросьте вы, бросьте! Не стыдитесь признавать очевидное. Так-так, а тут что стряслось? Скверное дельце, скверное! Суровые факты налицо – разводить теории незачем. Повезло, что я как раз оказался в Норвуде по другому поводу! Получил сообщение в участке. Отчего, по-вашему, наступила смерть?

– Вряд ли мне стоит здесь теоретизировать, – сухо ответил Холмс.

– Да-да. И все-таки нельзя отрицать, что иногда вы попадаете в самую точку. Черт возьми! Значит, дверь заперта. Драгоценностей на полмиллиона и след простыл. А что с окном?

– Тоже заперто, но на подоконнике есть следы.

– Ну, если окно заперто, то нечего о них и говорить. Здравый смысл есть здравый смысл. Мог случиться сердечный приступ, однако куда же делись драгоценности? Ага! Объяснение у меня есть. Порой меня вот так осеняет. Сержант, выйдите на минутку, и вы, мистер Шолто, тоже. Ваш друг, Холмс, может остаться. Что вы скажете о такой версии… Шолто сам признался, что вчера вечером был у брата. Брат скончался от приступа, а Шолто забрал сокровище с собой. Каково?

– После чего мертвец, проявив редкое благоразумие, поднялся с кресла и запер дверь изнутри.

– Хм! Неувязка… Но что подсказывает здравый смысл? Этот самый Таддеус Шолто пришел к брату, они поссорились. Нам это известно в точности. Брат Шолто мертв, драгоценности исчезли. Это нам тоже известно. Брата Шолто после ухода Таддеуса никто не видел. Постель нетронута. Таддеус явно взвинчен. Внешность его… ну, скажем так, сочувствия не вызывает. Как видите, я плету вокруг него сеть – и она начинает затягиваться.

– Вы пока что ознакомились не со всеми фактами, – заметил Холмс. – Вот эту занозу – убежден, отравленную – вонзили в голову убитого, след от нее остался. На столе, как видите, записка, а рядом с ней – довольно необычное орудие с каменной рукоятью. Как это согласуется с вашей версией?

– Согласуется в каждой мелочи, – велеречиво ответствовал тучный детектив. – Дом забит всякими индийскими диковинами. Таддеус захватил эту штучку с собой, а если она отравлена, то совершить убийство с ее помощью любому не составило бы труда. Записка – фокус-покус, чтобы отвлечь внимание. Единственный вопрос: каким образом Таддеус отсюда выбрался? А! Ну конечно же, через дыру в потолке.

С неожиданной для его туши ловкостью Этелни Джонс вскарабкался по стремянке и влез на чердак, откуда торжествующе возгласил о том, что обнаружил слуховое окно.

– Пожалуй, что-нибудь он да отыщет, – пожал плечами Холмс. – Временами в нем замечаются проблески разума. «Il n'y a pas des sots si incommodes que ceux qui ont de l'esprit!»[6]

– Вот видите! – вскричал сыщик, вновь появившись на стремянке. – Факты неизменно побивают всякую теорию. Моя версия подтверждена полностью. На крышу ведет слуховое окно, и оно слегка приоткрыто.

– Это я его отворил.

– Да неужто? Выходит, вы тоже его заметили? – Слова Холмса его несколько удручили. – Ладно, не важно, кто был первым. Главное: стало понятно, как наш джентльмен отсюда выбрался. Инспектор!

– Да, сэр? – откликнулся голос из коридора.

– Попросите мистера Шолто войти. Мистер Шолто, мой долг предупредить вас, что все вами сказанное будет использовано против вас. Именем королевы беру вас под арест как лицо, причастное к смерти вашего брата.

– Вот оно, вот! Я же говорил вам, говорил! – воскликнул несчастный человечек, раскинув руки и бросая взгляд то на Холмса, то на меня.

– Не изводите себя, мистер Шолто, – успокоил его Холмс. – Думаю, что сумею снять с вас это обвинение.

– Не слишком-то заноситесь со своими обещаниями, мистер Теоретик, – огрызнулся детектив. – Это будет куда сложнее, чем вы воображаете.

– Я не только сниму с мистера Шолто все обвинения, но и сделаю вам безвозмездный подарок: назову имя и опишу внешность одного из преступников, побывавших в этой комнате вчера вечером. У меня есть все основания полагать, что зовут его Джонатан Смолл. Он малограмотен, невысокого роста, подвижный, лишен правой ноги и ходит на стоптанной с внутренней стороны деревяшке. Левая нога обута в грубый башмак с квадратным носом, на каблуке железная подковка. Он бывший каторжник, средних лет, загорелый до черноты. Эти немногие приметы могут оказаться для вас полезными, к тому же ладонь у него сильно ободрана – до крови. Второй…

– Ах, еще был и второй? – язвительно осведомился Этелни Джонс, однако нельзя было не заметить, что подробное описание, сделанное Холмсом, явно его впечатлило.

– Особа весьма примечательная, – продолжил Холмс, круто разворачиваясь. – Надеюсь довольно скоро передать эту парочку в ваши руки. Ватсон, на два слова!

Он вывел меня на лестничную площадку:

– Нежданный поворот событий вынудил нас упустить из виду первоначальную цель нашей поездки.

– Я тоже об этом подумал, – ответил я. – Мисс Морстен нельзя дольше оставаться в этом погибельном доме.

– Именно так. Проводите ее домой. Она живет у миссис Сесил Форрестер, в Лоуэр-Камберуэлле, недалеко отсюда. Если вздумаете вернуться, я вас дождусь. Или вы слишком устали?

– Ничуть. Вряд ли я смогу заснуть, пока в этой фантастической истории что-то не прояснится. Я навидался в жизни всякого, но, поверьте, сегодняшняя череда невероятных сюрпризов совершенно выбила меня из колеи. Раз уж я с головой втянулся в эту историю, то предпочел бы добраться до развязки вместе с вами.

– Ваше присутствие будет для меня незаменимо, – сказал Холмс. – Займемся этим делом самостоятельно, а Джонс пускай тешит себя выдумками. Когда вы доставите мисс Морстен куда следует, поезжайте, пожалуйста, в Ламбет, на Пинчин-лейн, три, – это на самом берегу. В третьем доме направо живет некто Шерман: он набивает чучела птиц. У него в окне вы увидите ласку, поймавшую крольчонка. Постучите и разбудите Шермана: передайте ему от меня привет и просьбу немедля доставить мне Тоби. Прихватите его с собой в кэбе.

– Это собака, верно?

– Да, забавная помесь, и нюх у него потрясающий. От помощи Тоби я жду куда большего, чем от всего лондонского сыскного отделения.

– Хорошо, я вам его привезу. Второй час ночи. Если найду свежую лошадь, вернусь к трем.

– А я, – подытожил Холмс, – попробую расспросить миссис Бернстоун и слугу-индийца, который, по словам мистера Таддеуса, спит на соседнем чердаке. Затем возьмусь перенимать методы великого Джонса и послушаю его упражнения в сарказме. «Wir sind gewohnt daß die Menschen verhöhnen was sie nicht verstehen»[7]. Гёте, как всегда, мудр и лаконичен.

Глава VII

Эпизод с бочкой

Полицейские прибыли с кэбом, на котором я и доставил мисс Морстен домой. Движимая ангельской женской добротой, она сохраняла внешнее спокойствие среди потрясений, пока кто-то слабее, чем она, нуждался в ее поддержке. Я застал мисс Морстен за мирным и ласковым разговором с перепуганной экономкой. В кэбе, однако, она едва не лишилась чувств, а потом бурно разрыдалась: настолько подействовали на нее переживания этого вечера. Позднее она признавалась мне, что во время нашей поездки я показался ей черствым и отчужденным. Мисс Морстен мало догадывалась о том, какая борьба вершилась у меня в груди и чего мне стоило сохранять сдержанность. Я всем сердцем рвался к ней – выразить хотя бы молча любовь и нежность, как это было в саду, когда я сжимал ее руку. Мне казалось, что даже за годы размеренной жизни я не сумел бы лучше узнать ее чуткую и бесстрашную душу, чем за один этот невероятный день. Однако два соображения не позволяли ласковым словам сорваться с языка. Спутница моя была крайне расстроена – беспомощная, ослабевшая телом и душой. Не совсем честно было навязывать ей свои чувства в такую минуту. Но гораздо хуже было то, что она настолько богата. Если расследование Холмса завершится успехом, она станет состоятельной наследницей. Справедливо ли, благородно ли со стороны отставного хирурга на половинном содержании воспользоваться преимуществом близости, которое подарил ему случай? Не сочтет ли меня мисс Морстен заурядным искателем состоятельных невест? Я не мог допустить, чтобы даже тень такой мысли промелькнула у нее в голове. Сокровища Агры возвели между нами непреодолимую преграду.

К дому миссис Сесил Форрестер мы добрались около двух часов ночи. Слуги давно улеглись спать, но хозяйка была так заинтригована странным письмом, которое получила мисс Морстен, что решила дождаться ее возвращения. Миссис Форрестер – пожилая любезная дама – сама открыла нам дверь. Мне было отрадно увидеть, как нежно она обняла девушку и как совсем по-матерински ее приветствовала. Стало ясно, что мисс Морстен считают здесь не просто прислугой на жалованье, но и почитаемым другом. Мисс Морстен представила меня хозяйке, и та начала упрашивать меня задержаться и поведать о наших недавних приключениях. Я объяснил, однако, всю важность задания, которое дал мне Холмс, и клятвенно обещал явиться с отчетом о продвижении нашего дела. Когда кэб тронулся с места, я оглянулся – и передо мной до сих пор стоит эта картинка: две стройные женские фигурки прильнули друг к другу на крыльце, входная дверь полуоткрыта, свет в холле льется сквозь витражное стекло, на стене висит барометр, блестят металлические прутья лестницы. Какое утешение подарил мне даже этот минутный вид безмятежного английского дома перед тем, что нам предстояло: с головой погрузиться в расследование темного и чудовищного злодеяния!

И чем дольше я раздумывал над этим случаем, тем чудовищней и темнее он мне представлялся. Пока кэб с грохотом катил по безмолвным улицам, освещенным газовыми фонарями, я перебирал в памяти всю цепь необычайных событий. Изначальная загадка, по крайней мере, совершенно разъяснилась. Смерть капитана Морстена, присылка жемчужин, объявление в газете, письмо – все это перестало быть для нас тайной. Зато теперь мы столкнулись с другой тайной – куда более сложной и трагичной. Индийское сокровище; непонятный план, найденный в багаже Морстена; странные обстоятельства смерти майора Шолто; обнаружение тайника и немедленное убийство того, кто его обнаружил; совершенно исключительный характер злодеяния; следы ног на полу; небывалое орудие убийства; надпись на клочке бумаги, в точности совпадающая с надписью на чертеже капитана Морстена, – сущий лабиринт, выход из которого ни за что не найти человеку, не наделенному теми необыкновенными способностями, какими обладал мой компаньон.

Пинчин-лейн оказалась рядом обшарпанных двухэтажных кирпичных зданий в захудалой части Ламбета. В дом № 3 я достучался далеко не сразу. Наконец за шторой блеснул огонек свечи, а из верхнего окна высунулось чье-то лицо.

– Пошел вон, пьяная рожа! – послышался крик. – Будешь тут шуметь – отопру вольер и натравлю на тебя сорок три собаки.

– Выпустите одну – больше мне не нужно!

– Убирайся прочь! – вопил хозяин дома. – Клянусь небом, у меня в мешке гадюка, и если не уберешься, сброшу ее тебе на голову.

– Зачем мне гадюка? Собаку дайте!

– Не о чем мне с тобой разговаривать! – Мистер Шерман был вне себя. – Оставь дверь в покое! Считаю до трех – и швыряю гадюку.

– Мистер Шерлок Холмс… – начал я, и эти слова возымели волшебное действие.

Окно тотчас же захлопнулось, а спустя минуту брякнул засов и дверь распахнулась. Мистер Шерман был долговязым тощим стариком с сутулыми плечами и жилистой шеей, на носу у него торчали синие очки.

– Друг мистера Шерлока – всегда желанный гость, – проговорил он. – Входите, сэр. Держитесь подальше от барсука, он кусается. А ты, негодник, неужто собрался цапнуть этого джентльмена? – обратился он к горностаю, который просунул злобную красноглазую мордочку сквозь прутья клетки. – Не беспокойтесь, сэр: это всего лишь веретеница. Она не кусается, и я пускаю ее ползать по комнате – пусть гоняется за тараканами. Не обижайтесь, что я поначалу круто с вами обошелся. Детишки меня дразнят, а по ночам, бывает, всякие подзаборники спать не дают. Так что́ на этот раз потребовалось мистеру Шерлоку Холмсу, сэр?

– Ваша собака.

– А! Наверняка Тоби.

– Да, именно Тоби.

– Тоби живет в седьмом номере слева.

Шерман медленно побрел со свечой в руке мимо причудливого звериного семейства, которым он себя окружил. В неверном трепетном свете из каждого уголка, из каждой щели за нами следили блестящие глазки. Над нашими головами на потолочных балках лениво переминались с ноги на ногу важные птицы, чью дремоту нарушили наши голоса.

Тоби оказался длинношерстным и вислоухим уродцем – помесью спаниеля и британской ищейки, коричнево-белого окраса; ковылял он неуклюже и вперевалку. Чуть поколебавшись, он принял из моих рук кусочек сахара, которым меня снабдил старый натуралист; скрепив таким образом наш союз, пес охотно согласился последовать за мной в кэб. Когда я вновь очутился в Пондишерри-Лодж, дворцовые часы пробили три раза. Бывший боксер Макмердо, как оказалось, был арестован по обвинению в соучастии; его вместе с мистером Шолто переправили в полицейский участок. Узкие ворота охраняли два констебля, но мне с собакой позволили войти, как только я назвал имя сыщика.

Холмс стоял на пороге, засунув руки в карманы и покуривая трубку.

– Ага, привезли умницу! Хороший песик, хороший! Этелни Джонса нет. В ваше отсутствие на нас обрушился настоящий шквал его энергии. Он арестовал не только нашего друга Таддеуса, но в придачу и привратника, и экономку, и слугу-индийца. Дом целиком в нашем распоряжении, если не считать сержанта в комнате наверху. Оставьте Тоби здесь и пойдемте туда.

Мы привязали Тоби к ножке стола в холле и поднялись по лестнице. Комната сохраняла прежний вид, только тело окутывала простыня. В углу примостился усталый сержант.

– Одолжите мне ваш фонарь, сержант, – произнес Холмс. – А теперь накиньте мне на шею этот кусок бечевки, чтобы фонарь висел спереди. Благодарю. Долой носки и ботинки! Захватите их с собой вниз, Ватсон. Я займусь верхолазаньем. И смочите мой носовой платок креозотом. Годится. Сейчас мы вместе ненадолго поднимемся на чердак.

Мы вскарабкались туда по стремянке. Холмс опять направил свет на отпечатки ног в слое пыли:

– Мне хочется, чтобы вы повнимательнее всмотрелись в эти следы. Замечаете в них что-то особенное?

– Это следы ребенка или маленькой женщины.

– Если говорить о размере. А еще?

– Да нет, следы как следы.

– Ничего подобного. Взгляните-ка на этот отпечаток правой ноги. Вот я ставлю рядом свою босую ногу. В чем разница?

– Ваши пальцы тесно прижаты друг к дружке. А здесь они растопырены.

– Именно. В том-то и штука. Запомните это. А теперь, будьте добры, подойдите к слуховому окошку и понюхайте нижнюю раму. Я постою тут: у меня в руке платок.

Я выполнил указание Холмса, и в нос мне ударил запах дегтя.

– Сюда Номер Первый поставил ногу, когда выбирался на крышу. Если уж вы напали на след, Тоби не составит труда его учуять. Скорее вниз, отвяжите Тоби – и полюбуйтесь на Блондена.

Выйдя из дома во двор, я увидел, как Шерлок Холмс, похожий на громадного светляка, медленно ползет по коньку крыши. Затем он скрылся за скопищем дымовых труб, появился снова и снова исчез на противоположной от конька стороне. Я обошел дом и обнаружил, что он устроился на угловом карнизе, рядом с водосточной трубой.

– Ватсон, это вы? – крикнул он.

– Я.

– Вот то самое место. Что это там чернеется внизу?

– Бочка для дождевой воды.

– Накрыта крышкой?

– Да.

– Лестницы нигде нет?

– Нигде.

– Черт бы побрал этого мерзавца! Тут шею можно в два счета сломать. Ну что ж, где он сумел взобраться, там я сумею спуститься. Водосточная труба на ощупь довольно надежная. Итак, на старт!

Послышалось шуршание ног о трубу, и фонарь пополз вниз по стене. Затем Холмс легко спрыгнул на крышку бочки, а оттуда – на землю.

– Проследить его путь ничего не стоило, – заявил он, натягивая носки и ботинки. – Черепица расшаталась под его ногами, и в спешке он обронил вот это. Мой диагноз подтвердился, как любите выражаться вы, медики.

Холмс протянул мне что-то вроде мешочка или кисета, сплетенного из цветной соломки и украшенного дешевым бисером. Формой и цветом предмет напоминал портсигар. Внутри обнаружилось полдюжины игл из темного дерева, заостренных с одного конца и округленных с другого: в точности такая сразила Бартоломью Шолто.

– Адское оружие, – проговорил Холмс. – Осторожнее, не уколитесь. Очень рад, что они у меня в руках: вероятно, это весь запас. Меньше риска, что они того и гляди вопьются в кожу мне или вам. Я бы предпочел пулю Мартини – Генри. Вы готовы совершить шестимильную пробежку, Ватсон?

– Вполне.

– Ваша нога не подведет?

– Ручаюсь.

– А ну-ка, песик, сюда, ко мне! Умница Тоби, умница! Нюхай, песик, нюхай!

Холмс поднес пропитанный креозотом носовой платок к собачьей морде. Тоби, расставив мохнатые лапы и забавнейшим образом вывернув голову, внюхивался с видом знатока, изучающего букет дорогого марочного вина. Холмс отбросил платок, прикрепил прочный поводок к ошейнику Тоби и подвел собаку к бочке с водой. Тоби тотчас залился пронзительным прерывистым визгом, уткнулся носом в землю, высоко задрал хвост и прытко помчался по следу, натянув поводок. Нам оставалось только побыстрее переставлять ноги.

Небо на востоке начало бледнеть, и в холодном сумеречном свете мы могли видеть хоть немного дальше. Позади одиноко и печально вздымался массивный квадратный дом с темными глазницами окон и высокими голыми стенами. Наш путь пролегал прямо через примыкавший к дому участок, почти сплошь изрытый ямами и канавами. Вся усадьба, с торчавшими повсюду кучами земли и одичавшими кустарниками, выглядела запущенной и зловещей, в полной гармонии с разыгравшейся здесь мрачной трагедией.

Когда мы достигли каменной ограды, Тоби, нетерпеливо поскуливая, понесся вдоль нее, пока не остановился в углу, затененном молодым буком. На стыке двух стен недоставало нескольких кирпичей; пустоты были стерты и округлены понизу, словно их частенько использовали в качестве ступенек. Холмс взобрался по ним наверх и, взяв у меня Тоби, опустил его по другую сторону стены.

– Человек на деревяшке оставил здесь отпечаток руки, – сообщил он мне, когда я поднялся следом за ним. – Вот пятнышко крови на белой штукатурке. Большая удача, что вчерашний дождь был не очень сильный! С их бегства прошло двадцать восемь часов, но запах на дороге наверняка не выветрился.

Признаться, я питал на этот счет некоторые сомнения: за это время по Лондонской дороге проехало множество экипажей. Впрочем, сомнениям вскоре настал конец. Тоби, переваливаясь с боку на бок, уверенно двигался прежним курсом. Ясно было, что резкий запах креозота выделялся среди всех прочих.

– Не воображайте, – проговорил Холмс, – будто успех в этом деле я основываю на той случайности, что одного из преступников угораздило вляпаться ногой в зловонный химикат. Сейчас мне понятно столь многое, что я могу настичь их несколькими путями. Этот, однако, наиболее доступный, и, если уж сама судьба нам так удружила, грех им не воспользоваться. Увы, я лишился любопытной умственной задачки, которая передо мной поначалу маячила. Ее решение было бы заслугой, а теперь слишком уж все очевидно.

– Все равно это заслуга, Холмс, и еще какая! Я восхищаюсь методами, которые принесли вам очередной успех. Вы превзошли самого себя даже по сравнению с делом Джефферсона Хоупа. Нынешний случай представляется мне куда более сложным и необъяснимым. Как, например, вы сумели настолько подробно описать внешность человека на деревянной ноге?

– Ну, дружище, куда уж проще? Я вовсе не рассчитывал на эффект. Все ясно как божий день. Два офицера из тюремной охраны прознали о немаловажной тайне. План с указанием места, где спрятано сокровище, набросал для них англичанин по имени Джонатан Смолл. Если помните, это имя значится на бумаге, хранившейся у капитана Морстена. Смолл проставил на ней также имена своих сообщников, объединив их пометой «знак четырех» – для пущего эффекта. С помощью плана офицеры – или же только один из них – завладевает сокровищем и перевозит его в Англию, нарушив, надо полагать, условие, благодаря которому оно попало к нему в руки. Вопрос: почему же Джонатан Смолл не добыл клад сам? Ответ очевиден. План датирован тем временем, когда Морстен тесно общался с арестантами. Джонатан Смолл не мог добраться до клада, ибо вместе с сообщниками находился в заключении.

– Но это всего лишь догадка, – возразил я.

– Более чем догадка. Это единственная гипотеза, в которую укладываются все факты. Посмотрим, насколько ей соответствует дальнейшее. Майор Шолто годами благоденствует, наслаждаясь чувством единоличного собственника. Затем он получает письмо из Индии и впадает в панику. С чего бы это?

– В письме говорится, что обманутый им человек теперь освобожден.

– Или сбежал. Последнее гораздо вероятней: майору наверняка был известен срок, какой предстояло отбывать Смоллу и его приятелям. Их освобождение не стало бы для него неожиданностью. Что он предпринимает? Пытается спастись от человека на деревянной ноге – притом, заметьте, белого человека. Помните, он по ошибке разрядил револьвер в человека с деревяшкой вместо ноги – ни в чем не повинного торговца? Из четырех имен на карте только одно принадлежит англичанину. Прочие – это индусы или мусульмане. Поэтому можно с уверенностью утверждать, что одноногий человек и есть Джонатан Смолл. Вы не усматриваете в моем рассуждении какую-либо погрешность?

– Ничуть. Все четко и связно.

– Так, а теперь давайте поставим себя на место Джонатана Смолла. Взглянем на историю его глазами. Он прибывает в Англию с двойной целью: вернуть то, что считает своей законной собственностью, и также отомстить обидчику. Узнает, где проживает Шолто, и, по всей видимости, завязывает знакомство с кем-то из обитателей дома. Дворецкого, которого зовут Лал Рао, мы не видели, однако миссис Бернстоун мнения о нем невысокого. Спрятанное сокровище Смолл найти, разумеется, не смог: о тайнике не знал никто, кроме майора и преданного ему покойного слуги. Неожиданно Смолл узнает, что майор на смертном одре. В ужасе от мысли, что тайна клада умрет вместе с ним, Смолл прорывается сквозь охрану, заглядывает в окно, но войти не решается из-за присутствия сыновей майора. Вне себя от ярости, он тем не менее той же ночью проникает в спальню ненавистного врага, перерывает бумаги усопшего в надежде найти хоть какое-то указание, где искать сокровище, а на память о своем визите оставляет краткую записку. Несомненно, Смолл заранее вознамерился не просто убить майора, но и показать, что это не рядовое преступление, а, с точки зрения четырех соучастников, акт справедливого возмездия. В уголовных анналах подобные причуды встречаются довольно часто и обычно служат ценным ориентиром для установления личности злоумышленника. Рассуждения понятны?

– Более чем.

– Хорошо. Как Джонатану Смоллу действовать дальше? Ему оставалось только незаметно следить за поисками сокровища. Возможно, он покидал Англию и наезжал сюда временами. Когда обнаружился тайник на чердаке, ему тотчас об этом сообщили. Здесь мы вновь убеждаемся, что пособником Смолла был кто-то из домочадцев. Высоко расположенный кабинет Бартоломью Шолто для Джонатана, с его деревяшкой, решительно недоступен. Тогда он берет с собой весьма диковинного помощника, тот выполняет задание с завидной легкостью, однако вляпывается босой ногой в креозот. В итоге на сцене появляется Тоби и отставной военный хирург на половинном содержании с поврежденным ахилловым сухожилием совершает нелегкую шестимильную пробежку.

– То есть убийца – не Джонатан, а его помощник?

– Именно. И, судя по тому, как Смолл расхаживал по кабинету, когда там оказался, это крайне его разгневало. Вражды к Бартоломью Шолто он не питал и предпочел бы просто-напросто его связать и вставить в рот кляп. Лезть в петлю он не собирался. Впрочем, уже ничего нельзя было исправить: сообщник дал волю дикарским инстинктам, и яд сделал свое дело. Тогда Джонатан Смолл нацарапал записку, спустил ларец с кладом на землю и последовал за ним сам. Вот таким, на мой взгляд, был ход событий. Что до внешности Смолла, то он, естественно, немолод и загорел дочерна – после стольких лет, проведенных в такой жаровне, как Андаманские острова. Рост Смолла нетрудно определить по длине шага; нам известно также, что он бородат. Таддеуса Шолто, видевшего его в окне, поразило лицо, сплошь заросшее волосами. Добавить к этому мне, в общем, нечего.

– А что можно сказать о помощнике Смолла?

– Да никакой особой загадки он не представляет. Вскоре вы сами все узнаете. Как чудесен утренний воздух! Взгляните вон на то плывущее по небу облачко: чем не розовое перо, оброненное гигантским фламинго? А красный ободок солнца пробивается над густой пеленой лондонского тумана. Первые лучи упадут на множество жителей, но, держу пари, никто из них не занят более диковинным делом, чем мы с вами. Какими пустячными кажутся наши жалкие амбиции и порывы на фоне грандиозных сил природы! Как продвигается ваш Жан Поль?

– Успешно. Обратиться к нему меня заставил Карлейль.

– Это все равно что идти вверх по ручью к озеру, откуда он берет начало. У этого автора есть парадоксальное, но глубокое замечание. Подлинное величие определяется тем, что человек сознает собственное ничтожество. Иначе говоря, способность сравнивать и оценивать и есть доказательство незаурядности. Рихтер дает богатую пищу для размышлений. Вы захватили с собой револьвер?

– Только трость.

– Весьма вероятно, что, если мы доберемся до их логова, нам понадобится оружие. Джонатана возьмите на себя, а если второй вздумает брыкаться, я его пристрелю.

С этими словами Холмс вытащил свой револьвер и, вогнав в барабан два патрона, сунул его обратно в правый карман куртки.

Все это время Тоби вел нас по проселочным на вид дорогам с загородными домами по обеим сторонам. Теперь, приближаясь к Лондону, мы преодолевали бесконечную путаницу улиц, где уже вышагивали портовые рабочие и мастеровые, а неряшливые женщины открывали ставни и обметали входные ступеньки. Пивные на углах только что открылись, и оттуда выходили ражие типы, утирая рукавом бороды после первого возлияния. Бродячие собаки провожали нас недоуменными взглядами, но наш несравненный Тоби не обращал ни на что ни малейшего внимания, спешил вперед, почти касаясь носом земли, и временами, чуя горячий след, возбужденно повизгивал.

Мы миновали Стретем, Брикстон, Камберуэлл, выбрались из боковых улочек к востоку от крикетного стадиона «Овал», очутились на Кеннингтон-лейн. Преступники, надо полагать, намеренно выбрали столь извилистый маршрут, чтобы ускользнуть незамеченными. Избегая главных улиц, они упорно придерживались окольных дорожек. В начале Кеннингтон-лейн они свернули налево – по Бонд-стрит и Майлз-стрит. Там, где Майлз-стрит вливается в Найтс-Плейс, Тоби остановился и принялся бегать взад-вперед, навострив одно ухо и опустив другое в крайней нерешительности. Затем начал кружить на месте, поглядывая так, словно в замешательстве искал нашего сочувствия.

– Что это на Тоби нашло? – раздраженно бросил Холмс. – Не могли же они взять кэб или улететь на воздушном шаре?

– Быть может, они ненадолго тут задержались, – предположил я.

– А, все в порядке. Тоби возобновил погоню! – облегченно выдохнул Холмс.

Тоби действительно пустился по следу стрелой: обнюхав все вокруг себя, он решительно и целенаправленно устремился вперед с небывалой до того резвостью. След, по-видимому, был совсем недавний: песик даже не утыкался носом в землю, а изо всех сил натягивал поводок, мешавший ему рвануться за добычей. Глаза Холмса заметно блестели: нетрудно было догадаться, что он предвкушает скорую развязку.

Наш путь пролегал теперь по Найн-Элмс, и вскоре мы уперлись в обширный дровяной склад «Бродерик и Нельсон» на задах таверны «Белый орел». Донельзя возбужденный Тоби нырнул в боковую калитку, и мы оказались посреди загородки, где уже приступили к работе пильщики. Тоби, не разбирая дороги, ринулся по стружкам и опилкам сквозь узкий проход между двумя поленницами, обогнул угол и с радостным лаем вскочил на большущую бочку, которую незадолго до того привезли сюда на ручной тележке. Вывалив язык и часто моргая, Тоби стоял на бочке и поглядывал на нас обоих в ожидании похвалы. Обручи бочки и колеса тележки были измазаны темной жидкостью, а по всему двору разило креозотом.

Мы с Шерлоком Холмсом тупо уставились друг на друга, а потом одновременно согнулись пополам от приступа неудержимого хохота.

Глава VIII

Ополчение с Бейкер-стрит

– И что теперь? – спросил я. – Тоби лишился ореола непогрешимости.

– Тоби действовал сообразно своим способностям, – отвечал Холмс, снимая нашего вожатого с бочки и покидая дровяной склад. – Вообразите, сколько креозота развозят по Лондону за день! Неудивительно, что наш путь пересекли другие следы. Креозот сейчас в большом ходу, особенно для пропитки дерева. Беднягу Тоби винить не в чем.

– Думаю, следует вернуться к начальному следу.

– Да. И к счастью, далеко идти не надо. Понятно, почему песик растерялся на углу Найтс-Плейс. Оттуда два следа вели в противоположные стороны. Мы промахнулись. Остается только вернуться и направиться по второму.

Это оказалось нетрудно. На том месте, где Тоби ошибся, он описал большой круг, а потом ринулся в другую сторону.

– Надо позаботиться, чтобы он не привел нас туда, откуда прикатили эту бочку, – заметил я.

– Я это учел. Но видите: Тоби бежит по тротуару, тогда как бочку доставили по проезжей части. Нет, теперь мы на верном пути.

И путь этот вел через Белмонт-Плейс и по Принсис-стрит, все ближе к реке. В конце Брод-стрит след кончался прямо у водной кромки, на небольшом деревянном причале. Тоби притащил нас к самому его краю и замер, поскуливая и глядя вниз на темный поток.

– Не повезло, – обронил Холмс. – Здесь они сели в лодку.

К причалу было привязано несколько яликов и плоскодонок. Мы поочередно подвели Тоби к каждой лодке, но, сколько он ни внюхивался, нужного запаха не обнаружил.

Неподалеку от этой неказистой пристани стоял кирпичный домик, над вторым окном которого на деревянной вывеске красовалось крупными буквами имя владельца – «Мордехай Смит», а чуть ниже значилось – «Прокат лодок посуточно и почасово». Надпись на двери сообщала о наличии парового катера, что подтверждалось изрядной горой кокса на берегу. Шерлок Холмс неспешно огляделся по сторонам, и лицо его потемнело.

– Плохи наши дела, – произнес он. – Эти молодчики оказались сообразительней, чем я ожидал. Похоже, им удалось замести следы. Боюсь, что они заранее подготовили план, как им скрыться.

Холмс шагнул к двери домика, но тут она распахнулась и оттуда выбежал кудрявый малыш лет шести, а за ним на пороге появилась полноватая, краснощекая женщина с большой губкой в руке.

– А ну-ка домой, Джек, будешь мыться! – крикнула она. – Домой, чертенок, домой! Если папа придет и увидит, какой ты грязнуля, нам с тобой непоздоровится.

– Чудо, а не ребенок! – предусмотрительно начал Холмс. – Щечки у негодника точно яблочки! Послушай, Джек, чего бы тебе хотелось?

– Шиллинга, – заявил мальчонка после недолгого раздумья.

– И только, всего-навсего?

– Тогда два шиллинга, – опять чуть помедлив, ответствовал вундеркинд.

– Ну что ж, лови! Прелестное у вас дитя, миссис Смит!

– Да благословит вас Господь, сэр! Такой уж он уродился – смышленый не по годам. Едва-едва с ним справляюсь, особенно когда мужа, случается, целыми днями не вижу.

– Так его и сейчас нет? – разочарованно протянул Холмс. – Надо же, какая досада! У меня к мистеру Смиту деловой разговор.

– Он где-то пропадает со вчерашнего утра, сэр, и, правду говоря, я уже начинаю беспокоиться. Но если вам нужна лодка, я и без него обойдусь.

– Мне бы хотелось взять напрокат паровой катер.

– Ах, как жалко, сэр! На катере-то он и ушел. Вот оттого-то у меня и душа не на месте. Запаса угля там хватит только до Вулиджа и обратно. Будь муж на баркасе, все бы ладно. Он не раз по работе добирался и до Грейвзэнда, даже ночевал там, если дел было невпроворот. Но что толку в паровом катере без угля?

– Пополнить запас можно на любой пристани.

– Можно-то можно, да только не его это привычка. Наслышалась вдоволь, как он костерит угольщиков за несусветные цены. А еще не нравится мне этот человек на деревяшке, лицо у него страхолюдное и говор не наш. И чего ради он вечно тут околачивается?

– Человек на деревяшке? – неподдельно изумился Холмс.

– Да, сэр, загорелый дочерна, лицо точь-в-точь обезьянье. Постоянно к мужу захаживает. И вчера ночью его вызвал, а муж, видно, его поджидал: катер стоял уже под парами. Скажу вам начистоту, сэр, не по душе мне все это – ой не по душе.

– Но, дорогая миссис Смит, – возразил Холмс, пожав плечами, – тревожитесь вы явно понапрасну. Откуда вы взяли, что ночью приходил не кто иной, как человек на деревяшке? Ваша уверенность мне непонятна.

– Я узнала его по голосу, сэр. Говорит он хрипло и не очень внятно. Он постучал по ставне – часа в три, наверное. И просипел: «Поднимайся, приятель, пора на вахту». Муж разбудил Джима – это наш старший, – и оба ушли, не сказав мне ни слова. Слышно было, как деревянная нога стучит по булыжнику.

– А что, этот человек на деревяшке был один?

– Не знаю, сэр, не уверена. Больше я никого не слышала.

– Приношу извинения, миссис Смит, но мне очень был нужен паровой катер, и мне его усиленно рекомендовали… Погодите, какое же у него название?

– «Аврора», сэр.

– Да-да! Старый катер зеленого цвета с желтой полосой, корма широченная?

– Ничуть. Наш катер прямо как игрушка – невелик, но на реке лучший. Недавно покрашен в черный цвет, с двумя красными полосами.

– Благодарю вас. Надеюсь, мистер Смит вскоре даст о себе знать. Хочу прокатиться по реке и, если завижу «Аврору», передам ему, что вы волнуетесь. Труба черная, говорите?

– Не совсем, сэр. Черная с белой каймой.

– Ну да, конечно. Это бока черные. До свидания, миссис Смит. А вот и лодочник на ялике, Ватсон. Давайте переправимся на ту сторону.

Главное в общении с людьми подобного сорта, – подытожил Холмс, когда мы устроились на шкоте ялика, – не подавать вида, что их свидетельства хоть сколько-нибудь для вас важны. Стоит им это учуять, как они мигом замкнутся, будто створки устричной раковины. Если же слушать их речь без особой охоты, вы почти наверняка узнаете все, что вам требуется.

– Как нам действовать дальше – совершенно ясно, – заметил я.

– И как бы вы поступили?

– Нанял бы катер и пустился по реке вслед за «Авророй».

– Дорогой друг, задача эта оказалась бы неимоверно трудной. «Аврора» могла причалить где угодно на том и на другом берегу вплоть до самого Гринвича. За мостом на каждой миле пристаней хоть отбавляй, настоящий лабиринт. В одиночку вам и недели не хватит для их осмотра.

– Тогда надо привлечь полицию.

– Ну уж нет. Если я и позову Этелни Джонса, то в самый последний момент. Работник он неплохой, и мне совсем не хочется задевать его профессиональную гордость. Но теперь я хочу управиться самостоятельно, раз уж мы зашли так далеко.

– Не оповестить ли через газеты владельцев пристаней?

– Еще хуже! Наши молодчики, узнав, что мы дышим им в затылок, могут улизнуть из страны. Скорее всего, они так и поступят, но раз пока опасности не видят, то особо и не спешат. Напористость Джонса нам только на пользу: о его версии наверняка раструбят сегодняшние газеты, и беглецы посчитают, что взят ложный след.

– Что же нам тогда предпринять? – спросил я, когда мы высадились поблизости от Миллбэнкского исправительного дома.

– Сесть в этот хэнсом, поехать домой, позавтракать и немного вздремнуть. Более чем вероятно, что и эту ночь нам придется провести на ногах. Кэбмен, остановитесь у телеграфа! Тоби пока не отдадим: он еще может нам пригодиться.

Мы зашли в почтовую контору на Грейт-Питер-стрит, где Холмс отправил телеграмму.

– Как вы думаете, кому эта депеша? – поинтересовался он, когда мы продолжили поездку.

– Понятия не имею.

– Вы помните отряд сыскной полиции с Бейкер-стрит, который я привлек к делу Джефферсона Хоупа?

– Еще бы! – рассмеялся я.

– И в этом случае их помощь может быть неоценима. Если у них ничего не получится, у меня есть кое-какие резервы, но сначала испробую этот способ. Телеграмму я послал моему чумазому адъютанту Уиггинсу. Думаю, он со своей оравой прибудет раньше, чем мы покончим с завтраком.

Шел девятый час утра, и я почувствовал, как тяжело сказываются на мне ночные приключения. Хромота давала о себе знать, накатывала слабость, в голове стоял туман. Я был лишен профессионального энтузиазма, какой подстегивал моего компаньона, и не мог считать всю эту историю всего лишь отвлеченной умственной задачей. Что касается покойного Бартоломью Шолто, то я, наслышавшись о нем немало дурного, не испытывал особой неприязни к его убийцам. Но сокровище – совсем другое дело. Клад – или его часть – по праву принадлежал мисс Морстен. Пока теплилась надежда его найти, я готов был посвятить поискам всю свою жизнь. Правда, если я обнаружу сокровище, мисс Морстен, вероятно, станет для меня недосягаема. Но разве можно было поддаться подобным соображениям? Это уже не любовь, а жалкое и мелочное себялюбие. Если Холмсом двигало желание изобличить преступников, то причина, побуждавшая меня действовать, была куда более основательней.

Ванна, принятая на Бейкер-стрит, и перемена белья чудесно меня освежили. Когда я спустился в гостиную, завтрак уже был накрыт, а Холмс разливал кофе по чашкам.

– Вот, полюбуйтесь! – Он со смехом ткнул пальцем в развернутую газету. – Неутомимый Джонс и вездесущий репортер состряпали безупречную версию. Но вам, полагаю, это дело уже наскучило. Лучше примитесь за яичницу с ветчиной.

Я взял у Холмса газету и пробежал глазами заметку, озаглавленную «Загадочное происшествие в Аппер-Норвуде».

«Вчера, около полуночи, – сообщалось в „Стандард“, – мистер Бартоломью Шолто, проживавший в Пондишерри-Лодж, Аппер-Норвуд, был найден у себя в кабинете мертвым при обстоятельствах, заставляющих подозревать умышленное убийство. Насколько нам известно, на теле мистера Шолто следов насилия не выявлено, однако дорогостоящая коллекция индийских драгоценностей, которую покойный унаследовал от отца, исчезла бесследно. Первыми преступление обнаружили мистер Шерлок Холмс и доктор Ватсон, прибывшие в Пондишерри-Лодж вместе с мистером Таддеусом Шолто, братом покойного. Благодаря на редкость счастливой случайности мистер Этелни Джонс – хорошо известный представитель сыскной полиции – находился в это время в полицейском участке Норвуда и уже спустя полчаса после того, как подняли тревогу, явился на место происшествия. Опираясь на богатый профессиональный опыт, мистер Этелни Джонс тотчас направил свои усилия на поиски злоумышленников, и результаты не замедлили сказаться: арестованы брат убитого – Таддеус Шолто, а также домоправительница миссис Бернстоун, дворецкий Лал Рао – родом индиец – и сторож-привратник Макмердо. Вне всякого сомнения, грабитель (или грабители) были хорошо знакомы с внутренним расположением дома, поскольку, как неопровержимо удалось установить мистеру Джонсу, обладающему исключительной наблюдательностью, негодяи не могли воспользоваться ни окном, ни дверью, а проникли в комнату не иначе как по крыше дома, через слуховое окно и чердак, сообщающийся с кабинетом мистера Шолто, где и было найдено его тело. Этот факт, доказанный со всей очевидностью, непреложно свидетельствует о том, что орудовали отнюдь не случайные грабители. Быстрые и энергичные действия представителей закона лишний раз демонстрируют, насколько необходимо присутствие на месте подобных преступлений профессионала с инициативным и прозорливым умом. Этот случай, бесспорно, подтверждает правоту тех, кто придерживается мнения, что наши сыщики должны базироваться не в едином центре, а на участках: находясь ближе к месту событий, они смогут проводить возложенные на них расследования более эффективно».

– Превосходно, не правда ли? – усмехнулся Холмс, отпивая глоток из кофейной чашки. – Что скажете на этот счет?

– Полагаю, что мы просто чудом избежали ареста как соучастники преступления.

– Я тоже так думаю. Но и сейчас не поручусь за нашу неприкосновенность, если на Джонса накатит новый прилив энергии.

В этот момент раздалось громкое звяканье колокольчика, и до нашего слуха донесся испуганный голос нашей хозяйки – миссис Хадсон, которая кого-то громко и отчаянно увещевала.

– Силы небесные, Холмс! – воскликнул я, привставая с кресла. – Да никак за нами уже пришли?

– Нет, пока еще не все так плохо. Это неофициальные представители – ополчение с Бейкер-стрит.

Не успел Холмс договорить, как по ступенькам лестницы проворно затопали босые ноги и в гостиную ворвалась целая орава грязных и оборванных беспризорников. Несмотря на столь шумное вторжение, видно было, что им свойственна дисциплина: все они тотчас выстроились в ряд и выжидающе уставились на нас. Один из них, повыше ростом и постарше, выступил вперед с видом ленивого превосходства – довольно забавного для его несуразной фигуры, схожей с огородным пугалом.

– Получил вашу весточку, сэр, – доложил он. – И мигом собрал всех. Три шиллинга и шесть пенсов за билеты.

– Пожалуйте! – Холмс ссыпал на ладонь паренька горстку монеток. – В дальнейшем, Уиггинс, агенты будут докладывать вам, а вы мне. Я не могу впускать к себе в дом столько захватчиков. Впрочем, удачно, что сейчас все разом выслушают мои инструкции. Нужно выяснить, где находится паровой катер «Аврора», принадлежащий Мордехаю Смиту. Катер черный, с двумя красными полосами, труба тоже черная с белой каймой. Искать нужно вниз по реке. Пусть кто-то из вас дежурит у причала Мордехая Смита напротив Миллбэнкского исправительного дома и следит, не вернулся ли катер на место. Территорию разделите между собой – и тщательно прочешите оба берега. Чуть что узнаете – немедля сообщите мне. Все ясно?

– Ясно, начальник! – отрапортовал Уиггинс.

– Оплата прежняя, нашедшему катер – гинея. А это – плата за день вперед. Приступайте!

Холмс вручил каждому мальчишке по шиллингу, вся ватага бойко сбежала по лестнице и вскоре рассеялась по улице.

– Катер они найдут, если только он не затонул, – произнес Холмс, вставая из-за стола и разжигая трубку. – Протиснутся всюду, ничего не упустят, подслушают любое словечко. Думаю, еще до вечера нам станет известно, где укрылась «Аврора». А пока делать нечего – придется ждать. След оборвался, и без «Авроры» или Мордехая Смита погоня застопорилась.

– Остатки завтрака отдам Тоби. Вы собираетесь прилечь, Холмс?

– Нет, я не устал. Вообще, я странно устроен: не припомню, чтобы работа меня изнуряла, зато безделье изводит до предела. Покурю и поразмышляю над прелюбопытной задачкой, которую задала нам моя прекрасная клиентка. Впрочем, решается она в два счета. Одноногих на свете не так уж много, а вот его сподвижник, на мой взгляд, просто-напросто уникальный экземпляр.

– Опять этот сподвижник!

– Не намерен напускать вокруг него туман – во всяком случае, для вас. Но у вас уже должны быть какие-то собственные идеи. Давайте припомним все факты. Миниатюрные отпечатки босых ног, пальцы, не ведавшие обуви, деревянная дубинка с каменным набалдашником, необычайное проворство, отравленные шипы. Что из этого можно заключить?

– Дикарь! – воскликнул я. – Возможно, из числа индийцев – сообщников Джонатана Смолла.

– Вряд ли, – возразил Холмс. – Поначалу, увидев экзотическое орудие, я тоже так подумал, однако необычные следы заставили меня переменить мнение. Среди обитателей полуострова Индостан встречаются и низкорослые, однако ноги у индийцев совершенно не такие: ступни у них обычно узкие и длинные. А вот мусульмане носят сандалии, и большой палец у них заметно отстоит от других, поскольку отделен ремешком. Далее, отравленные стрелы можно выпустить только одним способом – дунуть в специальную трубку. Итак, откуда, по-вашему, родом наш дикарь?

– Из Южной Америки, – сказал я наугад.

Холмс протянул руку и достал с полки объемистый волюм:

– Это первый том издаваемого сейчас географического справочника. Считается наиболее авторитетным источником. Что у нас тут? «Андаманские острова. Расположены в Бенгальском заливе в трехстах сорока милях к северу от Суматры». Хм-хм… И что еще? Влажный климат, коралловые рифы, акулы, Порт-Блэр, каторжная тюрьма, остров Ратленд, гибискусы… Ага, вот: «Аборигены Андаманских островов могут, вероятно, претендовать на звание самого низкорослого племени на Земле, хотя некоторые антропологи отдают пальму первенства бушменам Африки, американским индейцам племени копателей и аборигенам Огненной Земли. Средний рост взрослого мужчины не достигает и четырех футов, но многие андаманцы гораздо ниже. Это злобные, необщительные и упрямые люди, но зато способные к самой преданной дружбе, если проникаются к кому-либо доверием». Заметьте это, Ватсон. Слушайте дальше: «От природы они уродливы: большая, неправильной формы голова, крошечные злые глазки и перекошенные черты лица. Руки и ноги у них, однако, на редкость невелики. Эти туземцы настолько свирепы и неподатливы, что все усилия английских властей хоть сколько-нибудь расположить их к себе неизменно кончались неудачей. Они издавна наводят ужас на потерпевших кораблекрушение, поскольку пленников обычно приканчивают дубинками с каменным набалдашником или пронзают отравленными стрелами. Побоище, как правило, завершается каннибальским пиршеством». Какие милые, дружелюбные люди – не правда ли, Ватсон? Если бы этот молодчик орудовал по собственной воле, дело могло принять гораздо более чудовищный оборот. Пожалуй, Джонатан Смолл, будь у него выбор, предпочел бы не прибегать к его содействию.

– Но как он обзавелся столь экзотичным компаньоном?

– Увы, мне это неизвестно. Впрочем, раз уж мы установили, откуда прибыл Смолл, не стоит удивляться, что уроженец Андаманских островов ему сопутствовал. Не сомневаюсь, со временем мы обо всем узнаем. Послушайте, Ватсон, да вы совсем скисли. Прилягте-ка на софу, а я попробую вас убаюкать.

Холмс взял висевшую в углу скрипку, я растянулся на софе, и он негромко заиграл проникновенную певучую мелодию – явно собственного сочинения: даром импровизации он был наделен незаурядным. Смутно вспоминаю его тонкие худые руки, сосредоточенное лицо, неспешное скольжение смычка. Потом мне стало чудиться, будто я безмятежно уплываю по ласковым волнам музыки в сказочную страну, где надо мной склоняется милое лицо Мэри Морстен.

Глава IX

Разрыв цепи

Проснулся я ближе к вечеру – взбодренным и окрепшим. Шерлок Холмс сидел в прежней позе, но только отложив скрипку и углубившись в чтение. Едва я пошевелился, он бросил на меня взгляд. Его помрачневшее лицо выражало озабоченность.

– Вы спали как убитый, – проговорил он. – Я опасался, что наш разговор вас разбудит.

– Я ничего не слышал. А что, есть какие-то новости?

– К сожалению, нет. Признаться, я удивлен и разочарован. Думалось, к этому времени что-то определится. Только что прибегал Уиггинс с докладом. Говорит, катера нигде не видно. Досадная задержка, а у нас каждый час на счету.

– Чем я могу быть полезен? Сил у меня сейчас хоть отбавляй, готов к новой ночной вылазке.

– Толку не будет, придется ждать. Если уйти, сообщение нас не застанет и случится заминка. Поступайте как хотите, а я должен оставаться на страже.

– Тогда я отправлюсь в Камберуэлл – навестить миссис Сесил Форрестер. Вчера она просила меня зайти.

– Навестить миссис Сесил Форрестер? – переспросил Холмс, и в глазах его мелькнула насмешливая искорка.

– Ну, разумеется, и мисс Морстен. Им очень хотелось узнать подробнее о случившемся.

– Я остерегся бы выкладывать лишнее. Женщинам никогда нельзя доверять полностью – даже лучшим из них.

Я не стал оспаривать это возмутительное заявление и только пообещал вернуться через час-другой.

– Хорошо! Счастливого вам пути! Да, если вы уж побываете на том берегу, захватите с собой Тоби. Полагаю, вряд ли он нам теперь понадобится.

Конечно, я забрал с собой песика и вручил его, вместе с полусовереном, старому чучельнику на Пинчин-лейн, а потом направился в Камберуэлл. Мисс Морстен все еще была подавлена недавними событиями, однако с нетерпением ожидала моего рассказа. Миссис Форрестер также изнывала от любопытства. Я поведал о наших действиях, умолчав, разумеется, о наиболее жутких подробностях трагедии. Повествуя, в частности, о смерти мистера Шолто, я ни словом не упомянул о том, как именно было совершено убийство. Но и без того мой отчет до крайности изумил и взволновал слушательниц.

– Да ведь это же настоящий роман! – воскликнула миссис Форрестер. – Обездоленная наследница, сокровище стоимостью в полмиллиона, чернокожий каннибал и головорез на деревянной ноге – вместо традиционного дракона или злокозненного графа.

– И два странствующих рыцаря спешат на помощь, – добавила мисс Морстен, окинув меня лучистым взглядом.

– Но, Мэри, от исхода этих поисков зависит ваше благосостояние. По-моему, вы еще недостаточно прониклись этой мыслью. Только представьте, что означает подобное богатство, когда весь мир лежит у ваших ног!

Сердце у меня дрогнуло от радости, когда Мэри не выказала ни малейших признаков ликования от такой перспективы. Напротив, она с независимым видом гордо вскинула голову, словно это ни капельки ее не интересовало.

– Меня волнует судьба мистера Таддеуса Шолто, – сказала она. – Все прочее не важно. По-моему, он с самого начала вел себя безупречно – как добрый и великодушный человек. Наш долг – приложить все усилия, чтобы с него сняли это ужасное и беспочвенное обвинение.

Камберуэлл я покинул уже вечером – и вернулся на Бейкер-стрит затемно. Книга и трубка моего компаньона лежали на его кресле, но сам он отсутствовал. Я огляделся по сторонам, однако записки не обнаружил.

– Мистер Шерлок Холмс куда-то ушел? – спросил я у миссис Хадсон, когда она появилась в гостиной, чтобы опустить шторы.

– Нет, сэр. Он у себя в комнате, сэр. И знаете ли, сэр, – тут миссис Хадсон понизила голос до многозначительного шепота, – я опасаюсь за его здоровье.

– Почему, миссис Хадсон?

– Очень уж он странно держится, сэр. Без вас он начал беспрерывно расхаживать по комнате из угла в угол – туда-сюда, туда-сюда, я даже слушать устала его шаги. Потом заговорил сам с собой, бормотал что-то под нос и при каждом звонке колокольчика выскакивал на лестничную площадку: «Что такое, миссис Хадсон?» А сейчас он у себя в комнате, хлопнул дверью, но ему по-прежнему не сидится, все ходит и ходит. Надеюсь, он не заболел, сэр. Попробовала предложить ему успокоительное, а он так на меня глянул, сэр, что я и не помню, как ноги унесла.

– Думаю, миссис Хадсон, что тревожиться незачем, – ответил я. – С мистером Холмсом такое не впервые, я сам видел. Он размышляет над одной задачей – и пока ее не решит, не успокоится.

Я старался говорить с нашей почтенной хозяйкой самым беспечным тоном, однако душа моя была не на месте. Ночные часы тянулись долго, и сквозь сон до меня время от времени доносились глухие размеренные шаги Холмса. Мне было понятней других, как бунтовал его острый и неутомимый ум против вынужденного бездействия.

За завтраком Холмс выглядел изнуренным и осунувшимся. На щеках у него горели лихорадочные пятна.

– Вы не щадите себя, дружище, – заметил я. – За ночь, кажется, ни разу и не прилегли.

– Да, сна не было ни в одном глазу, – отозвался Холмс. – Эта сатанинская загадка способна со свету сжить. Завязнуть намертво из-за сущей мелочи, когда главные препятствия преодолены, это уже слишком. Преступники мне известны, катер опознан, все прочее ясней ясного – а дальше никак! Пущены в ход дополнительные средства, предприняты все доступные мне меры – и хоть бы что! Оба берега Темзы обшарены до последнего дюйма, однако «Авроры» нет как нет – и миссис Смит ждет не дождется вестей от супруга. Подозреваю, что катер затоплен. Впрочем, есть аргументы против.

– Быть может, миссис Смит направила нас по ложному следу?

– Нет, это исключено. Я навел справки: такой катер действительно существует.

– Не поднялись ли они вверх по течению?

– Я взвесил и эту возможность. Поиски ведутся вплоть до Ричмонда. Если сегодня новостей не поступит, завтра я отправлюсь сам – и буду искать не столько катер, сколько этих двоих. Но сегодня мы наверняка что-то узнаем, наверняка.

Этого, однако, не случилось. Не было известий ни от Уиггинса, ни из других источников. Трагедию в Норвуде описывали почти все газеты, и всюду несчастный Таддеус Шолто изображался в самых черных красках. Новых подробностей, впрочем, нигде не было; сообщалось только, что дознание назначено на завтра. Вечером я прошелся до Камберуэлла – доложить о наших неудачах, а по возвращении застал Холмса подавленным и угрюмым. Он едва отвечал на мои вопросы и весь вечер посвятил замысловатым химическим опытам: усердно нагревал реторты и перегонял растворы, в результате чего по дому разлился такой смрад, что я едва удержался от бегства. До самого рассвета слышалось звяканье пробирок, означавшее продолжение зловонных экспериментов.

Рано утром я проснулся, словно от толчка, и с удивлением увидел, что Холмс стоит у моей постели, одетый в грубый матросский бушлат; шею его окутывал плотный красный шарф.

– Отправляюсь вниз по реке, Ватсон, – сказал он. – Перебрал в голове разные планы и полагаю, что это единственный выход. Так или иначе, попытаться стоит.

– Но разве я не могу вас сопровождать?

– Не надо. Вы принесете больше пользы, если останетесь здесь как мой представитель. Мне самому не очень хочется уходить. Более чем вероятно, что днем поступит какое-нибудь сообщение, хотя Уиггинс вчера вечером и приуныл. Прошу вас вскрывать все послания и телеграммы: если будет что-то новенькое, действуйте по собственному усмотрению. Я ведь могу на вас положиться?

– Безусловно.

– Боюсь, что по телеграфу со мной не связаться: я и сам не знаю, где окажусь. Если повезет, отлучусь ненадолго. А до возвращения наверняка разживусь теми или иными новостями.

Подали завтрак, Холмс так и не появился. Раскрыв «Стандард», я наткнулся там на свежее сообщение:

«Что касается трагедии в Аппер-Норвуде, то есть основания считать это дело гораздо более запутанным и таинственным, нежели изначально предполагалось. Вскрылись обстоятельства, полностью исключающие виновность мистера Таддеуса Шолто. Вчера вечером он освобожден из-под стражи, равно как и экономка миссис Бернстоун. Известно, однако, что полиция располагает сведениями, позволяющими установить личности подлинных преступников. Их с присущей ему энергией преследует хорошо известный своей проницательностью мистер Этелни Джонс из Скотленд-Ярда. Аресты ожидаются в самом скором времени».

«Пока что все обстоит очень неплохо, – подумал я. – Во всяком случае, наш друг Шолто на воле. Любопытно, что за сведения они раздобыли? Впрочем, это стандартный оборот, которым маскируют очередной промах».

Я бросил газету на стол, но тут на глаза мне попалось объявление в колонке о розыске пропавших без вести:

«ИЩЕМ лодочника Мордехая Смита и его сына Джима, покинувших причал Смита около трех часов ночи во вторник на паровом катере „Аврора“. Катер черный с двумя красными полосами, труба черная с белой каймой. Вознаграждение (пять фунтов) будет выплачено тому, кто сообщит о местонахождении Мордехая Смита и катера „Аврора“ его жене миссис Смит, причал Смита, или на Бейкер-стрит, 221Б».

Объявление явно дал Холмс, что и подтверждал адрес. Этот ход показался мне остроумным: беглецы увидят в объявлении только естественное беспокойство жены о пропавшем супруге.

День тянулся медленно. Всякий раз, заслышав стук в дверь или быстрые шаги на улице, я воображал, что это либо вернулся Холмс, либо кто-то откликнулся на объявление. Я брался за книгу, но мысли неизменно перескакивали на наше диковинное предприятие и на причудливую парочку злодеев, за которыми мы охотились. Нет ли какого-то решающего просчета в логических выкладках моего компаньона? – задавался я вопросом. Не стал ли он жертвой чудовищного самообмана? Что, если его живой и гибкий ум построил феерическую версию на ложных посылках? На моей памяти Холмс ни разу не ошибался, однако и самому острому уму случалось заблуждаться. Холмс, подумалось мне, мог пойти по неверному пути благодаря слишком усложненной цепочке рассуждений: он предпочитал изощренные и эксцентрические версии, игнорируя более очевидные и банальные, лежавшие на самом виду. Но с другой стороны, я был свидетелем событий и сам слышал все его доводы. Оглядываясь на длинную череду обстоятельств, многие из которых выглядели пустячными, однако складывались в единую картину, я не мог не признать, что, даже если версия Холмса и неверна, подоплека событий выходит за рамки привычного и заурядного.

В три часа пополудни раздалось громкое звяканье колокольчика, из прихожей донесся властный голос – и, к моему удивлению, передо мной предстал не кто иной, как мистер Этелни Джонс. Как разительно он отличался сейчас от бесцеремонного и своенравного проповедника здравого смысла, который с такой уверенностью взялся за дело в Аппер-Норвуде! Выглядел он подавленно, держался смиренно, говорил чуть ли не извиняющимся тоном.

– Добрый день, сэр, добрый день! Мистера Шерлока Холмса, как я понимаю, нет дома?

– Да, и когда он вернется, сказать вряд ли смогу. Возможно, вы захотите его дождаться? Садитесь вон в то кресло и возьмите сигару.

– Благодарю вас, возьму, – ответил он, обтирая лицо узорчатым красным платком.

– Не хотите ли виски с содовой?

– Пожалуй, полстаканчика. Небывало жаркая стоит погода, к тому же хлопот полон рот. Вы помните мою версию норвудского дела?

– Да, вы что-то говорили.

– Так вот, мне пришлось ее пересмотреть. Я затянул сеть вокруг мистера Шолто крепко-накрепко, сэр, а он возьми да и выскочи через дыры в самой что ни на есть середке. Сумел доказать неоспоримое алиби. С того момента, когда он покинул кабинет брата, его постоянно кто-то видел. То есть он никак не мог вылезти на крышу через слуховое окно. Дело очень темное, а на карту поставлена моя профессиональная репутация. Я был бы очень благодарен за небольшую помощь.

– Все мы порой в ней нуждаемся, – заметил я.

– Ваш друг мистер Шерлок Холмс – удивительный человек, сэр, – произнес Джонс доверительным и слегка осипшим голосом. – Поражения ему неведомы. Знаю, что он, хотя и молод, принимал участие во многих расследованиях и всякий раз ему удавалось пролить на них свет. Его методы идут против всех правил, и он, пожалуй, немного спешит с выводами, но кто бы что ни говорил, а я уверен, что из него получился бы весьма недурной сотрудник сыскной полиции. Сегодня утром я получил от него телеграмму: ясно, что он подобрал ключ к этому делу. Вот, взгляните.

Джонс вынул телеграмму из кармана и передал мне. Она была послана из Поплара в полдень. «Немедленно отправляйтесь на Бейкер-стрит. Если меня там еще не будет, дождитесь моего прихода. Убийц Шолто я выследил. Если желаете присутствовать при развязке, можете присоединиться к нам сегодня вечером».

– Хорошие новости. Холмс, очевидно, снова напал на след.

– Ага, так он тоже ошибался! – воскликнул Джонс с явным удовлетворением. – Даже лучших из нас порой нетрудно сбить с толку. Это, конечно, может оказаться ложной тревогой, но мой долг как представителя закона – не упускать ни единого шанса. Постойте, кто-то идет. Возможно, это Холмс.

Визитер с трудом взбирался по лестнице, грузно ступая и хрипло втягивая воздух из-за тяжелейшей одышки. Раза два он останавливался, словно подъем был ему не под силу, но наконец доковылял до двери и вошел. Внешность его вполне соответствовала тому, что мы слышали. Это был старик в потрепанном матросском бушлате, наглухо застегнутом до самого подбородка. Он был согнут в три погибели, колени у него ходили ходуном, а дыхание выдавало неизлечимую астму. Он застыл на месте, опершись на толстую дубовую палку, и плечи его заколыхались от попыток вдохнуть поглубже. Шею окутывал цветной платок, а лица почти не было видно: различались только темные острые глаза под мохнатыми седыми бровями и длинные кустистые бакенбарды. В целом старик выглядел достойным уважения морским волком, на склоне лет впавшим в нищету.

– Что вам угодно, приятель? – спросил я.

Посетитель по-стариковски огляделся – медленно и придирчиво.

– Мистер Шерлок Холмс дома? – спросил он.

– Нет, но вместо него я. Можете рассказать мне все, что собирались сообщить ему.

– Ни с кем другим я говорить не стану! – заявил старик.

– Говорю же вам, что я его замещаю. Вы пришли насчет катера Мордехая Смита?

– Да. Я знаю, где он. И знаю, где те, кого ищет мистер Холмс. И где сокровище – тоже знаю. Мне все известно.

– Так расскажите мне – и я передам ваши слова Холмсу.

– Нет, ни с кем другим я говорить не стану! – твердил посетитель со старческим упрямством.

– Хорошо, тогда дождитесь его.

– Ну уж нет! Терять целый день неизвестно зачем? Если мистера Холмса нет дома, пусть мистер Холмс докапывается до всего сам. Мне все равно, кто вы такие, и больше ни словечка от меня не услышите.

Гость зашаркал к выходу, но Этелни Джонс преградил ему дорогу:

– Постой-ка, приятель, постой! У тебя важные сведения, и просто так мы тебя не отпустим. Хочешь или не хочешь, а придется тебе дождаться нашего друга.

Гость рванулся было к двери, но Этелни Джонс прислонился к ней своей широкой спиной, и старик понял, что сопротивление бесполезно.

– Ничего себе обращение! – крикнул он, стукнув палкой об пол. – Я пришел повидаться с джентльменом, а эти оба два, которых я сроду в глаза не видел, хватают меня почем зря и вот так вот со мной обходятся!

– Ничего мы вам не сделаем, – успокоил я старика. – А за потерянное время вознаградим. Сядьте на софу, долго ждать вам не придется.

Визитер угрюмо пересек комнату и устроился на софе, подперев голову руками. Мы с Джонсом снова взялись за сигары и продолжили разговор. Внезапно нас перебил голос Холмса:

– Могли бы предложить сигару и мне.

Оба мы чуть не свалились с кресел. Перед нами сидел Холмс, явно довольный произведенным эффектом.

– Холмс! – воскликнул я. – Вы здесь! А где же старикан?

– Вот он, ваш старикан! – Холмс протянул копну седых волос. – Вот он весь целиком – парик, бакенбарды, брови и прочее. Я считал свою маскировку удачной, но никак не ожидал, что она выдержит подобное испытание.

– Вот чертяка! – восхищенно крякнул Джонс. – Из вас вышел бы актер, каких мало. Кашляли в точности как обитатель работного дома. А за дрожащие ноги не жалко и десяти фунтов в неделю. Впрочем, глаза блестели как-то знакомо. Но улизнуть от нас так запросто вам, как видите, не удалось.

– Я проработал в этой маскарадной личине весь день, – отозвался Холмс, зажигая сигару. – Дело в том, что в преступном мире я очень уж многим примелькался, особенно с тех пор, как наш друг взялся публиковать отчеты о кое-каких моих расследованиях. А потому вынужден выходить на тропу войны, только переменив внешность, пускай и столь незатейливо. Вы получили мою телеграмму?

– Да, потому я и здесь.

– Как подвигается ваше расследование?

– Зашло в полный тупик. Пришлось освободить двух арестованных, против двух остальных улик тоже нет.

– Не огорчайтесь. Взамен получите от нас парочку других. Но вы должны подчиниться моим указаниям. Успех дела будет всецело принадлежать вам, однако действовать вам нужно в соответствии с моим планом. Согласны?

– Согласен безоговорочно, если с вашей помощью мы захватим этих негодяев.

– Что ж, тогда в первую очередь мне нужен быстроходный паровой катер полиции. К семи часам у Вестминстерского причала.

– Это легко устроить. Там всегда дежурит служебное судно. Однако мне лучше для верности перейти дорогу и позвонить по телефону.

– Далее: два крепких сотрудника – на случай, если нам окажут сопротивление.

– Найдем двух или трех. Что еще?

– Когда захватим преступников, сокровище окажется у нас в руках. Полагаю, моему другу будет приятно вручить ларец юной леди, которой по праву принадлежит половина богатства. Пусть она первой откроет ларец. А, Ватсон?

– Для меня это будет огромной радостью.

– Это нарушение процедуры, – покачал головой Джонс. – Впрочем, вся эта история ни в какие процедуры не укладывается, так что, думаю, можно будет закрыть на это глаза. Затем клад должен быть передан властям для завершения официального следствия.

– Разумеется. Это совсем нетрудно. И еще вот что. Мне бы очень хотелось услышать некоторые подробности из уст самого Джонатана Смолла. Вы знаете, что я люблю составлять полную картину своих расследований – от и до. Не будет возражений, если я расспрошу его в частном порядке – здесь, у меня, или где угодно, при надежной охране?

– Как скажете: вы – хозяин положения. Правда, у меня нет никаких доказательств, что этот самый Джонатан Смолл вообще существует. Однако если вы его изловите, не вижу резонов, чтобы отказать вам в просьбе.

– Тогда по рукам!

– По рукам! Что-нибудь еще?

– Единственное, на чем я настаиваю, – вы должны отобедать с нами. На стол подадут через полчаса. Есть устрицы, пара куропаток и кое-какой выбор белых вин. Ватсон, вы до сих пор не оценили по достоинству мои таланты домоуправа.

Глава X

Конец островитянина

Отобедали мы в прекрасном настроении. Холмс, если этого желал, был несравненным собеседником, а в тот вечер просто блистал красноречием, – по-видимому, сказалось нервное возбуждение. Не помню, когда еще он говорил так много и подробно, легко переходя с одной темы на другую: о средневековой керамике и о мираклях, о скрипках Страдивари, о буддизме на Цейлоне и о военных кораблях будущего. Обо всем этом Холмс рассуждал со знанием дела, словно специально изучал каждый из предметов. Отменное расположение его духа было, вероятно, реакцией на мрачную подавленность, которая владела им в предыдущие дни. Этелни Джонс в свободное от службы время оказался компанейским сотрапезником и управлялся с обедом точно заправский бонвиван. Мне тоже передался приподнятый настрой Холмса, и меня очень воодушевляла мысль о скорой развязке нашего дела. В продолжение всего обеда никто и словом не обмолвился о причине, которая собрала нас вместе.

Как только убрали со стола, Холмс взглянул на часы и наполнил портвейном три бокала со словами:

– Выпьем за успех нашей вылазки. Пора отправляться. У вас есть пистолет, Ватсон?

– В ящике стола лежит мой старый боевой револьвер.

– Захватите его с собой. Надо быть готовым ко всему. Вижу, кэб уже прибыл, я заказал его на половину седьмого.

В начале восьмого мы высадились на Вестминстерском причале, где нас ожидал катер. Холмс окинул его придирчивым взглядом.

– Есть тут какой-то знак, указывающий на принадлежность катера полиции?

– Да, сбоку зеленый фонарь.

– Уберите его.

Это было сделано, мы сошли на палубу, и катер отчалил. Мы втроем – Холмс, Джонс и я – устроились на корме. Один служака стоял у руля, второй занимался топкой, а впереди расположились двое ражих полицейских.

– Куда мы? – спросил Джонс.

– К Тауэру. Велите остановиться напротив Джейкобсон-Ярда.

Наше судно оказалось очень быстроходным. Мы пронеслись мимо рядов нагруженных барж, как будто те стояли на приколе. А когда мы поравнялись с речным пароходом и оставили его позади, Холмс с довольной улыбкой заметил:

– Так мы сможем настичь кого угодно.

– Это вряд ли. Однако мало кто способен с нами потягаться.

– Нам нужно догнать «Аврору», а она славится своей резвостью. Обрисую вам ситуацию, Ватсон. Помните, как меня бесила помеха, сама по себе ничтожная?

– Помню.

– Так вот, я решил дать голове полный отдых и занялся химическими опытами. Один из наших величайших государственных деятелей сказал, что лучший отдых – перемена занятия. Чистая правда. Когда мне удалось наконец разложить один углеводород, я вновь обратился мыслями к нашей проблеме с семейством Шолто и еще раз подверг разбору всю эту историю. Мои мальчишки обрыскали всю Темзу вверх и вниз по течению – без малейшего толку. «Аврора» будто сгинула: ни на одной пристани ее не заметили, но и на родной причал она не возвращалась. Едва ли ее затопили, дабы скрыть следы, хотя на всякий случай это предположение нельзя было исключать. Примитивной хитрости у этого Смолла хватает, но изощренных уловок от него ждать не приходится. Для этого нужно какое-никакое образование. Далее: он наверняка некоторое время провел в Лондоне – нам ведь известно, что он постоянно наблюдал за Пондишерри-Лодж. И покинуть страну немедленно не мог бы: чтобы уладить дела, нужно время – пускай даже один только день. Так или иначе, вероятность этого довольно велика.

– А мне представляется, что не очень, – возразил я. – Куда вероятней, если Смолл уладил все свои дела до того, как отправился в эту экспедицию.

– Нет, не думаю. Смолл слишком дорожит своим логовом, где при опасности можно затаиться, и откажется от него, только уверившись, что пользоваться им больше незачем. Но меня осенило и другое соображение. Джонатану Смоллу, конечно, было ясно, что экзотическая внешность его компаньона, как бы он ее ни маскировал, непременно вызовет толки и пересуды – и, не исключено, кто-то свяжет эту личность с трагедией в Норвуде. Догадливости на это ему хватило. Оба отправились из своего штаба под покровом ночи, и Смоллу хотелось бы вернуться обратно затемно. Однако, судя по словам миссис Смит, отчалили они только в четвертом часу утра. Уже совсем рассвело, вскоре всюду появился бы народ. Поэтому я заключил, что далеко уйти они не могли. Смиту, лишь бы он помалкивал, денег они не пожалели, катер его наняли для окончательного бегства – и поспешили с ларцом к себе в убежище. Спустя день-другой, узнав из газет, что пишут об убийстве и кого в нем подозревают, они – опять-таки под покровом ночи – пробрались бы до Грейвзэнда или махнули в сторону Даунса. А там, не сомневаюсь, сели бы на заранее выбранное судно, идущее в Америку или в колонии.

– Но катер? Неужели они прихватили его с собой в берлогу?

– Разумеется, нет. Я предположил, что «Аврора», хотя и невидимая, находится где-то поблизости. Поставил себя на место Смолла и оценил ситуацию его глазами. Скорее всего, он прикинул, что если полиция взяла след, то отослать катер обратно или оставить его на какой-либо пристани рискованно. Где же тогда спрятать «Аврору» – но так, чтобы в случае надобности она была под рукой? Я задался вопросом, как поступил бы, окажись я в его шкуре. И увидел один-единственный способ: оставить катер где-нибудь на верфи или в ремонтном доке для устранения пустячной поломки. Он будет скрыт от посторонних глаз, а я, как только захочу, смогу заполучить его почти сразу.

– Как просто!

– Разглядеть самое простое обычно бывает труднее всего. Итак, я ухватился за эту идею, вырядился безобидным старым моряком и начал обследовать все доки вниз по течению. Из пятнадцати доков я ушел с пустыми руками, зато в шестнадцатом – том самом Джейкобсон-Ярде – узнал, что два дня назад человек на деревянной ноге доставил им «Аврору» с просьбой наладить руль. «Да руль вполне исправный, – сообщил мне мастер. – Вон там этот катер стоит, с красными полосами». И кто, по-вашему, заявился в ту же минуту? Мордехай Смит собственной персоной, пропавший владелец – причем изрядно под градусом. Я бы, конечно, его не узнал, если бы не его вопли, что он – сам Мордехай Смит, хозяин «Авроры». Требовал представить ему катер сегодня вечером ровно в восемь: мол, «понадобится он двум джентльменам, которые задержки не потерпят, запомните это хорошенько!». Заплатили ему, видать, щедро: шиллинги он швырял направо и налево. Я было последовал за Смитом, но он шмыгнул в пивную, так что я вернулся в ремонтный док. По дороге мне встретился мальчишка из моей команды, и я поставил его часовым возле «Авроры». Ему предписано стоять у береговой кромки и, как только катер отчалит, махнуть носовым платком. Будем держаться поблизости, и меня очень удивит, если мы не накроем обоих негодяев вместе с сокровищем.

– Ваш план разработан весьма искусно, хотя виновны ли эти люди, неясно, – проговорил Джонс. – Если бы операцией руководил я, то отрядил бы в Джейкобсон-Ярд полицейских и арестовал их на месте.

– А вот и нет! Смолл не такой простак. Сначала он вышлет разведчика – и, если почует неладное, затаится еще на неделю.

– Но можно не спускать глаз с Мордехая Смита, и он приведет нас прямо в укрытие, – вставил я.

– Потратили бы время попусту. Один шанс из сотни, что Смиту известно, где они прячутся. Карман у него набит, выпивки хоть залейся, к чему лишние вопросы? Указания, что делать, он получает. Нет, я обдумал все возможные способы, и этот – наилучший.

Тем временем наш катер проносился под многочисленными мостами, пересекающими Темзу. Минуя Сити, мы видели, как закатные лучи солнца позолотили крест на куполе собора Святого Павла. Когда достигли Тауэра, начало смеркаться.

– А вот и Джейкобсон-Ярд! – Холмс указал на густое скопище мачт и снастей со стороны Саррея. – Курсируйте не спеша взад и вперед под этим прикрытием. – Он вынул из кармана ночной бинокль и всмотрелся в береговую линию. – Вижу моего часового на посту, но платком он не машет.

– Что, если нам спуститься немного вниз по течению и устроить там засаду? – с горячностью предложил Джонс.

Все мы теперь сгорали от нетерпения – даже полицейские и рулевой с кочегаром, смутно представлявшие нашу цель.

– У нас нет права рисковать, – отозвался Холмс. – Десять шансов против одного, что они пойдут вниз по реке, но уверенности в этом нет. Отсюда нам хорошо виден вход в док, а мы почти незаметны. Ночь будет ясная, огней много. Останемся здесь. Взгляните: улицы при свете газовых фонарей запружены людьми.

– Они расходятся по домам после работы в доке.

– На вид – перепачканное жулье, но в каждом, несомненно, таится бессмертная искорка. Трудно поверить в такую априорную вероятность – и тем не менее… Удивительная загадка – человек!

– Кто-то полагает, что человек – это душа, скрытая в животном, – высказался я.

– Уинвуд Рид неплохо в этом разбирается, – согласился Холмс. – Он как-то заметил: всякий индивид – неразрешимый ребус, но совокупность людей – это четкая математика. К примеру, поступки отдельного человека предугадать нельзя, однако поведение коллектива легко спрогнозировать. Характеры различаются между собой, но их процентное соотношение остается неизменным. Так говорит статистика. Но что это там – уж не платок ли? Машут в воздухе чем-то белым.

– Да-да! – вскричал я. – Это ваш часовой, вижу его отчетливо.

– А вон и «Аврора»! – подхватил Холмс. – Летит, будто за ней черти гонятся! Машинист, полный вперед! Следуйте за тем катером с желтым фонарем. Ей-богу, в жизни себе не прощу, если он от нас улизнет!

«Аврора» незаметно выскользнула из дока и, скрытая двумя-тремя суденышками, успела набрать скорость, прежде чем мы ее заметили. Катер несся вниз по течению у самого берега на огромной скорости. Джонс мрачно посмотрел ему вслед и покачал головой:

– Очень уж быстро. Сомневаюсь, что мы их догоним.

– Должны – во что бы то ни стало должны! – сквозь зубы процедил Холмс. – Побольше угля в топку! Выжмите из машины все, что можно! Да пусть наш катер хоть сгорит, лишь бы их поймать!

Теперь мы приблизились к «Авроре» почти вплотную. Огонь в топке ревел, мощный механизм стучал и клацал, будто громадное металлическое сердце. Острый, крутой нос катера рассекал речную воду, посылая направо и налево две взвихренные волны. Нас подбрасывала и сотрясала дрожь – в такт неустанной машине, дышавшей, будто живое существо. Крупный желтый фонарь у нас на носу отбрасывал длинную мерцающую полосу света. Темное пятно впереди обозначало «Аврору», и водоворот белой пены за ней указывал на скорость, с которой она двигалась. Мы мчались мимо барж, пароходов, торговых судов, ныряя и выныривая из их гущи, поочередно их обгоняя. Из темноты нас окликали чьи-то голоса, однако «Аврора» не сбавляла ход, а мы упорно продолжали преследование.

– Кидайте уголь, парни, кидайте! – крикнул Холмс, заглянув в машинное отделение, и яркое пламя снизу озарило его сосредоточенное орлиное лицо. – Гоните что есть мочи!

– Кажется, нагоняем понемногу, – сказал Джонс, не сводя глаз с «Авроры».

– Точно, – поддакнул я. – Минута-другая – и мы с ними поравняемся.

Но в этот момент злой рок сыграл с нами недобрую шутку: путь нам преградило буксирное судно, тащившее за собой три баржи. Столкновения удалось избежать лишь потому, что наш рулевой круто заложил вбок, однако, когда мы, обойдя встречный буксир, взяли прежний курс, «Аврору» отделяли от нас добрые две сотни ярдов. Впрочем, ее было по-прежнему хорошо видно, а зыбкие мрачноватые сумерки сменились ясной звездной ночью. Паровые котлы работали на полную мощность; наша хрупкая скорлупка дрожала и скрипела под напором неистовой энергии, увлекавшей катер все дальше. Мимо промелькнули Пул и Вест-Индские доки, мы пронеслись по длинному детфордскому изгибу реки и обогнули Собачий остров. Смутное расплывчатое пятно впереди постепенно приобрело очертания ладно построенной «Авроры». Джонс направил на катер прожектор, так что мы отлично разглядели людей на палубе. Один сидел на корме, склонившись над каким-то черным предметом, который зажал между коленями. Рядом с ним лежало нечто темное, вроде крупного ньюфаундленда. Румпель держал подросток, а слепящее пламя топки освещало старшего Смита, обнаженного по пояс: он беспрестанно швырял в нее уголь так, словно от этого зависела его жизнь. Поначалу беглецы еще могли сомневаться, действительно ли мы их преследуем, но теперь, когда убедились, что мы повторяем за ними все зигзаги и повороты, вопросов у них больше не возникало. У Гринвича нас разделяло ярдов триста, к Блэкуоллу дистанция сократилась до двух с половиной сотен. За годы моей непростой армейской службы кого только мне не доводилось преследовать, но никогда раньше погоня не захватывала меня, как эта отчаянная, безумная гонка по Темзе. Мы неотвратимо подступали к «Авроре», ярд за ярдом. В ночной тишине отчетливо слышались пыхтение и лязганье ее механизмов. Человек на корме по-прежнему сидел скрючившись, словно бы что-то ворошил руками и поминутно прикидывал на глазок разделявшее нас расстояние. Ближе, ближе – совсем близко… Джонс крикнул, приказывая им остановиться. Оба катера летели стрелой, между нами оставалось не более чем четыре корпуса. На этом отрезке реки обычно пустынно: с одной стороны – Баркинг-Левел, с другой – тянутся унылые Пламстедские болота. После окрика Джонса человек на корме выпрямился и, размахивая в воздухе стиснутыми кулаками, принялся хрипло осыпать нас бранью. Он был отлично сложен, мускулист; стоял он, широко расставив ноги, и я заметил, что правую, от самого бедра, ему заменял деревянный протез. Заслышав его бешеные крики, темная фигура зашевелилась и выпрямилась: это был черный человечек – такого карлика я сроду не видывал, – с большой уродливой головой и копной спутанных всклокоченных волос. Холмс уже держал револьвер наготове, а я при виде безобразного дикаря выхватил свой. Дикарь был закутан не то в балахон, не то в одеяло: открытым оставалось только лицо – но этого зрелища было достаточно, чтобы надолго лишиться сна. Впервые в жизни я столкнулся с настолько явным воплощением свирепости и кровожадности. Глазки дикаря сверкали угрюмым блеском, а толстые, вывернутые наружу губы кривились в злобной ухмылке, обнажая зубы, лязгавшие в полуживотной ярости.

– Если он поднимет руку – стреляйте, – спокойно распорядился Холмс.

Теперь мы находились на расстоянии одного корпуса – казалось, стоило только протянуть руку. При свете прожектора я хорошо различал обоих: белый человек с широко расставленными ногами изрыгал проклятия, нечестивый урод с омерзительной рожей скрежетал желтыми зубами.

Нам повезло, что видимость была неплохая. Пока мы их рассматривали, дикарь проворно извлек из складок своего наряда короткую деревянную трубку не длиннее школьной линейки и приложил ее к губам. Наши выстрелы грянули одновременно. Дикарь крутнулся на месте, вскинул руки, захрипел, словно закашлялся, и рухнул через борт в воду. В пенистом водовороте я поймал его грозный, ненавидящий взгляд. В ту же минуту человек на деревяшке изо всех сил налег на руль, «Аврора» круто свернула к южному берегу, и мы, едва ее не задев, проскочили мимо. Мы тут же повернули следом, однако она уже достигла берега. Место было дикое и заброшенное: луна освещала бескрайнюю болотистую низину, где среди луж стоячей воды гнили какие-то растения. «Аврора» с глухим стуком уткнулась в илистую кромку: нос ее высоко задрался, а корма погрузилась в воду. Беглец соскочил на землю, однако его деревянная нога тотчас целиком ушла в вязкую почву. Сколько он ни дергался и ни корчился – все было напрасно. Смолл не мог теперь сделать ни шагу – что вперед, что назад. Он вопил от бессильной злости, яростно колотил другой ногой по топкой жиже, но от всех этих стараний деревяшка только глубже тонула в липком иле. Когда мы подошли на катере почти вплотную, Смолл так прочно встал на якорь, что мы сумели вызволить его из трясины только с помощью бечевки, накинутой ему на плечи, – словно выудили опасную рыбину. Оба Смита, отец и сын, мрачно сидели на своем катере и безропотно подчинились приказу перейти на наш. Саму «Аврору» мы сволокли с места и крепко привязали к нашей корме. На ее палубе стоял увесистый железный ларец работы индийского мастера – несомненно, тот самый, в котором хранилось сокровище семейства Шолто, навлекшее столько бед. Ключа не было; ларец оказался довольно тяжел, и мы осторожно перенесли его в нашу крохотную рубку. На обратном пути вверх по течению мы неспешно обшаривали прожектором все вокруг, однако следов островитянина не обнаружили нигде. Кости диковинного чужака покоятся где-то на темном илистом дне Темзы.

– Взгляните! – Холмс указал на деревянную дверцу люка. – Припозднились мы чуточку с выстрелом.

Сомнений не оставалось: как раз позади того места, где стояли мы с Холмсом, торчала одна из хорошо известных нам смертоносных стрелок. Видимо, она пролетела между нами в ту секунду, когда мы нажали на курок. Холмс улыбнулся и, по своему обыкновению, небрежно пожал плечами, а я, признаюсь, похолодел от мысли, что той ночью мы были на волосок от страшной смерти.

Глава XI

Сокровища Агры

Наш пленник сидел в рубке напротив железного ларца, завладеть которым так долго стремился и столько усилий на это положил. Во взгляде его сквозил вызов, а загорелое лицо, словно вырезанное из красного дерева, сплошь в складках и глубоких морщинах, свидетельствовало о том, что ему пришлось немало потрудиться под палящим солнцем. Заросший подбородок заметно выдавался вперед: признак упорства в достижении поставленной цели. Лет ему было около пятидесяти: в черной курчавой шевелюре всюду пробивалась седина. Внешность Смолла, когда он сохранял спокойствие, не казалась отталкивающей, однако во время припадков ярости нависшие брови и угрожающе выпяченная нижняя челюсть могли наводить страх, как я только что в этом убедился. Сейчас Смолл сидел, положив руки в наручниках на колени и низко уронив голову, но в глазах его горел огонек, и он зорко посматривал на ларец, ради которого и преступил закон. Мне почудилось, что его суровое непроницаемое лицо выражало скорее скорбь, нежели гнев. Один раз он поднял голову и окинул меня чуть ли не насмешливым взором.

– Признаюсь, Джонатан Смолл, – заговорил Холмс, зажигая сигару, – мне жаль, что все вышло именно так.

– Мне тоже, сэр, – прямодушно ответил Смолл. – Только не думаю, что меня за это дело повесят. Я готов поклясться на Библии, что мистера Шолто я и пальцем не тронул. Этот чертов изверг Тонга проткнул его своей клятой стрелой. Я к этому непричастен, сэр. И горевал я так, будто мистер Шолто был мне кровным родичем. Исхлестал дьяволенка концом веревки, да что проку? Сделанного не воротишь.

– Возьмите сигару, – предложил Холмс. – И глотните-ка хорошенько из моей фляжки, а то ведь вы насквозь промокли. Но как вы могли ожидать, что этот черный недомерок справится с мистером Шолто и удержит его, пока вы влезете по веревке?

– Вам все известно, сэр, как будто вы сами там прятались. Я просто понадеялся, что в кабинете будет пусто. Домашний распорядок я вызнал подробно, и в этот час мистер Шолто обычно спускался к ужину. Не собираюсь ничего утаивать. Лучшая для меня защита – выложить всю правду. Знаете, окажись там старый майор, я с легким сердцем отправился бы на виселицу. Вонзить в него нож мне было бы проще, чем закурить эту сигару. Но черт побери, как досадно, что меня упекут за младшего Шолто, с которым мы даже не ссорились.

– Вы находитесь на попечении мистера Этелни Джонса, инспектора Скотленд-Ярда. Он доставит вас ко мне на квартиру, где я попрошу дать мне полный отчет об этой истории. Вы должны чистосердечно во всем признаться, и тогда я постараюсь быть для вас полезным. Думаю, я сумею доказать, что яд действует очень быстро и когда вы забрались в комнату, то застали Шолто уже мертвым.

– Так оно и было, сэр. Когда я влез в окно и увидел, как он скалит на меня зубы, а голова у него свернута набок, в жизни мне так худо не становилось. Меня точно молотком пришибло, сэр. Прикончил бы Тонгу на месте, если бы он не вскарабкался наверх. Вот поэтому он и дубинку свою бросил, и шипы, как потом признался, а они-то, видать, и навели вас на наш след, хотя как вы его не потеряли, ума не приложу. Злобы на вас у меня нет, но вот что мне странно… – Смолл горько усмехнулся. – Я имею законное право почти на полмиллиона фунтов, но первую половину жизни провел за постройкой волнореза на Андаманских островах, а вторую, похоже, буду копать дренажные канавы в Дартмуре. В недобрый час попался мне на глаза торговец Ахмет и в недобрый час я связался с сокровищами Агры, которые не приносили владельцам ничего, кроме несчастий. На Ахмета они навлекли гибель, майор Шолто терзался страхом и угрызениями совести, а мне они сулят неволю до конца моих дней.

Тут в крошечную рубку втиснулся широколицый и широкоплечий Этелни Джонс.

– Прямо-таки семейная вечеринка! – заметил он. – Холмс, нельзя ли глотнуть капельку из вашей фляжки? Что ж, мы можем друг друга поздравить. Жаль, не захватили второго живьем, но выбора не было. Слушайте, Холмс, сознайтесь, что ваша затея была больно уж рискованной. Мы их едва не упустили.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – подытожил Холмс. – Но я действительно не подозревал, какую скорость способна развить «Аврора».

– По словам Смита, на Темзе столь быстроходных катеров раз-два и обчелся и, будь у него еще один помощник-кочегар, мы бы только их и видели. Он клянется, что ничего не знал о норвудском деле.

– Это верно, – вмешался наш пленник, – и краем уха не слышал. Я выбрал его катер, потому как слышал, что он прытче многих. Смиту мы лишнего не болтали, отсыпали кучу монет и пообещали озолотить, когда взойдем на борт «Эсмеральды», – она отходит из Грейвзэнда в Бразилию.

– Что ж, если Смит не нарушил закона, то мы позаботимся, чтобы и его закон не трогал. Злоумышленников мы ловим без проволочек, но выносить им приговор не спешим.

Было забавно наблюдать, как Джонс заважничал после поимки преступника и как его теперь распирает от самодовольства. По легкой усмешке на лице Шерлока Холмса я уловил, что и он думает о том же.

– Скоро мы будем у Воксхоллского моста, – обратился ко мне Джонс. – Там, доктор Ватсон, мы высадим вас с ларцом. Вряд ли стоит напоминать, какую ответственность я на себя беру. Это противоречит всем правилам, но уговор есть уговор. Впрочем, по долгу службы, учитывая ценность груза, я обязан приставить к вам инспектора. Вы, конечно же, возьмете кэб?

– Да, разумеется.

– К сожалению, ключа мы не нашли, а следовало бы предварительно составить опись. Вам придется взломать замок. Где ключ, приятель?

– На дне речном, – бросил Смолл.

– Хм! Ну и зачем было доставлять нам лишние хлопоты? Из-за тебя и так пришлось изрядно попотеть. Ну, доктор, напоминать вам об осторожности излишне. Потом доставьте ларец на Бейкер-стрит. Мы побудем там, а далее отправимся в участок.

Я сошел на берег в Воксхолле вместе с грубовато-добродушным полицейским инспектором, держа под мышкой тяжелый железный ларец. Спустя четверть часа мы подъехали в кэбе к дому миссис Сесил Форрестер. Служанку явно удивил столь поздний визит. Она пояснила, что хозяйка дома приглашена на вечер – и, вероятно, задержится, а мисс Морстен сейчас в гостиной. Туда я и устремился, держа в руках ларец. Инспектор охотно согласился подождать меня в кэбе.

Мисс Морстен, в платье из белой воздушной ткани с мелкими алыми вставками возле шеи и талии, сидела у раскрытого окна, откинувшись на спинку плетеного кресла. Мягкий свет затененной лампы падал на ее милое сосредоточенное лицо и золотил тусклым металлическим блеском пышные завитки ее роскошных волос. Белоснежная рука покоилась на ручке кресла; задумчивая поза свидетельствовала о всепоглощающей хандре. Однако, заслышав мои шаги, мисс Морстен поспешно встала с кресла, и от радостного удивления по ее бледным щекам разлился яркий румянец.

– Я слышала, как к дому подъехал кэб. Подумала, миссис Форрестер вернулась раньше времени, но и помыслить не могла, что это вы. Какие новости вы мне принесли?

– Я принес то, что лучше любых новостей, – сказал я, поставив ларец на стол и стараясь выдержать веселый, непринужденный тон, хотя на душе у меня кошки скребли. – Я доставил вам то, что ценнее всех новостей в мире. Здесь – ваше богатство.

Мисс Морстен скользнула взглядом по железному ларцу и спокойно поинтересовалась:

– Это и есть тот самый клад?

– Да, тут великие сокровища Агры. Половина принадлежит вам, половина – Таддеусу Шолто. Каждому из вас достанется тысяч по двести. Только вообразите! Годовой доход в десять тысяч фунтов. В Англии немного найдется таких состоятельных молодых девушек. Разве это не великолепно?

Должно быть, я несколько переусердствовал, рассыпаясь в восторгах. Мисс Морстен уловила нотку неискренности в моих поздравлениях: слегка приподняв брови, она посмотрела на меня испытующе:

– Если мне и суждено обладать сокровищем, то этим я обязана вам.

– Нет-нет, – запротестовал я, – не мне, а моему другу Шерлоку Холмсу. Какие бы старания я ни приложил, я ни за что не напал бы на разгадку – ведь она не сразу поддалась даже его аналитическому гению. Мы даже чуть было не промахнулись в самую решающую минуту.

– Прошу вас, доктор Ватсон, сядьте и расскажите мне обо всем.

Я коротко поведал о том, что произошло после нашего расставания: о новом методе поиска, который применил Холмс, о найденной «Авроре», появлении Этелни Джонса, нашей вечерней вылазке и отчаянной погоне по Темзе. Мисс Морстен внимала моему повествованию, приоткрыв рот; глаза ее блестели. Когда я упомянул о стреле, едва в нас не угодившей, она так побледнела, что я встревожился, как бы она не лишилась чувств.

– Ничего-ничего, – проговорила она, когда я торопливо подал ей стакан воды. – Все хорошо. Но мне страшно сознавать, что из-за меня мои друзья подверглись такой опасности.

– Все уже позади. Да и опасности особой не было. Не буду больше упоминать мрачные подробности. Давайте обратимся к более приятной теме. Вот перед вами сокровище. Что может с этим сравниться? Мне разрешили взять клад с собой, полагая, что вам интересно будет увидеть его первой.

– Конечно интересно, – вяло отозвалась мисс Морстен. Впрочем, она тут же спохватилась, несомненно сообразив, что с ее стороны неделикатно проявить равнодушие к трофею, добыть который оказалось так непросто. – Ларец настоящее чудо! – воскликнула она, склонившись над ним. – Это ведь индийская работа?

– Да, литейщиков из Бенареса.

– А тяжесть-то какая! – Мисс Морстен попробовала приподнять ларец. – Он сам по себе стоит недешево. Где же ключ?

– Смолл выкинул ключ в Темзу, – объяснил я. – Придется позаимствовать кочергу у миссис Форрестер.

У ларца имелся широкий массивный запор – изображение сидящего Будды. Я просунул под него конец кочерги и нажал. Запор с громким щелчком раскрылся. Дрожащими руками я откинул крышку, и оба мы застыли в изумлении. Ларец был пуст!

Немудрено, что весил он так много. Толщина дна, стенки и крышка ларца составляла две трети дюйма. Массивный, искусно изготовленный и прочный ларец явно предназначался для хранения драгоценностей, но их там не было. Ни крупинки золота, ни осколка бриллианта, ни крошки жемчуга. Внутри царила полнейшая, совершеннейшая пустота.

– Сокровище пропало, – ровным голосом произнесла мисс Морстен.

При этих словах, как только до меня дошел их смысл, тень над моей душой бесследно рассеялась. Только теперь, окончательно освободившись от нее, я понял, сколь невыносимым бременем отягощали меня сокровища Агры. Это было, разумеется, себялюбиво и непорядочно, однако я сознавал только одно: золотой барьер, разделявший нас, рухнул.

– Слава богу! – вырвалось у меня из глубины сердца.

Мисс Морстен устремила на меня быстрый, вопрошающий взгляд:

– Почему вы так сказали?

– Потому что нас вновь не разделяет пропасть, – ответил я, взяв мисс Морстен за руку. Она ее не отняла. – Потому что я люблю вас, Мэри, люблю преданно, как никто никого не любил. Потому что эти сокровища, это богатство сковывали мне язык. Теперь, когда их нет, я могу смело признаться вам в любви. Вот почему я и сказал: «Слава богу!»

– Тогда и я скажу: «Слава богу!» – прошептала Мэри Морстен, и я привлек ее к себе. Кто бы там ни лишился сокровища, я его в тот вечер обрел.

Глава XII

Удивительная история Джонатана Смолла

Полицейский инспектор оказался человеком на редкость выдержанным: пока меня не было, он безропотно скучал в кэбе. Но когда я предъявил ему пустой ларец, лицо его омрачилось.

– Вот тебе и награда! – уныло проговорил он. – Нет денежек – нет и премии. Если бы сокровища нашлись, мы с Сэмом Брауном получили бы по десять фунтов.

– У мистера Таддеуса Шолто немалое состояние, – возразил я. – Он и без того позаботится о вашем вознаграждении.

Инспектор, однако, только покачал головой и повторил безнадежно:

– Плохо дело. И мистер Этелни Джонс то же самое скажет.

Предсказание инспектора сбылось: когда на Бейкер-стрит я предстал с пустым ларцом перед детективом, он оторопел. Все трое – Джонс, Холмс и арестант – прибыли туда только что, так как по дороге передумали и заехали сначала в участок – доложить об успехе. Мой компаньон расположился в кресле, сохраняя свой обычный отстраненный вид, а Смолл сидел напротив, невозмутимо пристроив деревянную ногу поверх здоровой. Едва я поднял крышку ларца, как он откинулся на спинку кресла и громко расхохотался.

– Это все твои штучки, Смолл! – гневно бросил Этелни Джонс.

– Мои-мои! – торжествовал Смолл. – Да, клад я упрятал туда, куда вам ввек не добраться. Сокровище принадлежит мне, и если мне не суждено им владеть, так я уж, черт возьми, постараюсь, чтобы ни в чьи другие руки оно не попало. Запомните: никто на свете не имеет на это богатство никаких прав, кроме меня и трех каторжников из андаманских бараков. Теперь я не смогу им воспользоваться, не смогут и они. Все это время я действовал не только ради себя, но и ради них. И всегда с нами был знак четырех. Я твердо знаю, что на моем месте они поступили бы точно так же: утопили сокровища в Темзе, лишь бы они не достались родичам Шолто или Морстена. Не для того мы расправились с Ахметом, чтобы они купались в роскоши. Клад ищите там, где лежат и ключ к ларцу, и малыш Тонга. Как только я понял, что вы нас догнали, сразу схоронил добычу в надежном тайнике. На этот раз не видать вам ни единой рупии.

– Ты водишь нас за нос, Смолл! – сурово прервал его Этелни Джонс. – Если уж вздумал швырнуть клад в Темзу, так куда проще было бы отправить туда сразу весь ларец.

– Проще отправить – проще отыскать, – отозвался Смолл, с хитрецой поглядывая на нас искоса. – Тому, кому хватило мозгов меня выследить, хватит мозгов и достать железный ларец со дна реки. А теперь драгоценности разбросаны миль на пять – и задачка стала посложнее. Сердце, конечно, у меня разрывалось, когда я их выкидывал за борт. Да я чуть не рехнулся, видя, что вы с нами поравнялись. Горевать, впрочем, незачем. Всякое со мной в жизни случалось: выучился не жалеть о том, чего уже не исправишь.

– Дело это нешуточное, Смолл, – проговорил Джонс. – Если бы вы помогли правосудию, а не попрали его, могли бы рассчитывать на снисхождение.

– Правосудие! – огрызнулся бывший каторжник. – Хорошенькое дело! Кому принадлежат эти сокровища, если не нам? Разве это правосудие – отдать богатство тем, кто ничем его не заслужил? А поглядите, чем заслужил их я! Двадцать долгих лет провел в болоте, где подцепил лихорадку, с утра до вечера надрывался под мангровыми деревьями; ночью, скованный кандалами, маялся в тюремном бараке. Изводили москиты, трепала малярия, гнобили черномазые надсмотрщики, которым только дай всласть поиздеваться над белым человеком. Вот так я и заработал право на сокровища Агры, а вы толкуете мне о правосудии… Я что – заплатил так дорого ради чьего-то благоденствия? Пусть меня вздернут на виселицу дюжину раз подряд, пусть в мою шкуру вопьется стрела Тонги: это лучше, чем прозябать в камере, зная, что кто-то другой нежится во дворце на деньги, которые должны принадлежать мне.

Смолл сбросил маску хладнокровия: речь его лилась бурно и бессвязно, глаза горели, наручники брякали, когда он возбужденно размахивал руками. Видя, какая ярость и какая ненависть обуревают этого человека, я осознал, что майора Шолто недаром охватил ужас при известии о бегстве Смолла.

– Вы забываете, что нам об этом ничего не известно, – мягко заметил Холмс. – Вашего рассказа мы не слышали и не можем судить, насколько справедливы ваши притязания.

– Вы очень обходительны со мной, сэр, хотя понятно, что именно вас я должен благодарить вот за эти наручники. Но злобы к вам я не питаю. Игра велась честно и в открытую. Если желаете выслушать мою историю, таиться я не намерен. Не солгу ни единым словом, и да будет Господь мне свидетелем. Благодарю вас, пускай стаканчик стоит у меня под рукой: глотну из него, если в горле пересохнет.

Сам я из Вустершира, родился возле Першора. Захотите поискать – найдете там целую кучу Смоллов. Я частенько подумывал, не наведаться ли туда, но, по правде сказать, семейству моему не за что мной гордиться, и вряд ли мое появление очень их обрадует. Все они – мелкие фермеры, люди добропорядочные, ходят в церковь, пользуются в округе известностью и уважением, а меня всегда тянуло к разным выходкам. Лет в восемнадцать я наконец перестал досаждать родичам: угодил в неприятную историю из-за одной девушки и выпутаться сумел только потому, что взял королевский шиллинг и поступил в Третий линейный пехотный полк, который как раз отправлялся в Индию.

Впрочем, долго числиться солдатом мне не довелось. Выучился только обращаться с мушкетом да усвоил гусиный шаг, и тут черт меня дернул искупаться в Ганге. К счастью, рядом со мной плыл мой однополчанин – сержант Джон Холдер, пловец каких мало. Добрался я до середины реки, а там – крокодил! Взял и откромсал мне правую ногу по самое колено, как самый заправский хирург. От встряски и потери крови я лишился сознания – и точно пошел бы на дно, если бы Холдер меня не подхватил и не вытащил на берег. Пять месяцев я провалялся в госпитале, а когда по силам стало ковылять на деревяшке, из армии меня вытурили по инвалидности, и ни к какому другому занятию я оказался не пригоден.

Вам понятно, конечно, что пришлось мне тогда хуже некуда: превратиться в ни на что не годного калеку – и на двадцатом году жизни! Однако не было бы счастья, да несчастье помогло, и довольно скоро. Владельцу индиговых плантаций, по имени Эйбел Уайт, потребовался надсмотрщик – следить за кули. С ним дружил наш полковник, который не остался равнодушен к моей беде. Словом, полковник предложил меня на эту должность. Надсмотрщику по большей части надо разъезжать верхом. Деревяшка мне ничуть не мешала, а культя позволяла прочно держаться в седле. Я обязан был наблюдать за рабочими на всей плантации и докладывать о лодырях. Платили мне неплохо, жилье предоставили удобное, и я охотно провел бы за моим занятием все оставшиеся годы. Душа у хозяина была добрая, и он частенько заглядывал ко мне в хижину выкурить трубку. Белые люди там тепло относятся друг к другу – совсем не так, как на родине.

Но везение мое кончилось, как всегда, быстро. Внезапно, ни с того ни с сего, в стране начался чудовищный бунт. Вот только что в Индии, казалось, царили мир и спокойствие – будто в Саррее или Кенте, и нежданно-негаданно двести тысяч черных головорезов с цепи сорвались и превратили наши края в сущий ад. Вам, джентльмены, конечно же, все это известно куда лучше, чем мне: я, признаться, до чтения не больно охоч. Наша плантация находилась в местечке под названием Муттра, неподалеку от границы Северо-Западных провинций. Каждую ночь небо светилось от подожженных бунгало, и каждый день через нашу усадьбу пробирались семьи европейцев – с женами и детьми – на пути в Агру: там были расквартированы ближайшие британские войска. Мистер Эйбел Уайт панике не поддавался. Втемяшил себе в голову, что размах мятежа преувеличен и вся сумятица прекратится так же мгновенно, как и началась. Сидел себе на веранде, потягивая виски и дымя черутой, тогда как всю страну охватил огонь. Мы, конечно, его не покинули: мы – это я и Доусон с женой, которые вели счета и управляли делами. И вот в один распрекрасный день все погибло. Я провел весь день на дальней плантации и под вечер не спеша возвращался домой верхом. Взгляд мой упал на непонятную груду, лежавшую на откосе крутого склона. Я подъехал поближе, и сердце мое оледенело от ужаса: это была жена Доусона, тело которой изрубили на куски да и оставили на съедение шакалам и бродячим псам. Чуть дальше на дороге, лицом вниз, лежал мертвый Доусон, зажав в руке разряженный револьвер, а перед ним – рухнувшие друг на друга четверо сипаев. Я натянул поводья, не решаясь, в какую сторону поскакать, но в эту минуту из бунгало Эйбела Уайта повалили клубы густого дыма и сквозь крышу вырвались наружу языки пламени. Стало ясно, что хозяину я помочь ничем не смогу, а если вмешаюсь, то неминуемо погибну. Издали я различил несколько сотен смуглых дьяволов, по-прежнему одетых в красные мундиры: они с дикими воплями плясали вокруг пылающего жилища. Меня заметили, и над моей головой засвистели пули. Тогда я ринулся во весь опор через рисовые плантации – и поздним вечером очутился под защитой крепостных стен Агры.

Оказалось, впрочем, что и там небезопасно. Вся страна гудела, как потревоженный улей. Где англичане могли сколотить небольшой отряд, там они удерживали силой оружия только малый участок. В иных местах они повсюду превращались в беззащитных беженцев. Против сотен восстали миллионы, и мучительней всего было сознавать, что наши неприятели – пехотинцы, кавалеристы и артиллеристы – это были наши же отборные войска. Их мы обучили и вымуштровали, а теперь они обратили против нас наше же оружие и трубили в наши сигнальные горны. В Агре стояли Третий Бенгальский стрелковый полк, отряд сикхов, два кавалерийских эскадрона и артиллерийская батарея. Сколотили отряд добровольцев из конторских служащих и торговцев; туда вступил и я, на своей деревяшке. В начале июля мы выдвинулись навстречу бунтовщикам к Шахгунге и на какое-то время их оттеснили, но из-за нехватки пороха пришлось вернуться в город.

Со всех сторон поступали самые недобрые вести – и неудивительно: взгляните на карту – и вы увидите, что Агра находилась в самом центре мятежа. До Лакхнау – более сотни миль на восток, до Канпура – примерно столько же на юг. Куда ни посмотри, кругом бушевали насилие, зверства и лютая резня.

Агра – крупный город, кишит фанатиками и яростными дьяволопоклонниками всех мастей. Горстка англичан затерялась в лабиринте узких петляющих улочек. Поэтому наш командир отдал приказ пересечь реку и занять позиции в старой крепости Агры. Не знаю, джентльмены, читал или слышал ли кто из вас об этой давней цитадели. Чудно́е это сооружение: ничего подобного я в жизни не видывал, а уж где только не побывал. Прежде всего, это настоящая громадина. Крепость, думаю, занимает многие и многие акры. В новом форте разместился весь наш гарнизон, а также женщины, дети, припасы и прочее, и свободного пространства было хоть отбавляй. Но старый форт куда больше, и никого там нет, одни скорпионы и сороконожки. Полным-полно просторных заброшенных залов, извилистых галерей; длинные коридоры с несчетными переходами и поворотами тянутся до бесконечности, так что заблудиться там проще простого. Потому-то ходить в старый форт мало кто отваживался, хотя время от времени какая-нибудь компания отправлялась туда с факелами.

Фасад старого форта омывала река, служившая ему защитой, однако по боковым стенам и позади здания имелось множество ворот, которые необходимо было охранять столь же бдительно, как и новый форт. Людей у нас было наперечет: едва хватало часовых, которых следовало расставить по углам крепости, и кто-то должен был постоянно следить за орудиями. Поэтому неусыпно стеречь каждый из бесчисленных входов было невозможно. Тогда мы устроили в центре главную караульню, а у каждых ворот выставили небольшую стражу – по одному англичанину и по два-три местных жителя. Мне выпало охранять в ночные часы дальнюю дверцу в юго-западной стене; под моим началом дежурили два сикха. Согласно приказу я в случае опасности обязан был выстрелить из мушкета, чтобы вызвать подкрепление из главной караульни. Но только наш пост отстоял от главных сил шагов на двести, добираться к нам пришлось бы через путаницу коридоров и галерей, и я очень сомневался, что, если на нас нападут, помощь придет вовремя.

Я очень гордился тем, что мне поручили командовать отрядом, пусть и малочисленным: ведь из новобранца настоящим солдатом я стать еще не успел, да к тому же лишился ноги. Две ночи мы простояли на часах втроем. Моих пенджабцев – рослых, свирепых на вид – звали Мохаммед Сингх и Абдулла Хан; оба они воевали против нас под Чиллианвалой. Английский они знали неплохо, но разговаривать со мной охоты не выказывали. Предпочитали держаться в сторонке и беспрерывно бормотали между собой на чуднóм сикхском наречии. Сам я обычно выходил за ворота и смотрел вниз на широкую извилистую ленту реки и на мерцающие огни большого города. Дробь барабанов, гром тамтамов, завывания и вопли мятежников, опьяненных опиумом и бхангом, всю ночь напоминали нам об опасных соседях по ту сторону реки. Каждые два часа дежурный офицер центральной охраны обходил посты – убедиться, что все благополучно.

Третья ночь моего дежурства выдалась особенно темной и мрачной, с проливным дождем. Стоять час за часом на страже в этакую погодку – занятие не из приятных. Я то и дело пытался завязать разговор с моими сикхами, но без толку. В два часа ночи появился дозор и ненадолго скрасил мою унылую вахту. Я убедился, что втянуть моих подчиненных в разговор не удастся, вынул трубку и положил мушкет на землю, чтобы чиркнуть спичкой. И в ту же секунду оба сикха набросились на меня. Один из них схватил мой мушкет и нацелился мне в голову, а второй приставил к моему горлу длинный нож и сквозь зубы поклялся проткнуть мне глотку, если я пошевелюсь.

Первым делом я подумал, что эти негодяи в сговоре с повстанцами и что их нападение означает начало штурма. Если сипаи ворвутся через наши ворота в крепость, она падет, а женщин и детей постигнет та же участь, что и в Канпуре. Вам, джентльмены, возможно, кажется, будто я пытаюсь изобразить себя героем, но даю вам честное слово: стоило мне только представить эту бойню, как я, хотя чувствовал на горле острие ножа, приготовился заорать что было мочи и поднять тревогу, пускай даже после того и умолк бы навеки. Угрожавший мне ножом сикх, вероятно, угадал мои мысли. Едва я раскрыл рот, как он прошептал: «Не поднимай шума. Крепость вне опасности. Мятежных собак на нашем берегу нет». Говорил он, похоже, правду, и я понимал, что стоит пикнуть – и мне конец. Поэтому я молча решил выждать и узнать, чего они от меня хотят.

«Выслушай меня, сахиб, – сказал второй сикх по имени Абдулла Хан, повыше ростом и более свирепый на вид. – Или ты будешь заодно с нами, или умолкнешь навеки. Дело для нас слишком важное, раздумывать мы не станем. Поклянись на кресте клятвой христианина во всем нам повиноваться, иначе нынешней же ночью мы выкинем твое тело в канаву, а сами присоединимся к нашим братьям-повстанцам. Третьего не дано. Выбирай: жизнь или смерть? У тебя три минуты. Время не ждет, а нужно со всем управиться до очередного обхода».

«Что мне ответить? – возразил я. – Чего вы от меня хотите, я не знаю. Но скажу прямо: если речь идет о сдаче крепости, ищите другого сообщника, а со мной кончайте – да побыстрее».

«Крепости наш план не угрожает, – продолжал Абдулла Хан. – Мы хотим, чтобы ты сделал только то, ради чего твои соотечественники заявились в нашу страну. Хотим, чтобы ты разбогател. Если ты к нам сейчас примкнешь, мы поклянемся тебе на обнаженном ноже тройной клятвой, которую не нарушил до сих пор ни один сикх, что честно поделимся с тобой добычей. Четверть клада будет твоей. Справедливее некуда».

«Что это за клад? – спросил я. – Разбогатеть я очень не прочь, как и вы. Подскажите только, каким образом».

«Тогда поклянись прахом твоего отца, честью твоей матери, крестом твоей веры – ни сейчас, ни впредь не поднимать на нас руку и не свидетельствовать против нас ни единым словом!»

«Клянусь, – ответил я, – при условии, что крепости ничто не угрожает».

«Тогда и мы оба клянемся, что ты получишь четвертую часть сокровищ, которые разделим на равные доли».

«Но нас только трое».

«Нет, Досту Акбару тоже причитается. Пока они идут, я доверю тебе нашу повесть. Встань у ворот, Мохаммед Сингх, и подай знак, когда они приблизятся. Дело, сахиб, обстоит так, и я поведаю тебе обо всем потому, что знаю: феринги держат слово и мы можем на тебя положиться. Будь ты лживым индусом и поклянись хоть всеми богами из своих нечестивых храмов, твоя кровь была бы на ноже, а тело твое – в воде. Но сикх знает англичанина, и англичанин знает сикха. Послушай же мой рассказ.

В северных провинциях живет раджа. Он очень богат, но землями владеет небольшими. От отца ему досталось немало, и еще больше он накопил сам: скупой от природы, золота из рук не выпускал. Когда начались волнения, он старался угодить и льву, и тигру – водил дружбу и с сипаями, и с Компанией. Скоро, впрочем, ему показалось, что белым настал конец: отовсюду доходили слухи только о том, как их преследуют и убивают. Как человек осторожный, он позаботился о том, чтобы при любом обороте событий уберечь хотя бы половину своих сокровищ. Золото и серебро он хранил в подвалах своего дворца, а наиболее драгоценные камни и отборный жемчуг поместил в железный ларец, который вручил надежному слуге. Этот слуга под видом торговца должен доставить ларец в Агру и сохранять в здешней крепости, пока не наступит мир. Словом, если победят мятежники, золото и серебро останутся у него, а если возьмут верх англичане, уцелеют его драгоценности. Разделив так свое состояние, этот раджа встал на сторону сипаев, поскольку близ его земель они одерживали победы. Заметь, сахиб, собственность раджи становится законной добычей тех, кто остался верен своему долгу.

Этот мнимый торговец, путешествующий под именем Ахмет, сейчас прибыл в Агру и желает проникнуть в крепость. Его сопровождает мой молочный брат Дост Акбар, посвященный в эту тайну. Дост Акбар обещал нынешней ночью провести его сюда через боковой вход и выбрал для этого наши ворота. Оба вот-вот появятся, и мы с Мохаммедом Сингхом устроим Ахмету встречу. Место тут уединенное, о торговце Ахмете никто ничего не знает – и не узнает никогда, а сокровища раджи мы поделим между нами. Что скажешь на это, сахиб?»

В Вустершире жизнь человеческая священна и неприкосновенна, но в кольце огня и крови привыкаешь, что смерть поджидает тебя за каждым углом. Поживет еще на свете торговец Ахмет или сгинет – мне было плевать. А вот при упоминании сокровищ сердце у меня дрогнуло: я подумал, как смогу развернуться у себя на родине, если стану богачом, и как вытаращатся мои родичи при виде лоботряса, у которого карманы туго набиты муидорами. Итак, решение я уже принял. Но Абдулла Хан, видимо, подумал, что я продолжаю сомневаться, и с еще большим напором стал мне внушать:

«Послушай, сахиб! Если Ахмет попадется на глаза коменданту, его повесят или расстреляют, драгоценности заберут власти – и никто не выгадает и рупии. Если уж мы расставили для него капкан, чего ради отступать? Сокровища сохранятся у нас не хуже, чем в сундуках Компании. Каждому хватит, чтобы сделаться богачами и большими шишками. Мы тут совсем одни, никто ни о чем не дознается. Удача сама плывет нам в руки. Повтори еще раз, сахиб, кто ты – друг нам или враг?»

«Я с вами, душой и сердцем».

«Хорошо, – сказал Абдулла Хан, возвращая мне оружие. – Ты видишь, что мы тебе доверяем, потому что ты, как и мы, верен своему слову. Осталось только дождаться брата с торговцем».

«Твоему брату известно, что вы затеяли?»

«Этот план он и придумал. Пойдем к воротам и посторожим вместе с Мохаммедом Сингхом».

Ливень не утихал: как раз начинался сезон дождей. По небу плыли темные тяжелые тучи, во мраке едва можно было что-либо разглядеть дальше, чем на вержение камня. У наших ворот лежал глубокий ров, местами почти пересохший, и через него ничего не стоило перебраться. Мне было очень не по себе: каково это – стоять с двумя бешеными пенджабцами и ждать человека, обреченного на гибель?

Вдруг по ту сторону рва мелькнул огонек потайного фонаря. Он исчез за кучами земли, а потом медленно стал приближаться к нам.

«Вот они!» – воскликнул я.

«Окликни их, сахиб, как положено, – прошептал Абдулла. – Ахмет ничего не должен заподозрить. Позволь нам его сопровождать, а мы с ним разберемся сами, пока ты останешься на посту. Держи фонарь наготове: надо убедиться, что это именно он».

Огонек мигал, то замирая на месте, то продвигаясь в нашу сторону, и вскоре на противоположном краю рва я различил две неясные фигуры. Я подождал, пока они кое-как сползут вниз по отлогому спуску, прошлепают по илистому дну рва и станут карабкаться к нам. Только тогда их негромко окликнул:

«Кто там?»

«Друзья», – последовал ответ.

Я приоткрыл фонарь и осветил пришельцев. Первым взобрался громадный сикх с черной бородой, спускавшейся чуть ли не до широкого камербанда. Таких гигантов я если и видел, то разве что в цирке. За ним показался тучный человечек в большом желтом тюрбане; под мышкой он держал какой-то предмет, окутанный платком. Он с головы до пят дрожал мелкой дрожью, руки у него тряслись, точно в лихорадке; головой он вертел то налево, то направо, озираясь вокруг блестящими глазками, точно мышь, что выглядывает из норки. У меня по спине пробежал холодок от мысли, что его сейчас убьют, но я вспомнил о сокровище, и сердце мое окаменело. Увидев англичанина, толстячок радостно залопотал и бегом кинулся ко мне:

«Молю о защите, сахиб, – задыхаясь, выпалил он, – молю защитить несчастного торговца Ахмета. Я пересек всю Раджпутану, чтобы найти убежище в крепости Агры. Меня грабили, избивали, мучили, потому как я друг Компании. Благословен нынешний вечер, который вновь дарит мне безопасность – мне и моему жалкому имуществу».

«Что у тебя с собой?» – спросил я.

«Железный ларец, – ответил Ахмет. – Две-три семейные реликвии, никакой ценности для других они не представляют, но мне горько будет их потерять. Я не нищий и сумею вас вознаградить, молодой сахиб, и вашего начальника тоже, если он меня приютит».

Я почувствовал, что мне трудно продолжать разговор. Чем дольше я смотрел на жирное перепуганное лицо Ахмета, тем тяжелее мне становилось при мысли о хладнокровной расправе с ним. Лучше всего было поскорее развязаться.

«Отведите его в главную караульню», – приказал я.

Мои сикхи встали у Ахмета по бокам, великан – сзади, и все четверо двинулись во тьме к воротам крепости. Никогда еще не был человек так окружен смертью со всех сторон. Я остался на посту с фонарем.

Из пустых коридоров до меня доносилось эхо размеренных шагов. Внезапно раздались голоса, послышались удары и шум потасовки. Минуту спустя я с ужасом различил топот чьих-то ног и прерывистое дыхание бегущего в мою сторону человека. Я осветил фонарем длинный прямой коридор и увидел толстячка, который несся что есть духу ко мне с лицом, залитым кровью. За ним по пятам тигриными прыжками мчался, размахивая сверкавшим ножом, громадный чернобородый сикх. В жизни я не видывал бегуна прытче этого торговца. Удирал он так проворно, что мог спастись, если бы, проскочив мимо меня, оказался снаружи. Сердце у меня дрогнуло, но мысль о сокровищах изгнала всякую жалость. Едва Ахмет со мной поравнялся, я подставил ему под ноги мушкет, и он дважды перекувырнулся через голову, будто подстреленный кролик. Вскочить на ноги он не успел: сикх бросился на него и дважды вонзил ему под ребра нож. Ахмет не издал ни звука и не шевельнулся, застыв на том месте, где упал. При падении он, вероятно, сломал себе шею. Видите, джентльмены, слово свое я держу: рассказываю, как все было, не заботясь о том, в каком свете предстаю перед вами.

Смолл замолчал и протянул скованные руки к бокалу виски с содовой, который приготовил для него Холмс. Должен признаться, теперь наш арестант внушал мне подлинный ужас. Пугало не только его соучастие в хладнокровном убийстве; нет, гораздо страшнее казался беспечный и небрежный тон, с каким он вел свой рассказ. Какая бы кара его ни ожидала, я не находил в себе ни малейшего к нему сочувствия. Шерлок Холмс и Джонс сидели, сложив руки на коленях; услышанное их глубоко заинтересовало, однако на лицах также выражалась явная неприязнь. Смолл, вероятно, уловил это и заговорил с нескрываемым вызовом:

– Дело скверное, чего уж там. Но мне хотелось бы знать, кто на моем месте отказался бы от доли богатства, понимая, что за его добродетель ему перережут глотку. К тому же, раз уж Ахмет очутился в стенах крепости, на карту были поставлены обе наши жизни – его и моя. Если бы его изобличили, затея вышла бы наружу, меня судили бы военно-полевым судом и неминуемо расстреляли: в такие времена снисхождения ждать не приходится.

– Продолжайте рассказ, – коротко бросил Холмс.

– Так вот, мы втроем, с Абдуллой и Акбаром, втащили Ахмета в крепость. Весил он изрядно, хотя и был невелик ростом. Мохаммед Сингх остался караулить ворота. Сикхи заранее присмотрели, куда девать труп. Подальше от входа извилистый коридор ведет к просторному пустому залу, кирпичные стены которого начали крошиться. Земляной пол в одном углу просел – самое место для могилы. Туда мы Ахмета и пристроили, засыпав сверху обломками кирпичей. А покончив с этим, вернулись к сокровищам.

Ларец лежал там, где Ахмет его уронил, когда провожатые на него наскочили, – тот самый ларец, который стоит открытый у вас на столе. Ключ висел на шелковом шнурке, привязанном к вон той резной ручке наверху. Мы подняли крышку, и свет фонаря озарил ворох драгоценностей: о таких я читал и мечтал мальчиком в Першоре. От их сверкания легко было ослепнуть. Мы насладились этим зрелищем, опустошили ларец и составили подробную опись. Там было сто сорок три бриллианта чистейшей воды, в том числе «Великий Могол» (так, по-моему, он называется) – говорят, второй камень в мире по величине. Еще – девяносто семь очень красивых изумрудов и сто семьдесят рубинов (правда, среди них попадались мелкие). Далее – сорок карбункулов, двести десять сапфиров, шестьдесят один агат и несчетное множество бериллов, ониксов, «кошачьих глаз», бирюзы и прочих камней. Названий драгоценностей я тогда не знал, зато теперь разбираюсь в них получше. Кроме того, жемчуг – около трехсот превосходных жемчужин, двенадцать из них были вставлены в диадему. Кстати, когда я вновь завладел ларцом, этих жемчужин там не обнаружил.

Мы сосчитали сокровища, уложили их обратно в ларец и понесли к воротам – показать Мохаммеду Сингху. Затем еще раз торжественно поклялись быть верными друг другу и свято хранить нашу тайну. Мы договорились разделить добычу поровну, после того как в стране вновь воцарится мир, а до того следовало спрятать ларец понадежнее. Поспешная дележка не имела смысла: если бы кто увидел у нас такие сокровища, подозрений было не избежать. В крепости жили скученно, и утаить каменья от постороннего глаза было невозможно. Поэтому мы отнесли ларец в тот самый зал, где упокоился Ахмет, и в одной из стен, уцелевшей лучше других, проделали нишу и спрятали там наше богатство. Место тайника запомнили крепко-накрепко, а на следующий день я начертил четыре плана и на каждом поставил внизу знак четырех, ибо мы поклялись действовать всегда заодно и не обманывать друг друга. Положа руку на сердце, готов подтвердить, что клятве этой я никогда не изменял.

Мне не надо рассказывать вам, джентльмены, чем закончился бунт в Индии. После того как Уилсон взял Дели, а сэр Колин освободил Лакхнау, восстание было подавлено. Подоспели свежие английские воинские части, и Нана-сахиб бежал за границу. Летучие отряды полковника Грейтхеда окружили Агру и очистили город от мятежников. В стране, казалось, водворился мир, и мы вчетвером уже стали надеяться, что близок день, когда мы сумеем незаметно вынести из крепости свои трофеи. Но все наши надежды разом потерпели крах: нас арестовали как убийц Ахмета.

А случилось это так. Поручая драгоценности Ахмету, раджа вполне ему доверял. Но люди на Востоке подозрительны, поэтому раджа не преминул отправить вслед за Ахметом второго слугу, на которого полагался еще больше. Ему раджа велел не выпускать из вида Ахмета ни на секунду, и тот всюду крался за ним как тень. В ту ночь он шел за Ахметом до самых ворот и видел, как его впустили в крепость. Он не усомнился, что Ахмету дали убежище, и на другой день сам отправился туда, однако Ахмета нигде не встретил. Это его насторожило, и он заявил об исчезновении Ахмета сержанту охраны, а тот доложил коменданту. Немедленно организовали поиски и тело Ахмета обнаружили. Мы не сомневались, что не оставили никаких улик, – и вдруг нас четверых берут под стражу по обвинению в убийстве, потому что трое из нас стояли той ночью на страже у юго-западных ворот, а четвертый, как стало известно, прибыл вместе с убитым. О драгоценностях на суде не упоминалось: раджа был свергнут и выслан из Индии, так что их никто не разыскивал. Убийство, однако, – это убийство, а мы были причастны к нему. Сикхов присудили к пожизненной каторге, а меня – к смертной казни, которую позже заменили каторгой на тот же срок.

Представьте же наше нестерпимое положение. Все четверо – в оковах, вплоть до смертного часа, однако таим секрет, способный переселить нас в любой дворец. Каково было терпеливо сносить тычки и издевки ничтожных смотрителей, питаться только рисом и пить одну воду, когда тебя ждет немыслимое богатство, стоит лишь выйти на волю! Трудно было не свихнуться от одной этой мысли, но я всегда отличался стойкостью, а потому крепился и терпеливо ждал.

И наконец мне почудилось, что час мой пробил. Из Агры меня перевели в Мадрас, а оттуда на остров Блэр в Андаманском архипелаге. В этой колонии очень немного белых каторжников, и поскольку я с самого начала вел себя примерно, то скоро оказался на привилегированном положении. Мне предоставили хибарку в Хоуп-Тауне – небольшом поселке на склоне горы Харриет, и я частенько бывал без всякого присмотра. Место это унылое, там легко подцепить лихорадку; за пределами нашей расчистки обитали каннибальские племена, охочие пульнуть при случае отравленной стрелой. Мы днями напролет копали землю, прокладывали канавы, сажали ямс; находилось много и других работ, только вечером выпадал короткий досуг. Помимо прочего, я выучился готовить для нашего врача лекарства и кое-что перенял из его знаний. И постоянно выискивал способ побега, но от ближайшей суши нас отделяли сотни миль, а на тех широтах преобладает штиль, так что задача казалась почти невыполнимой.

Доктор Сомертон – энергичный, азартный молодой человек – по вечерам созывал к себе офицеров-ровесников поиграть в карты. Приемная, где я возился с медикаментами, соседствовала с гостиной, а в стене имелось окошечко. Нередко, томясь от одиночества, я гасил в приемной лампу, приникал к окошечку, слушал разговоры и следил за игрой. В душе я заядлый картежник, а так словно бы сам держал в руках карты. Приглашение обычно принимали майор Шолто, капитан Морстен и лейтенант Бромли Браун: они начальствовали над охранниками из числа туземцев; кроме доктора, завсегдатаями были два-три тюремных чиновника – прожженные мастаки, которые вели изощренную игру без промаха. Короче говоря, компания подобралась теплая.

И вот что вскоре меня поразило: военные всегда проигрывали, а гражданские загребали выигрыш. Никакого жульничества, заметьте, не было, однако происходило именно так. Тюремные чиновники, с тех пор как попали на Андаманские острова, только и делали, что картежничали, а потому досконально изучили свои приемы, тогда как их партнеры садились за стол ради развлечения и кидали карты, не особо задумываясь. С каждым вечером кошельки военных тощали, и чем меньше денег у них оставалось, тем сильнее стремились они отыграться. Особенно не везло майору Шолто. Сначала он расплачивался наличными – золотом и банкнотами, а потом стал давать расписки, причем на крупные суммы. Иногда ему давали выиграть несколько партий, бодрости ради, – а потом он снова проигрывался в пух и прах. Весь день он бродил чернее тучи и прикладывался к бутылке уже сверх меры.

Однажды вечером майору особенно не повезло. Я сидел у себя в хибарке, когда он и капитан Морстен, спотыкаясь, возвращались домой. Они были закадычными друзьями и всегда держались вместе. Майор бесновался, проклиная свою неудачу.

«Все кончено, Морстен! – выкрикнул он, когда они поравнялись с моей хижиной. – Придется подавать в отставку. Я гол как сокол».

«Вздор, старина, вздор! – Капитан Морстен похлопал приятеля по плечу. – Меня тоже здорово обчистили, однако…»

Конца фразы я не разобрал, но услышанное заставило меня призадуматься.

Дня два спустя майор Шолто слонялся по берегу, и я ухватился за возможность с ним поговорить.

«Хотел бы посоветоваться с вами, майор», – начал я.

«Давай, Смолл, – и о чем же?» – поинтересовался он, вынимая изо рта черуту.

«Скажите, пожалуйста, сэр, какому должностному лицу следует передать спрятанные сокровища. Мне известно, где укрыто полмиллиона фунтов, а раз сам я не могу ими воспользоваться, то решил: лучше всего передать их властям. Может, за это мне и скостят срок».

«Полмиллиона, Смолл?» У майора перехватило дыхание, и он впился в меня глазами – понять, шучу я или нет.

«Совершенно верно, сэр, драгоценные камни и жемчуг. Лежат готовенькими для того, кто их возьмет. И вот что забавно: владелец клада объявлен вне закона, имущество его конфисковано, а значит, сокровища эти достанутся первому встречному».

«Правительству они принадлежат, Смолл, – промямлил майор, – правительству, и никому больше».

Но произнес это майор так неуверенно, что сомнений не оставалось: он у меня на крючке.

«Так вы полагаете, сэр, что я должен заявить о тайнике генерал-губернатору?» – невозмутимо спросил я.

«Нет-нет, не стоит торопиться, чтобы потом не сожалеть. Расскажи мне об этом поподробнее, Смолл. Мне нужны факты».

Я изложил майору всю историю, слегка изменив детали, чтобы он не смог догадаться о месте действия. К концу рассказа он стоял столбом и молча размышлял. Губы у него подергивались: видно было, что он борется с собой.

«Это дело чрезвычайно важное, Смолл, – выговорил он наконец. – Никому ни слова. Я скоро тебя навещу».

Через два дня майор явился ко мне в глухую полночь вместе с капитаном Морстеном, освещая дорогу фонарем.

«Смолл, я хочу, чтобы капитан Морстен услышал эту историю из твоих уст», – сказал он.

Я повторил свой рассказ слово в слово.

«Похоже на правду, а? – спросил майор капитана Морстена. – Стоит заняться?»

Капитан Морстен кивнул.

«Послушай, Смолл, – начал майор. – Мы с моим другом обсудили этот вопрос и решили, что твой секрет властей никак не касается. Забота только твоя – и ничья больше, а как поступить лучше, решать тебе самому. Теперь вопрос: какую цену ты запросишь? Мы не прочь принять в твоем деле участие или, во всяком случае, вникнуть в него хорошенько, если договоримся об условиях».

Майор старался выдержать холодный бесстрастный тон, но глаза его блестели от азарта и алчности.

«Видите ли, джентльмены, – ответил я насколько мог спокойно, хотя взволнован был не меньше, – человеку в моем положении нужно только одно. Мое условие: вы поможете выбраться на свободу мне и трем моим друзьям. Тогда мы берем вас в партнеры и выделим на двоих пятую долю от всей суммы».

«Пятую? – хмыкнул майор. – Не слишком уж соблазнительно».

«Каждому из вас достанется по пятьдесят тысяч», – уточнил я.

«Но как мы вас освободим? Сам знаешь, это невозможно».

«Еще как возможно! – ответил я. – План продуман до последней мелочи. Нужны только пригодная лодка и провизия для долгого плавания. В Калькутте или Мадрасе подходящих для нас суденышек сколько угодно. Доставьте нам сюда какое-нибудь. Ночью мы в него заберемся, и если вы нас высадите где-нибудь на индийском побережье, то честно отработаете свою долю».

«Будь ты один…» – перебил меня майор.

«Все четверо или никто, – заявил я. – Мы поклялись всегда действовать заодно».

«Видишь, Морстен, – заметил майор, – Смолл – человек, верный своему слову. От друзей он не отступается. Думаю, и мы сможем на него положиться».

«Грязное это дело, – сказал капитан. – Но ты прав: только деньги позволят нам и дальше носить мундир».

«Хорошо, Смолл, – продолжил майор Шолто. – Пожалуй, придется нам пойти тебе навстречу. Но сначала, разумеется, необходимо убедиться, что история твоя правдива. Скажи, где спрятаны сокровища, я возьму отпуск и на месячном провиантском судне отправлюсь в Индию разведать, что да как».

«Давайте без спешки! – Майор распалялся, а я успокаивался. – Сначала на это должны согласиться трое моих товарищей. Запомните: либо все четверо, либо никто».

«Чушь! – взорвался он. – При чем тут эти черномазые к нашему соглашению?»

«Черные они или синие, – отрезал я, – но они со мной, и мы двинемся в путь только вместе».

Итак, дело было улажено на второй встрече, в присутствии Мохаммеда Сингха, Абдуллы Хана и Доста Акбара. Мы заново обсудили все обстоятельства и в конце концов пришли к согласию. Капитан Морстен и майор Шолто получают карту той части крепости Агры, где в стене спрятан клад. Майор Шолто отплывает в Индию для проверки. Если ларец покоится на прежнем месте, он оставляет его там и высылает небольшую яхту с необходимой экипировкой, которая должна бросить якорь у острова Ратленд, куда направимся мы, а майор вернется к своим обязанностям. Затем в отпуск отпрашивается капитан Морстен, встречается с нами в Агре, там мы окончательно делим сокровища, и капитан забирает положенную им двоим долю. Договор мы скрепили самыми страшными на свете клятвами. Я всю ночь напролет просидел с бумагой и чернильницей – и к утру изготовил две карты, подписанные «Знаком четырех» – то есть Абдуллой, Акбаром, Мохаммедом и мной.

Что ж, джентльмены, я утомил вас моей длинной повестью, да и моему другу мистеру Джонсу неймется поскорее упрятать меня в чоки. Буду, насколько возможно, краток. Проклятый Шолто отплыл в Индию – и только его и видели. Очень скоро капитан Морстен показал мне его имя в списке пассажиров одного из почтовых пароходов. Покойный дядя завещал майору свое состояние, и он разделался с военной карьерой, разделавшись и с нами пятерыми. Морстен поспешил посетить Агру и выяснил, как мы и ожидали, что сокровище пропало. Мерзавец забрал ларец, нарушив все условия, на которых мы доверили ему тайну. С того самого дня я стал жить местью. Днем она не выходила у меня из головы, и ночью я лелеял мысль о ней. Она завладела всем моим существом и превратилась во всепоглощающую страсть. Правосудие, виселица не значили для меня ничего. Бежать с каторги, выследить Шолто и сдавить ему горло – ни о чем другом я больше не думал. Даже сокровища Агры стали казаться мне чем-то пустячным по сравнению с расправой над Шолто.

В жизни я ставил перед собой самые разные цели – и каждой неизменно добивался. Но дожидаться удачи мне пришлось долгие тягостные годы. Я уже упоминал, что нахватался кое-каких сведений по медицине. Однажды, когда доктор Сомертон слег с приступом лихорадки, каторжники подобрали в дебрях малорослого аборигена Андаманских островов. Тяжелобольной, он ушел умирать туда, где никого нет. Я взялся его выхаживать, хотя он и злобился, точно змееныш, и месяца через два поставил на ноги. С той поры он ко мне привязался и вроде бы не рвался обратно к себе в леса, а вечно околачивался возле моей хижины. Я немного освоил его наречие, и после этого он прямо-таки по пятам за мной ходил.

Тонга – так этого мальца звали – отлично управлялся с веслами: у него был большой и просторный челнок. Убедившись, что он мне предан и готов всячески услужить, я задумался о побеге, и мы вместе разработали план. Ночью, в назначенный час, Тонга должен пригнать свой челнок к заброшенной пристани, которую никто не охранял, а там я к нему присоединюсь. Я велел ему взять с собой несколько тыкв-долбленок с пресной водой, побольше бататов, кокосовых орехов и сладкого картофеля.

Тонга оказался стойким и верным помощником. Надежней напарника и не сыскать. Ночью, как условлено, он ждал меня в челноке на пристани. Случилось, однако, так, что там поставили караульного из числа заключенных – подлого патхана, который никогда не упускал случая оскорбить меня или ударить. Я давно уже поклялся ему отомстить, и вот теперь мне выпал счастливый шанс. Сама судьба поставила его на моем пути, чтобы я мог свести с ним счеты, перед тем как покинуть остров. Он стоял на берегу спиной ко мне, вскинув карабин на плечо. Я огляделся в поисках камня – вышибить у него мозги, но подходящего не нашлось.

Потом в голову мне стукнула шальная мысль, где взять оружие. Я сел в темноте на землю, отстегнул свою деревянную ногу и в три прыжка добрался до него. Патхан успел взять карабин на изготовку, но я мощным ударом снес ему половину черепа: на деревяшке до сих пор заметна трещина. Оба мы рухнули на землю: равновесия мне было не удержать. А когда я поднялся, он остался лежать недвижно. Я забрался в челнок, и через час мы очутились в открытом море. Тонга захватил с собой все свои земные пожитки – оружие и божков. Вместо мачты и паруса я приспособил длинное бамбуковое копье и циновку, сплетенную из андаманской кокосовой мочалки. Десять дней мы носились по волнам, полагаясь на удачу, а на одиннадцатый нас подобрало торговое судно, идущее из Сингапура в Джидду с грузом паломников-малайцев. Компания была пестрая, и мы с Тонгой скоро среди них вполне обжились. Наши попутчики отличались замечательным качеством – не приставали к нам ни с какими вопросами.

Что ж, джентльмены, если я возьмусь описывать вам все приключения, которые мне с моим малорослым дружком довелось претерпеть, спасибо вы мне не скажете: придется вам проторчать здесь до утренней зари. Мотало нас по всему свету из края в край, вот только попасть в Лондон никак не удавалось. Но главной своей цели я из виду ни на минуту не упускал. Шолто мне и по ночам снился. Во сне я убивал его сотню раз. И вот наконец, года три-четыре назад, мы очутились в Англии. Узнать, где живет Шолто, труда не составило, но надо было выяснить, пустил он сокровище в ход или держит при себе. Я свел приятельство с теми, кто мог мне помочь. Имен не называю: не хочу никого подводить. Скоро стало понятно, что драгоценности майор никуда не девал. Я всячески пытался добраться до Шолто, но он был очень хитер: при нем всегда, кроме сыновей и слуги-индуса, находились два охранника – бывшие боксеры.

И вот до меня доходит слух, что майор Шолто при смерти. Я тотчас бросился к его дому, едва не рехнувшись от мысли, что он ускользнет из моих когтей. Проник в сад и заглянул в окно: майор лежал на кровати, по обе ее стороны стояли сыновья. Я уже готов был ворваться в спальню и помериться силами со всеми тремя, но, едва только наши взгляды встретились, челюсть у майора отвалилась, и я понял, что счеты с жизнью он свел. Впрочем, той же ночью я влез в его комнату и перерыл все бумаги в надежде наткнуться на какое-нибудь указание, где он спрятал наши сокровища. Ничего не обнаружил – и собрался восвояси, злой как черт. Перед уходом, правда, подумал: если когда-нибудь повстречаюсь с моими друзьями-сикхами, то им отрадно будет узнать, что в комнате майора я оставил метку в подтверждение нашей ненависти к нему. Нацарапал на клочке бумаги наш знак четырех, какой значился на карте, и прикрепил его к груди покойника. Еще недоставало, чтобы его опустили в могилу без памятного подарка от тех, кого он обманул и ограбил.

В те дни мы зарабатывали себе на пропитание тем, что бедняга Тонга перед ярмарочными и прочими зеваками выступал в облике черного каннибала. Пожирал сырое мясо и выплясывал боевые танцы, так что к вечеру у нас всегда набиралась полная шапка мелких монет. Что творится в Пондишерри-Лодж, мне постоянно докладывали, однако на протяжении нескольких лет известно было одно: сыновья-наследники разыскивают сокровища. И вот наконец пришла долгожданная весть: ларец с драгоценностями нашелся! Спрятан он был на чердаке, над потолком химической лаборатории мистера Бартоломью Шолто. Я немедля обследовал на месте, что там и как, но не видел способа забраться туда с моей деревяшкой. Углядел, однако, слуховое окошко на крыше и уточнил, когда именно мистер Шолто ужинает. Сообразил, что легко обстряпать дело с помощью Тонги. Я обвязал его вокруг пояса длинной веревкой, он влез на крышу проворней кошки и нырнул в комнату, но вот незадача: Бартоломью Шолто, на свою беду, все еще сидел у себя. Тонга отправил его на тот свет, да еще гордился своей мудростью. Когда я взобрался по веревке, он расхаживал спесиво, будто павлин. И страшно изумился, когда я осыпал его бранью, чёрта кровожадного, и отлупил свободным концом веревки. Я забрал ларец, спустил его вниз и сам спустился следом, но прежде оставил на столе знак четырех – показать, что драгоценности вернулись к тем, кому они по праву принадлежат. Тонга смотал веревку, закрыл слуховое окошко и ушел тем же путем, каким и пришел.

Не знаю, что еще добавить. Один лодочник расхваливал при мне быстрый ход катера «Аврора», помянул Смита, и мне подумалось, что лучшего речного судна для нашего бегства не найти. Я договорился со старшим Смитом и пообещал отвалить крупную сумму, если он благополучно доставит нас на борт нужного нам судна. Смит, конечно, догадывался, что не все в этом деле чисто, но о нашей тайне ничего не знал. Мой рассказ – чистейшая правда, и отчитался я перед вами, джентльмены, не ради вашего развлечения: услугу вы мне оказали не самую любезную. Лучшая защита – говорить без утайки. Пусть все знают: майор Шолто обошелся со мной подлее некуда, однако в смерти его сына я неповинен.

– Весьма примечательная история, – произнес Шерлок Холмс. – Удачная концовка чрезвычайно интересного расследования. В заключительной части вашего рассказа я не услышал ничего нового – кроме того, что веревку вы принесли с собой. Об этом я как-то не подумал. Кстати, я надеялся, что Тонга потерял все свои стрелы, а он ухитрился запустить в нас с катера еще одну.

– Верно, сэр, потерял – кроме той, что оставалась у него в трубке.

– Ну да, разумеется, – кивнул Холмс. – До этого я тоже не додумался.

– У вас есть ко мне еще какие-то вопросы? – учтиво осведомился арестант.

– Благодарю вас, больше нет, – отозвался мой компаньон.

– Видите ли, Холмс, – обратился к нему Этелни Джонс. – Вы из тех людей, кого надо ублажать, и все мы знаем, что в раскрытии преступлений вы большой дока, но долг есть долг, а я зашел слишком далеко, потакая вашим просьбам и просьбам вашего друга. На душе у меня станет гораздо спокойнее, когда наш рассказчик благополучно водворится за надежно запертой дверью. Кэб на прежнем месте, а внизу сидят два полицейских инспектора. Весьма обязан вам обоим за содействие. Конечно, ваше присутствие будет необходимо на суде. Желаю вам доброй ночи.

– Доброй ночи, джентльмены! – подхватил Джонатан Смолл.

– Проходи первым, Смолл, – опасливо сказал Джонс. – Уж я позабочусь, чтобы уберечь свой череп от деревяшки, которой ты пришиб джентльмена на Андаманских островах.

Некоторое время мы курили молча.

– Ну вот, наступила и развязка нашей недолгой драмы, – заговорил я. – Боюсь, я в последний раз изучал ваш метод. Мисс Морстен оказала мне честь, согласившись стать моей женой.

Из груди Холмса вырвался стон отчаяния:

– Вот этого я и опасался! Нет, поздравлений от меня не ждите.

Я почувствовал себя задетым.

– У вас имеются основания не одобрять мой выбор?

– Ни малейших. Мисс Морстен – на редкость очаровательная молодая девушка, и она могла бы стать неоценимой помощницей в нашей работе. У нее бесспорный талант сыщика: вспомните, что из вороха бумаг своего отца она сберегла именно план Агрской крепости. Но любовь – это эмоция и, как все они, противоположна чистому, бесстрастному разуму, который я ставлю превыше всего. Сам я никогда не женюсь, чтобы не лишиться способности судить здраво.

– Надеюсь, – со смехом возразил я, – что мой разум это испытание выдержит. Но у вас очень утомленный вид.

– Да, реакция уже дает о себе знать. Я целую неделю пробуду беспомощней тряпки.

– Странно, как то, что у другого человека я назвал бы ленью, чередуется у вас с периодами необыкновенной живости и энергии.

– Да, – согласился Холмс, – во мне заложены задатки отъявленного лодыря и расторопного работяги. Я часто вспоминаю строки старика Гёте:

Schade, daß die Natur nur Einen Menschen aus dir schuf,

Denn zum würdigen Mann war und zum Schelmen der Stoff[8].

Между прочим, à propos[9] этого норвудского дела: как я и предполагал, у них в доме был сообщник – не кто иной, как Лал Рао, дворецкий. Так что Джонсу принадлежит неоспоримая честь поимки хотя бы одной рыбешки в заброшенный им широкий невод.

– Как несправедливо разделился выигрыш, – заметил я. – Всю работу проделали вы. Мне досталась жена, Джонса ожидает почет, а что же осталось вам?

– А мне, – ответил Шерлок Холмс, – все та же ампула с кокаином.

И он протянул к ней свою длинную белую руку.

Собака Баскервилей

Мой дорогой Робинсон,

эта история обязана своим возникновением вашему пересказу легенды Западных графств. За нее и за помощь со всеми деталями – моя благодарность.

Искренне ваш

А. Конан Дойл. Хайндхед, Хейзлмир

Глава I

Мистер Шерлок Холмс

Мистер Шерлок Холмс, спавший обычно допоздна и встречавший утро на ногах лишь в тех нередких случаях, когда не ложился всю ночь, сидел за завтраком. Я, стоя на коврике перед камином, держал трость, которую забыл накануне вечером наш посетитель: красивую и основательную, из цельного дерева, с набалдашником в форме луковицы, из тех, что называют «пенангский защитник». Под самым набалдашником виднелся серебряный поясок шириной в дюйм. На нем была выгравирована надпись: «Джеймсу Мортимеру, Ч. К. К. Х.[10], от друзей по Ч. К. Г.» и дата: «1884». Типичная трость старомодного семейного врача – солидная, надежная, внушающая почтение.

– И что вы о ней думаете, Ватсон?

Холмс сидел ко мне спиной, и я ни словом не обмолвился о том, чем занимаюсь.

– Как вы догадались, что я рассматриваю трость? Похоже, у вас глаза на затылке.

– Хорошо отполированный посеребренный кофейник служит им сносной заменой, – отозвался Холмс. – Но скажите, Ватсон, что поведала вам эта трость? Поскольку визитер не застал нас дома и цель его прихода неизвестна, этот случайный сувенир обретает кое-какой интерес. Послушаем, что вы, судя по нему, скажете о хозяине.

– Думаю, – начал я, стараясь следовать методу моего приятеля, – доктор Мортимер – процветающий немолодой медик, ценимый коллегами: иначе ему не сделали бы такого подарка.

– Хорошо! – сказал Холмс. – Отлично!

– По всей вероятности, он практикует за городом и довольно часто навещает пациентов пешком.

– Почему так?

– Потому, что ни один городской врач не мог бы настолько износить эту прекраснейшую трость. Толстый железный наконечник сильно стерт, – очевидно, владелец исходил немало дорог.

– Очень разумно! – кивнул Холмс.

– Опять же, «друзья по Ч. К. Г.», как я догадываюсь, принадлежат к какому-то клубу какого-то графства. Вероятно, он оказывал его членам медицинскую помощь и они в знак благодарности преподнесли ему этот небольшой подарок.

– Поистине, Ватсон, вы превзошли самого себя. – Холмс, не вставая с кресла, отодвинулся от стола и закурил папиросу. – Должен сказать, ни один из отчетов, которые вы столь любезно посвящаете моим скромным достижениям, не воздает необходимой дани вашим собственным способностям. Блистать вы, положим, не блистаете, зато служите проводником света. Иные люди сами не обладают выдающимися талантами, однако мастерски умеют пробуждать чужие. Признаюсь, дорогой друг, я очень многим вам обязан.

Прежде он ничего подобного не говорил, и, признаюсь, я был очень польщен, ведь меня часто задевало равнодушие Холмса к моему восхищению и к моим попыткам ознакомить публику с его методами. И еще один повод для гордости: выходит, я освоил систему Холмса настолько, чтобы, применив ее на деле, заслужить его одобрение. Взяв у меня трость, он минут пять изучал ее невооруженным глазом. Явно заинтересовавшись, отложил в сторону папиросу, подошел к окну и заново осмотрел трость, на сей раз с помощью лупы.

– Любопытно, хотя и элементарно, – заметил Холмс, примостившись на свой любимый уголок дивана. – Кое-какие указания тут, безусловно, имеются. Это дает нам основу для некоторых выводов.

– Я что-то упустил? – спросил я не без самодовольства. – Надеюсь, ничто существенное от меня не ускользнуло?

– Боюсь, мой дорогой Ватсон, бо́льшая часть ваших заключений ошибочна. Говоря, что вы меня стимулируете, я, признаюсь, имел в виду, что временами ваши заблуждения указывают мне дорогу к истине. Но в данном случае вы отчасти правы. Владелец трости и правда сельский врач. И много ходит пешком.

– Получается, я судил верно.

– Да, но только в этом.

– Но выводы этим и ограничиваются.

– Нет-нет, дорогой Ватсон, вовсе не ограничиваются. Я бы, например, предположил, что подарок доктору преподнес скорее госпиталь, чем какой-то клуб какого-то графства, и что инициалы «Ч. К.» перед «госпиталем» естественно было бы расшифровать как «Чаринг-Кросский».

– Возможно, это верная догадка.

– Скорее всего. И, приняв ее за рабочую гипотезу, мы обретаем новую основу, чтобы выстроить образ нашего неизвестного посетителя.

– Ну хорошо, предположим, что «Ч. К. Г.» – это «Чаринг-Кросский госпиталь». Что еще мы можем из этого заключить?

– Разве это не очевидно? Вам известны мои методы. Так примените их!

– Мне приходит в голову лишь очевидный вывод, что мистер Мортимер, прежде чем переселиться в деревню, практиковал в городе.

– Думаю, мы вполне можем пойти еще дальше. Задумайтесь вот о чем. В каких случаях люди обычно получают подобные подношения? Когда друзья могли подарить мистеру Мортимеру в знак своего расположения эту трость? Разумеется, в тот день, когда мистер Мортимер покинул госпиталь, чтобы открыть частную практику. Мы знаем, что он получил подарок. Предполагаем, что доктор перебрался из городского госпиталя в деревню. Разве будет слишком смелым допущение, что подарок был приурочен к этой перемене обстоятельств?

– Вполне правдоподобно.

– Заметьте к тому же, что доктор Мортимер не мог быть штатным сотрудником госпиталя, поскольку туда принимают только медиков с солидной лондонской практикой, а такие в деревню переезжать не станут. Кто же он тогда? Если он работал в госпитале вне штата, значит был либо хирургом-практикантом, либо врачом-практикантом – статус немногим выше студента старших курсов. Уехал он пять лет назад – дата обозначена на трости. А стало быть, мой дорогой Ватсон, ваш степенный семейный врач растворяется в воздухе и его место заступает молодой человек, еще не достигший тридцати лет, – дружелюбный, нечестолюбивый, рассеянный, любящий свою собаку, которая, по грубой прикидке, немного крупнее терьера, но мельче мастифа.

Я недоверчиво улыбнулся, а Шерлок Холмс откинулся на спинку дивана и стал пускать к потолку зыбкие колечки табачного дыма.

– Что касается ваших последних утверждений, то их я проверить не могу, – сказал я, – но относительно возраста и профессиональной карьеры нашего посетителя мне нетрудно навести справки.

С моей скромной медицинской полки я снял «Врачебный справочник» и стал искать Мортимеров. Их оказалось несколько, но наведаться к нам мог лишь один. Я прочел справку вслух:

– «Мортимер, Джеймс, Ч. К. К. Х., 1882, Гримпен, Дартмур, Девон. С 1882 по 1884 – хирург-практикант в Чаринг-Кросском госпитале. Удостоен премии Джексона по сравнительной патологии за статью „Является ли болезнь реверсией?“. Член-корреспондент „Шведского общества патологов“. Автор статей „Некоторые случаи атавизма“ («Ланцет», 1882), „Прогрессируем ли мы?“ („Психологический журнал“, март 1883). Врач приходов Гримпен, Торсли и Хай-Барроу».

– О местных клубах, Ватсон, никаких упоминаний, – заключил Холмс, лукаво улыбаясь, – но насчет деревенского доктора вы оказались провидцем. Полагаю, мои умозаключения подтверждены. Что до черт характера, то, помнится, я сказал: «Дружелюбный, нечестолюбивый, рассеянный». Мой жизненный опыт свидетельствует: заслужить от коллег подобное подношение мог только человек дружелюбный; покинуть Лондон ради работы в деревне мог только человек, лишенный честолюбия; прождав в гостиной час, оставить там вместо визитной карточки свою трость мог только человек рассеянный.

– А что же собака?

– Собака носила за хозяином трость. Груз немалый, и собака плотно держала его зубами за середину, где видны четкие отметины. Судя по расстоянию между ними, челюсть, по-моему, великовата для терьера, но маловата для мастифа. Это может быть… а, ну да, это курчавый спаниель.

За разговором Шерлок встал и принялся расхаживать по комнате. Теперь же он остановился в оконной нише. Утверждение его прозвучало столь категорично, что я удивленно поднял глаза.

– Дружище, но почему вы так уверены?

– По той простой причине, что вижу эту собаку у самых наших дверей. А вот и звонит ее хозяин. Прошу, Ватсон, не уходите. Доктор Мортимер – ваш собрат по профессии, и мне может понадобиться ваша помощь. Вот он, Ватсон, переломный миг судьбы: на лестнице слышатся шаги, сейчас кто-то войдет в твою жизнь, а к добру или к худу – ты не знаешь. О чем попросит доктор Джеймс Мортимер, человек науки, Шерлока Холмса, знатока криминалистки? Войдите!

Увидев посетителя, я удивился, потому что представлял себе типичного деревенского врача. Но доктор Мортимер оказался необычно высок и сухощав; длинный нос его походил на птичий клюв, за очками в золотой оправе сверкали серые, близко посаженные глаза. Одет он был, как принято у докторов, но притом довольно неряшливо: сюртук в пятнах, брюки обтрепаны. Несмотря на молодость, он уже сильно сутулился и при ходьбе вытягивал голову вперед, всем видом выражая внимание и доброе расположение. Войдя, он сразу заметил в руке Холмса трость и с ликующим возгласом кинулся к ней.

– Радость какая! – воскликнул он. – Я все гадал, где ее оставил, здесь или в пароходной конторе. За все блага мира не согласился бы расстаться с этой тростью.

– Подарок, как я понимаю, – заметил Холмс.

– Да, сэр.

– От Чаринг-Кросского госпиталя?

– От двух-трех друзей, по случаю моей женитьбы.

– Боже, ну и досада. – Холмс покачал головой.

Доктор Мортимер в кротком изумлении захлопал глазами за стеклами очков.

– Что же тут досадного?

– Только то, что вы разрушили нашу цепь умозаключений. Женитьба, говорите?

– Да, сэр. Я женился и потому покинул госпиталь, а с ним все надежды стать врачом-консультантом. Необходимо было обзавестись собственным домом.

– Ну ладно, в конце концов, мы не так уж уклонились от истины. А теперь, доктор Джеймс Мортимер…

– Мистер, сэр, мистер… скромный Ч. К. К. Х.

– И очевидно, человек с научным складом ума.

– Дилетант в науке, мистер Холмс. Подбираю ракушки на берегу этого таинственного и необъятного океана. Полагаю, я обращаюсь к мистеру Шерлоку Холмсу, а не к…

– Мой друг доктор Ватсон сидит перед вами.

– Рад знакомству, сэр. Слышал вашу фамилию, ее упоминали в связи с вашим другом. Вы очень меня интересуете, мистер Холмс. Долихоцефалия, выступающие надбровные дуги – не ожидал. Вы не будете против, если я легонько пробегусь пальцами по вашей теменной борозде? Ваш череп, сэр, а вернее, до поры до времени его слепок украсил бы коллекцию любого музея антропологии. Не хочу льстить, но признаюсь, ваш череп пробуждает во мне зависть.

Шерлок Холмс жестом пригласил нашего странного посетителя сесть.

– Замечаю, сэр, что в своем деле вы такой же энтузиаст, как я в своем. Судя по виду вашего указательного пальца, вы курите самокрутки. Закуривайте, не стесняйтесь.

Достав бумагу и табак, доктор Мортимер на удивление сноровисто скрутил папиросу. Его длинные ловкие пальцы постоянно подрагивали, как усики насекомого.

Холмс молчал, но то и дело мерил нашего необычного гостя мимолетным взглядом, выдававшим немалый интерес.

– Вероятно, сэр, – произнес он наконец, – вчера вечером и нынче утром вы почтили нас визитом не ради изучения моего черепа?

– Нет, сэр, нет; хотя я рад случаю сделать попутно и это. Я явился к вам, мистер Холмс, поскольку сознаю, что в практической жизни довольно беспомощен, меж тем передо мной внезапно встала весьма серьезная и необычная проблема. Мне известно, что среди европейских специалистов вам принадлежит второе место…

– В самом деле, сэр? Могу я осведомиться, кто же в таком случае первый? – Вопрос Холмса прозвучал несколько резко.

– Для человека, мыслящего строго научно, весьма ценны работы месье Бертильона.

– Тогда не лучше ли вам обратиться за консультацией к нему?

– Я говорил, сэр, о строго научном мышлении. Но что касается практики, то тут, как повсеместно признано, вам нет равных. Надеюсь, сэр, я не задел нечаянно…

– Разве что самую малость. Полагаю, доктор Мортимер, вы поступите мудро, если без дальнейших отступлений подробно поведаете, отчего вам понадобилась моя помощь.

Глава II

Проклятие Баскервилей

– У меня в кармане манускрипт, – начал доктор Джеймс Мортимер.

– Я это заметил, когда вы входили, – кивнул Холмс.

– Старинный манускрипт.

– Начало восемнадцатого века, если, конечно, не подделка.

– Откуда вам это известно, сэр?

– Кончик, длиной дюйма два, торчит наружу, и, пока вы говорили, у меня была возможность его рассмотреть. Плох тот эксперт, который не способен датировать документ с точностью до полутора десятков лет. Может, вам попадалась на глаза моя монография по этой теме. Я отношу ваш манускрипт примерно к тысяча семьсот тридцатому году.

– Точная дата – тысяча семьсот сорок второй. – Доктор Мортимер вынул бумагу из нагрудного кармана. – Этот фамильный документ доверил мне сэр Чарльз Баскервиль; около трех месяцев назад его внезапная трагическая смерть потрясла весь Девоншир. Осмелюсь утверждать, я был не только его личным врачом, но и близким другом. Сэр Чарльз был человек умный, трезвый и практичный, и воображение имело над ним не большую власть, чем надо мной. Однако же к этой легенде он относился очень серьезно и о том конце, который его постиг, догадывался заранее.

Холмс взял манускрипт и расправил его на колене.

– Обратите внимание, Ватсон, как чередуются длинные и короткие буквы «S». Это один из признаков, которые помогли мне определить дату.

Склонившись над его плечом, я стал рассматривать пожелтевшую бумагу и выцветшие литеры. В начале было обозначено: «Баскервиль-Холл», и ниже крупно и небрежно нацарапаны цифры: «1742».

– Похоже, здесь изложена какая-то история.

– Да, легенда, бытующая в семье Баскервиль.

– Но как я понимаю, консультация вам потребовалась по вопросу практическому и более современному?

– Самому что ни на есть современному. Вопрос практический и неотложный – его нужно решить в ближайшие двадцать четыре часа. Но манускрипт тесно с ним связан и много времени у вас не отнимет. С вашего разрешения я его зачитаю.

Холмс покорно откинулся на спинку кресла, соединил кончики пальцев и опустил веки. Доктор Мортимер поднес манускрипт к свету и высоким надтреснутым голосом начал читать написанный старинным слогом рассказ, который оказался весьма занимателен.

«Немало историй ходило о том, откуда взялась собака Баскервилей, но мне, прямому потомку Хьюго Баскервиля, рассказывал о ней отец, а ему в свою очередь дед, и посему, занося на бумагу нижеследующее повествование, я нимало не сомневаюсь в том, что оно верно с первого слова до последнего. И мне, сыны мои, хотелось бы внушить вам надежду, что Вышний Судия, карающий грешников, не чужд снисходительности и нет такого проклятия, против которого бессильны раскаяние и усердная молитва. Читая эту историю, не думайте со страхом о плодах прошлого, но учитесь быть осмотрительными в будущем, дабы не воскресить, себе на погибель, те нечистые страсти, что навлекли уже на наш род столь тяжкие бедствия.

Узнайте же, что во времена Великого Мятежа (настоятельно рекомендую вашему вниманию труд ученейшего лорда Кларендона о его истории) нашим поместьем владел отпрыск семьи Баскервиль по имени Хьюго – нрава, надобно признаться, самого необузданного и нечестивого. Соседи, по правде говоря, смотрели бы на это сквозь пальцы, ибо святых в наших краях сроду не водилось, не будь он притом дьявольски жесток и распутен, и так его имя сделалось притчей во языцех по всему Западу. Однажды названный Хьюго воспылал любовью (если заслуживает этого светлого наименования столь темная страсть) к дочери одного йомена, чье владение располагалось близ усадьбы Баскервилей. Однако юная девица, известная благоразумием и непорочностью, избегала Хьюго от страха перед его злым именем. И вот как-то на Михайлов день, зная, что йомена с сыновьями не будет дома, названный Хьюго, заручившись помощью полудюжины праздных и лихих сотоварищей, пробрался на ферму и похитил девушку. Воротившись, они заперли свою пленницу в комнате на верхнем этаже, а сами, как было у них в обычае, затеяли ночную пирушку. У бедняжки, запертой наверху, наверное, ум заходил за разум от доносившихся с нижнего этажа воплей и страшной божбы, ведь, по свидетельствам, Хьюго Баскервиль в винном чаду бранился так, что другого уже поразил бы гром. В страхе и отчаянии она решилась на то, на что не хватило бы духу у самого храброго, полного сил мужчины, а именно – спустилась вниз по плющу, тогда, как и сейчас, одевавшему южную стену дома, и по вересковой пустоши бросилась бежать к отцовской ферме, которую отделяли от усадьбы три мили.

Случилось так, что вскоре Хьюго покинул гостей, дабы накормить и напоить пленницу, а может и задумав что-то недоброе, но обнаружил, что клетка пуста и птичка улетела. Тут его, похоже, обуял дьявол, и он стремглав слетел по лестнице в зал, вскочил, раскидывая бутылки и блюда, на пиршественный стол и перед лицом всей честной компании поклялся той же ночью отдать свое тело и душу силам зла, пусть только они помогут ему настичь беглянку. Гуляки застыли, пораженные его яростью, но один, то ли самый злонравный, то ли самый упившийся, крикнул, что надо пустить по следу собак. Хьюго ринулся за порог, крикнул слугам, чтобы седлали его кобылу и вывели наружу свору, дал собакам понюхать платок девицы и отправил искать след. С шумом и гамом понеслась погоня по освещенной луною пустоши.

Гуляки вначале растерялись, не понимая, отчего началась суматоха. Но скоро сквозь винный дурман до них дошло, что творится на пустоши. Все засуетились: кто требовал пистолет, кто – лошадь, кто – новую фляжку вина. Наконец в головах у них просветлело, и все, общим счетом тринадцать, вскочили на лошадей и пустились в погоню. В небе ярко светила луна, всадники во весь опор летели к ферме, куда наверняка должна была побежать девица.

К концу второй мили им попался на верещатниках ночной пастух, и они спросили, не встречал ли он погоню. Как рассказывают, тот едва шевелил языком от страха, но потом все же сознался, что видел несчастную девицу и собак у нее за спиною. „Но я видел и более того, – продолжил пастух. – Меня миновал Хьюго Баскервиль на своей вороной кобыле, а за ним гналась без звука собака – настоящее исчадие ада, спаси меня, Господи, от нее и помилуй!“

Осыпав пастуха бранью, хмельные сквайры продожили путь. Скоро, однако, их бросило в дрожь, ибо по полю пронеслась галопом вороная кобыла: морда в мыле, поводья волочатся, седло пустое. Гуляк охватил великий страх, они сбились в кучу и не так торопливо, как прежде, поскакали дальше, хотя в одиночку каждый из них непременно поворотил бы назад. Наконец они настигли собак. Породистые псы, славные своей храбростью, скулили и повизгивали на краю небольшой ложбины, какие у нас называют буераками. Одни держались поодаль, другие, щетинясь и пуча глаза, заглядывали вниз.

Преследователи остановились. Все они, само собой, успели немного протрезветь. Большинство отказывались стронуться с места, но трое самых храбрых – а может быть, самых упившихся – спустились в ложбину. Буерак вел к просторной площадке, где высились, да и высятся до сих пор, два больших камня, из тех, что остались от древнего забытого народа. Посередине этой голой площадки, под ярким светом луны, лежало тело несчастной девицы, испустившей дух от страха и усталости. Но не эта картина и даже не тело Хьюго Баскервиля, простертое рядом, повергло в дрожь троих отчаянных бражников. Над Хьюго клонилась, терзая его глотку, гнусная тварь – подобие черной собаки, но такой громадной, какой ни один смертный никогда не видывал. Не переставая рвать клыками горло Хьюго, зверь уставил на них горящий взгляд и ощерился, отчего все трое с воплями ужаса стремглав обратились в бегство. Говорят, той же ночью один из них, не вынеся пережитого, умер, а двое других до конца своих дней так и не пришли в себя.

Такова, сыны мои, повесть о пришествии собаки, которая, сказывают, с тех самых пор безжалостно преследует наш род. И если я решил предать эту повесть бумаге, то потому, что лучше знать об опасности достоверно, чем по намекам и догадкам. Не стану отрицать, что многих наших предков смерть постигла внезапно, причем смерть кровавая и таинственная. Положимся же на беспредельную благость Провидения и будем надеяться, что, как сказано в Святом Писании, кара Его коснется не более чем трех-четырех безвинных поколений. Итак, вверяю вас, сыны мои, Провидению, но прошу из осторожности помнить мой совет: не пересекайте пустошь в ночные часы, когда там пробуждаются силы зла.

(Написано Хьюго Баскервилем для сыновей его – Роджера и Джона, с наказом хранить сие в тайне от их сестры Элизабет)».

Закончив читать эту странную повесть, доктор Мортимер сдвинул очки на лоб и устремил взгляд на мистера Шерлока Холмса. Тот зевнул и стряхнул в огонь пепел с папиросы.

– Ну и? – спросил он.

– По-вашему, это неинтересно?

– Интересно – для собирателей сказок.

Доктор Мортимер вытащил из кармана сложенную газету.

– А теперь, мистер Холмс, перейдем к событиям не столь давним. Это «Девон кантри кроникл» от четырнадцатого июня текущего года. Про смерть, несколькими днями ранее, сэра Чарльза Баскервиля – краткий пересказ установленных фактов.

Мой друг подался вперед, всем видом выражая внимание. Посетитель поправил очки и начал читать.

«Все графство скорбит по поводу внезапной кончины сэра Чарльза Баскервиля, которого не так давно называли возможным кандидатом от Либеральной партии в Мид-Девоне на ближайших выборах. Сэр Чарльз жил в Баскервиль-Холле сравнительно недолго, однако благодаря своей доброжелательности и редкостной щедрости завоевал симпатии всех, кто был с ним знаком. В наши времена нуворишей можно было лишь радоваться тому, как отпрыск древнего рода, знавшего лучшие времена, сумел нажить в чужих краях состояние, дабы на родине возродить былую славу семейства. Как известно, сэр Чарльз приобрел немалое богатство на спекуляции южноафриканскими ценными бумагами. Проявив бóльшую прозорливость, нежели те, кто дождался, пока колесо Фортуны повернет в обратную сторону, он вовремя обналичил свой выигрыш и вернулся в Англию. Всего лишь два года назад он поселился в Баскервиль-Холле, где, как все говорили, наметил обширные планы переделок и усовершенствований, ныне остановленных его смертью. Будучи бездетным, он прилюдно выражал желание, чтобы его богатство, пока он жив, приносило бы пользу всей округе, и многие соседи имеют особые основания скорбеть из-за его безвременной кончины. На этих страницах неоднократно сообщалось о его щедрых пожертвованиях на благотворительные нужды – как местные, так и в пределах графства.

Следствию не удалось полностью прояснить обстоятельства смерти сэра Чарльза, но, по крайней мере, необоснованность слухов, порожденных местными суевериями, была вполне доказана. На преступное посягательство ничто не указывает; иных причин смерти, кроме естественных, не выявлено. Сэр Чарльз был вдовцом и, можно сказать, человеком несколько эксцентрическим. Будучи очень богат, он вел довольно непритязательную жизнь, и весь его домашний штат состоял из семейной пары по фамилии Бэрримор. Муж исполнял обязанности дворецкого, а жена – экономки. И они, и друзья сэра Чарльза свидетельствуют: здоровье его в последнее время пошатнулось. Он страдал от болезни сердца, на что указывали перемены цвета лица, одышка, а также острые приступы нервного расстройства. С этим выводом согласился и доктор Джеймс Мортимер, друг и домашний врач покойного.

Факты несложны. Сэр Чарльз любил прогуливаться перед сном по знаменитой тисовой аллее Баскервиль-Холла. Бэрриморы показывают, что это вошло у него в обычай. Четвертого июня сэр Чарльз объявил, что на следующий день собирается в Лондон, и велел Бэрримору приготовить дорожные вещи. В тот раз он, как обычно, вышел на ночную прогулку, во время которой выкуривал сигару. И не вернулся. В полночь Бэрримор, обнаружив, что дверь холла до сих пор открыта, встревожился, зажег фонарь и пошел искать хозяина. Погода была сырая, и по всей аллее четко отпечатались следы сэра Чарльза. На полпути от дома расположена калитка, выходящая на верещатники. Судя по следам, сэр Чарльз ненадолго здесь остановился. Потом он продолжил путь; его тело обнаружили в самом конце аллеи. Непонятным осталось только утверждение Бэрримора, что за калиткой, выходящей на верещатники, следы хозяина изменились: похоже, далее он шел на цыпочках. Примерно в это время на пустоши находился некто Мерфи, цыган-лошадник, однако, по его собственному признанию, он был в стельку пьян. Мерфи утверждает, будто слышал крики, но где кричали, сказать не может. Следов насилия на теле сэра Чарльза не найдено, и, хотя, по словам доктора, черты лица были невероятно, до неузнаваемости искажены (доктор Мортимер даже не сразу понял, что перед ним его друг и пациент), следствие учло, что подобные симптомы вполне характерны для случаев диспноэ и смерти от сердечной недостаточности. Патологоанатомическое исследование подтвердило это предположение, обнаружив признаки застарелой органической болезни, и коронерское жюри вынесло вердикт, согласный с медиками. И это к лучшему: чрезвычайно важно, чтобы наследник сэра Чарльза поселился в Баскервиль-Холле и продолжил благое дело, прерванное трагической смертью прежнего владельца. Если бы прозаическое заключение коронера не положило конец романтическим выдумкам, которые шепотом передавали в связи с этим делом, Баскервиль-Холлу грозило бы остаться без обитателя. Предполагается, что ближайшим родственником является мистер Генри Баскервиль, если он жив, – сын младшего брата сэра Чарльза. По последним сведениям, молодой человек находился в Америке. Сейчас его ищут, чтобы сообщить о наследстве».

Доктор Мортимер сложил газету и спрятал обратно в карман.

– Таковы, мистер Холмс, факты о смерти сэра Чарльза Баскервиля, известные общественности.

– Я должен вас поблагодарить, – отозвался Шерлок Холмс. – Вы ознакомили меня со случаем, который определенно не лишен интереса. В то время мне попадались на глаза кое-какие рассуждения в газетах, но я был полностью сосредоточен на деле о ватиканских камеях и, желая услужить папе, упустил из виду несколько интересных случаев, относящихся к Англии. Вы говорите, в статье перечислены все известные публике факты?

– Да.

– Тогда поведайте мне о том, что публике неизвестно.

Холмс откинулся на спинку кресла и соединил домиком кончики пальцев; черты его выразили беспристрастное внимание.

– Учтите, – начал доктор Мортимер, которого явно охватило волнение, – вы будете первым человеком, кому я об этом расскажу. На коронерском следствии я кое о чем умолчал, ибо не пристало человеку науки подпитывать простонародные суеверия. К тому же, как сказано в газете, Баскервиль-Холл останется пуст, если к его и без того дурной славе добавятся новые толки. По этим двум причинам я и предпочел скрыть некоторые детали, ведь их обнародование ни к чему хорошему бы не повело. Но с вами я могу быть вполне откровенен.

На здешних верещатниках обитателей раз-два и обчелся, поэтому соседи общаются очень тесно. Вот и мы с сэром Чарльзом Баскервилем то и дело виделись. За исключением мистера Фрэнкленда из Лафтер-Холла и мистера Стейплтона, натуралиста, в окрестностях больше нет образованных людей. Сэр Чарльз отличался замкнутым нравом, но его болезнь нас сблизила, а общий интерес к наукам подкрепил эту дружбу. Из Южной Африки он вернулся с обширным запасом научных сведений, и многие вечера прошли у нас за увлекательным обсуждением анатомических различий между бушменом и готтентотом.

В последние месяцы я все более убеждался, что нервная система сэра Чарльза находится в критическом состоянии. Легенду, которую я вам зачитал, он принял близко к сердцу; проникся ею до такой степени, что, хотя регулярно гулял по парку, ни за что на свете не вышел бы в ночную пору на пустошь. Хотите верьте, хотите нет, мистер Холмс, но сэр Чарльз был искренне убежден в том, что над Баскервилями тяготеет злой рок, и, надо сказать, сведения о предках нисколько его не обнадеживали. Всюду ему чудилась какая-то грозная тень, и не однажды он задавал вопрос, не попадалась ли мне на глаза, когда я ночью посещал больных, непонятная тварь и не слышался ли лай. О лае он спрашивал особенно часто, и голос его при этом дрожал.

Вспоминаю ясно, как недели за три до трагедии я подъезжал вечером к Баскервиль-Холлу. Сэр Чарльз как раз стоял в дверях. Я сошел с двуколки, приблизился к нему и обнаружил, что он смотрит не на меня, а вдаль и лицо его выражает безграничный ужас. Проворно обернувшись, я краем глаза успел заметить крупное животное, похожее на черного теленка, мелькнувшее за дальним концом подъездной аллеи. Сэр Чарльз был не на шутку встревожен, и мне пришлось вернуться туда и посмотреть, что это было. Теленок, однако, уже скрылся из виду, и этот случай вывел моего пациента из равновесия. Я задержался у него на весь вечер, и именно тогда, чтобы объяснить свое волнение, он ознакомил меня с рассказом, который я вам прочитал, и поручил хранить манускрипт. Этот незначительный случай я упоминаю потому, что после произошедшей трагедии стал оценивать его несколько иначе, хотя в ту пору не усмотрел в нем ничего такого, чего стоило бы пугаться.

Сэр Чарльз собирался в Лондон, и это я дал ему такой совет. Сердце у него, как я знал, было нездоровое, а жил он в постоянной тревоге, пусть и без основательного повода, и это серьезно на нем сказывалось. Я рассчитывал, что после нескольких месяцев лондонских развлечений он вернется домой другим человеком. Того же мнения придерживался и наш общий друг мистер Стейплтон, которого тоже заботило недомогание сэра Чарльза. Но в самый последний момент произошло это жуткое несчастье.

В ночь смерти сэра Чарльза его тело обнаружил дворецкий Бэрримор и послал за мной Перкинса, конюха. Тот приехал верхом, я еще не спал, так что уже через час был в Баскервиль-Холле. Все факты, упомянутые следствием, известны мне непосредственно. Я изучал следы на тисовой аллее, видел место у калитки, где сэр Чарльз как будто останавливался, заметил, как за калиткой изменился характер следов, обратил внимание, что из других отпечатков на мелком гравии имелись только следы Бэрримора, и, наконец, тщательно осмотрел тело, которое до моего прихода никто не трогал. Сэр Чарльз лежал ничком, руки были раскинуты, пальцы цеплялись за землю, черты из-за какого-то сильного потрясения искажены так, что я едва его узнал. Физических повреждений не было никаких, в этом я уверен. Но Бэрримор на следствии в одном случае ошибся. Он сказал, что следов вокруг тела не было. Он их просмотрел. А я заметил – немного поодаль, но свежие и четкие.

– Отпечатки ног?

– Да.

– Мужчины или женщины?

Секунду доктор Мортимер мерил нас загадочным взглядом, а потом, понизив голос чуть ли не до шепота, ответил:

– Мистер Холмс, это были лапы гигантской собаки!

Глава III

Загадка

Признаюсь, от этих слов у меня по спине пробежал мороз. Голос доктора дрогнул, выдавая, что и сам он потрясен сказанным. Холмс резко подался вперед, глаза его загорелись холодным блеском – как бывало всегда, когда он испытывал острый интерес.

– Вы их видели?

– Так же отчетливо, как вижу вас.

– И промолчали?

– Что толку, если бы и сообщил?

– Как получилось, что больше никто их не видел?

– Следы находились ярдах в двадцати от тела, никому и в голову не пришло туда глянуть. Я бы и сам не обратил внимания, если бы не знал легенду.

– По пустоши бродит много пастушьих собак?

– Конечно, но тут они ни при чем.

– Говорите, эта была большая?

– Огромная.

– Но к телу она не приближалась?

– Нет.

– Какая в ту ночь была погода?

– Сырая и промозглая.

– Но дождя не было?

– Нет.

– Что собой представляет эта аллея?

– Два ряда тисовой изгороди, плотной и непролазной, двенадцать футов в высоту. Посередине дорожка шириной футов восемь.

– А между изгородью и дорожкой что-то есть?

– Да, газон шириной около шести футов, с обеих сторон.

– Как я понял, на аллею есть доступ через калитку?

– Да, она выходит на пустошь.

– Других проходов нет?

– Нет.

– Значит, на аллею можно попасть либо из дома, либо, со стороны пустоши, через калитку?

– Еще через летний домик в дальнем конце.

– Сэр Чарльз до него дошел?

– Нет, упал ярдах в пятидесяти.

– А теперь, доктор Мортимер, ответьте на важный вопрос: эти самые следы были на дорожке, не на траве?

– На траве их было бы не разглядеть.

– Они находились с той же стороны дорожки, что и калитка?

– Да, на краю дорожки, с той же стороны, что калитка.

– Чрезвычайно интересно. И вот еще. Калитка была закрыта?

– Закрыта и заперта на висячий замок.

– Какой она высоты?

– Примерно четыре фута.

– Перелезть возможно?

– Да.

– А около калитки что были за следы?

– Никаких особенных.

– Боже! Неужели никто не поискал?

– Я поискал.

– И ничего не нашли?

– Все было перепутано. Сэр Чарльз, похоже, простоял там минут пять-десять.

– Откуда вы это знаете?

– С сигары дважды упал пепел.

– Блестяще! Чем не коллега нам с вами, а, Ватсон? Но следы?

– Весь пятачок истоптан ногами сэра Чарльза. Других следов я не различил.

Шерлок Холмс с досады шлепнул себя по коленке:

– Как жаль, что меня там не было! Случай крайне интересный – он дает настоящий простор для деятельности научного эксперта. Чего бы я только не считал с этой гравийной страницы, а теперь там давно все смыл дождь и затоптали сабо любопытных селян. Эх, доктор Мортимер, доктор Мортимер! Что же вы сразу меня не пригласили! Вам нет прощения.

– Тогда тайное сделалось бы явным, мистер Холмс, а я уже объяснил, почему мне этого не хотелось. А кроме того… кроме того…

– Отчего вы замялись?

– Существует область, где бессилен даже самый умный и опытный сыщик.

– Вы намекаете на сверхъестественное происхождение этой твари?

– Этого я не утверждаю.

– Но, несомненно, думаете.

– Со дня трагедии, мистер Холмс, до меня доходили слухи о происшествиях, которые трудно соотнести с естественным порядком вещей.

– Например?

– Перед страшной смертью сэра Чарльза народ видел на пустоши существо, похожее на проклятие Баскервилей; во всяком случае, науке такие животные неизвестны. Все сходятся в том, что это было подобие призрака – гигантская жуткая тварь, и она светилась. Я подробно опросил свидетелей: трезвомыслящего поселянина, кузнеца и фермера с пустоши. Их рассказы о призраке в точности соответствуют легенде об адской собаке. Поверьте, вся округа дрожит от ужаса и ни одному смельчаку не придет в голову выйти на пустошь после захода солнца.

– И вы, человек науки, верите в эти россказни?

– Я не знаю, чему верить.

Холмс пожал плечами:

– До сих пор я ограничивал свои расследования посюсторонним миром. В меру скромных сил боролся со злом, но на самого прародителя зла не замахивался. Возможно, было бы самонадеянностью брать на себя такую задачу. Но вы должны признать, что следы лап были вполне материальны.

– Собака из легенды была достаточно материальна, чтобы перегрызть человеку горло, и все же она явилась из ада.

– Вижу, вы присоединились к лагерю тех, кто верит в сверхъестественное. А теперь, доктор Мортимер, скажите мне вот что. Если вы придерживаетесь таких взглядов, то почему пришли ко мне за консультацией? Вы утверждаете, что расследовать смерть сэра Чарльза бесполезно, и тут же просите меня этим заняться.

– Я не просил вас об этом.

– Тогда чем я могу вам помочь?

– Советом. Скажите, что мне делать с сэром Генри Баскервилем, который прибывает на вокзал Ватерлоо… – доктор Мортимер справился по часам, – ровно через час с четвертью.

– Это наследник?

– Да. После смерти сэра Чарльза мы стали наводить справки и выяснили, что Генри Баскервиль держит ферму в Канаде. Все дошедшие до нас отзывы говорили об одном: молодой человек во всех отношениях безупречен. Сейчас я говорю не как врач, а как доверенное лицо и душеприказчик сэра Чарльза.

– Других претендентов на наследство, как я понимаю, нет?

– Нет. Единственный, чью судьбу мы смогли проследить, – это Роджер Баскервиль, младший из троих братьев. Сэр Чарльз был старшим. Генри приходится сыном среднему отпрыску, который умер молодым. Младший, Роджер, слыл в семье паршивой овцой. Он унаследовал фамильный деспотический нрав и, как мне говорили, выглядел живой копией портрета старого Хьюго. Он не поладил в Англии с правосудием и бежал в Центральную Америку, где в тысяча восемьсот семьдесят шестом году умер от желтой лихорадки. Генри – последний из Баскервилей. Через час и пять минут я буду встречать его на вокзале Ватерлоо. Мне сообщили по телеграфу, что он нынче утром прибыл в Саутгемптон. Так вот, мистер Холмс, как вы посоветуете с ним поступить?

– Почему бы ему не водвориться в фамильном гнезде?

– Да, это кажется самым естественным. Однако примите во внимание, что всех живших там Баскервилей ждала злая участь. Думается, если бы сэр Чарльз мог поговорить со мной перед смертью, он бы запретил мне везти наследника своих богатств и последнего отпрыска старинного семейства в это проклятое место. С другой стороны, нельзя отрицать, что благополучие всего нашего нищего и унылого края зависит от того, будет ли там жить сэр Генри. Если Баскервиль-Холл останется пустовать, пойдут прахом все добрые начинания сэра Чарльза. Очевидно, что я лицо заинтересованное, потому и представил это дело на ваш суд.

Холмс ненадолго задумался.

– Говоря простыми словами, обстоятельства таковы. По вашему мнению, земли Дартмура не самое безопасное место для любого из Баскервилей и виной тому силы зла. Правильно?

– По крайней мере, есть свидетельства в пользу этой мысли.

– Именно. Однако если верна ваша теория о сверхъестественном вмешательстве, то опасность может грозить молодому человеку не только в Девоншире, но и в Лондоне. Трудно себе представить, чтобы власть дьявола была очерчена теми же границами, что и власть приходского управления.

– Доведись вам, мистер Холмс, столкнуться с тем, с чем столкнулся я, вы не говорили бы об этом деле столь легкомысленно. Но если я вас правильно понял, вы считаете, что молодому человеку в Девоншире грозит не бóльшая опасность, чем в Лондоне. До его прибытия осталось пятьдесят минут. Что вы порекомендуете?

– Рекомендую, сэр, нанять кэб, позвать вашего спаниеля, который скребется в мою парадную дверь, и ехать на вокзал Ватерлоо за сэром Генри Баскервилем.

– А дальше?

– Дальше вы ничего ему не скажете, пока я не разберусь в этом деле.

– И сколько времени вам надобно, чтобы разобраться?

– Двадцать четыре часа. И вы меня очень обяжете, доктор Мортимер, если явитесь сюда завтра к десяти, причем прихватите с собой сэра Генри Баскервиля: это пригодится мне на будущее.

– Непременно, мистер Холмс.

Записав время встречи на манжете, доктор Мортимер все с тем же рассеянным, отсутствующим видом поспешил за порог. У самой лестницы Холмс его остановил:

– Последний вопрос, доктор Мортимер. Вы говорите, перед смертью сэра Чарльза Баскервиля несколько прохожих видели на пустоши привидение?

– Трое.

– А впоследствии – видели?

– Насколько мне известно, никто.

Холмс вернулся к своему креслу. Умиротворенное выражение лица говорило, что наконец-то перед моим другом встала задача, достойная его ума.

– Собираетесь куда-то, Ватсон?

– Если вам не требуется моя помощь.

– Нет, дружище, к вам я обращаюсь за помощью в тех случаях, когда нужно действовать. Но это дело – просто находка; во многих отношениях оно уникально. Когда будете рядом с Брэдли, не попросите ли прислать мне фунт самого крепкого табака? Спасибо. Если вы не против, гуляйте себе на здоровье до самого вечера. А когда вернетесь, обменяемся соображениями по поводу интереснейшей загадки, попавшей нынче нам в руки.

Я знал, что наступило то время, когда моему другу требуется остаться в одиночестве, дабы, предельно сконцентрировав свои мысли, взвесить все свидетельства, выстроить и сравнить возможные версии, решить, какие обстоятельства существенны, а какие нет. Поэтому я провел день в моем клубе и вернулся на Бейкер-стрит только вечером. В гостиную я вошел, когда время близилось к девяти.

В первую минуту мне показалось, что в комнате пожар: из-за плотного дыма лампа на столе была едва видна. Впрочем, когда мне в ноздри шибанул едкий запах грубого табака, от которого я закашлялся, стало понятно, что ничего страшного не произошло. Сквозь марево я с трудом различил Холмса: одетый в халат, с черной глиняной трубкой во рту, он сидел, свернувшись калачиком, в кресле. Вокруг лежало несколько свернутых в трубочку листов бумаги.

– Простыли, Ватсон? – спросил он.

– Нет, просто воздух спертый.

– Да, душновато; теперь, когда вы сказали, я тоже заметил.

– Душновато? Да здесь дышать нечем!

– Тогда откройте окно! Вижу, вы целый день провели в клубе.

– Мой дорогой Холмс!..

– Я прав?

– Конечно, но как вы?..

Видя мою растерянность, он засмеялся.

– Иногда, Ватсон, вы бываете восхитительно наивны, и потому я получаю особое удовольствие, демонстрируя вам мои скромные способности. Джентльмен уходит на улицу; погода дождливая и промозглая. Вечером он возвращается; шляпа и ботинки блестят как ни в чем не бывало. Следовательно, он не бродил по улицам, а где-то сидел. Близких друзей у него нет. Так где же он мог быть? Разве это не очевидно?

– Да, пожалуй, очевидно.

– В мире полно очевидных вещей, которых никто никогда не замечает. Как вы думаете, где я провел день?

– Тоже сидели на месте?

– Напротив. Я побывал в Девоншире.

– В духе своем?

– Вы правы. Плоть оставалась в кресле и даже, как это ни печально, употребила в мое отсутствие целых два кофейника кофе и немереное количество табака. После вашего ухода я послал к Стэнфорду за военно-геодезической картой этого участка пустоши, и мой дух весь день витал над ним. Без ложной скромности могу утверждать, что теперь неплохо там ориентируюсь.

– Наверное, крупномасштабная карта?

– Очень. – Холмс развернул на колене кусок карты. – Вот участок, который нас интересует. А вот, в самом центре, Баскервиль-Холл.

– В окружении лесов?

– Именно. Как мне представляется, тисовая аллея, хотя она здесь не названа, тянется вдоль этой линии. Пустошь, как видите, находится правее. Вот эта небольшая группа строений – деревушка Гримпен, вотчина нашего приятеля доктора Мортимера. В радиусе пяти миль вокруг нее все жилища можно сосчитать по пальцам одной руки, и стоят они вразброс. Вот упомянутый доктором Лафтер-Холл. А в этом доме, скорее всего, живет натуралист Стейплтон, если я правильно запомнил его фамилию. Вот две фермы – Хай-Тор и Фаулмир. В четырнадцати милях оттуда – большая каторжная тюрьма Принстауна. Пространство между всеми этими пунктами занято дикой, безжизненной пустошью. Такова сцена, где была разыграна недавняя трагедия, обстоятельства которой мы, возможно, сумеем воссоздать.

– Безотрадное, должно быть, место.

– Да, обстановка самая подходящая. Если дьяволу вздумалось вмешаться в дела человеческие…

– Выходит, вы тоже предполагаете сверхъестественное вмешательство?

– Разве дьявол не может взять себе помощников из плоти и крови? Для начала перед нами встают два вопроса. Первый – идет ли вообще речь о преступлении, а второй – какого рода это преступление и как оно было совершено? Разумеется, если доктор Мортимер прав и мы имеем дело с силами, неподвластными обычным законам природы, то это кладет конец нашему расследованию. Но прежде чем обратиться к этой гипотезе, надо исключить все остальные. Если не возражаете, окно уже можно бы закрыть. Как ни странно, я заметил, что концентрированный воздух способствует концентрации мысли. Я еще не дошел до того, чтобы забираться для размышлений в ящик, но такой вывод из моей теории напрашивается сам собой. Вы уже обмозговали это дело?

– Да, днем я долго о нем размышлял.

– И к чему пришли?

– Оно очень запутанное.

– Безусловно, в нем есть своеобразие. Примечательные черты. К примеру, эти изменившиеся отпечатки ног. Что вы о них думаете?

– Мортимер сказал, что этот отрезок пути сэр Чарльз прошел на цыпочках.

– Он просто повторил то, что на дознании заявил какой-то болван. С чего кому-то ступать по аллее на цыпочках?

– Что же тогда?

– Он бежал, Ватсон, отчаянно бежал, спасая свою жизнь, бежал, пока не разорвалось сердце, а потом рухнул ничком.

– От чего он бежал?

– Эту загадку нам и предстоит решить. Судя по некоторым признакам, он пустился бежать, потому что был смертельно напуган.

– Откуда вы знаете?

– По-моему, то, что напугало сэра Чарльза, приближалось со стороны пустоши. Если это предположение верно (а оно весьма правдоподобно), то нужно было потерять со страху разум, чтобы бежать не к дому, а от него. Если принять на веру показания цыгана, то получается, что сэр Чарльз с криками о помощи бежал как раз туда, где меньше всего мог надеяться эту помощь получить. Опять же, кого он ожидал этой ночью и почему в тисовой аллее, а не у себя дома?

– Вы думаете, он кого-то ждал?

– Сэр Чарльз был человек немолодой, слабого здоровья. Вечерняя прогулка – почему бы и нет? Однако дорога была сырая и погода ненастная. Не странно ли, что он проторчал на месте пять или даже десять минут, как остроумно исчислил по сигарному пеплу доктор Мортимер, от которого я никак не ожидал подобной проницательности?

– Но он постоянно прогуливался по вечерам.

– Вряд ли он каждый вечер надолго задерживался у калитки. Напротив, согласно свидетельствам, он не любил приближаться к пустоши. Но в ту ночь он кого-то ждал. На следующий день он собирался в Лондон. История начинает складываться, Ватсон. Она становится связной. Могу я попросить, чтобы вы передали мне скрипку? Все дальнейшие гадания отложим до завтрашнего утра, когда доктор Мортимер и сэр Генри Баскервиль почтят нас визитом.

Глава IV

Сэр Генри Баскервиль

Позавтракали мы рано, и Холмс, одетый в халат, стал ждать обещанных посетителей. Наши клиенты проявили точность: с десятым ударом часов в гостиную вступил доктор Мортимер, за которым следовал молодой баронет. Последний оказался невысок, подвижен, темноглаз, с густыми черными бровями, по виду лет тридцати, очень крепкого сложения; на лице его были написаны энергия и дерзость. Он был одет в кирпичного цвета твидовый костюм и имел внешность человека, который много времени проводит на открытом воздухе; однако твердый взгляд и спокойная, уверенная манера держаться безошибочно обличали в нем джентльмена.

– Сэр Генри Баскервиль, – представил гостя доктор Мортимер.

– Ну да, – кивнул тот, – а самое странное, мистер Шерлок Холмс, что, если бы мой друг доктор меня сюда не привел, я бы явился к вам и без приглашения. Как я понимаю, вы занимаетесь разгадыванием головоломок, а мне этим утром попалась такая заковыристая, что самому никак не одолеть.

– Прошу садиться, сэр Генри. Если я правильно понял, с вами после прибытия в Лондон произошло нечто необычное?

– Ничего уж такого важного, мистер Холмс. Похоже, просто шутка. Такое вот письмо, если это можно назвать письмом. Пришло сегодня утром.

Сэр Генри положил на стол конверт, и мы все над ним склонились. Конверт был самый обычный, сероватый. Адрес: «Сэру Генри Баскервилю, отель „Нортамберленд“» – был нацарапан неровными печатными буквами, на почтовом штемпеле значилось: «Чаринг-Кросс» – и дата отправки: вчера вечером.

– Кому было известно, что вы остановитесь в отеле «Нортамберленд»? – спросил Холмс, пристально глядя на посетителя.

– Никому. Насчет отеля мы решили, когда встретились с доктором Мортимером.

– Но конечно же, доктор Мортимер там уже жил?

– Нет, я остановился у приятеля, – вмешался доктор. – Ничто не указывало, что мы выберем именно этот отель.

– Хм! Похоже, ваши передвижения кого-то очень интересуют.

Холмс вынул из конверта половинку стандартного листа бумаги, сложенную дважды, и расправил ее на столе. В середине располагалась одна-единственная фраза, которая состояла из наклеенных печатных слов. Она гласила: «Если вам дороги жизнь и разум, держитесь подальше от верещатников». Чернилами было написано только слово «верещатники».

– Так вот, мистер Шерлок Холмс, – произнес сэр Генри Баскервиль, – быть может, вы мне объясните, какого черта все это значит и кто так интересуется моими делами?

– А вы что думаете, доктор Мортимер? Согласитесь: во всяком случае ничего сверхъестественного в этом нет?

– Нет, сэр, но вполне допускаю, что автор послания объясняет всю эту историю сверхъестественным вмешательством.

– Какую такую историю? – резко отозвался сэр Генри. – Сдается мне, джентльмены, вам известно о моих делах куда больше, чем мне самому.

– Покидая это помещение, сэр Генри, вы будете знать столько же, сколько и мы. Обещаю, – заверил Шерлок Холмс. – Но пока, с вашего разрешения, мы займемся этим интереснейшим документом, который, как я вижу, был подготовлен и отправлен по почте вчера вечером. Нет ли у вас вчерашней «Таймс», Ватсон?

– Она вот там, в углу.

– Будьте так добры, дайте ее мне… внутреннюю полосу, пожалуйста, с передовицами. – Холмс быстро проглядел сверху донизу все колонки. – Отличная статья о свободной торговле. Если позволите, я процитирую. «Вам внушают, будто протекционистский тариф положительно скажется на вашем бизнесе? Держитесь подальше от этих мыслей, ведь разум подсказывает вам, что, если принять подобные законы, в долгосрочной перспективе они приведут к тому, что импорт сократится, дороги Англии опустеют и жизнь страны в целом значительно ухудшится». Ну, Ватсон, что вы об этом думаете? – Холмс радостно потер себе руки. – Не правда ли, замечательно сказано?

В устремленном на Холмса взгляде мистера Мортимера выразился профессиональный интерес, меж тем как темные глаза сэра Генри с недоумением смотрели на меня.

– Я мало чего знаю о тарифах и всем прочем, – проговорил он, – но, что касается истории с запиской, сдается мне, мы малость сбились со следа.

– Напротив, по-моему, сэр Генри, мы как раз вышли на след. Мой друг Ватсон лучше вашего знаком с моими методами, но, боюсь, даже он не смог оценить значение этого пассажа.

– Признаюсь, не вижу никакой связи.

– И все же, дорогой Ватсон, связь есть, и очень тесная, поскольку одна фраза послужила источником другой. «Вам», «жизнь», «разум», «дороги», «держитесь подальше от». Разве не понятно, откуда взяты эти слова?

– Черт, да вы правы! Умно, ничего не скажешь! – восхитился сэр Генри.

– А если учесть, что слова «держитесь подальше от» вырезаны вместе, то все сомнения можно отбросить.

– Ага… все верно!

– Ей-богу, мистер Холмс, такого я и представить себе не мог. – Доктор Мортимер в изумлении глядел на моего друга. – Что слова взяты из газеты, еще можно догадаться, но что именно из «Таймс», причем из передовицы, – чудеса да и только. Как у вас это получилось?

– Полагаю, доктор, вы с легкостью отличите череп негра от черепа эскимоса?

– Конечно.

– Но как?

– Это как раз мое хобби. Различия очевидны. Надглазничный валик, лицевой угол, изгиб челюсти…

– А это – мое хобби. Для меня тоже различия очевидны. На мой взгляд, таймсовский боргес на шпонах не более сходен с неряшливым шрифтом какой-нибудь дешевой вечерней газетенки, чем ваш негр с вашим эскимосом. Эксперт в области криминалистики обязан различать шрифты, хотя, признаюсь, в ранней юности мне случалось путать «Лидс меркьюри» с «Вестерн морнинг ньюс». Однако передовица «Таймс» – нечто совершенно особое, и слова записки могли быть взяты только оттуда. А составили записку вчера, и это значило, что, скорее всего, источник найдется во вчерашнем номере.

– Если я вас правильно понял, мистер Холмс, – произнес сэр Генри Баскервиль, – кто-то вырезал эти слова ножницами…

– Маникюрными ножницами, – уточнил Холмс. – Как видите, лезвия у них очень короткие: на «держитесь подальше от» пришлось четыре надреза.

– Верно. Выходит, кто-то вырезал слова ножницами с короткими лезвиями, наклеил клеем…

– Камедью, – снова уточнил Холмс.

– Камедью на бумагу. Но хотелось бы знать, почему слово «верещатники» написано от руки?

– Потому что не нашлось напечатанного. Другие слова – самые обычные, их можно найти в любой газете, а вот с «верещатниками» сложнее.

– А, тогда все понятно. А не встретилось ли вам в этом послании еще чего-нибудь полезного, мистер Холмс?

– Пара указаний, не более. Отправитель сделал все, чтобы скрыть свою личность. Адрес, как видите, нацарапан неровными печатными буквами. Однако же «Таймс», как правило, не попадает в руки малограмотных людей. Следовательно, мы можем предположить, что письмо послал человек образованный, но желавший выдать себя за простого. К тому же он старался скрыть свой почерк, а значит, не исключено, что вам знакома его рука. Заметьте опять же, что слова наклеены не ровной линейкой, а как попало. «Жизнь», к примеру, явно выскочила вверх. Это может свидетельствовать о небрежности составителя или о волнении и спешке. В целом я склоняюсь ко второму предположению, поскольку очевидно, что письмо важное и вряд ли автор был просто небрежен. Если же он торопился, то встает интересный вопрос, к чему такая спешка, ведь письмо, отправленное рано утром, непременно попало бы к сэру Генри до того, как он покинет отель. Автор боялся, что ему помешают? Кто?

– Тут мы уже углубляемся в область гаданий, – заметил доктор Мортимер.

– Скажите лучше, в область оценки предположений и выбора наиболее вероятных. Здесь воображение служит науке, но все наши мысли строятся на основе фактов. Назовите это гаданием, но я почти уверен, что адрес писали в отеле.

– Бога ради, с чего вы это взяли?

– Если вы присмотритесь, то увидите, что и перо, и чернила причинили автору немало досады. В одном слове автор дважды поставил кляксы; адрес коротенький, а обмакивать перо в чернильницу пришлось три раза: чернил было на донышке. Едва ли кто-то доведет до такого состояния собственные перо или чернильницу – а уж чтобы весь прибор… Но вы ведь знаете, какие перья и чернила бывают в отелях, причем повсеместно. Да, я возьму на себя смелость сказать, что, если мы, осмотрев корзины для мусора в отелях вокруг Чаринг-Кросс, найдем изрезанную передовицу «Таймс», нетрудно будет добраться и до человека, отправившего эту странную записку. Эй-эй, и что здесь такое?

Холмс тщательно изучал листок, поднеся его поближе к глазам.

– Ну?

– Ничего. – Он отбросил записку. – Полулист чистой бумаги, даже без водяных знаков. Пожалуй, из этого необычного послания мы извлекли все, что возможно. А теперь, сэр Генри: не случилось ли с вами за то время, что вы в Лондоне, еще чего-нибудь интересного?

– Нет, мистер Холмс, пожалуй, нет.

– Может, за вами кто-то следил, подсматривал?

– Чувство такое, словно я попал в герои бульварного романа. С какой такой стати кто-то станет за мною следить?

– К этому мы как раз подходим. Но сперва не поделитесь ли с нами чем-нибудь еще?

– Зависит от того, что вы считаете достойным внимания.

– Нашего внимания достойно все, хоть немного отличное от обыденной рутины.

Сэр Генри заулыбался.

– Ну, о том, как живут британцы, я пока мало что знаю, так как почти не выезжал из Штатов и Канады. Но надеюсь, пропажа одного ботинка у вас не относится к обыденной рутине.

– У вас пропал один ботинок из пары?

– Дражайший сэр, – вмешался доктор Мортимер, – его просто не туда положили. Когда вернемся в отель, ботинок найдется. Стоит ли отвлекать мистер Холмса подобными мелочами?

– Да, но он спрашивал о чем-то, что хоть немного отличается от обыденной рутины.

– Именно, – подтвердил Холмс, – обо всех подобных происшествиях, какими бы дурацкими они ни казались. Так вы говорите, у вас пропал ботинок?

– Ну или его не туда засунули. Вчера вечером я выставил свои ботинки перед дверью номера, а к утру нашел только один. От лакея, который чистит обувь, ничего добиться не удалось. Самое неприятное, что я только-только купил их на Стрэнде и еще ни разу не надевал.

– Если не надевали, то зачем их чистить?

– Так ведь кожаные, а их еще ни разу не ваксили. Вот зачем.

– Так, значит, вы прибыли в Лондон вчера и сразу же отправились в магазин за ботинками?

– Мне много чего пришлось купить. Доктор Мортимер меня повел. Видите ли, раз я теперь сквайр, надо и одеваться прилично, а то я у себя на Западе привык ходить в чем попало. Купил, кроме всего прочего, и коричневые ботинки, шесть долларов отдал, и вот одного уже нет, даже поносить не успел.

– Кража как будто совершенно бессмысленная, – заметил Холмс. – Признаюсь, я склонен присоединиться к доктору Мортимеру: ботинок скоро найдется.

– Ну вот, джентльмены, – решительно заявил баронет, – я вроде бы выложил все то немногое, что знаю. Пришло время вам исполнить обещание и рассказать подробно, в чем дело и чего нам ждать дальше.

– Вполне разумно, – согласился Холмс. – Доктор Мортимер, думаю, лучше всего будет, если вы сейчас изложите историю, которую мы с Ватсоном уже слышали.

Дождавшись разрешения, наш ученый приятель извлек из кармана тот же манускрипт и повторил свой вчерашний рассказ. Сэр Генри Баскервиль весь обратился в слух и только время от времени изумленно восклицал.

– Похоже, наследство мне досталось вместе с проклятием, – заключил он, когда пространный рассказ был окончен. – Конечно, я еще в раннем детстве слышал о собаке. Любимая семейная байка, но я никогда не принимал ее всерьез. Что до смерти дяди… у меня в голове все перемешалось – и ничего пока не понять. Сдается мне, вы и сами не знаете, к кому тут обращаться: к полиции или к священнику.

– Так оно и есть.

– А в придачу этот случай с письмом, которое я получил в отеле. Наверно, оно тоже часть этой истории.

– И судя по нему, кто-то лучше нас знает, что творится на верещатниках, – сказал доктор Мортимер.

– И этот кто-то желает вам добра, – добавил Холмс, – иначе зачем ему предупреждать об опасности?

– А может, кому-то нужно напугать меня, чтобы я не ехал в Баскервиль-Холл?

– Да, это тоже возможно. Премного обязан вам, доктор Мортимер, за очень интересную и неоднозначную загадку. Но прежде всего, сэр Генри, нам надо решить практический вопрос: стоит ли вам ехать в Баскервиль-Холл.

– А почему бы нет?

– Не исключено, что там опасно.

– И кого мне опасаться: людей или семейного проклятия?

– Это нам и нужно выяснить.

– О чем бы ни шла речь, мой ответ будет таков: ни один дьявол из преисподней, мистер Холмс, и ни один человек не помешает мне вернуться в дом моих пращуров, и от этого решения я не отступлюсь. – Сэр Генри сдвинул черные брови и побагровел. Было заметно, что последний представитель рода Баскервилей в полной мере унаследовал их горячий нрав. – Правда, у меня не было времени обдумать все, что вы сказали, – добавил он. – С налету все понять и решить – это мало кому под силу. Мне надо побыть одному и подумать. Смотрите, мистер Холмс, сейчас уже половина двенадцатого, и я возвращаюсь к себе в отель. Не могли бы вы с вашим другом доктором Ватсоном в два прийти к нам на ланч? Тогда я смогу сказать, как ко всему этому отношусь.

– Вам это удобно, Ватсон?

– Вполне.

– Тогда ждите нас к ланчу. Распорядиться о кэбе?

– Лучше будет пройтись пешком, а то у меня из-за этой истории нервы на взводе.

– С удовольствием составлю вам компанию, – подхватил спутник сэра Генри.

– Тогда встречаемся в два. До свидания, приятного утра.

С лестницы донеслись шаги, хлопнула входная дверь. В тот же миг Холмс преобразился: место вялого мечтателя занял человек действия.

– Быстро, Ватсон, надевайте шляпу и ботинки! Нельзя терять ни секунды!

Холмс метнулся к себе в комнату и выскочил оттуда уже не в халате, а в сюртуке. Скатившись по лестнице, мы выбежали на улицу. Доктор Мортимер и Баскервиль не успели скрыться из виду; их спины мы заметили в двух сотнях ярдах по направлению к Оксфорд-стрит.

– Догнать их и остановить?

– Ни в коем случае, мой дорогой Ватсон. Ваша компания меня более чем устраивает, если, конечно, вы ничего не имеете против моей. Наши приятели поступили мудро: таким утром приятно прогуляться.

Холмс ускорил шаги, и расстояние до сэра Генри и доктора Мортимера сократилось примерно наполовину. Далее мы, все в той же сотне ярдов, последовали за ними сначала по Оксфорд-стрит и затем по Риджент-стрит. Когда наши приятели остановились поглазеть на витрину магазина, Холмс сделал то же самое. Мгновение спустя мой друг радостно вскрикнул, и, проследив за его острым взглядом, я заметил, как медленно тронулся с места двухколесный экипаж, задержавшийся было у противоположного тротуара.

– Вот кто нам нужен, Ватсон! Идемте! Надо, по крайней мере, хорошо его разглядеть.

В боковом окошке кэба я заметил пышную черную бороду и пару глаз, смеривших нас пронзительным взглядом. Тотчас открылся люк в крыше, пассажир крикнул что-то кучеру, и кэб с бешеной скоростью понесся по Риджент-стрит. Холмс стал осматриваться в поисках другого кэба, но ни одного свободного ему не попалось. Тогда Холмс очертя голову пустился прямо посреди улицы в пешую погоню, но время было упущено, экипаж уже скрылся из вида.

– Ну вот! – раздраженно бросил запыхавшийся, бледный от досады Холмс, вынырнув из водоворота уличного движения. – Вот так невезение, да еще и глупость в придачу! Ватсон, Ватсон, если вы честный человек, вы не умолчите в своих заметках об этом эпизоде: моя карьера не состоит из сплошных успехов!

– Кто это был?

– Понятия не имею.

– Соглядатай?

– Судя по тому, что мы услышали, за Баскервилем с того самого часа, как он прибыл в Лондон, неотступно наблюдают. Иначе откуда кто-то так скоро прознал, что остановился он именно в отеле «Нортамберленд»? Я решил, что если за Баскервилем следили в первый день, то могут следить и на следующий. Вы, наверно, заметили, что я дважды подходил к окну, пока доктор Мортимер зачитывал легенду?

– Да, помню.

– Я высматривал на улице зевак, но ни один мне не попался на глаза. Мы, Ватсон, имеем дело с неглупым человеком. В этой истории все неспроста, и, хотя мне пока непонятно, столкнулись мы с доброжелателем или, напротив, с врагом, я чую чье-то сознательное, продуманное вмешательство. Когда наши приятели вышли за порог, я тут же поспешил следом, чтобы посмотреть, кто их тайно сопровождает. Но он хитер, следит не пешком, а в кэбе. Может плестись сзади, а может промчаться мимо, так что они не разглядят. И еще этот метод хорош тем, что не страшно отстать, если они тоже возьмут кэб. Впрочем, имеется и один вполне очевидный недостаток.

– Соглядатай зависит от кэбмена.

– Именно.

– Жаль, что мы не заметили номер!

– Дорогой Ватсон, при всей моей бестолковости, как вы могли такое обо мне подумать? Пожалуйста: две тысячи семьсот четыре. Только пока что он бесполезен.

– Не представляю себе, что еще вы могли предпринять.

– Заметив кэб, я должен был тут же повернуть в противоположном направлении. Тогда бы я смог не торопясь взять другой кэб и, выдерживая дистанцию, последовать за первым, а еще лучше поспешить прямиком к отелю «Нортамберленд» и караулить там. Дождавшись, когда наш неизвестный сопроводит Баскервиля в отель, мы бы взяли игру в свои руки и выяснили, куда направляется сам соглядатай. Однако же мы проявили неосмотрительность, которой незамедлительно воспользовался наш противник, выдали себя и потеряли след.

Занятые этим разговором, мы медленно брели по Риджент-стрит, меж тем как доктор Мортимер со своим спутником давно скрылся из виду.

– Нет никакого смысла за ними следовать, – проговорил Холмс. – «Хвост» исчез и больше не вернется. Нужно обдумать, какие у нас остаются на руках карты, и приступить к новой игре. Вы запомнили человека из кэба?

– Только бороду.

– Я тоже… из чего следует, что она, скорее всего, фальшивая. Умному человеку, когда он выполняет столь деликатное поручение, борода требуется только для маскировки. За мной, Ватсон!

Холмс свернул в окружную курьерскую контору, где его тепло приветствовал управляющий.

– А, Уилсон, вижу, вы не забыли небольшое дельце, которое я, по счастью, помог вам уладить?

– Как же, сэр, не забыл. Вы спасли мое доброе имя, а может быть, и жизнь.

– Ну-ну, дружище, вы преувеличиваете. Помнится, Уилсон, среди ваших подчиненных есть парнишка по фамилии Картрайт, который выказал некоторые способности во время того расследования?

– Да, сэр, он и сейчас у нас числится.

– Не могли бы вы его вызвать? Спасибо. И будьте добры, разменяйте мне пятифунтовую банкноту.

На вызов управляющего явился парнишка лет четырнадцати с приятным смышленым лицом. В его взгляде, устремленном на знаменитого сыщика, читалось почтительное восхищение.

– Дайте мне справочник по гостиницам, – попросил Холмс. – Спасибо! Смотрите, Картрайт, вот названия двадцати трех гостиниц, которые расположены вблизи Чаринг-Кросс. Видите?

– Да, сэр.

– Вы обойдете по очереди их все.

– Да, сэр.

– Для начала вы каждому швейцару дадите по шиллингу. Вот вам двадцать три шиллинга.

– Да, сэр.

– Скажете, что вам нужно просмотреть вчерашний мусор. Мол, важная телеграмма была отправлена не по тому адресу и вы ее ищете. Понятно?

– Да, сэр.

– На самом деле вы будете искать внутреннюю страницу «Таймс» с прорезями, которые сделаны ножницами. Вот вам «Таймс». Вот эта страница. Ее нетрудно узнать, правда?

– Да, сэр.

– Швейцары направят вас к рассыльным, которым вы тоже дадите по шиллингу. Вот еще двадцать три шиллинга. Наверняка в двадцати гостиницах вам сообщат, что вчерашний мусор сожгли или увезли. В остальных трех вам покажут кучу бумаги, и вы ее перероете, чтобы найти нужную страницу. Шансов у вас немного. Вот на всякий случай еще десять шиллингов. До вечера пошлете мне на Бейкер-стрит телеграмму с отчетом. А теперь, Ватсон, нам остается только запросить по телеграфу фамилию кэбмена под номером две тысячи семьсот четыре. Потом, чтобы заполнить время до ланча в отеле, заглянем на Бонд-стрит в какую-нибудь из картинных галерей.

Глава V

Три оборванные нити

Шерлок Холмс обладал удивительной способностью при желании полностью отрешаться от текущих дел. Необычное расследование, нам порученное, на два часа оказалось забытым: Холмс ушел в созерцание картин современных бельгийских художников. По пути из галереи в отель «Нортамберленд» он говорил только об искусстве, хотя представления о нем имел самые примитивные.

– Сэр Генри Баскервиль ждет наверху, – сообщил портье. – Он просил сразу проводить вас к нему.

– Не возражаете, если я загляну в книгу записи постояльцев? – спросил Холмс.

– Нисколько.

В книге после Баскервиля было отмечено две фамилии: Теофилус Джонсон с семейством, из Ньюкасла, и миссис Олдмор с горничной, из Хай-Лодж, в Олтоне.

– Наверняка это тот Джонсон, с которым я знаком, – заметил Холмс, обращаясь к носильщику. – Адвокат, волосы седые, прихрамывает?

– Нет, сэр, это мистер Джонсон – владелец угольной шахты. Очень подвижный джентльмен, не старше вас.

– Насчет его занятий вы, верно, ошибаетесь?

– Нет, сэр! Он останавливается у нас уже не первый год, и мы его хорошо знаем.

– Тогда все понятно. А вот насчет миссис Олдмор; вроде бы помнится фамилия. Простите мое любопытство, но часто бывает: ищешь одного знакомого – и тут же натыкаешься на другого.

– Леди со слабым здоровьем, сэр. Ее супруг – бывший мэр Глостера. Всегда селится у нас, когда бывает в Лондоне.

– Спасибо; боюсь, не имею чести быть с ней знакомым. Эти расспросы, Ватсон, помогли нам выяснить один важный факт, – продолжил Холмс вполголоса, когда мы поднимались по лестнице. – Теперь мы уверены в том, что те, кто интересуется нашим приятелем Баскервилем, не стали снимать номер в том же отеле, что и он. Выходит, они с него не спускают глаз, но не хотят попадаться ему на глаза. Факт, говорящий о многом.

– О чем же?

– О том… Эй, дружище, да что тут такое творится?

На верхней площадке лестницы мы столкнулись с сэром Генри Баскервилем. Багровый от гнева, он сжимал в руке старый грязный ботинок. Вначале он только разевал рот, но, когда вернул себе дар речи, его американский выговор сделался еще заметнее, чем утром.

– Да что они тут, за идиота меня держат? – закричал он. – Но только со мной этот номер не пройдет, не на того напали! Черт, если этот парень не найдет мой ботинок, пусть пеняет на себя! Нет, я не против шуток, мистер Холмс, но надо же меру знать.

– Все еще разыскиваете свой ботинок?

– Да, сэр, и найду, чего бы это мне ни стоило.

– Но вы говорили, он был новый и коричневый?

– Да. А теперь пропал старый, черный.

– Что? Неужели?..

– Ужели-ужели. У меня было всего три пары: новые коричневые, старые черные и лаковые, которые сейчас на мне. Вчера ночью кто-то стащил коричневый, а сегодня – черный! Говори, принес? Хорош уже стоять и молчать!

На месте действия появился встревоженный слуга-немец.

– Нет, сэр. Я обошел весь отель, но о ботинке ни слуху ни духу.

– Вот что: если до захода солнца мне не вернут мой ботинок, я вызову управляющего и скажу, что съезжаю.

– Мы найдем ботинок, сэр, даю слово. Только потерпите немного.

– Уж постарайтесь, потому что я не буду дожидаться, пока у меня в этом разбойничьем вертепе утащат последнее. Простите, мистер Холмс, что всполошил вас из-за такого пустяка…

– Думаю, тут есть из-за чего всполошиться.

– Так вы что – относитесь к этому серьезно?

– Чем вы объясняете эту пропажу?

– А чем ее объяснишь? Дикость какая-то, первый раз в жизни со мной такое.

– Может, и дикость… – протянул Холмс.

– А сами вы что думаете?

– Пока не стану утверждать, будто мне все понятно. Ваш случай не из простых, сэр Генри. Если рассматривать его вместе со смертью вашего дядюшки, то не уверен, что припомню второй такой в своей практике, а она охватывает пять сотен дел, считая только важные. Но у нас в руках несколько нитей, и, скорее всего, какая-нибудь из них приведет к истине. Быть может, мы зря потеряем время, прослеживая ложную, но рано или поздно непременно нападем на ту, которая нужна.

За приятным ланчем мы почти не упоминали дело, ради которого собрались. И лишь когда мы перешли в гостиную при номере, Холмс спросил Баскервиля, что он намерен делать.

– Я отправляюсь в Баскервиль-Холл.

– Когда?

– В конце недели.

– В целом я считаю это мудрым решением, – кивнул Шерлок Холмс. – Многое указывает на то, что в Лондоне за вами следят, но среди миллионного населения города нелегко будет обнаружить этих людей и узнать, что они замыслили. Если у них недобрые намерения, вдруг они на вас нападут, а мы не сможем им помешать. Известно ли вам, доктор Мортимер, что этим утром за вами следили от самого моего дома?

Доктор Мортимер вздрогнул:

– Следили? Кто?

– Этого я, к сожалению, сказать не могу. Есть ли среди ваших соседей и знакомых в Дартмуре мужчина с окладистой черной бородой?

– Нет… хотя, дайте подумать… Есть. Бэрримор, дворецкий сэра Чарльза, у него окладистая черная борода.

– И где Бэрримор сейчас?

– Присматривает за Холлом.

– Не помешает знать точно. А то вдруг его каким-то образом занесло в Лондон.

– Но как это узнать?

– Дайте мне телеграфный бланк. «Все ли готово к приезду сэра Генри?» Годится. Адресуйте мистеру Бэрримору, Баскервиль-Холл. Где ближайшая телеграфная контора? Гримпен? Очень хорошо, отправим второе сообщение начальнику почтового отделения в Гримпене: «Телеграмму мистеру Бэрримору вручить в собственные руки. Если он отсутствует, пожалуйста, верните по адресу: сэру Генри Баскервилю, отель „Нортамберленд“». Таким образом мы еще до вечера будем знать, находится ли Бэрримор на своем посту в Девоншире.

– Точно, – согласился Баскервиль. – Кстати, доктор Мортимер, а кто он такой, этот Бэрримор?

– Сын прежнего управляющего, уже покойного. Четвертое поколение Бэрриморов служит в Баскервиль-Холле. Насколько мне известно, он сам и его жена – вполне уважаемые люди.

– Но конечно, – вмешался Баскервиль, – пока в Холле отсутствуют хозяева, у слуг есть прекрасное жилье и нет никаких обязанностей.

– Это верно.

– Бэрримору что-нибудь досталось по завещанию сэра Чарльза?

– Ему и его жене было завещано по пятьсот фунтов.

– Ха! Они об этом знали?

– Да, сэр Чарльз любил поговорить о своих распоряжениях на случай смерти.

– Это очень любопытно.

– Надеюсь, – заволновался доктор Мортимер, – вы не станете подозревать каждого, кто получил наследство от сэра Чарльза, он ведь и мне оставил тысячу фунтов.

– В самом деле? А кому еще?

– Многим частным лицам достались небольшие суммы, и крупные деньги пошли на благотворительность. Все остальное отошло сэру Генри.

– И во сколько это остальное оценивается?

– Семьсот сорок тысяч фунтов.

Холмс удивленно поднял брови:

– Понятия не имел, что речь идет о таких огромных деньгах.

– Все знали, что сэр Чарльз состоятелен, но что он настолько богат, выяснилось лишь после того, как мы просмотрели его ценные бумаги. Общая стоимость наследства приближается к миллиону.

– Бог мой! Когда на кону такая ставка, кто-то может затеять отчаянную игру. И еще вопрос, доктор Мортимер. Если – уж простите мне это неприятное предположение – с нашим юным другом что-то случится, кто унаследует поместье?

– Поскольку Роджер Баскервиль, младший брат сэра Чарльза, умер холостяком, наследство отойдет дальним родственникам, Десмондам. В Уэстморленде живет Джеймс Десмонд, пожилой священник.

– Спасибо. Очень интересные сведения. Вы знакомы с мистером Джеймсом Десмондом?

– Да, он однажды приезжал в гости к сэру Чарльзу. Почтенный человек, ведет праведную жизнь. Помню, сэр Чарльз настоятельно предлагал ему любую помощь, а он отказался.

– И этот непритязательный человек станет наследником многотысячного состояния сэра Чарльза?

– Поместье унаследует именно он, потому что оно заповедное. Деньги тоже достанутся мистеру Десмонду, если теперешний владелец не распорядится иначе, ведь он вправе поступать, как ему угодно.

– Вы уже составили завещание, сэр Генри?

– Нет, мистер Холмс, не успел. Мне только вчера рассказали, как обстоят дела. Но сдается мне, деньги не следует отделять от титула и поместья. Так полагал мой несчастный дядя. Как собственнику восстановить былой блеск семейства Баскервиль, если у него не будет денег, чтобы содержать имение? Дом, земля и доллары должны быть в одних и тех же руках.

– Именно так. Что ж, сэр Генри, я согласен: вам следует без промедления отправиться в Девоншир. Есть лишь одно обстоятельство, о котором мне нужно позаботиться. Вам нельзя ехать одному.

– Со мной возвращается доктор Мортимер.

– Доктор Мортимер должен заботиться о своих пациентах, а кроме того, он живет в нескольких милях от Баскервиль-Холла. При всем желании он не сможет вам помогать. Нет, сэр Генри, вам необходим надежный спутник, который всегда будет рядом.

– Неужели вы сами поедете со мной, мистер Холмс?

– Если обстоятельства того потребуют, я постараюсь прибыть лично, однако поймите, я веду обширную практику, меня со всех сторон осаждают клиенты. Уехать из Лондона на неопределенное время я не могу. У меня на руках дело о шантаже: позор грозит одному из самых уважаемых имен в Англии и только я могу предотвратить безобразный скандал. Как видите, не может быть и речи о том, чтобы я удалился в Дартмур.

– Тогда кого вы мне порекомендуете?

Холмс тронул меня за рукав:

– Если мой друг согласится вас сопровождать, вы обретете в его лице самого надежного защитника. Поверьте, уж я-то знаю, о чем говорю.

Предложение застало меня врасплох, но Баскервиль, не оставив мне времени на ответ, принялся благодарно трясти мою руку.

– Вы ужасно добры, доктор Ватсон. Вы ведь все знаете и про меня, и про эту историю – не меньше, чем я сам. Если вы согласитесь поехать в Баскервиль-Холл и побыть там со мной, я этого никогда не забуду.

Меня всегда манили приключения, а кроме того, я был польщен словами Холмса и радостью баронета, когда меня предложили ему в спутники.

– Поеду с удовольствием, – кивнул я. – Думаю, так я употреблю время с наибольшей пользой.

– И вы станете подробно извещать меня обо всем, – сказал Холмс. – Когда придет решительный момент – а это случится непременно, – я укажу вам, как действовать. Полагаю, к субботе вы успеете подготовиться?

– А доктору Ватсону суббота подойдет?

– Вполне.

– Тогда, если ничто не вмешается в ваши планы, в субботу мы явимся на вокзал Паддингтон к поезду, который отбывает в половине одиннадцатого.

Мы уже встали, но тут Баскервиль с возгласом торжества нырнул в угол комнаты и извлек из-под шкафчика коричневый ботинок.

– Пропажа нашлась! – воскликнул он.

– Вот бы и со всеми нашими загадками разобраться так же просто! – промолвил Шерлок Холмс.

– Однако же это очень странно, – вставил доктор Мортимер. – До ланча я самым тщательным образом обыскал всю комнату.

– Я тоже, – подхватил Баскервиль. – Проверил каждый дюйм.

– Тогда ботинка не было.

– В таком случае его принес служитель, пока мы закусывали.

Послали за немцем-слугой, но тот заявил, что ничего не знает. Дальнейшие расспросы тоже не помогли прояснить дело. Стремительная череда незначительных и, по-видимому, бессмысленных загадок продолжилась еще одной. Помимо жуткой истории, приведшей к смерти сэра Чарльза, мы столкнулись с целым рядом необъяснимых событий, причем пришлись они на два последних дня: письмо с газетными вырезками, чернобородый шпион в кэбе, пропажа нового коричневого ботинка, пропажа старого черного ботинка, а теперь возвращение коричневого. Пока мы ехали на Бейкер-стрит, Холмс не проронил ни слова, и по его сдвинутым бровям и напряженному выражению лица я догадывался, что он тоже изобретает схему, в которую можно было бы уложить все эти странные и на первый взгляд не связанные между собой эпизоды. Весь день до позднего вечера он провел за размышлениями, не выпуская изо рта трубки.

Перед обедом пришло две телеграммы. В одной было сказано: «Только что узнал: Бэрримор в Холле. БАСКЕРВИЛЬ».

Во второй: «Как было велено, обошел двадцать три отеля, но, к сожалению, изрезанной страницы „Таймс“ не обнаружил. КАРТРАЙТ».

– Вот вам две нити из тех, что у меня были, Ватсон. Ничто так не вдохновляет, как дело, в котором все время натыкаешься на препятствия. Нужно поискать другой след.

– У нас еще есть кэбмен, который вез соглядатая.

– Именно. Я послал телеграмму с просьбой посмотреть в официальной книге записей его имя и адрес. Не удивлюсь, если это как раз и явился ответ на мой запрос.

Звонок колокольчика возвестил, однако, о еще большей удаче. Дверь отворилась, и на порог ступил простецкого вида парень, не иначе как сам кэбмен.

– Мне сообщили из главной конторы, что джентльмен, живущий по этому адресу, разыскивает номер две тысячи семьсот четыре, – заговорил он. – Я правлю кэбом уже семь лет – и ни единой жалобы не слышал. Поэтому и отправился из Ярда прямиком к вам – спросить у вас самого, что вы против меня имеете.

– Ровно ничего, любезный, – ответил Холмс. – Напротив, я заплачу вам полсоверена, если вы дадите ясный ответ на мои вопросы.

– Удачный мне выдался денек! – ухмыльнулся кэбмен. – Что вы хотите знать, сэр?

– Для начала ваше имя и адрес, вдруг вы мне еще понадобитесь.

– Джон Клейтон, Терпи-стрит, три, Боро. Кэб от компании «Шиплиз-Ярд», у станции Ватерлоо.

Шерлок Холмс сделал заметку.

– А теперь, Клейтон, расскажите мне все о пассажире, который этим утром в десять наблюдал за моим домом, а потом следовал за двумя джентльменами по Риджент-стрит.

На лице кэбмена выразились удивление и некоторая растерянность.

– Вижу, от вас ничего не утаишь, вы и так знаете все, что знаю я. По правде, этот джентльмен сказал, что он сыщик и велел держать язык за зубами.

– Любезный, дело нешуточное, и вам может не поздоровиться, если вы вздумаете что-то от меня скрывать. Говорите, он представился сыщиком?

– Да.

– Когда он это сказал?

– Когда высаживался.

– Что-нибудь еще он говорил?

– Да, назвал свое имя.

Холмс бросил на меня торжествующий взгляд.

– Вот как, назвал свое имя? Неосмотрительно с его стороны. И как его зовут?

– Его зовут, – сказал кэбмен, – мистер Шерлок Холмс.

Никогда прежде я не видел своего друга таким растерянным. На миг он застыл в изумлении, но затем расхохотался.

– Укол засчитан, Ватсон, – не отвертишься! Эта рапира не уступает моей ни в быстроте, ни в гибкости. На сей раз он одолел меня играючи. Значит, назвался Шерлоком Холмсом?

– Да, сэр, так и назвался.

– Блестяще! Расскажите, где вы его посадили и как ехали.

– Он меня кликнул на Трафальгар-сквер в половине десятого. Сказал, он сыщик, и посулил две гинеи за то, чтобы я весь день точно исполнял его указания и не задавал лишних вопросов. Само собой, я был не против. Сперва мы ждали у отеля «Нортамберленд», пока оттуда не вышли двое джентльменов. Они сели в кэб и поехали, мы за ними. Остановились они где-то тут.

– У этих самых дверей, – вставил Холмс.

– Ну, в этом я не уверен, но вот мой пассажир наверняка сказал бы в точности. Мы встали чуть дальше по улице и прождали полтора часа. Наконец те самые джентльмены вышли и зашагали пешком, а мы отправились следом по Бейкер-стрит и по…

– Знаю, – перебил его Холмс.

– Проехали три четверти Риджент-стрит, и тут мой джентльмен откидывает люк и кричит мне гнать во весь опор к вокзалу Ватерлоо. Подхлестнул я кобылу, и десяти минут нам хватило с лихвой. Пассажир честь по чести заплатил мне две гинеи и пошел на платформу. Но напоследок обернулся и говорит: «Вам, наверное, любопытно, кого же вы везли. Я – мистер Шерлок Холмс». Так и получилось, что я узнал его имя.

– Понятно. И больше вы его не видели?

– После вокзала – ни разу.

– И как он выглядел, этот мистер Шерлок Холмс?

Кэбмен почесал в затылке.

– Трудный это вопрос. Лет ему вроде около сорока, рост средний – короче вас, сэр, дюйма на два-три. Одет щеголем, черная борода лопатой, лицо бледное. Больше вроде и сказать нечего.

– Цвет глаз?

– Не разглядел.

– Что-нибудь еще припоминаете?

– Нет, сэр, ничего.

– Тогда держите свои полсоверена. Будут еще сведения – получите столько же. Доброй ночи!

– Благодарствую, сэр, и доброй ночи!

Джон Клейтон удалился довольный, а Холмс пожал плечами и грустно улыбнулся.

– Вот и третья наша нить оборвана, придется начинать все сначала, – сказал он. – Каков шельмец! Он знал наш номер дома, знал, что сэр Генри Баскервиль явился ко мне за советом, заметил меня на Риджент-стрит, сообразил, что я запомнил номер кэба и отыщу кучера, – и подготовил для меня это дерзкое послание. Поверьте, Ватсон, на сей раз мы столкнулись с достойным противником. В Лондоне он поставил мне шах и мат. Надеюсь, вам в Девоншире повезет больше. Но мне становится тревожно.

– Из-за чего?

– Из-за того, что вас туда посылаю. Нехорошее это дело, Ватсон, нехорошее и опасное. Чем больше о нем думаю, тем меньше оно мне нравится. Да, дорогой друг, можете смеяться, но, клянусь, у меня гора с плеч свалится, когда вы целым и невредимым вернетесь на Бейкер-стрит.

Глава VI

Баскервиль-холл

Сэр Генри Баскервиль с доктором Мортимером в назначенный день оказались готовы, и мы, как было условлено, выехали в Девоншир. Мистер Шерлок Холмс по дороге на вокзал снабдил меня напоследок советами и указаниями:

– Мне хочется, Ватсон, чтобы вы судили независимо, а потому я не стану делиться с вами своими теориями и подозрениями. От вас требуется только как можно полнее описывать факты, а теории – это мое дело.

– Какого рода факты? – спросил я.

– Все, что, по-видимому, имеет хотя бы косвенное отношение к нашему делу. В первую очередь извещайте меня о том, как у юного Баскервиля будут складываться отношения с соседями, а также обо всех новых подробностях, касающихся смерти сэра Чарльза. В последние дни я и сам наводил справки, но, боюсь, безрезультатно. Выяснилось только одно обстоятельство: непосредственный наследник, мистер Джеймс Десмонд, – милейший пожилой джентльмен, а следовательно, причину несчастий нужно искать не в нем. Думается, мы можем не брать его в расчет. Остается ближайшее окружение сэра Генри Баскервиля, его соседи по вересковой пустоши.

– Не стоит ли нам для начала избавиться от четы Бэрримор?

– Ни в коем случае. Это было бы колоссальной ошибкой. Если они невиновны, вы совершите злостную несправедливость, а если виновны – лишите себя возможности доказать их вину. Нет-нет, пусть остаются в списке подозреваемых. Кроме того, если не ошибаюсь, имеется еще конюх из Холла. Двое фермеров с верещатников. Наш приятель доктор Мортимер – честный человек, как я считаю; также его жена, о которой мы не знаем ничего. Натуралист Стейплтон и его сестра – по слухам, привлекательная молодая особа. Мистер Фрэнкленд из Лафтер-Холла – еще один неизвестный фактор – и пара других соседей. Всем этим людям нужно будет уделить особое внимание.

– Сделаю все, что в моих силах.

– Полагаю, оружием вы запаслись?

– Да, я решил, что оно нелишнее.

– Очень даже. Ни днем ни ночью не расставайтесь с револьвером и все время будьте бдительны.

Наши друзья уже приобрели места в купе первого класса и ждали нас на платформе.

– Нет, новостей никаких, – отозвался доктор Мортимер на вопрос Холмса. – Но могу поручиться, что в последние два дня за нами никто не следил. На улице мы были настороже и непременно заметили бы слежку.

– Полагаю, поодиночке вы не выходили?

– Единственное исключение – вчера. Бывая в Лондоне, я обычно выделяю целый день для увеселений и в этот раз посетил музей при Коллегии хирургов.

– А я пошел в парк – на людей поглядеть, – сообщил Баскервиль. – Но ничего страшного с нами не случилось.

– И все же вы поступили легкомысленно. – Холмс покачал головой. – Прошу, сэр Генри, не расхаживайте в одиночку. Это может плохо кончиться. Вы нашли свой второй ботинок?

– Нет, сэр, он пропал с концами.

– Ну да. Очень интересно. Ладно, счастливого пути, – произнес Холмс, когда поезд тронулся. – Не забывайте, сэр Генри, слова из старинной легенды, которую нам прочитал доктор Мортимер: не приближайтесь к пустоши в ночные часы, когда там пробуждаются силы зла.

Когда платформа осталась далеко позади, я оглянулся: Холмс застыл в мрачной неподвижности, провожая нас взглядом.

Поездка оказалась скоротечной и приятной; я использовал ее, чтобы покороче сойтись со своими спутниками, а также поиграть со спаниелем доктора Мортимера. За два-три часа бурая земля покраснела, кирпичные дома сменились каменными, там и сям стали попадаться окруженные живыми изгородями пастбища с рыжими коровами; изобильные травы и более пышная растительность свидетельствовали о том, что почва здесь плодороднее, хотя климат влажнее. Молодой Баскервиль неотрывно глядел в окно и радостно вскрикивал, узнавая знакомые приметы девонширского пейзажа.

– Где только я не побывал, доктор Ватсон, с тех пор, как отсюда уехал, но не встречал земель, которые шли бы в сравнение с этими.

– А я не встречал девонширца, который не превозносил бы до небес свою родину, – заметил я.

– Дело не только в принадлежности к графству, но и в человеческой породе, – сказал доктор Мортимер. – Взгляните на нашего друга: круглая черепная коробка кельта, внутри которой кельтская восторженность и привязчивость. Бедный сэр Чарльз был обладателем головы очень редкого типа – наполовину кельтского, наполовину ивернийского. Но вы ведь в последний раз видели Баскервиль-Холл совсем мальчишкой?

– Когда умер отец, я был подростком, и Холл мне видеть не довелось, потому что мы жили в домике на южном побережье. Оттуда я уехал прямо в Америку, к одному другу. Говорю же – я знаю не больше, чем доктор Ватсон, и мне ужасно любопытно посмотреть на верещатники.

– В самом деле? Тогда считайте, что ваше желание уже исполнено: вот она, вересковая пустошь. – Доктор Мортимер указал в окно поезда.

За зелеными квадратами полей и изогнутой полосой леса высился в отдалении серый меланхолический холм со странной зубчатой вершиной – подернутый дымкой, как сонная фантазия. Баскервиль не сводил с него глаз, и я читал на его взволнованном лице, как много значит для него это зрелище, эта первая встреча с местностью, где его предки так долго были хозяевами и оставили по себе столь глубокий след. Вот он, в углу обычного купе, и, несмотря на его твидовый костюм и американский акцент, я, как никогда, ясно осознавал, разглядывая смуглые выразительные черты, что вижу истинного потомка протяженной династии аристократов с горячей кровью и властным нравом. Гордость, отвага и сила угадывались за этими густыми бровями, подрагивающими ноздрями, большими глазами орехового оттенка. И если на этой зловещей пустоши нас поджидал опасный враг, рядом со мной, по крайней мере, находился товарищ, на которого можно положиться в рискованном приключении.

Поезд затормозил у полустанка, и мы вышли. За низкой беленой изгородью ждала линейка, запряженная парой кобов[11]. Наш приезд, очевидно, был большим событием: начальник станции и носильщики толпой устремились к нам, чтобы взять багаж. Это было милое и невзыскательное сельское местечко, но меня удивило, что у ворот маячили двое мужчин в темной униформе, с карабинами, по виду военные, которые проводили нас пристальными взглядами. Кучер, скрюченный коротышка с грубым лицом, приветствовал сэра Генри Баскервиля, и мы резво покатили по широкой белой дороге. По обе стороны волнами простирались пастбища, из-за густой листвы выглядывали остроконечные старинные дома, но по ту сторону этой мирной, залитой солнцем картины темным силуэтом на фоне вечереющего небосклона изгибалась длинная и мрачная полоса вересковой пустоши, по которой были разбросаны зубчатые, зловещего вида холмы.

Линейка свернула на боковую дорогу, и мы покатили вверх по вековым, прорытым бесчисленными колесами колеям, меж высоких обочин, поросших влажным после дождя мхом и сочным листовником. В закатных лучах мелькали вспышки красновато-коричневого орляка и крапчатой ежевики. Мы пересекли узкий гранитный мостик и продолжили подъем по краю шумного потока, который, с пеной и ревом, бежал среди серых валунов. Ручей, а вместе с ним и дорога, вились по дну долины, в плотном окружении елей и карликовых дубов. При каждом повороте Баскервиль изумленно вскрикивал, жадно осматривался и сыпал вопросами. Он замечал красоту во всем подряд, мне же виделся в пейзаже оттенок меланхолии, ясные признаки того, что год клонится к исходу. Желтые листья устилали дорогу, слетали нам на голову. Грохот колес стихал, когда мы въезжали в кучи гниющей растительности, и слишком уж печальными казались мне дары, брошенные Природой под колеса кареты, в которой возвращался домой наследник Баскервиль-Холла.

– Эй, что это? – вскрикнул доктор Мортимер.

Перед нами высился изогнутый, одетый вереском склон. Вершину венчал, застыло и четко, как конная статуя на пьедестале, верховой военный. Сумрачный и суровый, с ружьем на изготовку, он следил за дорогой.

– В чем дело, Перкинс? – спросил доктор Мортимер.

Кучер обернулся:

– Из Принстауна, сэр, сбежал каторжник. Он уже три дня в бегах, на всех дорогах и станциях выставлена стража, но о нем ни слуху ни духу. Местным фермерам от этого не по себе, сэр, такие вот дела.

– Но как я понимаю, за сведения полагается награда пять фунтов?

– Да, сэр, но что получишь награду – шансов мало, а вот что тебе перережут глотку – очень даже много. Дело в том, сэр, что это не какой-нибудь обычный преступник. Он ни перед чем не остановится.

– И кто он?

– Селден, сэр, ноттингхиллский убийца.

Этот случай был мне памятен: Холмса он заинтересовал, так как преступление принадлежало к числу самых зверских и жестокость убийцы не имела объяснения. Именно из-за этого беспричинного зверства суд усомнился во вменяемости Селдена, и он избежал смертного приговора. Линейка одолела подъем, и перед нами предстало необозримое пространство верещатников, усеянное кособокими остроконечными утесами и нагромождениями камней – торами и каирнами. Оттуда повеяло таким холодным ветром, что мы задрожали. Где-то на этой безлюдной равнине прятался, как дикий дверь в норе, выходец из ада, лелеявший злобные замыслы против всего человеческого рода, в котором ему не нашлось места. Этот штрих завершил гнетущую картину: бесплодная пустыня, пронизывающий ветер, сумеречное небо. Даже Баскервиль замолчал и плотнее закутался в пальто.

Плодородная земля осталась позади и внизу. Мы оглянулись: в косых лучах заката ручьи обратились в золотые нити, отблески играли на красноватой свежевспаханной почве, на опушках обширных лесных зарослей. Дорога становилась чем дальше, тем безотраднее, на высоких буро-оливковых склонах, ее обступавших, лежали гигантские валуны. Временами нам попадались домики, стены и крыши которых были сложены из камня, и ни одно вьющееся растение не смягчало их резкого контура. Внезапно перед нами возникла впадина в форме чаши, со скоплениями низкорослых дубов и елей, согнутых и перекрученных частыми бурями. Над деревьями торчали две высокие узкие башни. Кучер указал на них плеткой.

– Баскервиль-Холл, – объявил он.

Владелец Холла привстал; щеки его покраснели, глаза загорелись. Вскоре мы достигли ворот парка, представлявших собой фантастическое кружево из кованого железа; столбы по бокам, замшелые и потрепанные непогодой, были увенчаны геральдическим знаком Баскервилей – головой вепря. Сторожка из черного гранита стояла разрушенная, с обнаженными балками перекрытий, однако напротив высилось наполовину готовое новое здание – первый плод, который принесло южноафриканское золото сэра Чарльза.

Через ворота мы выкатили на аллею, где колеса снова замолкли на подстилке из опавших листьев, а над головой сомкнулся тенистый свод ветвей. Глядя в конец длинной темной аллеи на далекий призрачный дом, Баскервиль содрогнулся.

– Это было здесь? – спросил он вполголоса.

– Нет-нет, в тисовой аллее по ту сторону.

Молодой наследник мрачно огляделся:

– Неудивительно, что в таком месте дядю преследовали дурные предчувствия. Тут кто угодно струхнет. В ближайшие полгода я оснащу весь дом электрическими лампочками. Загорятся над парадной дверью Суон и Эдисон в тысячу свечей – будет совсем другая картина.

Аллея уперлась в обширную дерновую лужайку, и перед нами предстал дом. В сумеречном свете я разглядел его центр – тяжеловесное строение с выступающим крыльцом. Весь фасад был одет темным плющом, в котором там и сям были выстрижены просветы для окон и гербов. Над центральным блоком высились по бокам две одинаковые башни – старинные, зубчатые, пронизанные множеством бойниц. Справа и слева от башен простирались недавней постройки крылья из черного гранита. Из окон с массивными средниками струился тусклый свет, из высоких труб на крутой крыше поднимался единственный черный столб дыма.

– Добро пожаловать, сэр Генри! Добро пожаловать в Баскервиль-Холл!

С темного крыльца спустился высокий мужчина и открыл дверцу линейки. На желтом фоне дверного проема виднелся силуэт женщины. Она тоже сошла вниз и помогла мужчине выгрузить наш багаж.

– Вы не станете возражать, сэр Генри, если я прямиком поеду домой? – спросил доктор Мортимер. – Меня заждалась жена.

– Но вы ведь не откажетесь с нами пообедать?

– Простите, мне пора. Вероятно, и дела какие-то подоспели. Я бы мог показать вам дом, но Бэрримор с этим справится лучше. До свидания. Если я понадоблюсь, днем или ночью, не стесняйтесь, посылайте за мной немедленно.

Стук колес смолк в глубине аллеи, а мы с сэром Генри вошли в Холл, и за нами захлопнулась тяжелая дверь. Мы оказались в красивом помещении – просторном, с высоким потолком и мощными стропилами из почерневшего от времени дуба. В большом старомодном камине, за железной подставкой для дров, с треском полыхали поленья. Мы с сэром Генри протянули к огню озябшие в долгой дороге руки, а потом оглядели продолговатое окно со старинными витражами, дубовые панели, оленьи головы, гербы на стенах – в тусклом свете люстры все это было едва видно и не особенно веселило глаз.

– Все как я себе представлял, – проговорил сэр Генри. – Разве не так и должно выглядеть старинное фамильное гнездо? Подумать только: тот самый холл, где пять столетий жили мои предки! Даже робею, когда об этом думаю.

Пока он осматривался, его смуглое лицо осветилось мальчишеским восторгом. Он стоял под самой люстрой, но стены были одеты длинными тенями и над головой черным балдахином нависал мрак. К нам присоединился, покончив с багажом, Бэрримор. Со скромным видом хорошо вышколенного слуги он остановился напротив. Внешность его была очень приметна: высокий рост, исполненное достоинства красивое лицо, черная борода лопатой, бледная кожа.

– Желаете, сэр, чтобы обед был подан сразу же?

– Он готов?

– Будет готов с минуты на минуту, сэр. В ваших покоях есть горячая вода. Мы с женой будем рады, сэр Генри, остаться здесь до ваших распоряжений о переустройстве, однако скоро вы увидите, что при новых порядках штат понадобится значительно больший.

– Что за новые порядки?

– Я всего лишь подумал, сэр, что сэр Чарльз вел жизнь очень уединенную и мы вдвоем вполне справлялись с его хозяйством. Но вам, естественно, захочется больше общаться, поэтому работы в доме прибавится.

– Понимать вас так, что вы с женой хотите взять расчет?

– Лишь в том случае, сэр, если это не доставит вам неудобств.

– Но ведь уже несколько поколений вашей семьи состояли на службе в Холле? Мне не хотелось бы, едва приехав, разрывать старинные фамильные связи.

Я различил на бледном лице дворецкого признаки волнения.

– И мне этого не хотелось бы, сэр, и моей жене тоже. Но, говоря по правде, сэр, мы оба были очень привязаны к сэру Чарльзу, тяжело пережили его кончину и теперь все вокруг нам о нем напоминает. Боюсь, мы не сможем чувствовать себя в Баскервиль-Холле по-прежнему.

– Но что вы собираетесь делать?

– Не сомневаюсь, сэр, у нас получится обзавестись каким-нибудь собственным делом. Благодаря щедрости сэра Чарльза мы имеем на это средства. А теперь, сэр, мне, наверно, следует показать вам ваши покои.

Поверху старинный холл опоясывала галерея, обнесенная балюстрадой; к ней вела двойная лестница. Из центральной точки уходили в дальние концы дома два длинных коридора с дверями спален. Моя помещалась в том же крыле, что и спальня Баскервиля, в близком с ней соседстве. Отделка их относилась к куда более позднему времени, чем центральная часть дома; яркие обои и множество свечей помогли развеять гнетущее впечатление, сложившееся у меня сразу по прибытии.

Однако столовая, которая примыкала к холлу, была полна теней. Это была длинная комната, где для хозяйской семьи отвели помост, а места для вассалов располагались ступенькой ниже. В самом конце, наверху, находилась галерея для менестрелей. Над головой тянулись черные балки, в промежутках различался темный от копоти потолок. Комната, наверно, выглядела живее в старые времена, в сиянии факелов, при цветастом многолюдье и грубоватом веселье, но нынче, когда в кружке света под абажуром сидели всего лишь двое джентльменов в черных костюмах, разговор волей-неволей велся вполголоса и настроение царило унылое. На стенах неясно виднелся ряд предков в самом разнообразном платье, от рыцарей Елизаветинских времен до щеголей эпохи Регентства, и под их немыми взглядами делалось не по себе. Беседа не клеилась, и я почувствовал облегчение, когда обед кончился и мы перешли в заново отделанную бильярдную и закурили папиросы.

– Да уж, обстановка не из веселых, – заметил лорд Генри. – Приладиться, наверно, можно, но пока я чувствую себя немножко не в своей тарелке. Жить в таком доме совершенно одному – не удивляюсь, что у дяди шалили нервы. Ну ладно, если вы не против, давайте пораньше отправимся спать, а утром, быть может, жизнь предстанет в более радостном свете.

Прежде чем лечь, я раздвинул занавески и выглянул в окно. Оно выходило на лужайку перед парадной дверью. По ту сторону лужайки, в двух молодых рощицах, со свистом гулял набиравший силу ветер. Сквозь текучие рваные облака проглядывал полумесяц. В его холодном свете за деревьями виднелись прерывистые контуры утесов и протяженный изогнутый край унылой вересковой пустоши. Решив, что последние впечатления вечера ничуть не противоречат общей картине, я задернул занавеску.

Но оказалось, точка еще не была поставлена. Несмотря на усталость, сон не приходил, и я все ворочался и ворочался с боку на бок. Где-то вдалеке каждые четверть часа били колокола, но в остальном старый дом был объят мертвой тишиной. И вот внезапно в самый глухой час до моих ушей долетели ясно различимые, гулкие звуки. Ошибиться было невозможно: рыдала женщина, приглушенно и сдавленно, как плачут, когда не могут удержаться. Я сел в постели и прислушался. Плач доносился с близкого расстояния – определенно откуда-то из дома. Полчаса я напрягал слух, но не уловил больше ничего, кроме колокольного звона и шуршания плюща за окном.

Глава VII

Стейплтоны из Меррипит-Хауса

Погожее свежее утро отчасти помогло стереть из памяти мрачные и тусклые картины первого знакомства с Баскервиль-Холлом. Когда мы с сэром Генри завтракали, в высокие фигурные окна проникали солнечные лучи и пол столовой пестрел неяркими отблесками гербов, украшавших стекла. В золотистом свете темные панели блестели, как бронза; в голову не вмещалось, что это та самая комната, которая так испортила нам настроение накануне вечером.

– Пожалуй, дом тут ни при чем, виноваты мы сами, – предположил баронет. – Устали в пути, продрогли, а потому нам трудно было угодить. А нынче мы молодцом, вот и вокруг все повеселело.

– И все же дело не сводится к одному лишь воображению, – возразил я. – К примеру, не случилось ли вам ночью слышать чей-то плач, вроде бы женский?

– Забавно, мне и в самом деле почудилось в полусне что-то такое. Я подождал, все было тихо, и я решил, что это был сон.

– А я слышал совершенно отчетливо и не сомневаюсь: это плакала женщина.

– Давайте-ка прямо сейчас и наведем справки.

Баронет позвонил в колокольчик и задал вопрос Бэрримору. Мне показалось, что, пока тот слушал, его и без того бледное лицо сделалось совсем белым.

– Женщин в доме только две, сэр Генри, – отвечал он. – Посудомойка ночует в другом крыле. Вторая – моя жена, и я ручаюсь за то, что она не имеет отношения к этим звукам.

Но он солгал. После завтрака я случайно наткнулся в коридоре на миссис Бэрримор, и солнце как раз било ей прямо в лицо. Это была крупная спокойная женщина с грубоватыми чертами лица и сурово сжатыми губами. Но ее выдавала краснота глаз и припухлость век. Выходит, это она рыдала ночью – и ее муж не мог этого не знать. Но он, рискуя быть разоблаченным, все же сказал неправду. Почему он так поступил? И почему его жена так горько рыдала? Вокруг этого бледного чернобородого красавца начала сгущаться атмосфера мрачной тайны. Это он первым обнаружил тело сэра Чарльза, и только с его слов были известны обстоятельства, которые предшествовали смерти старика. А если все же в кэбе на Риджент-стрит мы видели Бэрримора? Борода та же самая. Кэбмен говорил о мужчине пониже ростом, но он мог ошибаться. Как бы выяснить это окончательно? Очевидно, первым делом следует повидать гримпенского почтмейстера и узнать, действительно ли телеграмма была вручена Бэрримору лично. Что бы почтмейстер ни ответил, мне, по крайней мере, будет что написать Шерлоку Холмсу.

После завтрака сэр Генри взялся за просмотр бесчисленных документов, так что подоспело самое время для моего похода на почту. После приятной прогулки длиной в четыре мили по границе верещатников я увидел скучную деревушку, самые внушительные здания которой (как оказалось, гостиница и дом доктора Мортимера) намного превосходили высотой все остальные. Почтмейстер, он же деревенский бакалейщик, хорошо запомнил нашу телеграмму.

– Конечно, сэр, – заверил он. – Я распорядился, чтобы телеграмму доставили так, как было указано.

– Кто ее доставил?

– Мой сынишка. Джеймс, ведь это ты на прошлой неделе отнес телеграмму в Холл мистеру Бэрримору?

– Да, отец.

– И отдал в собственные руки? – спросил я.

– Он был на чердаке, поэтому не в его собственные руки, а в руки миссис Бэрримор, а она обещала сразу передать мужу.

– А мистера Бэрримора ты видел?

– Нет, сэр; говорю же, он был на чердаке.

– Если ты его не видел, откуда ты знаешь, где он был?

– Уж его жена-то должна была знать, – раздраженно вмешался почтмейстер. – Он ведь получил телеграмму? А если что-то не так, пусть мистер Бэрримор сам жалуется.

Дальше расспрашивать было бесполезно, выяснилось только одно: хитрость Холмса не сработала и мы по-прежнему не имели доказательств того, что Бэрримор в то время находился здесь, а не в Лондоне. Предположим, наши подозрения верны и эти двое на самом деле одно лицо: тот, кто последним видел сэра Чарльза живым, и тот, кто первый встретил вернувшегося в Англию наследника и устроил за ним слежку. Что тогда? Действовал ли Бэрримор в интересах кого-то другого или сам замыслил что-то недоброе? Чего ради ему преследовать семейство Баскервиль? Мне вспомнилось странное предостережение, вырезанное из передовицы «Таймс». Работа Бэрримора или кого-то, кто противодействует его замыслам? Единственный возможный мотив – тот, который назвал сэр Генри: если спугнуть хозяев Баскервиль-Холла, Бэрриморам будет на неограниченный срок обеспечено здесь удобное жилье. Но разумеется, это не могло послужить достаточным объяснением столь изощренной интриги, которая незримыми нитями оплетала юного баронета. Холмс сам говорил, что за всю длинную историю своих сенсационных расследований не припомнит ничего сложнее. Возвращаясь назад по безрадостной одинокой дороге, я всей душой желал, чтобы мой друг поскорее освободился от своих неотложных занятий и снял с моих плеч тяжкий груз ответственности.

Внезапно мои мысли прервал топот за спиной, и кто-то громко окликнул меня по имени. Я обернулся, ожидая увидеть доктора Мортимера, но, к моему удивлению, преследователь не был мне знаком. Это был блондин на четвертом десятке, невысокий, тощий, гладко выбритый, с узким аскетическим лицом, в сером костюме и соломенной шляпе. В руке он нес зеленый сачок для ловли бабочек, на плече – жестяную коробку с ботаническими принадлежностями.

– Уверен, доктор Ватсон, вы простите мою дерзость, – отдуваясь, проговорил незнакомец, когда меня догнал. – Мы тут на верещатниках люди простые, формального представления ждать не привыкли. Наверно, вы слышали мое имя от нашего общего знакомого, доктора Мортимера. Я Стейплтон, из Меррипит-Хауса.

– О чем я и догадался, увидев сачок и коробку, поскольку знаю, что мистер Стейплтон – натуралист. Но вы-то как меня узнали?

– Я был у Мортимера, и он показал мне вас из окна кабинета, когда вы проходили мимо. А поскольку нам по пути, я решил вас догнать и представиться. Полагаю, сэр Генри прибыл в добром здравии?

– В отличном, спасибо.

– Мы все здесь очень боялись, что после прискорбной кончины сэра Чарльза новый баронет не захочет селиться в Баскервиль-Холле. Похоронить себя в глуши – для состоятельного человека настоящий подвиг, но надо ли объяснять, что значит такой поступок для нашей округи. Сэр Генри, полагаю, не подвержен суеверным страхам?

– Не думаю.

– Вы, конечно, слышали легенду об адской собаке, которая преследует семейство Баскервиль?

– Слышал.

– До чего же легковерны окрестные селяне – просто поразительно! Многие готовы присягнуть, будто видели на пустоши эту тварь. – Стейплтон улыбался, но по глазам было заметно, что эти слухи не кажутся ему таким уж вздором. – Легенда повлияла на воображение сэра Чарльза, и я убежден, что она и стала причиной его трагического конца.

– Но каким образом?

– Нервы у него были взвинчены, а тут какая-то собака – вот его больное сердце и не выдержало. Сдается мне, он на самом деле видел что-то похожее той ночью в тисовой алее. Я опасался подобного несчастья, потому что очень любил старика и знал о его сердечной болезни.

– Откуда?

– Мне сказал мой друг Мортимер.

– Так по-вашему, за сэром Чарльзом погналась какая-то собака и он умер от испуга?

– У вас есть другое объяснение?

– Я не делал пока что никаких выводов.

– А мистер Шерлок Холмс?

На мгновение я онемел, но по спокойному лицу и твердому взгляду своего спутника понял, что тот не хотел застичь меня врасплох.

– Глупо было бы делать вид, будто мы не знаем, кто вы такой, доктор Ватсон. Записки о вашем сыщике дошли и до нас, но вы не могли прославить его, а сами остаться в тени. Когда Мортимер сообщил мне вашу фамилию, он не скрыл, что вы тот самый доктор Ватсон. Ваше прибытие говорит о том, что делом заинтересовался сам мистер Шерлок Холмс, и мне, естественно, не терпится узнать, что он думает.

– Боюсь, я не смогу ответить на ваш вопрос.

– А нельзя ли осведомиться, намерен ли он оказать нам честь визитом?

– Сейчас он не может покинуть Лондон. Его вниманием полностью завладели другие дела.

– Как жаль! Он мог бы хоть немного развеять тьму. Но что касается ваших изысканий, я готов по первому требованию оказать вам любую посильную помощь. Если бы я знал, какие у вас имеются подозрения или как вы намерены вести расследование, я, быть может, уже сейчас сумел бы дать вам совет.

– Заверяю вас: единственная цель моего приезда – навестить моего друга сэра Генри и никакая помощь мне не требуется.

– Все правильно! – кивнул Стейплтон. – Осмотрительность никогда не помешает. Принимаю ваш упрек, мое вмешательство не имеет оправданий. Обещаю: впредь я даже речи об этом не заведу.

Мы дошли до места, где узкая травянистая тропа ответвлялась от дороги и, петляя, уходила вглубь верещатников. Справа возвышался крутой, усеянный валунами холм с древним гранитным карьером. Обращенный к нам склон высился темной стеной; в ее углублениях росли папоротник и ежевика. Над отдаленной вершиной тянулась серая струйка дыма.

– Небольшая прогулка по этой тропе – и мы в Меррипит-Хаусе, – сказал Стейплтон. – Если вы уделите мне часок, я с удовольствием познакомлю вас со своей сестрой.

Сперва я подумал, что пора возвращаться к сэру Генри, но тут же вспомнил про груду бумаг и счетов на столе у него в кабинете. Было понятно, что там от меня помощи никакой. А Холмс ясно указал, что я должен присмотреться к соседям, живущим на пустоши. Я принял приглашение Стейплтона, и мы свернули на боковую тропу.

– Поразительное это место – вересковая пустошь. – Стейплтон окинул взглядом волнистое зеленое море, из которого всплесками пены взметались зазубренные вершины утесов. – Ее можно рассматривать бесконечно. Трудно представить, сколько она таит удивительных тайн. Бескрайняя, бесплодная и такая загадочная пустыня.

– Но вы ведь ее хорошо изучили?

– Я здесь живу всего два года. Для местных я новичок. Мы прибыли чуть позднее сэра Чарльза. Но, будучи натуралистом, я исследовал каждую кочку и теперь могу считаться знатоком, с которым мало кто сравнится.

– Это стоило вам большого труда?

– Очень большого. Возьмем, к примеру, обширную равнину к северу, утыканную причудливыми утесами. Как на ваш взгляд, есть там что-нибудь необычное?

– Самое подходящее место, чтобы промчаться галопом.

– Мысль напрашивается сама собой, но из тех, кто так подумал, некоторые уже поплатились жизнью. Замечаете пятна яркой зелени, что разбросаны во множестве?

– Да, там, наверно, почва плодородней.

Стейплтон усмехнулся.

– Это большая Гримпенская трясина, – объяснил он. – Один неверный шаг может стоить жизни человеку или животному. Всего лишь вчера я видел, как туда забрел пони – из тех, что пасутся на пустоши. Он не вернулся. Довольно долго его голова торчала над мочажиной, но потом ее засосало. Даже в сухой сезон там гулять опасно, а дождливой осенью это вообще страшное место. А мне удавалось проникать в самое сердце Гримпенской трясины и возвращаться живым. Но боже, еще один несчастный пони!

В зеленой осоке крутилось и металось что-то коричневое. Показалась вытянутая в отчаянном усилии шея, и страшный крик раскатился по пустоши. Я похолодел от ужаса, но у моего спутника, похоже, нервы были крепче.

– Кончено дело! Болото не отпустит. За два дня уже второй, и, наверно, этим не ограничится. Они привыкли забредать сюда в сухую погоду и, пока болото их не схватит, не догадываются, что теперь все иначе. Нехорошее это место – Гримпенская трясина.

– И вы говорите, что знаете, как туда проникнуть?

– Да, есть одна-две тропы, пригодные для того, кто ловок и проворен. Я сам их обнаружил.

– Но почему вас потянуло в такое жуткое место?

– Видите холмы по ту сторону? Это, по сути дела, острова: за долгие годы их замкнуло кольцом непроходимое болото. Там полно редких растений и бабочек, исхитрись только туда добраться.

– Надо будет как-нибудь попытать счастья.

Стейплтон вскинул на меня удивленный взгляд:

– Бога ради, выбросьте из головы эту мысль. Ваша гибель будет на моей совести. Уверяю, у вас нет ни малейшего шанса вернуться живым. Мне это удается только потому, что я пользуюсь сложной системой примет.

– Эй, что там? – вырвалось у меня.

Протяжный низкий стон, исполненный невыразимой тоски, огласил пустошь. Он исходил непонятно откуда, казалось – со всех сторон. Из глухого ропота он вырос в гулкий рев и снова перешел в печальный, пульсирующий ропот. Стейплтон ответил мне загадочным взглядом.

– Странное место эта пустошь! – произнес он.

– Но что это?

– Простой народ говорит – так воет собака Баскервилей, когда жаждет добычи. Я слышал этот вой раз или два, но такой громкий – впервые.

С замиранием сердца я озирал бескрайнюю волнистую равнину в зеленых пятнах камыша. На всем огромном пространстве не замечалось ни малейших признаков жизни, и только сзади, на каменистой вершине холма, громко каркала пара воронов.

– Вы же образованный человек. Неужели вы верите в эти басни? Что вы думаете о природе этих странных звуков?

– На болотах иногда слышатся необычные шумы. То ли оседает ил, то ли прибывает вода, то ли еще что-то.

– Нет-нет, это был чей-то голос.

– Ну, может быть. Вам доводилось слышать, как кричит выпь?

– Нет, никогда.

– Редчайшая нынче в Англии птица, практически вымершая, но здесь, на верещатниках, случается всякое. Не удивлюсь, если окажется, что нам довелось слышать крик последней выпи.

– За всю жизнь не припомню таких диковинных, зловещих звуков.

– Здесь вообще место причудливое. Взгляните вон на тот склон. Что вы об этом думаете?

Крутой косогор был усеян кольцами из серого камня, числом не меньше двух десятков.

– Что это? Загоны для овец?

– Нет, дома наших досточтимых предков. В доисторические времена верещатники были густо заселены, а поскольку с тех пор там практически никто не жил, хозяйство древнего человека осталось нетронутым. Вы видите его вигвамы – только без крыш. Если полюбопытствуете зайти внутрь, ознакомитесь с очагом и ложем.

– Но это целое селение. Когда в нем обитали люди?

– В эпоху неолита, точнее не определишь.

– И чем занимался человек неолита?

– Пас на косогорах скот; выучился добывать оловянную руду, когда на смену каменному топору пришел бронзовый меч. Обратите внимание на большой котлован на холме напротив. Его работа. Да, доктор Ватсон, на верещатниках вам встретится немало странностей. О, простите, я на минутку! Циклопидес, как пить дать!

Над тропой, где мы стояли, порхала то ли мушка, то ли мошка, и Стейплтон в тот же миг с удивительной резвостью и энергией пустился за нею в погоню. Добыча полетела прямо к большому болоту, и меня бросило в дрожь, когда мой новый знакомый без лишних раздумий принялся, размахивая зеленым сачком, перепрыгивать с кочки на кочку. В сером костюме, передвигаясь рывками и зигзагами, он и сам походил на какое-то гигантское насекомое. Следя за ним, я и восхищался его ловкостью, и опасался, как бы он не оступился на своем ненадежном пути, но тут послышались шаги. Обернувшись, я увидел рядом женщину. Она пришла оттуда, где вьющийся дымок указывал местоположение Меррипит-Хауса, но за склоном ее было не видно, пока она не оказалась совсем близко.

Что передо мной стоит мисс Стейплтон, я не усомнился с самого начала: на вересковой пустоши было не так много дам, а к тому же я помнил, что кто-то называл ее красавицей. Женщина, которая ко мне подошла, безусловно, заслуживала такого определения, хотя ее тип красоты очень отличался от привычного. Различие между братом и сестрой было разительным. Он – бледноватый, светловолосый, с серыми глазами; она – самая темная брюнетка, какую я встречал в Англии, стройная, грациозная, высокая. Горделивое тонкое лицо, правильные черты, которые показались бы безжизненными, если бы не чувственный рот и напряженный взгляд красивых черных глаз. Идеально сложенная, изящно одетая – странное видение на одинокой тропе среди пустоши. Когда я обернулся, она смотрела на брата, а потом быстро шагнула ко мне. Я приподнял шляпу и собирался объяснить, что происходит, но мисс Стейплтон заговорила, и мои мысли устремились в другом направлении.

– Уезжайте! – бросила она. – Уезжайте в Лондон, немедленно.

Онемев от удивления, я уставился на мисс Стейплтон. Она сверкала глазами и нетерпеливо топала ногой.

– Почему мне надо уехать? – спросил я.

– Не могу объяснить. – Она говорила низким взволнованным голосом, странно пришепетывая. – Но бога ради, сделайте, о чем я прошу. Уезжайте и на верещатники больше ни ногой.

– Но я только приехал.

– Да что же это! – воскликнула она. – Неужели вам не ясно, что я вас предостерегаю не просто так? Возвращайтесь в Лондон! Сегодня же! Прочь от этого места, любой ценой! Тихо, брат подходит! Ни слова ему о нашем разговоре. Не сорвете ли мне вот тот цветок – там, среди хвостника? У нас на верещатниках растет немало орхидей, хотя, конечно, уже поздновато любоваться местными красотами.

Стейплтон бросил погоню и, тяжело дыша и раскрасневшись от усилий, вернулся к нам.

– Привет, Берил! – произнес он, как мне показалось, не таким уж сердечным тоном.

– Ты совсем запыхался, Джек.

– Да, погнался за циклопидесом. Очень редкая находка для поздней осени. Упустил, вот незадача! – Речь Стейплтона звучала рассеянно, светлые глазки все время перебегали с девушки на меня и обратно. – Вижу, вы уже познакомились.

– Да. Я говорила сэру Генри, что он уже пропустил то время, когда верещатники предстают во всей красе.

– И кто, по-твоему, твоей собеседник?

– Я думала, это сэр Генри Баскервиль.

– Нет-нет, – вмешался я. – Просто его друг, и никакой не сэр. Меня зовут доктор Ватсон.

По выразительному лицу мисс Стейплтон пробежала тень досады.

– Значит, весь наш разговор был недоразумением.

– У вас и времени-то почти не было, – заметил ее брат, глядя по-прежнему вопросительно.

– Я приняла доктора Ватсона за местного жителя, меж тем как он всего лишь гость. И ему, должно быть, все равно, отцветают орхидеи или нет. Но вы ведь придете в Меррипит-Хаус посмотреть, как мы живем?

Недлинная дорога привела нас к мрачноватому дому; в старые добрые времена он принадлежал какому-то скотоводу, а затем его обновили, превратив в современное жилище. Его окружали деревья, но, как обычно бывает на пустоши, низкие и чахлые, и от всего этого места веяло грустью и запустением. Дверь нам открыл морщинистый старик-слуга в порыжевшей ливрее – словно бы под стать всему дому. Внутри, однако же, обнаружились просторные помещения, в элегантной обстановке которых угадывался вкус хозяйки. Глядя из окон на нескончаемые, в гранитных пролысинах, верещатники, которые тянулись до самого горизонта, я гадал, что могло приневолить высокообразованного мужчину и красивую женщину избрать себе подобное место жительства.

– Чуднóе местечко, правда? – отозвался на мои мысли Стейплтон. – И все же мы сумели здесь наладить вполне счастливую жизнь, так ведь, Берил?

– Да, счастливую, – без особой уверенности подтвердила сестра.

– Я держал школу, – завел рассказ Стейплтон. – На севере. Занятие рутинное, для человека с моим темпераментом недостаточно интересное, но меня радовала возможность жить бок о бок с молодыми людьми, своим примером и своими идеалами формировать их неокрепшие умы. Но судьба обернулась против нас. В школе случилась эпидемия, трое мальчиков умерли. Школа от этого так и не оправилась, бóльшую часть капитала я безвозвратно потерял. Но только грусть по нашим замечательным мальчикам мешает мне радоваться этой потере, ибо, при моем интересе к ботанике и зоологии, для меня здесь открылся непочатый край работы, а что касается сестры, то она любит природу не меньше, чем я. Весь этот поток слов, доктор Ватсон, обрушился на вас потому, что я заметил, каким вопросительным взглядом вы окидывали верещатники через наше окошко.

– Мне действительно пришло в голову, что здешняя жизнь может быть немного скучна – не столько для вас, наверное, сколько для вашей сестры.

– Нет-нет, мне ничуть не скучно, – поспешила заверить мисс Стейплтон.

– У нас есть книги, научные занятия, интересные соседи. Доктор Мортимер – ученейший человек в своей области. Несчастный сэр Чарльз тоже был чудесным собеседником. Мы тесно общались – не могу передать, как нам его не хватает. Как вы думаете: не будет ли с нашей стороны слишком навязчиво, если мы сегодня днем придем к сэру Генри знакомиться?

– Уверен, он будет в восторге.

– Тогда, быть может, вы упомянете об этом в беседе с ним? При наших скромных возможностях мы все же кое в чем сумеем быть полезны, пока он не приспособится к новому окружению. Не пройдете ли наверх, доктор Ватсон, чтобы ознакомиться с моей коллекцией чешуекрылых? Пожалуй, на всем юго-западе Англии не найдется более полной. А пока вы будете ее изучать, подоспеет ланч.

Но меня уже тянуло назад к тому, кто был вверен моей заботе. Исполненная меланхолии окрестность, гибель несчастного пони, жуткие звуки, связанные с мрачной легендой Баскервилей, – все это окрасило мои мысли в невеселые тона. И к этим довольно смутным впечатлениям добавились вполне недвусмысленные слова мисс Стейплтон, сказанные так серьезно, что можно было не сомневаться: для них имелись самые веские причины. Отвергнув все уговоры остаться на ланч, я пустился обратно по той же заросшей тропинке.

Но похоже, это не был кратчайший путь: достигнув дороги, я с удивлением увидел мисс Стейплтон, которая сидела на камне у обочины. Лицо ее раскраснелось от быстрого шага, рука была прижата к сердцу.

– Я всю дорогу бежала, чтобы перехватить вас, доктор Ватсон, – заговорила она. – Не было времени даже надеть шляпку. Задерживаться нельзя, а то брат меня хватится. Я хотела сказать, что очень сожалею, что приняла вас за сэра Генри. Это была глупейшая ошибка. Пожалуйста, выбросите из головы мои слова: они не имели к вам ни малейшего отношения.

– Я все равно их помню, мисс Стейплтон. Я друг сэра Генри, и его благополучие очень меня заботит. Признайтесь, зачем вам нужно, чтобы сэр Генри вернулся в Лондон?

– Женский каприз, доктор Ватсон. Когда мы ближе познакомимся, вы убедитесь, что я не всегда могу объяснить свои слова и поступки.

– Нет-нет. Я помню, как дрожал ваш голос. Помню ваш взгляд. Пожалуйста, пожалуйста, мисс Стейплтон, будьте со мной откровенны, ведь с самого часа приезда я ощущаю, как вокруг меня сгущаются тучи. Жизнь обернулась сплошной Гримпенской трясиной: там и сям пятачки зелени, ступишь – и провалишься, и никого, кто указал бы путь. Скажите, что вы имели в виду, а я обещаю передать ваше предостережение сэру Генри.

Во взгляде мисс Стейплтон на миг выразилась нерешительность, но затем он снова отвердел, и она ответила:

– Пустяки, доктор Ватсон, не придавайте значения. Нас с братом потрясла смерть сэра Чарльза. Мы очень тесно общались, потому что дорога к нашему дому была его любимым маршрутом прогулки. На него очень повлияли слухи о проклятии, нависшем над его семьей, а когда произошло несчастье, мне, естественно, подумалось, что он опасался не зря. Поэтому с появлением наследника мне сделалось тревожно и я не могла не предупредить его об опасности. Вот все, что я хотела передать.

– Но в чем заключается опасность?

– Вы слышали историю про собаку?

– Я не верю в подобные глупости.

– А я верю. Если сэр Генри к вам прислушивается, увезите его из мест, которые стали роковыми для семьи Баскервиль. Мир огромен, зачем жить там, где тебе грозит опасность?

– Именно из-за этой опасности. Такова натура сэра Генри. Боюсь, если вы не выскажетесь более определенно, я не уговорю его уехать.

– Ничего определенного я сказать не могу, потому что ничего такого не знаю.

– Хотел бы задать вам еще вопрос, мисс Стейплтон. Если при первом разговоре за вашими словами ничего другого не стояло, то почему вы заботились, чтобы вас не услышал брат? Не вижу, что ему – да и кому угодно – тут может не понравиться.

– Брату очень хочется, чтобы Баскервили жили в Холле; это важно для местных бедняков. Он бы пришел в ярость, если бы услышал, как я уговариваю сэра Генри уехать. Но теперь я исполнила свой долг, остальное не моя забота. Мне пора, а то брат меня хватится и заподозрит, что я с вами говорила. Прощайте!

Мисс Стейплтон тут же скрылась за россыпью валунов, а я, томимый неясной тревогой, побрел обратно в Баскервиль-Холл.

Глава VIII

Первый отчет доктора Ватсона

С этого места я буду прослеживать события по собственным письмам к Шерлоку Холмсу, которые лежат передо мной на столе. Не хватает одного листа, но все остальные сохранились в первозданном виде, и мои тогдашние чувства и подозрения отражены в них точнее, нежели в памяти, хотя она рисует мне эти трагические события довольно живо.

«Баскервиль-Холл, 13 октября.

Дорогой Холмс,

по моим предыдущим письмам и телеграммам вы могли составить довольно полное представление о том, что происходит в этом Богом забытом уголке земли. Чем дольше здесь живешь, тем глубже проникает в твою душу дух вересковой пустоши, ее просторов и мрачного очарования. Оказавшись на ее лоне, ты расстаешься со всеми приметами современной Англии, но, с другой стороны, находишь повсюду следы жилищ и труда доисторического человека. Во время прогулки тебе то и дело встречаются дома этого забытого племени, с гигантскими суровыми монолитами, которые считаются остатками его храмов. Разглядывая хижины из серого камня на рубцеватых склонах, забываешь, в каком веке живешь, и если бы из низенькой двери шагнул наружу волосатый, одетый в шкуру человек и стал прилаживать к своему луку стрелу с кремневым наконечником, он гармонировал бы со здешним окружением куда лучше, чем ты сам. Странно то, что они так плотно заселяли земли, которые и в прежние века отнюдь не отличались плодородием. Я не знаток древностей, но могу вообразить, что это было мирное, притесняемое племя, вынужденное довольствоваться наделом, никому другому не приглянувшимся.

Все это, однако, не имеет отношения к возложенной на меня миссии и, вероятно, не представит интереса для вашего исключительно практического ума. Помню ваше полное безразличие к вопросу, Солнце ли вращается вокруг Земли или Земля вокруг Солнца. Позвольте мне поэтому вернуться к фактам, касающимся сэра Генри Баскервиля.

Если вы в последние дни не получали от меня отчетов, причина в том, что мне нечего было сообщить существенного. Но затем произошло очень неожиданное событие, которое я и опишу должным порядком. Однако прежде всего я должен ознакомить вас с некоторыми другими обстоятельствами, имеющими отношение к делу.

Одно из таких обстоятельств, которое я почти полностью обошел вниманием, – это беглый каторжник, скрывающийся на верещатниках. Есть все основания верить, что он отсюда убрался, так что хозяева уединенных домов смогут вздохнуть спокойно. Со дня его бегства прошло уже две недели, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. Трудно себе представить, что он все это время не покидал пустоши. Скрываться-то нетрудно: любая из этих каменных хаток может служить убежищем. Но вот питаться нечем, разве что зарезать одну из овец, что здесь пасутся. Поэтому мы предполагаем, что он куда-то убрался, и фермерам теперь спится спокойней.

У нас дома четверо здоровых мужчин, и мы можем о себе позаботиться, но, признаюсь, при мысли о Стейплтонах мне иной раз становилось не по себе. От ближайших соседей их отделяют мили. Горничная, старик-слуга, сестра и брат, отнюдь не здоровяк, – вот и все домочадцы. Если такой отчаянный головорез, как этот ноттингхиллский убийца, проникнет в дом, кто сумеет оказать ему сопротивление? Мы с сэром Генри за них тревожимся; хотели было посылать к ним на ночь Перкинса, конюха, но Стейплтоны об этом и слушать не хотят.

Замечаю, что наш друг баронет всерьез заинтересовался красавицей-соседкой. Ничего удивительного: человек он деятельный, живет уединенно, не знает, чем заполнить досуг, а тут такая очаровательная женщина. Ее экзотическая красота напоминает о тропических странах, а холодный и бесстрастный брат составляет сестре резкий контраст. Впрочем, в нем, наверное, тоже скрывается чертик. Она явно привыкла подчиняться брату: скажет фразу и смотрит на него, словно ища одобрения. Думаю, он привязан к сестре. Холодный блеск в глазах, плотно сжатые губы – по натуре он самоуверен и даже, быть может, резок. Вам было бы любопытно его изучить.

В первый же день Стейплтон наведался к Баскервилю, а наутро показал нам обоим то место, откуда, как думают, пошла легенда о злом Хьюго. Пришлось проделать по пустоши не одну милю, и место оказалось под стать истории – таким же мрачным и гнетущим. Не очень протяженная долина меж изрезанных каменистых холмов ведет к плоскому полю, белому от пушицы. Посередине высятся два огромных камня, искрошившиеся, заостренные верхушки которых напоминают клыки какого-то гигантского чудища. Самая подходящая сцена для этой старинной трагедии. Сэр Генри очень заинтересовался и стал спрашивать Стейплтона, верит ли тот, что потусторонние силы могут вмешиваться в людские дела. Говорил он как бы невзначай, но было очевидно, что ответ для него крайне важен. Стейплтон отвечал сдержанно, однако нетрудно было заметить, что кое о чем он умалчивает, щадя чувства баронета. Он рассказал о нескольких семьях, которых преследовали темные силы, и нам показалось, что он разделяет простонародную веру в сверхъестественное.

На обратном пути мы зашли на ланч в Меррипит-Хаус, и там состоялось знакомство сэра Генри с мисс Стейплтон. С первого же мгновения он явно ею увлекся, и я очень ошибаюсь, если это влечение не взаимно. По дороге домой он то и дело о ней заговаривал, и с тех пор не проходило дня, чтобы мы не виделись с братом и сестрой. Сегодня они собираются у нас обедать и вроде бы на следующей неделе пригласят нас к себе. Казалось бы, Стейплтон должен быть заинтересован в таком союзе, но, как я заметил, ему решительно не нравится, когда сэр Генри оказывает знаки внимания его сестре. Несомненно, он очень к ней привязан и без нее будет обречен на одинокое существование, однако что за себялюбие – противиться столь блестящей партии. И все же я не сомневаюсь: ему не хочется, чтобы их дружба переросла в любовь, и мне не раз бросалось в глаза, что он препятствует их встречам тет-а-тет. Кстати, ваш наказ не оставлять сэра Генри одного будет трудно выполнить, если к прочим осложнениям добавится еще и любовный роман. Буквально выполняя ваши распоряжения, я рискую потерять его дружбу.

На следующий день, а именно в четверг, к нам пришел на ланч доктор Мортимер. Он раскапывал курган у Лонг-Дауна, и ему попался доисторический череп, который безмерно его порадовал. Мир не видывал второго такого энтузиаста! Затем явились Стейплтоны, и добряк-доктор по просьбе сэра Генри сводил нас всех в тисовую аллею, чтобы показать, что и как происходило в ту роковую ночь. Аллея, длинная и мрачная, пролегает меж двух высоких зеленых изгородей, ровно подстриженных, с узкими полосками травы по бокам. В дальнем конце стоит ветхий летний домик. На полпути имеется калитка; там старый джентльмен курил сигару и ронял пепел. Калитка белая, деревянная, с задвижкой. Снаружи простирается пустошь. Я припомнил, как вы реконструировали события, и постарался зримо их представить. Топчась там, старик заметил что-то на пустоши, и это зрелище так его напугало, что он бежал и бежал очертя голову, пока не изнемог от страха и усталости. Он искал спасения в этом длинном темном туннеле. От чего? От пастушьей собаки с пустоши? Или от собаки-призрака – черной, немой и жуткой? Не замешан ли в этом какой-то человек? Что, если бледный как смерть, вечно настороженный Бэрримор знает больше, чем пожелал сказать? Все тонет в тумане неизвестности, но за всем маячит черная тень преступления.

Со времени последнего письма я успел познакомиться еще с одним соседом. Мистер Фрэнкленд из Лафтер-Холла живет в четырех милях к югу от нас. Это седовласый мужчина в почтенных летах, лицо у него красное, нрав холерический. Его любимое занятие – судиться, на тяжбы он израсходовал целое состояние. Сутяжничество для него самоцель, он в равной мере готов принять любую сторону в споре, поэтому неудивительно, что ему дорого стоило его увлечение. Иной раз он заграждает проезд, вынуждая приход требовать, чтобы он убрал загородку. В других случаях Фрэнкленд собственными руками сносит чужие калитки под предлогом того, что тропа существует с незапамятных времен, и владельцам приходится через суд восстанавливать неприкосновенность своих границ. Он поднаторел в старинном общинном праве и применяет свои знания иногда на пользу жителям Фернуорти, а иногда против них, и потому его – сообразно текущим заслугам – то проносят в триумфальном шествии по деревенской улице, то подвергают символическому сожжению в виде чучела. Говорят, в настоящее время он ведет семь процессов, которые, скорее всего, поглотят остатки его состояния, благодаря чему он лишится своего жала и впредь будет безвреден. Во всем, что не касается закона, он выказывает любезность и добродушие, и я упоминаю его единственно по той причине, что вы распорядились послать вам описание всех наших соседей. Сейчас мистер Фрэнкленд нашел себе особенное занятие: как любитель астрономии, он владеет превосходным телескопом и целые дни проводит на крыше, где с помощью этого инструмента озирает окрестности в надежде обнаружить беглого каторжника. Если бы он этим и ограничивался, все было бы хорошо, но ходят слухи, что он подал в суд на доктора Мортимера за вскрытие захоронения без согласия ближайших родственников – это когда тот вырыл в кургане у Лонг-Дауна череп эпохи неолита. В общем, мистер Фрэнкленд разнообразит наше существование и вносит в него столь нужную юмористическую ноту.

А теперь, когда вы узнали о беглом каторжнике, Стейплтонах, докторе Мортимере и Фрэнкленде из Лафтер-Холла, позвольте мне завершить отчет сведениями наиболее важными: о Бэрриморах и в особенности об удивительных событиях прошлой ночи.

Прежде всего о телеграмме, которую вы отправили из Лондона, чтобы убедиться, что Бэрримор действительно находился в Баскервиль-Холле. Как я уже писал, из разговора с почтмейстером выяснилось, что наша проверка ничего не дала и никаких доказательств ни за, ни против мы не получили. Я рассказал сэру Генри, как обстоят дела; он вызвал Бэрримора и, как привык, в лоб спросил, сам ли он получил телеграмму. Бэрримор это подтвердил.

– Мальчик отдал ее вам в собственные руки? – спросил сэр Генри.

Бэрримор с удивленным видом задумался.

– Нет, – сказал он наконец, – я был тогда в кладовой, и телеграмму принесла жена.

– Ответ вы написали сами?

– Нет, я сказал жене, что` ответить, она сошла вниз и написала.

Вечером Бэрримор по собственной воле вернулся к нашему разговору.

– Не могу понять, сэр Генри, к чему были ваши утренние расспросы. Неужели вы подозреваете, будто я вас в чем-то обманываю?

Сэру Генри пришлось заверить, что это не так, и во искупление вины подарить дворецкому немалую часть своего старого гардероба, поскольку из Лондона уже прибыл весь багаж.

Мне интересна миссис Бэрримор. Тяжеловесная, плотная особа, очень ограниченная, сугубо респектабельная, с пуританскими взглядами. Трудно вообразить себе человека, менее подверженного эмоциям. И все же, как я уже говорил, в первую ночь по приезде я слышал ее горькие рыдания, а после не единожды видел на ее лице следы слез. Некая глубокая скорбь грызет ее сердце. Иной раз я спрашиваю себя, не тяготит ли ее совесть какое-нибудь прегрешение, а иногда подозреваю, что ее тиранит супруг. Мне всегда казалось, что он человек странный и сомнительный, а после случившегося прошлой ночью все мои подозрения всколыхнулись вновь.

Впрочем, само по себе это приключение можно счесть пустячным. Вам известно, что сон у меня некрепкий, а в Баскервиль-Холле, где нужно постоянно быть настороже, я сплю особенно чутко. Прошлой ночью, часа в два, меня пробудили шаги за дверью спальни. Я встал, открыл дверь и выглянул. По коридору скользила длинная черная тень. Ее отбрасывал человек, который удалялся со свечой в руке. Одетый в рубашку и брюки, он осторожно ступал босыми ногами. Я видел только очертания, но по росту догадался, что это Бэрримор. Он не шел, а крался, и во всем его облике было что-то очень подозрительное.

Как я уже рассказывал, коридор ведет к галерее, опоясывающей холл, и продолжается по другую его сторону. Дождавшись, пока Бэрримор скрылся из виду, я последовал за ним. Когда я миновал повороты галереи, Бэрримор уже находился в конце дальнего коридора; в открытой двери одной из комнат мелькнул огонек его свечи. Все эти помещения стояли без мебели и никак не использовались, что делало тем более странными похождения дворецкого. Огонек застыл, – наверно, Бэрримор остановился. Тихонько, как мышь, прокравшись по коридору, я заглянул в дверь.

В согнутой позе, поднеся свечу к стеклу, Бэрримор стоял перед окном. Он всматривался в черноту верещатников, и на его повернутом в профиль лице было написано напряженное ожидание. Минуту-другую он не двигался, глядя во все глаза, потом глухо простонал и нетерпеливым жестом убрал свечу. Я тут же возвратился к себе и вскоре различил тихие шаги, ступавшие обратно. Гораздо позднее, уже задремав, я слышал, как щелкнул в замке ключ, но откуда шел звук – сказать не могу. Понятия не имею, что бы это все значило, но в этом мрачном доме творятся какие-то загадочные дела, которые нам рано или поздно предстоит вывести из тени. Не стану морочить вам голову своими предположениями, поскольку вы говорили, что ждете от меня только фактов. Утром у нас с сэром Генри состоялся длинный разговор, и на основе моих ночных наблюдений мы разработали план кампании. Сейчас я о нем умолчу, но тем интереснее вам будет читать мой следующий отчет».

Глава IX

[Второй отчет доктора Ватсона]

Огонек на пустоши

«Баскервиль-Холл, 15 октября.

Дорогой Холмс,

если в первые дни своего пребывания здесь я не баловал вас изобилием новостей, то теперь (вы должны это признать) восполняю недостаток, ибо событие у нас следует за событием, причем стремительно. Последний отчет закончился кульминацией – Бэрримором у окошка; в нынешнем же – или я очень ошибаюсь – вы найдете для себя целый ворох сюрпризов. Дела приняли такой оборот, какого я никак не ожидал. За последние двое суток они в некоторых отношениях существенно прояснились, но в других еще больше запутались. Впрочем, читайте и судите сами.

Наутро после приключения я до завтрака пошел обследовать комнату, где видел ночью Бэрримора. Как оказалось, западное окно, через которое он так пристально что-то высматривал, обладает одной особенностью: из него лучше, чем из всех прочих, видна пустошь. Напротив имеется просвет между деревьями, открывающий вид прямо вниз, тогда как за другими окнами кроны заслоняют все, кроме пространств у самого горизонта. Раз целям Бэрримора отвечало только это окно, следовательно, он интересовался чем-то – или кем-то – на пустоши. Темнота стояла непроглядная, так что вряд ли он надеялся кого-то там разглядеть. Возможно, подумалось мне, речь идет о любовной интриге. Этим объясняется и скрытное поведение дворецкого, и беспокойство его жены. Мужчина он очень привлекательный, вполне способный похитить сердечко какой-нибудь сельской девицы, так что эта версия казалась обоснованной. А стук двери, услышанный мною из спальни, означал, что Бэрримор отправился на тайное свидание. Так я рассуждал наутро и этими рассуждениями делюсь с вами, хотя развитие событий показало их полную несостоятельность.

Чем бы ни объяснялись похождения Бэрримора, я чувствовал, что молчать и в одиночку искать ответ – выше моих сил. После завтрака, когда мы сидели в кабинете баронета, я пересказал ему все увиденное. Против ожидания, он не особенно удивился.

– Я знаю, что Бэрримор ночами разгуливает, и собирался с ним об этом поговорить. Два или три раза я тоже слышал, как он проходил по коридору туда и сюда, и было это приблизительно в то же время, что и в вашем случае.

– Скорее всего, он каждую ночь навещает одно и то же окно, – предположил я.

– Скорее всего. Если это так, мы сможем за ним проследить и выяснить, что ему там нужно. Интересно, что бы сделал ваш друг Шерлок Холмс?

– Думаю, то же, что предлагаете вы. Холмс бы проследил за Бэрримором и посмотрел, что он будет делать.

– Тогда сходим на разведку вместе.

– Наверняка он нас услышит.

– Бэрримор глуховат, а кроме того, попробовать все равно стоит. Будем ждать сегодня у меня в комнате, пока он не пройдет мимо. – Сэр Генри потер руки, явно довольный тем, что сможет внести некоторое разнообразие в скучную жизнь на вересковой пустоши.

Баронет успел уже связаться с архитектором, который готовил планы перестройки для сэра Чарльза, а также с подрядчиком из Лондона: можно ожидать, что скоро в доме начнется обновление. Побывали оформители и мебельщики из Плимута, и все говорит о том, что наш друг замыслил грандиозные переделки и не пожалеет трудов и средств, чтобы восстановить величие рода. А когда ремонт и отделка завершатся, для полного счастья будет не хватать только супруги. Между нами, все указывает на то, что дело стало только за согласием дамы: нечасто видишь, чтобы человек настолько терял голову, как сэр Генри из-за нашей прекрасной соседки мисс Стейплтон. И все же в этой любовной истории, против ожиданий, не все так гладко. К примеру, сегодня возникли совершенно непредвиденные сложности, немало раздосадовавшие нашего друга.

После упомянутого разговора о Бэрриморе сэр Генри надел шляпу, готовясь выйти из дома. Я, конечно, последовал его примеру.

– Что, Ватсон, вы со мной? – осведомился он, странно на меня глядя.

– Это зависит от того, куда вы собрались. На пустошь?

– Да.

– Ну, вы знаете, какие мне даны инструкции. Не хочется быть помехой, но вы сами слышали, как Холмс настаивал на том, чтобы я постоянно вас сопровождал, а главное – чтобы не пускал одного на пустошь.

Сэр Генри с добродушной улыбкой взял меня за плечо.

– Дружище, – сказал он, – Холмс, при всей своей мудрости, не мог предвидеть того, что произошло со мной в последнее время. Вы меня поняли? Не сомневаюсь, вы не такой человек, чтобы портить мне игру. Я должен пойти один.

Я оказался в крайне неловком положении. Пока я раздумывал, что делать и что отвечать, сэр Генри схватил свою трость и был таков.

Но, подумав основательно, я ощутил укол совести: мне не следовало ни в коем случае упускать клиента из поля зрения. Мне представилось, что́ я почувствую, если вернусь к вам с признанием, что не выполнил инструкций и оттого произошло несчастье. Поверьте, от одной только этой мысли мои щеки запылали. Было еще не поздно догнать сэра Генри, и я пустился по дороге в Меррипит-Хаус.

Я торопился что было сил, но сэра Генри не видел. У развилки я подумал, что, быть может, ошибся направлением, и, чтобы осмотреть окрестность, взобрался на холм – тот самый, с темным карьером. Оттуда я сразу заметил баронета. Он был приблизительно в четверти мили, на тропе, идущей через пустошь, и его сопровождала дама – несомненно, мисс Стейплтон. Я понял, что они сговорились и встреча была назначена заранее. Они шли медленно, поглощенные беседой; мисс Стейплтон, судя по частым мелким жестам, настойчиво в чем-то убеждала, сэр Генри внимательно слушал и раза два мотнул головой в знак решительного отказа. Я наблюдал, стоя среди камней и не зная, что делать дальше. Было бы крайне нетактично последовать за ними и вмешаться в интимный разговор, однако же мой несомненный долг состоял в том, чтобы не упускать сэра Генри из поля зрения. Какое мерзкое занятие – шпионить за другом! И все же я не видел другого выхода, кроме как следить с холма, а потом, ради очистки совести, признаться в этом сэру Генри. Правда, в случае внезапной опасности я не успею вмешаться, но вы со мной согласитесь: что еще я мог поделать в таком сложном положении?

Наш друг сэр Генри и дама, увлекшись беседой, остановились, и тут я заметил, что не один за ними наблюдаю. Мне бросилось в глаза зеленое пятнышко, плывущее по воздуху; пятнышко оказалось палкой, которую кто-то нес по пересеченной местности. Это был Стейплтон с сачком. Он находился гораздо ближе к паре, чем я, и, похоже, спешил им вдогонку. Внезапно сэр Генри привлек мисс Стейплтон к себе. Мне показалось, что она противится его объятиям и отворачивает лицо. Он наклонился к ней, она вскинула руку, словно бы протестуя. Еще миг, и они отскочили друг от друга и резко обернулись. Причиной был Стейплтон. Волоча за собой нелепый сачок, он с бешеной скоростью рванулся к ним, а когда догнал, начал размахивать руками и пританцовывать от возбуждения. Как истолковать эту сцену, я не знал, но мне показалось, что он ругает сэра Генри, а тот оправдывается и, не встречая понимания, все больше злится. Дама стояла в высокомерном молчании. Наконец Стейплтон повернулся и властным жестом призвал сестру к себе, та бросила нерешительный взгляд на сэра Генри и последовала за братом. Натуралист явно был недоволен и сестрой. С минуту баронет стоял и глядел им вслед, а потом поплелся обратно. Голова его была опущена, лицо выражало глубокое уныние.

Что все это значило, я не догадывался, но мне было очень стыдно оттого, что я без ведома моего друга наблюдал столь интимную сцену. Поэтому я сбежал с холма и перехватил баронета у подножия. Брови его были насуплены, лицо пылало гневом; он явно дошел до крайности и не знал, что делать.

– Привет, Ватсон! Откуда вы свалились? – удивился он. – Так, значит, вы, несмотря ни на что, увязались следом?

Я все ему объяснил: как решил, что не вправе остаться дома, как пошел за ним и стал свидетелем всего, что произошло. Он было сверкнул глазами, но, обезоруженный моей откровенностью, в конце концов грустно усмехнулся:

– Вроде бы посреди прерии можно рассчитывать на то, что тебя никто не увидит, но, черт дери, похоже, все соседи собрались поглядеть на мое объяснение в любви… с которым, можно сказать, вышла осечка! В каком ряду вы сидели?

– Я был наверху, на холме.

– Стало быть, в заднем. Зато ее братцу достался билет в партере. Видели, как он к нам подбежал?

– Видел.

– Вам не приходило в голову, что у него не все дома, у этого ее братца?

– Нет, не сказал бы.

– Уж наверно. Мне он тоже до сих пор казался нормальным, но, верьте не верьте, по одному из нас плачет смирительная рубашка. Что со мной не так? Мы с вами, Ватсон, общаемся уже не первую неделю. Так скажите откровенно! Что помешает мне сделаться хорошим мужем женщины, которую я люблю?

– По-моему, ничего.

– С положением и состоянием у меня все в порядке, следовательно, ему не нравлюсь я сам. Что он против меня имеет? Вроде бы я за всю жизнь и мухи не обидел. Но нет, мне, получается, и смотреть нельзя на его сестру.

– Он так сказал?

– И это, и еще с три короба. Говорю вам, Ватсон, мы с ней не так давно знакомы, но я сразу почувствовал, что она создана для меня, и ее, могу поклясться, всегда радовало мое общество. Бывает в женских глазах особый огонек, который говорит понятней всяких слов. Но братец не давал нам побыть наедине, и сегодня мне впервые выпал случай встретиться с ней без посторонних. Она мне обрадовалась, но говорить собиралась не о любви и меня бы тоже не допустила до любовного признания, если бы смогла остановить. Она все твердила, что мне здесь небезопасно и она не успокоится, пока я не уеду. А я ответил, что, с тех пор как ее увидел, меня никуда отсюда не тянет и у нее нет другого способа заставить меня уехать, кроме как поехать со мной. Тут я без околичностей предложил ей руку и сердце, но она не успела ответить, потому что на нас как бешеный налетел ее братец, белый от ярости, бесцветные глазенки так и сверкают. Что я себе позволяю? Как смею навязывать свои ухаживания даме, которой они противны? Думаю, раз я баронет, так мне все позволено? Не будь он ее братом, уж я бы знал, как ему ответить. А так я сказал только, что мне нечего стыдиться своих чувств к его сестре и, я надеялся, она окажет мне честь принять мою руку и сердце. Но он не унялся, и тогда я тоже взъярился и наговорил такого, что, пожалуй, при ней не следовало. Кончилось тем, что вы сами видели: он ее увел, а я стою и ломаю себе голову. Объясните мне, Ватсон, что это все значит, и я сделаюсь вашим неоплатным должником.

Я предложил гипотезу-другую, но, по правде, и сам встал в тупик. В пользу моего друга говорило все: титул, состояние, возраст, характер, внешность; и я не знал, чем бы он мог кого-то не устроить, исключая разве что злой рок, омрачавший судьбы его семейства. Оставалось только поражаться тому, что ухаживания баронета были так грубо отвергнуты, причем саму даму даже не спросили, а она так безропотно этому подчинилась. Как бы то ни было, во второй половине дня Стейплтон положил конец нашим сомнениям, явившись с визитом. Он пришел извиниться за свое невежливое поведение, и долгая беседа с глазу на глаз с сэром Генри в его кабинете завершилась тем, что ссора была забыта, в знак чего мы должны отобедать в ближайшую пятницу в Меррипит-Хаусе.

– Я не беру назад свои слова о том, что он сумасшедший, – сказал сэр Генри. – У меня стоят в памяти его глаза, когда он утром на меня набросился. Но извинился он так красиво, что лучше не придумаешь.

– Он как-то объяснил свое поведение?

– Говорит, сестра для него дороже всего на свете. Это вполне естественно, и я рад, что он знает ей цену. Они всегда были вместе, и, кроме нее, он ни с кем особенно не общался, поэтому при мысли о том, что он ее потеряет, его бросает в дрожь. Он не понимал, что я все больше к ней привязываюсь, но сегодня убедился в этом собственными глазами, понял, что может ее лишиться, и так испугался, что перестал за себя отвечать. Он очень сожалел о происшедшем, признал, что это глупость и себялюбие – мечтать, будто такая красивая женщина, как его сестра, будет при нем всю жизнь. Если уж нужно с ней расстаться, то лучше отдать ее соседу вроде меня, чем кому-то другому. Но в любом случае это станет для него ударом, и нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Со своей стороны он снимет все возражения, если я обещаю три месяца ничего не предпринимать, все это время довольствоваться дружбой и не заводить речей о любви. Я обещал, на том и порешили.

Итак, разгадана одна из наших маленьких тайн. Уже достижение – хоть где-то нащупать дно в болоте, по которому мы здесь блуждаем. Теперь нам известно, почему Стейплтон столь неблагосклонен к ухажеру сестры – даже к такому достойному ухажеру, как сэр Генри. А далее я прослежу другую нить, вытянутую из запутанного клубка: загадку ночных рыданий, заплаканного лица миссис Бэрримор, тайных ночных походов дворецкого к западному окну с решетчатым переплетом. Поздравьте меня, дорогой Холмс, и признайте, что я не разочаровал вас как агент, что вы не пожалели об оказанном мне доверии. Понадобилась всего одна ночь, чтобы полностью со всем разобраться.

Я сказал „одна ночь“, но, по правде, это было две ночи, потому что в первую мы ничего не дождались. Я просидел в спальне сэра Генри почти до трех, но не слышал ничего, кроме разве только часов, что стоят на лестнице. В высшей степени унылое бдение завершилось тем, что оба мы заснули в креслах. К счастью, это нас не обескуражило и мы вознамерились повторить попытку. На следующую ночь мы притушили свет и, закурив папиросы, сидели без единого звука. Часы тянулись неописуемо медленно, и все же нас поддерживал азарт охотника, который терпеливо следит за ловушкой, надеясь, что вот-вот в нее попадется дичь. Пробило час, два, мы уже готовились сдаться вторично, и тут оба встрепенулись, выпрямились и заново насторожили слух. Из коридора донесся скрип шагов.

Тихонько миновав спальню, они замолкли вдали. Баронет осторожно отворил дверь, и мы вышли. Преследуемый уже свернул в обходную галерею, в коридоре стояла темень. Крадучись мы подобрались к противоположному крылу и едва-едва успели заметить высокого чернобородого мужчину. Украдкой, пригнувшись, он проскользнул в ту же дверь, что и раньше; свеча осветила проем, на пол коридора лег единственный желтый луч. Мы старались не шуметь, ощупывали каждую половицу, прежде чем ступить на нее всем весом. Из предосторожности мы были без обуви, и все же пол немилосердно скрипел под нашими ногами. Временами казалось – нас нельзя не услышать. Но к счастью, преследуемый был глуховат и к тому же полностью поглощен своим занятием. Когда мы добрались до двери и заглянули внутрь, то увидели знакомую мне картину: он, со свечой в руке, склонялся перед окном, тесно прижимая бледное лицо к стеклу.

Мы не разработали заранее план кампании, но баронет принадлежит к тем людям, для кого естественнее всего действовать напрямик. Он шагнул в комнату, Бэрримор со свистящим вздохом отпрыгнул от окна и, трепещущий, смертельно бледный, застыл перед нами. Его темные глаза на белом, похожем на маску лице испуганно и удивленно оглядели сэра Генри, а потом меня.

– Чем вы тут занимаетесь, Бэрримор?

– Ничем, сэр. – От волнения Бэрримор едва выговаривал слова, свеча в его руке тряслась, по комнате бегали тени. – Это окно, сэр. Я проверяю по ночам, все ли окна заперты.

– На третьем этаже?

– Да, сэр, все окна.

– Послушайте, Бэрримор, – проговорил сэр Генри сурово, – мы намерены узнать от вас правду, так что не тратьте зря время и выкладывайте. Прямо сейчас! И не морочить нам голову! Что вы делали у этого окна?

Взгляд дворецкого выражал беспомощность и муку; он горестно ломал руки, явно не зная, что сказать.

– Я ничего плохого не делал, сэр. Просто держал свечу перед окном.

– И зачем вы светили в это окно?

– Не спрашивайте меня, сэр Генри, пожалуйста, не спрашивайте! Даю слово, сэр, это не моя тайна, я не могу ее выдать. Будь дело во мне, я не стал бы молчать.

Внезапно меня осенила мысль, и я взял свечу из дрожащей руки дворецкого.

– Не иначе как он подавал кому-то сигнал. Посмотрим, не будет ли ответа.

Повторив манипуляцию Бэрримора, я вгляделся во мрак. Луна пряталась за облаками, различались только черная стена деревьев и – чуть посветлее – верещатники. И тут у меня вырвался победный крик: темную пелену внезапно пронзил крошечный, как острие булавки, желтый огонек, который застыл в неподвижности в центре черного прямоугольника окна.

– Вот он! – крикнул я.

– Нет-нет, сэр, там ничего нет! – прервал меня дворецкий. – Уверяю вас, сэр…

– Поводите свечой из стороны в сторону, Ватсон! – воскликнул баронет. – Видите, та, другая, дергается тоже? Признавайтесь, мерзавец! Что это за заговор и кто ваш сообщник?

Дворецкий смотрел вызывающе.

– Это мое дело, а не ваше. Не стану говорить.

– Тогда я с этой самой минуты отказываю вам от места.

– Очень хорошо, сэр. Раз надо, так надо.

– Вы не просто уходите, вы уходите с позором. Черт, да как вы со стыда не сгорите! Ваша семья больше века жила под этой крышей, рядом с моей, и вот оказывается, что вы плетете против меня какую-то темную интригу.

– Нет-нет, сэр, не против вас!

Это произнес женский голос: в дверях возникла миссис Бэрримор, еще более бледная и испуганная, чем ее муж. Грузная фигура в шали и юбке показалась бы комичной, если бы не буря чувств на лице.

– Нас выгоняют, Элайза. Все кончено. Собирай вещи, – сказал дворецкий.

– Ах, Джон, Джон, довела я тебя до беды! Это моя вина, сэр Генри… моя, и больше ничья. Он сделал это только ради меня, потому что я его попросила.

– Тогда признавайтесь! Что все это значит?

– Там, на пустоши, погибает с голоду мой брат. Разве можем мы допустить, чтобы он умер прямо у наших ворот? Свеча означает, что для него готова еда, а ответный огонек показывает, куда ее принести.

– Значит, ваш брат…

– Беглый каторжник, сэр… Селден, преступник.

– Это правда, сэр, – вмешался Бэрримор. – Я сказал, что это не моя тайна и я должен молчать. Но теперь вы все слышали и знаете, что если заговор и был, то не против вас.

Так вот чем объяснялись тайные ночные походы и свет в окне! Мы с сэром Генри изумленно уставились на женщину. Возможно ли, чтобы в жилах этой бесстрастной, респектабельной особы текла та же кровь, что у преступника, чье имя гремит по всей округе?

– Да, сэр, моя фамилия – Селден, и он мой младший брат. Его избаловали в детстве, потакали во всем, и он вообразил, будто он пуп земли и все ему дозволено. Когда подрос, связался с дурной компанией и совсем сбился с пути, разбил материнское сердце и запятнал доброе имя семьи. Одно преступление за другим – дошло до того, что лишь милость Божья спасла его от эшафота; но для меня, сэр, он все тот же мальчуган в кудряшках, которого я нянчила и развлекала, как полагается старшей сестре. Потому-то, сэр, он и бежал из тюрьмы. Знал, что я здесь и мы не откажем ему в помощи. Притащился как-то ночью, усталый, голодный, погоня по пятам, и что нам было делать? Впустили его, накормили и обогрели. Потом вернулись вы, сэр, и брат решил, что на пустоши ему будет спокойней всего переждать, пока не уляжется тревога, вот он и затаился. Но каждую вторую ночь мы узнаем, на месте ли он, а когда он откликнется на свет свечи, муж относит ему хлеб и мясо. Каждый день мы надеемся, что он куда-нибудь убрался, но, пока он здесь, мы не можем его бросить. Вот вам вся правда как на духу, и знайте: если есть на ком грех, то не на моем муже, а на мне, а он все это делал ради меня.

Слова женщины прозвучали так взволнованно и искренне, что невозможно было им не поверить.

– Это правда, Бэрримор?

– Да, сэр Генри. Все до единого слова.

– Что ж, не могу осудить вас за то, что вы защищали свою жену. Забудьте, что я вам сказал. Возвращайтесь оба к себе, а утром мы обсудим это дело подробней.

Когда супруги ушли, мы снова выглянули в окно. Сэр Генри открыл его, и нам в лицо ударил холодный ночной ветер. Вдали, во мраке, по-прежнему светилась крохотная желтая точка.

– Как же он решается на такой риск? – заметил сэр Генри.

– Наверно, свет виден только отсюда.

– Скорее всего. Как вы думаете, он далеко?

– У Клефт-Тора, пожалуй.

– Не больше двух миль.

– Скорее, меньше.

– Наверняка недалеко, раз Бэрримор собирался отнести туда еду. И этот негодяй ждет у свечи. Черт возьми, Ватсон, пойду-ка я его поймаю!

Та же мысль пришла в голову и мне. Нельзя было сказать, что Бэрриморы нам доверились. Они открыли секрет под нашим давлением. Селден, негодяй, на котором клейма негде ставить, представлял опасность для общества и не заслуживал ни малейшей жалости. Мы только исполним свой долг, если вернем этого человека туда, где он никому не сможет причинить вред. Ведь он злодей, настоящий зверь, и, если мы будем сидеть сложа руки, вдруг кто-то поплатится жизнью за наше бездействие? К примеру, он может напасть на наших соседей Стейплтонов. Наверно, потому сэр Генри и замыслил эту авантюру.

– Я тоже пойду, – сказал я.

– Тогда возьмите револьвер и наденьте ботинки. Чем скорее мы отправимся, тем лучше, а то парень загасит свечу и будет таков.

Через пять минут мы вышли за порог, экспедиция началась. Мы продирались сквозь кусты, глухо завывал осенний ветер, шелестели опавшие листья. Ночной воздух пах сыростью и гнилью. На миг проглядывала луна, но небо застилали бегущие облака, и стоило нам выйти на пустошь, как заморосил дождь. Огонек впереди горел по-прежнему.

– Оружие у вас с собой? – спросил я.

– Охотничий хлыст.

– Действовать надо быстро, он ведь, говорят, человек отчаянный. Застанем его врасплох и обезвредим, чтобы он не успел оказать сопротивление.

– Интересно, Ватсон, что бы на это сказал Холмс? Как насчет ночных часов, когда пробуждается сила зла?

Как бы в ответ на его слова необъятный мрак пустоши огласился тем самым странным завыванием, которое я уже слышал на краю Гримпенской трясины. Принесенный ветром звук прошил ночное безмолвие: протяжный низкий ропот, нарастающий вой и горестный стон, сменившийся тишиной. Звуки, дикие и грозные, повторялись снова и снова, воздух дрожал им в такт. Баронет схватил меня за рукав; его побелевшее лицо светилось в темноте.

– Боже, Ватсон, что это?

– Не знаю. Такие звуки бывают на пустоши. Я уже слышал их однажды.

Вой стих, вокруг нас сгустилась абсолютная тишина. Мы напрягали слух, но тщетно.

– Ватсон, – сказал баронет, – это выла собака.

Меня бросило в дрожь: судя по дрогнувшему голосу моего спутника, его охватил внезапный ужас.

– Что они говорят об этих звуках? – спросил он.

– Кто?

– Местный народ.

– Это люди невежественные. Что вам до их мнения?

– Скажите, Ватсон. Что они говорят?

Я заколебался, но вывернуться не получалось.

– Говорят, так воет собака Баскервилей.

Баронет простонал и ненадолго замолк.

– Несомненно, собака, – произнес он наконец, – но, похоже, выла она в нескольких милях, в той стороне.

– Трудно сказать.

– Громкость зависела от ветра. Гримпенская трясина в той стороне?

– Да.

– Звук шел оттуда. Признавайтесь, Ватсон, вы ведь тоже думаете, что это выла собака? Я не дитя малое. Не надо таить от меня правду.

– В прошлый раз со мной был Стейплтон. Он сказал, что это, быть может, кричит какая-то залетная птица.

– Нет-нет, это была собака. Господи, а что, если в этих баснях есть доля истины? Возможно ли, что мне в самом деле грозит опасность неведомо откуда? Ватсон, вы этому верите?

– Нет-нет.

– И все же одно дело смеяться над этим в Лондоне, и совсем другое – в темноте на вересковой пустоши под этот самый вой. А мой дядя? Рядом с местом, где он лежал, нашли следы собачьих лап. Все сходится. Не думаю, Ватсон, что я такой уж трус, но от этих звуков у меня кровь стынет в жилах. Потрогайте мою руку!

Рука была холодна как мрамор.

– Завтра вы обо всем этом забудете.

– Сомневаюсь, что смогу выбросить из головы этот вой. Как вы думаете, что нам делать дальше?

– Повернем назад?

– Э, нет, решили поймать Селдена, так будем ловить. Мы по его душу, а адская собака, наверно, по наши. Вперед и до конца, пусть даже по верещатникам гуляет вся бесовская рать!

Медленно, почти вслепую мы пробирались дорогой, которую обступали черные силуэты утесов, а впереди по-прежнему не гас желтый огонек. Нет ничего обманчивее огонька в непроглядную ночь: то, кажется, он светит далеко на горизонте, то в каких-нибудь нескольких ярдах. Но наконец мы поняли, где он, и увидели, что цель близка. Оплывшая свеча мерцала в расщелине скалы, защищенная и от ветра, и от посторонних глаз. Мы приблизились незаметно благодаря гранитному валуну, лежавшему на пути, и, выглядывая из-за него, стали рассматривать сигнальный огонек. Странно было видеть, как посреди пустоши горит свеча, одна-одинешенька; никаких признаков жизни поблизости – только вытянутое в полоску желтое пламя и по обе стороны отсветы на камне.

– Что будем делать? – шепнул сэр Генри.

– Ждать. Он должен быть где-то рядом. Поглядим, вдруг покажется.

Едва я замолк, как мы оба его заметили. С вершины скалы, из расщелины, где горела свеча, таращилась злобная желтая физиономия, изборожденная следами низменных страстей. Заляпанная болотной грязью, заросшая щетиной, обрамленная спутанными волосами, она могла бы принадлежать одному из дикарей, которые обитали некогда в норах по склонам. Хитрые глазки, в которых играли отблески свечи, настороженно стреляли вправо-влево, словно глаза коварного зверя, заслышавшего шаги охотников.

Селден явно что-то заподозрил. Может, не дождался какого-то тайного сигнала, который должен был подать Бэрримор, а может, заметил другой тревожный признак, но на его порочном лице читался страх. В любой миг он мог затушить свечу и скрыться во мраке. Поняв это, я выпрыгнул из-за валуна, сэр Генри последовал за мной. Выругавшись, каторжник швырнул в нас камнем, который ударился о валун и раскололся на части. На мгновение передо мной мелькнула приземистая, крепко сбитая фигура Селдена: он выпрямился во весь рост и повернулся, чтобы пуститься в бегство. Тут же, на счастье, выглянула в просвет облаков луна. Мы взлетели на холм и увидели, как наша добыча, горным козлом перепрыгивая камни, несется вниз по противоположному склону. Я мог бы попытаться подстрелить его из револьвера, но оружие было взято для защиты, а не для того, чтобы палить по безоружному беглецу.

Оба мы были в хорошей форме и умели быстро бегать, но вскоре обнаружили, что за Селденом не угонимся. Долго мы наблюдали в лунном свете, как стремительно мелькает меж валунов на отдаленном склоне маленькое пятнышко. Мы мчали за ним, пока совсем не вымотались, но расстояние до беглеца все росло и росло. Наконец мы остановились и сели на камни, чтобы перевести дух; беглец меж тем исчез вдали.

И тут произошло нечто поразительное и совершенно непредвиденное. Мы встали с камней и, отказавшись от безнадежной погони, повернули было домой. Луна стояла низко, справа, и в нижнюю часть ее серебряного диска вторгался рваный контур гранитного холма. А там, четко выделяясь на сияющем фоне, подобная статуэтке из черного дерева, высилась человеческая фигура. Не подумайте, Холмс, будто это мне почудилось. Уверяю вас, я видел ее яснее ясного. Насколько могу судить, человек был высок и худ. Ноги его были слегка расставлены, руки скрещены на груди, голова наклонена, словно бы он погрузился в размышления о необъятном крае торфа и гранита. Его можно было принять за самый дух этих жутких мест. Нет, это был не каторжник. Тот скрылся в совсем другой стороне. Кроме того, чужак намного превосходил Селдена ростом. Удивленно вскрикнув, я обернулся и дернул баронета за рукав, но неизвестный меж тем успел исчезнуть. В нижней части лунного диска по-прежнему прорисовывался гранитный холм, но безмолвной и недвижной фигуры там уже не было.

Мне хотелось отправиться туда и поискать этот тор, но он находился довольно далеко, а баронету все еще не давали покоя таинственные звуки, напомнившие о темных страницах истории его семейства, и он не был расположен к новым приключениям. Он не видел одинокой фигуры на торе и не испытывал того волнения и любопытства, какие внушили мне этот таинственный незнакомец и его поза властителя. „Стража, скорее всего, – решил баронет. – С тех пор как каторжник сбежал, ее на пустоши видимо-невидимо“. Может, это и верно, но я бы хотел подтверждений. Сегодня мы собираемся сообщить принстаунской охране, где искать их беглого подопечного, но какой это был бы триумф, если бы мы сами его схватили и вернули по принадлежности! На этом завершаются похождения минувшей ночи, и, мой дорогой Холмс, вы должны признать, что с составлением отчета я справился на отлично. Понятно, что бо́льшая часть рассказа не имеет отношения к делу, и все же я убежден: лучше снабдить вас всеми фактами, чтобы вы сами судили, какие из них пригодятся при расследовании. Кое-чего мы определенно добились. Что касается Бэрриморов, мы установили причины их поведения, и это очень прояснило ситуацию. Однако верещатники с их тайнами и непонятными обитателями по-прежнему для нас непостижимы. Быть может, в следующем отчете я смогу пролить свет и на них. Лучше всего было бы, если бы вы смогли выбраться к нам».

Глава X

Выдержка из дневника доктора Ватсона

До сих пор я мог цитировать отчеты, которые поначалу отправлял Шерлоку Холмсу. Но дальше строить таким образом рассказ не удастся, и я вынужден снова обратиться к своим воспоминаниям, а также к дневнику, который в то время вел. Несколько выдержек из него возвратят меня к сценам, которые подробно и неизгладимо запечатлелись в моей памяти. Начну с утра, следующего за ночью, когда мы безуспешно охотились за каторжником и наблюдали на пустоши еще кое-что необычное.

16 октября. Пасмурный туманный день с моросящим дождем. Дом осажден клубящимися облаками, временами они расходятся, обнажая унылые изгибы вересковой пустоши с тонкими серебряными прожилками по склонам холмов; мокрые бока далеких валунов сияют под упавшим на них светом. Меланхолия царит и снаружи, и внутри. Баронету не по себе после того, что он пережил ночью. У меня самого сердце тоже не на месте, я ощущаю угрозу, неослабевающую угрозу, которая еще страшнее оттого, что я не знаю, в чем она состоит.

Но разве эти ощущения неоправданны? Припомним цепочку событий, которые свидетельствуют, что вокруг нас вершится игра каких-то зловещих сил. Смерть предыдущего хозяина Холла, в точном соответствии с фамильной легендой, новые и новые сообщения от селян, которые видели на пустоши непонятную тварь. Дважды я собственными ушами слышал отдаленные звуки, похожие на собачий вой. Происходит нечто вне рамок обычных законов природы? Невероятно, просто исключено. Не допускаю и мысли о призрачной собаке, которая оставляет вполне материальные следы лап и оглашает воем всю окрестность. Суеверию могут поддаться Стейплтон и Мортимер, но не я: уж в здравом-то смысле мне не откажешь. Поверить в такие басни – значит опуститься на уровень простых селян, которым просто дьявольской собаки маловато, подавай им еще и адское пламя из пасти и глаз. Холмс не стал бы выслушивать подобные фантазии, а я действую от его имени. Но факты остаются фактами, и я дважды слышал на пустоши загадочные стенания. Предположим, там в самом деле бродит гигантская собака – это многое бы объяснило. Но тогда где она прячется, чем кормится, откуда взялась, почему никто не видит ее днем? Надо признаться, естественное толкование событий представляется не более правдоподобным, чем сверхъестественное. А помимо собаки не следует забывать о происшествиях в Лондоне: бородач в кэбе, письмо с предостережением сэру Генри. Уж тут-то мы имели дело с реальностью, но автор письма мог быть как врагом, так и другом, заботившимся о безопасности баронета. Где сейчас этот друг или враг? Остался в Лондоне или последовал за нами сюда? Что, если… что, если это незнакомец, которого я видел на вершине тора?

Правда, он показался мне только мельком, и все же кое в чем я готов поклясться. Он не из тех, кого я здесь встречал, а я знаком теперь со всеми соседями. Этот человек намного выше Стейплтона и намного сухощавее Фрэнкленда. Это мог быть Бэрримор, но тот оставался в доме и уж точно за нами не пошел. Кто-то наблюдает за каждым нашим шагом, как было и в Лондоне. Соглядатай от нас не отвязался. Если мне удастся поймать этого человека, тогда, наверное, наша жизнь станет куда легче. Этой задаче я и должен всецело себя посвятить.

Моим первым побуждением было поведать сэру Генри о своих планах. Но, трезво поразмыслив, я решил от всех таиться и играть в свою игру один. Сэр Генри сделался молчалив и рассеян. Болотный голос удивительным образом подействовал на его нервы. Не стану множить его тревоги, а лучше положусь на собственные силы.

Утром после завтрака произошла небольшая сцена. Бэрримор попросил позволения поговорить с сэром Генри, и они ненадолго уединились в кабинете. Сидя в бильярдной, я не раз слышал, как повышались голоса, и не обманывался насчет того, о чем идет разговор. Наконец баронет открыл дверь и позвал меня.

– Бэрримор держит на нас обиду, – объяснил он. – Думает, с нашей стороны было нечестно охотиться за его шурином, ведь тайна была выдана нам добровольно.

Дворецкий стоял перед нами бледный, но с очень уверенным видом.

– Возможно, сэр, я был слишком дерзок, – сказал он. – В таком случае прошу прощения. Но я был очень удивлен, когда услышал, как вы, джентльмены, возвращались домой под утро, и узнал, что вы гонялись за Селденом. У бедняги и так хватает бед, чтобы еще и я пускал охотников по его следу.

– Если бы вы и вправду выдали секрет добровольно, это было бы совсем другое дело, – возразил баронет, – но это мы вас принудили – а точнее, не вас, а вашу жену. Вам было не отвертеться.

– Я никак не думал, что вы воспользуетесь моей откровенностью, сэр, вот уж не думал.

– Этот человек опасен для общества. По пустоши разбросаны одинокие дома, а этот тип способен на что угодно. Достаточно на него посмотреть, чтобы убедиться. Вот, к примеру, жилье мистера Стейплтона оборонить некому, кроме него самого. Пока Селдена не посадят под замок, всем местным будет грозить опасность.

– Да не полезет он ни в какие дома, сэр. Чем угодно клянусь. Он больше никого в Англии не потревожит. Заверяю вас, сэр Генри, почти все уже готово для отъезда в Южную Америку; несколько дней – и он будет в пути. Бога ради, сэр, не выдавайте полиции, что он все еще на пустоши. Его больше здесь не ищут, он сможет затаиться до дня отплытия. Если вы на него донесете, у нас с женой будут неприятности. Умоляю, сэр, не говорите ничего полиции.

– Что скажете, Ватсон?

Я пожал плечами:

– Убравшись за границу, он снимет лишнее бремя с налогоплательщиков.

– А если до отъезда он кого-нибудь ограбит?

– Нет, сэр, он же не спятил с ума. Мы приносим на пустошь все, что ему нужно. Совершить преступление – значит выдать себя.

– Это верно, – согласился сэр Генри. – Ладно, Бэрримор…

– Благослови вас Господь, сэр, спасибо от всего сердца! Если его снова арестуют, моя бедная жена этого не переживет.

– Похоже, Ватсон, мы теперь соучаствуем в укрывательстве преступника? Но после того, что мы слышали, – как его сдать в полицию? Так что дело решено. Ладно, Бэрримор, можете идти.

Бормоча слова благодарности, дворецкий направился было к двери, но заколебался и вернулся.

– Вы были так добры к нам, сэр, что мне хотелось бы ответить вам тем же. Мне кое-что известно, сэр Генри. Наверно, не следовало так долго молчать, но, когда я об этом узнал, следствие давно было закончено. До сих пор я ни единой живой душе не сказал ни слова. Речь идет о смерти бедного сэра Чарльза.

Мы с баронетом вскочили на ноги.

– Вам известно, как он умер?

– Нет, сэр, этого я не знаю.

– Что же тогда?

– Я знаю, зачем он в такой поздний час пошел к калитке. У него была встреча с женщиной.

– С женщиной? У него?

– Да, сэр.

– И как ее зовут?

– Имени я вам не назову, сэр, но могу назвать инициалы. Ее инициалы – Л. Л.

– Откуда вы это узнали, Бэрримор?

– Ваш дядя тем утром получил письмо. Вообще-то, писем ему поступало видимо-невидимо, он со многими общался и был известен своей добротой, поэтому к его помощи охотно прибегали все, кто попал в беду. Но в то утро так уж получилось, что письмо пришло всего одно, и, понятно, я обратил на него особое внимание. Послано из Кум-Трейси, адрес написан женской рукой.

– Ну и?..

– Больше я об этом письме не думал, не вспомнил бы и сейчас, если бы не жена. Около месяца назад она прибиралась в кабинете сэра Чарльза (после его смерти там ни к чему не прикасались) и нашла на решетке в камине сожженное письмо. Большая часть его рассыпалась, но самый конец страницы уцелел, и надпись, черную на сером, можно было различить. Мы решили, это постскриптум в конце письма. Там говорилось: «Молю, молю Вас как джентльмена: сожгите это письмо и будьте в десять у калитки». Внизу стояли инициалы: «Л. Л.»

– Вы сохранили этот обрывок?

– Нет, сэр, он рассыпался у нас в руках.

– Не получал ли сэр Чарльз других посланий, написанных тем же почерком?

– Я не особенно присматривался к его письмам, сэр. А это заметил только потому, что оно случайно пришло одно.

– И вы не догадываетесь, кто эта Л. Л.?

– Нет, сэр. Я знаю об этом не больше вашего. Но думаю, когда вы найдете эту леди, мы приблизимся к разгадке смерти сэра Чарльза.

– Не понимаю, Бэрримор, как вы могли скрывать такие важные сведения.

– В то время, сэр, у нас самих начались неприятности. И опять же, сэр, мы оба очень любили сэра Чарльза, ведь он для нас столько сделал. Разве мы помогли бы нашему бедному хозяину, если бы стали копаться в этой истории? Когда в деле замешана дама, надобен такт. Даже лучшие из нас…

– Вы подумали, что может пострадать его репутация?

– Я подумал: добра от этой истории не жди. Но вы добры к нам, сэр, и мне показалось, нечестно будет утаивать от вас то, что я знаю об этом деле.

– Отлично, Бэрримор, можете идти.

Когда дворецкий вышел, сэр Генри обратился ко мне:

– Ну, Ватсон, что вы думаете об этом новом луче света?

– По-моему, тьма сделалась еще гуще, чем прежде.

– Согласен. Но если мы отыщем эту Л. Л., дело существенно прояснится. Все же мы немного продвинулись. Знаем теперь, кто может приоткрыть нам глаза, осталось только ее найти. Что нам делать дальше, как вы думаете?

– Как можно скорее поставить в известность Холмса. Это та самая нить, которая ему требовалась. И я очень ошибаюсь, если мы не выманим его сюда.

Я тотчас отправился к себе и составил для Холмса отчет о наших утренних переговорах. Я понимал, что он в последнее время очень занят: в немногих кратких сообщениях с Бейкер-стрит не было ни отклика на мои отчеты, ни каких-либо инструкций. Несомненно, все его внимание было поглощено делом о шантаже. Однако новые факты должны были привлечь его интерес. Мне хотелось, чтобы Холмс был рядом.

17 октября. Весь день льет дождь, шуршит в плюще и капает с карнизов. Мне вспомнился каторжник – на холоде, среди голой неприютной пустоши. Бедняга! Каковы бы ни были его прегрешения, нынче он за них отчасти расплатился. Потом мои мысли обратились к другому человеку: лицо, мелькнувшее в окошечке кэба, силуэт на фоне лунного диска. Он тоже блуждает под этим потопом – незримый наблюдатель, человек тьмы? Вечером я надел ватерпруф и пустился в путь по размокшим верещатникам; в голове роились темные опасения, в лицо хлестал дождь, в ушах свистел ветер. Господь да убережет тех, кто скитается по большой трясине в ту пору, когда раскисли даже пригорки! Найдя черный тор, на вершине которого видел одинокого наблюдателя, я и сам обозрел со скалистой верхушки унылые волнистые низины. По их бурой поверхности гуляли в порывах ветра струи дождя; тяжелые темные тучи висели над самой землей, серыми завитками стелились по склонам причудливых холмов. Слева, в отдаленной ложбине, полускрытые дымкой, торчали над деревьями две тонкие башни Баскервиль-Холла. Других следов человеческого присутствия не было видно, если не считать доисторических хаток, которыми изобиловали склоны холмов. И нигде ни следа одинокого чужака, которого я видел в этом месте позавчерашней ночью.

На обратном пути меня настиг доктор Мортимер, кативший в догкарте по ухабистой дороге, которая ведет к отдаленной ферме Фаулмир. Он был к нам очень внимателен и почти каждый день посещал Холл – посмотреть, как у нас идут дела. Доктор настоял на том, чтобы подвезти меня домой. Он очень тревожился из-за своего спаниеля, который куда-то пропал. Собака забрела на пустошь и не вернулась. Я как мог его утешил, но мне вспомнился пони в Гримпенской трясине. Не думаю, что Мортимеру доведется снова увидеть своего песика.

– Кстати, Мортимер, – сказал я, пока мы тряслись на ухабах, – пожалуй, вам знакомы едва ли не все соседи, к которым можно добраться в вашем догкарте?

– Наверное, вообще все.

– Тогда не назовете ли мне женщину с инициалами Л. Л.?

Мортимер задумался.

– Не знаю, – протянул он наконец. – Правда, есть несколько цыганок и работниц, про которых не скажу, но в семьях фермеров и джентри нет ни одной женщины с такими инициалами. Хотя нет, погодите, – добавил он после паузы. – С инициалами Л. Л. есть Лора Лайонз, но она живет в Кум-Трейси.

– Кто она такая?

– Дочь Фрэнкленда.

– Что? Старого чудака Фрэнкленда?

– Именно. Она вышла замуж за художника по фамилии Лайонз, который приезжал сюда на этюды. Он оказался негодяем и бросил ее. Правда, насколько я слышал, вина лежит не только на нем. Отец девушки от нее отказался, потому что она вступила в брак без его позволения, но, вероятно, были и другие причины. Что старый мерзавец, что молодой – с обоими ей пришлось тяжело.

– На что она живет?

– Наверно, старый Фрэнкленд выплачивает ей содержание, но только мизерное, потому что у самого дела запутаны. Каковы бы ни были ее прегрешения, нельзя же было допустить женщину до худшего. История миссис Лайонз сделалась известна, кое-кто из соседей позаботился о том, чтобы у нее был честный заработок. Стейплтон, например, а также сэр Чарльз. Я тоже вложил какую-то малость. Мы помогли ей заняться машинописью.

Доктор поинтересовался, зачем мне эти сведения, но я сумел как-то отговориться: едва ли нам стоит с кем-либо откровенничать. Завтра утром поеду в Кум-Трейси, и если повидаюсь с этой сомнительной особой, миссис Лорой Лайонз, то по крайней мере один эпизод в этой цепи загадок получит объяснение. Я понемногу обретаю мудрость змия: когда Мортимер проявил особую настойчивость в расспросах, я осведомился между прочим, к какому типу он относит череп Фрэнкленда, так что весь остаток поездки разговор шел исключительно о краниологии. Годами живя бок о бок с Шерлоком Холмсом, хоть кое-что да усвоишь.

Чтобы завершить рассказ об этом непогожем и печальном дне, мне следует описать единственный эпизод, а именно недавний разговор с Бэрримором, давший мне в руки еще одну сильную карту, которую я в должное время разыграю.

Мортимер остался на обед, а потом они с баронетом пошли играть в экарте. Дворецкий принес мне в библиотеку кофе, и я воспользовался случаем задать ему несколько вопросов.

– Ну как ваш драгоценный родич: уехал или все еще скрывается на пустоши?

– Не знаю, сэр. Молю Бога, чтобы он убрался, от него у нас одни неприятности! В последний раз слышал о нем, когда относил еду, а было это три дня назад.

– Вы его видели в тот раз?

– Нет, сэр, но я снова там побывал и убедился, что еда исчезла.

– Значит, он точно там был?

– Надо полагать, сэр, если еду не забрал тот, другой.

Не донеся до рта кофейную чашку, я опустил ее на стол и уставился на Бэрримора.

– Выходит, вам известно про другого человека?

– Да, сэр, на пустоши есть другой человек.

– Вы его видели?

– Нет, сэр.

– Тогда откуда вы про него знаете?

– О нем мне рассказал Селден, с неделю назад или больше. Этот второй тоже прячется, но, судя по всему, он не каторжник. Не нравится мне это, доктор Ватсон, – честно сказать, сэр, очень мне это не нравится. – В тоне Бэрримора прозвучало серьезное волнение.

– Послушайте, Бэрримор, что я скажу. В этом деле я не руководствуюсь ничем, кроме интересов вашего хозяина. И приехал я с единственной целью ему помочь. Скажите откровенно: что именно вам не нравится?

Бэрримор заколебался, словно бы раскаиваясь, что проговорился, или не зная, как выразить словами свои чувства.

– Да все это, сэр, что там творится, – воскликнул он наконец, указывая на исхлестанное дождем окно, откуда видна пустошь. – Что-то недоброе там готовится, какие-то черные дела, клянусь вам! От души бы порадовался, сэр, если бы увидел, как сэр Генри уезжает обратно в Лондон!

– Но что же вас тревожит?

– Вспомните о смерти сэра Чарльза! Нехорошая история, что бы там ни говорил коронер. А ночные шумы на пустоши? Ни один человек не сунется туда после наступления темноты, даже если ему заплатят. А чужак, который там прячется, за чем-то следит и чего-то выжидает? Чего он ждет? Что все это значит? Это не сулит ничего доброго тому, кто носит имя Баскервиль, и поэтому я мечтаю о том дне, когда передам все эти заботы новым слугам сэра Генри.

– Но насчет чужака. Скажите, что вы о нем знаете? Что рассказывал Селден? Выяснил он, где этот чужак прячется и чем занимается?

– Селден видел его раз или два, но он таится и ничего о себе не выдает. Вначале Селден думал, что он из полиции, но скоро убедился, что этот человек замыслил что-то свое. По словам Селдена, его можно принять за джентльмена, но чем он занимается, выяснить не удалось.

– А где он живет, Селден не говорил?

– В какой-то из древних каменных хаток на склоне, где обитали первобытные люди.

– А где берет еду?

– Селден узнал, что ему прислуживает парнишка, который приносит все необходимое. Наверняка ходит за этим в Кум-Трейси.

– Отлично, Бэрримор. Позднее мы еще вернемся к этому разговору.

Когда за дворецким закрылась дверь, я подошел к темному окну: по ту сторону туманного стекла мчали по небу облака, метались под ветром тени ветвей. В такую ночь неуютно и дома – каково же тем, кто обитает в каменной хатке на пустоши? До чего же сильной должна быть ненависть, которая привела человека в подобную погоду в подобное место? И какие цели, столь важные для него, он преследует? Казалось, там, в хатке на пустоши, сходятся все нити загадки, которая неотступно меня тревожила. Я поклялся себе завтра же сделать все, что в человеческих силах, чтобы добраться до сердцевины тайны.

Глава XI

Человек на холме

В отрывке из дневника, составившем предыдущую главу, я довел рассказ до восемнадцатого октября – даты, с которой странные события начали стремительно приближаться к жуткой развязке. Все, что случилось в последующие несколько дней, неизгладимо отпечаталось в моей памяти, и в ходе пересказа мне не потребуется обращаться к заметкам, которые относятся к тому времени. Начну с дня, который последовал за двумя важными открытиями. Первое: что миссис Лора Лайонз из Кум-Трейси написала сэру Чарльзу, назначив ему встречу в тот самый день и час, когда его постигла смерть. И второе: что наблюдатель, живущий на пустоши, ютится в одной из каменных хаток на склоне холма. Если, располагая этими фактами, я не проясню хотя бы отчасти эту темную историю, останется винить только собственную глупость или робость.

Доктор Мортимер засиделся с баронетом за картами допоздна, лишив меня возможности поведать ему о том, что стало известно накануне вечером о миссис Лайонз. Однако за завтраком я поделился с баронетом своим открытием и спросил, желает ли он сопровождать меня в Кум-Трейси. Сперва он горел желанием, но, поразмыслив, мы решили, что будет больше проку, если я поеду один. Чем церемоннее будет устроен наш визит, тем меньше мы получим полезных сведений. Поэтому я, не без угрызений совести, оставил сэра Генри дома и выехал на новые розыски один.

В Кум-Трейси я велел Перкинсу придержать лошадей и принялся наводить справки о даме, которую собирался допросить. Найти ее жилье оказалось нетрудно, поскольку оно было расположено в центре и на видном месте. Горничная без церемоний повела меня в гостиную, где дама, сидевшая за пишущей машинкой «ремингтон», вскочила с места и одарила гостя приветливой улыбкой. Однако, не узнав во мне знакомого, она поскучнела, вновь опустилась на стул и осведомилась о цели моего прихода.

Первым, на что я обратил внимание, разглядывая миссис Лайонз, была ее поразительная красота. Глаза и волосы густого светло-карего цвета; щеки хотя и в веснушках, однако же окрашенные изысканным, нежным румянцем из самой сердцевины желтой розы, какой встречается у брюнеток. Первым, что я испытал, повторяю, было восхищение. Но далее мой настрой сменился на критический. В лице женщины прослеживалась легкая неправильность, грубоватость выражения: может, тяжелый взгляд, а может – расплывчатый рот, делавший ее красоту несовершенной. Но эти мысли, разумеется, пришли позднее. В тот миг я сознавал только, что нахожусь в присутствии очень красивой женщины и она спрашивает, что меня к ней привело. И только тут мне стало понятно, насколько щекотлива миссия, которую я на себя взял.

– Я имею удовольствие быть знакомым с вашим батюшкой, – проговорил я.

Начал я неуклюже, и дама сразу дала мне это понять.

– Между мной и моим отцом нет ничего общего, – сказала она. – Я ему ничем не обязана, и его друзья для меня никто. На его попечении меня ждала бы голодная смерть, и выжила я только благодаря покойному сэру Чарльзу Баскервилю и некоторым другим доброхотам.

– Именно о покойном сэре Чарльзе Баскервиле я и пришел поговорить.

На лице женщины ярче проступили веснушки.

– Что вы хотите от меня узнать? – спросила она, нервно постукивая пальцами по клавишам пишущей машинки.

– Вы ведь были с ним знакомы?

– Я уже сказала, что многим обязана его доброте. Если я сейчас способна себя содержать, то в основном благодаря тому, что он проявил участие к моей несчастной судьбе.

– Вы вели с ним переписку?

Во вскинутых на меня ореховых глазах загорелся злой огонек.

– Чего ради вы задаете эти вопросы? – бросила она.

– Цель – избежать публичного скандала. Лучше ограничиться разговором с глазу на глаз, чем допустить, чтобы в дело вмешались посторонние.

Женщина, по-прежнему очень бледная, молчала. Наконец она подняла на меня взгляд, в котором читалась дерзость и даже вызов.

– Ладно, я отвечу. Спрашивайте.

– Вы вели переписку с сэром Чарльзом?

– Я писала ему раз или два, чтобы поблагодарить за щедрость и деликатность.

– Вы помните, когда были посланы эти письма?

– Нет.

– Вы с ним встречались?

– Да, раз или два, когда он бывал в Кум-Трейси. Он был очень замкнутым человеком и предпочитал творить добро негласно.

– Но если вы с ним редко виделись и редко обращались с письмами, как оказалось, что он был настолько посвящен в ваши дела, чтобы оказывать вам благодеяния, о которых вы говорите?

Ответ не вызвал ни малейших затруднений.

– Есть несколько джентльменов, которые знают мою печальную историю и объединились, чтобы мне помочь. Один из них – мистер Стейплтон, сосед и близкий друг сэра Чарльза. Он был бесконечно добр, и именно от него сэр Чарльз узнавал о моих обстоятельствах.

Зная, что сэр Чарльз Баскервиль несколько раз прибегал к посредничеству Стейплтона в делах благотворительности, я был склонен ей поверить.

– Случалось ли вам в письме просить сэра Чарльза о встрече? – продолжал я.

Миссис Лайонз снова вспыхнула от гнева:

– Сэр, этот вопрос выходит за всякие рамки.

– Простите, мадам, но я вынужден его повторить.

– Тогда я отвечу: конечно нет.

– А как насчет дня смерти сэра Чарльза?

Румянец мгновенно поблек, лицо снова сделалось мертвенно-бледным. Пересохшие губы прошептали «нет», которое я уловил скорее зрением, чем слухом.

– Несомненно, память вас подвела, – продолжил я. – Могу даже процитировать отрывок из вашего письма. Там сказано: «Молю, молю Вас как джентльмена: сожгите это письмо и будьте в десять у калитки».

Мне показалось, миссис Лайонз лишилась сознания, но она усилием воли овладела собой.

– Неужели не осталось на свете джентльменов? – с трудом выговорила она.

– Зря вы плохо думаете о сэре Чарльзе. Он сжег письмо. Но иногда даже сгоревшие письма можно прочитать. Теперь вы признаете, что это ваше письмо?

– Да, мое! – выкрикнула женщина, изливая в потоке слов всю свою душу. – Его написала я. К чему скрывать? Мне нечего стыдиться. Я ждала от сэра Чарльза помощи. Верила, что, поговорив со мной, он мне поможет, поэтому и просила о встрече.

– Но почему в такой час?

– Я только-только узнала, что назавтра он уезжает в Лондон и вернется, быть может, через несколько месяцев. А раньше я прийти не могла.

– Но зачем назначать встречу у калитки, а не в доме?

– Вы считаете, женщина может одна, в такой час, явиться домой к холостому мужчине?

– И что случилось, когда вы туда пришли?

– Я не пошла.

– Миссис Лайонз!

– Я не пошла, клянусь всем, что свято. Изменились обстоятельства, и я не пошла.

– Что же случилось?

– Это мое личное дело. Не могу сказать.

– Итак, вы признаете, что назначили встречу сэру Чарльзу в тот час и на том месте, где его постигла смерть, но отрицаете, что пошли на эту встречу.

– Верно.

Снова и снова я задавал вопросы, но ничего иного не услышал.

– Миссис Лайонз, – сказал я в завершение этого долгого и безрезультатного разговора, – отказываясь поведать начистоту все, что вам известно, вы берете на себя слишком большую ответственность и можете оказаться в ложном положении. Если мне придется обратиться в полицию, вы убедитесь, что серьезно себя скомпрометировали. Если вы ни в чем не повинны, почему сначала отрицали, что отправили в тот день записку сэру Чарльзу?

– Я боялась, что мой поступок будет ложно истолкован и разразится скандал.

– А почему вы настаивали, чтобы сэр Чарльз уничтожил письмо?

– Если вы его читали, то сами знаете.

– Я не утверждал, что прочел письмо полностью.

– Но вы его процитировали.

– Я процитировал постскриптум. Как я говорил, письмо сгорело и прочитать удалось не все. Спрошу еще раз: почему вы так настаивали, чтобы сэр Чарльз уничтожил письмо, которое получил в день своей смерти?

– Это мое личное дело.

– Тем больше у вас причин избегать публичного расследования.

– Ладно, скажу. Если вы слышали о моей печальной истории, то знаете, что я опрометчиво вступила в брак и имею причины сожалеть об этом.

– Да, об этом я слышал.

– Муж, которого я ненавижу, неотступно меня преследовал. Закон на его стороне, и не проходит и дня без опасений, что он принудит меня к совместной жизни. В то время, когда я писала сэру Чарльзу, у меня появилась надежда вернуть себе свободу, понеся некоторые издержки. Это значило для меня все: душевное спокойствие, счастье, самоуважение. Зная о великодушии сэра Чарльза, я надеялась, что он будет тронут моим рассказом и окажет помощь.

– Тогда почему вы не пошли на встречу?

– Потому что ранее получила помощь от другого человека.

– Отчего же вы не написали сэру Чарльзу письмо с объяснением?

– Я бы так и сделала, если бы утром не увидела в газете сообщение о его смерти.

Версия женщины выглядела вполне правдоподобной, расспросы не смогли ее поколебать. Оставалось только проверить, действительно ли миссис Лайонз в то время затеяла бракоразводный процесс против своего мужа.

Едва ли она осмелилась бы ввести меня в заблуждение, утверждая, будто не была в Баскервиль-Холле: добираться туда пришлось бы на двуколке и возвращаться в Кум-Трейси среди ночи. Такая поездка не осталась бы тайной. Следовательно, судя по всему, миссис Лайонз говорила правду, пусть даже не всю. Возвращался я растерянный и обескураженный. Куда бы я ни направился, исполняя свою миссию, всюду натыкался на глухую стену. Однако чем больше я думал о том, как выглядела и держалась дама, тем более убеждался, что кое-что она от меня утаила. Отчего она бледнела во время разговора? Отчего все признания у нее нужно было добывать силой? Отчего молчала, когда произошла трагедия? Если бы я нашел всему этому объяснение, вполне возможно, миссис Лайонз не выглядела бы столь уж невинной овечкой. Но эту нить я вынужден был пока оставить и следовать другой, которая вела к каменным хаткам на пустоши.

О направлении поисков я знал очень и очень мало. В этом я удостоверился на обратном пути, когда, минуя холм за холмом, замечал на них следы древних людей. Указания Бэрримора сводились к тому, что чужак жил в одной из этих покинутых хаток, которые сотнями раскиданы по пустоши. Однако в подкрепление у меня имелся собственный опыт, поскольку я видел чужака стоящим на вершине Блэк-Тора. Следовательно, там и нужно было сосредоточить поиск. Начав с этой точки, я должен был обыскивать хатку за хаткой, пока не наткнусь на нужную. Если застану этого человека внутри, заставлю его признаться, хотя бы под дулом револьвера, кто он такой и зачем так долго нас выслеживает. В толпе на Риджент-стрит ему ничего не стоило от нас ускользнуть, но здесь, в глуши, будет труднее. С другой стороны, если я застану жилище пустым, можно будет затаиться там, пусть и надолго, до возвращения обитателя. Холмс в Лондоне его упустил. Каков же будет мой триумф, если я настигну дичь, обхитрившую моего наставника!

По ходу расследования удача вновь и вновь отворачивалась от нас, но теперь наконец она пришла мне на помощь. И вестником ее стал не кто иной, как мистер Фрэнкленд, чьи седые бакенбарды и красное лицо я завидел перед калиткой в его сад на обочине тракта.

– Добрый день, доктор Ватсон, – против обыкновения любезно приветствовал он меня. – Надобно дать передышку лошадям, так что заходите выпить стаканчик вина и поздравить меня с победой.

После того, что я слышал о том, как Фрэнкленд обошелся с дочерью, я не питал к нему дружеских чувств, однако мне не терпелось отослать Перкинса с экипажем домой, и я воспользовался случаем. Сойдя на землю, я попросил передать сэру Генри, что буду к ужину, и последовал за стариком в столовую.

– Нынче большой день для меня, сэр, поистине красный день в моей жизни, – радостно закудахтал Фрэнкленд. – Мне достался двойной выигрыш. Благодаря мне в этих краях усвоят, что закон есть закон и существует человек, который не побоится лишний раз об этом напомнить. Я добился права прохода через парк старика Миддлтона, в сотне ярдов от его парадной двери. А, каково? Хватит уже этим чертовым магнатам глумиться над простыми людьми! И я закрыл доступ в лес, где жители Фернуорти повадились устраивать пикники. А то права́ собственности не про них, паршивцев, писаны, лезут куда хотят со своими пакетами да бутылками. Оба процесса завершились, доктор Ватсон, и оба в мою пользу. Давно у меня не было такого праздника, с тех самых пор, когда я привлек Джона Морланда за нарушение границ – он стрелял дичь на своем собственном участке.

– О господи, как вы ухитрились?

– А вы почитайте в сборниках судебных решений, сэр, оно того стоит. Фрэнкленд против Морланда, суд королевской скамьи. Обошлось мне в двести фунтов, но дело выиграно.

– Какая-нибудь выгода вам досталась?

– Нет, сэр, никакой. С гордостью заявляю, что нисколько не был заинтересован в этом деле. Гражданский долг, и только, вот что мною руководит. К примеру, не сомневаюсь: жители Фернуорти будут сегодня жечь мое чучело. А ведь уже в прошлый раз я говорил полиции, чтобы не допускала подобных безобразий. В нашем графстве, сэр, не полиция, а настоящее позорище, дождешься от них защиты, положенной по закону, как же! Процесс «Фрэнкленд против Королевы» привлечет к этому общественное внимание. Говорил я им, они еще пожалеют о том, как ко мне отнеслись, и ведь так и получилось.

– Каким образом? – спросил я.

Старик сделал таинственное лицо.

– Я мог бы дать этим мерзавцам сведения, которые им позарез нужны, но не дождутся они от меня никаких подсказок.

Я уже гадал, под каким предлогом прервать этот поток сплетен, но тут ко мне вернулось желание слушать. Зная норов старого негодяя, я понимал, что при малейших признаках интереса с моей стороны он придержит язык.

– Про браконьеров, наверное? – спросил я безразличным тоном.

– Ха-ха, мой мальчик, куда там браконьерам! Как насчет каторжника с пустоши?

Я выпучил глаза:

– Разве вам известно, где он скрывается?

– Может, я и не знаю в точности, где его логово, но с моей помощью полиция наверняка бы его схватила. Вам не приходило в голову, что выследить его ничего не стоит: главное узнать, где он берет еду?

Похоже было, что Фрэнкленд слишком близко подобрался к истине.

– Несомненно, – согласился я, – но почему вы считаете, что он прячется именно на пустоши?

– Потому что я своими глазами видел, кто носит ему еду.

Я испугался за Бэрримора. Боже упаси оказаться во власти старого злыдня. Но следующие слова Фрэнкленда меня успокоили.

– Вы удивитесь, но еду ему носит ребенок. Я слежу за парнишкой каждый день через телескоп на крыше. Он ходит одной и той же тропой в один и тот же час. К кому, как не к каторжнику?

Вот так удача! И все же я постарался никоим образом не выдать свой интерес. Ребенок? А ведь Бэрримор рассказывал, что припасы чужаку носит мальчик. Фрэнкленд напал на след незнакомца, а не каторжника. Вытянуть бы из старика сведения, и я буду избавлен от долгих и нудных поисков. Однако мои сильные карты – это недоверчивость и безразличие.

– Скорее всего, это сынишка одного из пастухов с пустоши носит отцу обеды.

Даже это вялое возражение заставило старого скандалиста воспламениться. Глазки, глядевшие на меня, злобно прищурились, седые баки растопырились, как усы рассерженного кота.

– Ну вот еще, сэр! – Фрэнкленд махнул рукой в сторону пустоши. – Видите там, вдали, Блэк-Тор? И дальше холмик с терновым кустом? Самое каменистое место на верещатниках. И что там, скажите на милость, делать пастуху? Ваша догадка, сэр, самая настоящая глупость.

Я кротко согласился, что сболтнул по незнанию. Довольный моим смирением, Фрэнкленд продолжил откровенничать:

– Поверьте, сэр, мое мнение всегда основано на самых убедительных фактах. Этого парнишку с узелком я видел много раз. Каждый день, а то и дважды в день, мне удавалось… но погодите, доктор Ватсон. Если глаза меня не обманывают, похоже, там, на склоне, что-то движется!

Это было в нескольких милях, и все же я ясно разглядел черную точку, отличную от тусклой зелени и серого камня.

– За мной, сэр, за мной! – Фрэнкленд кинулся вверх по лестнице. – Сами посмотрите и убедитесь.

На плоской крыше дома возвышался треножник с внушительных размеров телескопом. Фрэнкленд приник к нему и радостно вскрикнул:

– Живей, доктор Ватсон, живей, пока он не скрылся за холмом!

В самом деле, по склону медленно взбирался маленький парнишка с узелком на плече. На вершине он ненадолго задержался, опасливо и воровато оглядываясь, и на холодном голубом фоне неба четко прорисовалась его невзрачная фигурка. Потом мальчик исчез за холмом.

– Ну, я был прав?

– Верно, это мальчик. Похоже, с каким-то секретным поручением.

– А что это за поручение, догадается даже деревенский констебль. Но я им слова не скажу, и вы, доктор Ватсон, тоже обязаны молчать. Ни слова! Понятно?

– Как вам угодно.

– Они обошлись со мной безобразно… просто безобразно. Когда на процессе «Фрэнкленд против Королевы» факты выйдут на свет божий, осмелюсь предположить, вся страна содрогнется от негодования. Ни под каким видом не стану помогать полиции. С их попустительства эти мерзавцы запросто возвели бы на костер и меня самого – не только чучело. Как, вы уже уходите? А осушить со мной графинчик в честь великого события?

Но я устоял перед уговорами и убедил старика не провожать меня домой. Пока он мог меня видеть, я следовал по дороге, а потом свернул на пустошь и направился к каменному холму, за которым скрылся мальчик. Обстоятельства складывались в мою пользу, и я поклялся, насколько это будет зависеть от моей решительности и настойчивости, не упустить шанса, данного судьбой.

Когда я добрался до вершины холма, солнце уже садилось и склон подо мной с одной стороны вспыхнул золотом и зеленью, а с другой – оделся серой тенью. Линия горизонта таяла в дымке, из которой поднимались фантастические очертания Белливера и Виксен-Тора. Повсюду, куда хватал глаз, царили безмолвие и неподвижность. Высоко в синем небе парила единственная птица, серая и крупная, – то ли чайка, то ли кроншнеп. Казалось, на всем пространстве меж сводом небес и лежащей под ним пустыней нет, кроме нас, других живых существ. Окружающая глушь, чувство одиночества, тайна, требовавшая безотлагательного расследования, – от всего этого по коже пробегали мурашки. Мальчика нигде не было видно. Но внизу, в углублении меж холмов, обнаружился круг древних каменных хаток, из которых одна, с остатками крыши, могла служить убежищем при непогоде. Сердце у меня в груди подпрыгнуло: не иначе как это и есть та нора, где затаился чужак. Наконец-то я перешагну через порог его укрытия – и вот-вот раскрою его секрет.

Ступая трепетно, как Стейплтон, когда он с сачком наготове подбирался к сидящей бабочке, я приблизился к домику и убедился, что там действительно кто-то жил. Едва заметная тропа среди булыжников вела к неровному, с обвалившимися краями, проему, заменявшему дверь. Внутри было тихо. Неизвестный либо сидел внутри, либо бродил по верещатникам. Нервы мои были натянуты как струна. Бросив папиросу и покрепче ухватив рукоятку револьвера, я метнулся к двери и заглянул в нее. В домике было пусто.

И все же многое говорило о том, что след, приведший меня сюда, не был ложным. Несомненно, это было прибежище моего незнакомца. На каменной плите, где видел некогда сны человек неолита, лежало несколько одеял, закатанных в ватерпруф. В примитивном очаге обнаружилась кучка золы. Рядом помещались кухонные принадлежности и полведра воды. Немалое число пустых консервных банок свидетельствовало о том, что обитатель провел здесь не один день, а когда мои глаза привыкли к пятнистому освещению, я заметил и кружку, и полбутылки спиртного в углу. Плоский камень в центре служил столом, лежавший на нем матерчатый узелок был, несомненно, тем самым, который я видел через телескоп на плече мальчугана. В нем скрывались каравай хлеба, жестянка с консервированным языком и две другие – с персиками. Изучив содержимое узелка, я опустил его на стол и тут вздрогнул, потому что на глаза мне попалась записка. Я взял ее и прочитал карандашные каракули: «Доктор Ватсон поехал в Кум-Трейси».

Я застыл, держа в руках записку и гадая, что бы она значила. Выходит, таинственный незнакомец выслеживал не сэра Генри, а меня. Выслеживал не сам, а через порученца, которым, наверно, был тот самый мальчик, и он же написал записку. Не исключаю, что на пустоши за мной наблюдали постоянно и каждый мой шаг бывал упомянут в донесении. Вот откуда взялось это вечное чувство, будто некая незримая сила умело и хитро оплетает тебя тончайшей паутиной, настолько невесомой, что заметишь ее лишь в последний момент, когда окончательно запутаешься.

Раз есть одно донесение, могли быть и другие, так что я принялся за поиски. Но ничего подобного мне на глаза не попалось, равно как и признаков, по которым можно было бы судить о намерениях человека, поселившегося в столь странном месте. Ясно было одно: привычки у него спартанские и о житейских удобствах он заботится мало. Когда я вспомнил о проливном дожде и оглядел дырявую крышу, стало понятно, что избрать себе столь негостеприимное обиталище можно лишь из-за суровой необходимости. Кто он – злокозненный враг или, случаем, наш ангел-хранитель? Я поклялся себе не уходить, пока это не узнаю.

Тем временем солнце уже приблизилось к горизонту, окрасив запад в алые и золотые тона. Багряные отсветы заиграли в отдаленных водоемах среди большой Гримпенской трясины. Виднелись две башни Баскервиль-Холла, вился вдалеке дымок, обозначавший деревню Гримпен. Между этими двумя точками, за холмом, располагался дом Стейплтонов. Залитая золотистым вечерним светом картина казалась мирной и благостной, и все же мою душу не осенил царивший в природе покой: с трепетом, страшась неизвестности, готовился я к предстоявшей встрече, меж тем как время ожидания все таяло и таяло. Волнение не лишало меня решимости, и, сидя в темном углу, я с угрюмым терпением считал минуты до прихода незнакомца.

И вот ожидание завершилось. Вдали стукнул по камню каблук. Шаг за шагом незнакомец приближался. Я отпрянул в самую темноту и, не вынимая пистолет из кармана, взвел курок; обнаруживать себя не хотелось, пока не разгляжу, с кем имею дело. Шаги надолго замолкли: незнакомец остановился. Потом они застучали снова, дверной проем закрыла тень.

– Прекрасный вечер, мой дорогой Ватсон, – произнес хорошо знакомый голос. – Я полагаю, снаружи вам будет приятней, чем внутри.

Глава XII

Смерть на пустоши

Несколько мгновений я ловил ртом воздух, не веря собственным ушам. Затем ко мне вернулись дар речи и самообладание, и в то же мгновение спал с души тяготивший ее груз ответственности. Этот холодный, насмешливый голос мог принадлежать только одному человеку на свете.

– Холмс! – воскликнул я. – Холмс!

– Выходите, – пригласил он, – и, пожалуйста, будьте осторожней с револьвером.

Нагнувшись, чтобы не задеть грубо вытесанный карниз, я вышел наружу: Холмс сидел на камне. Он заметил мое изумление, и в его серых глазах заиграли веселые чертики. Мой друг выглядел усталым и истощенным, однако здоровым и деятельным; живое лицо обветрилось и покрылось бронзовым загаром. В твидовом костюме и матерчатой кепке Холмс вполне сходил за туриста, осматривающего пустошь; будучи по-кошачьи привержен чистоте, он умудрился выглядеть точно так же, как на Бейкер-стрит, – свежевыбритым и в безукоризненном белье.

– Никогда и никому я так не радовался, – объявил я, тряся его руку.

– И не удивлялись?

– Сознаюсь, да.

– Уверяю, не только вы были застигнуты врасплох. Мне и в голову не приходило, что вы обнаружили мое нынешнее убежище и тем более что прячетесь внутри. Я догадался об этом только в двух десятках шагов от двери.

– Вероятно, по отпечаткам?

– Нет, Ватсон, боюсь, мне не под силу отличить отпечатки вашей обуви от всех других отпечатков на свете. Если вы всерьез хотите меня обмануть, вам следует приобретать табак в другой лавке, ведь когда на окурке есть пометка: «Брэдли, Оксфорд-стрит», я сразу догадываюсь, что мой друг Ватсон где-то недалеко. Окурок там, у тропинки. Не сомневаюсь, вы выбросили его в тот кульминационный момент, когда входили в пустой домик.

– Точно.

– Я так и подумал… и, зная про вашу замечательную выдержку, догадался, что вы сидите в засаде с оружием наготове и подстерегаете жильца. Значит, вы в самом деле принимали меня за преступника?

– Я не знал, кто вы, но намеревался выяснить.

– Блестяще, Ватсон! Но как вы меня обнаружили? Наверно, видели в ночь охоты за каторжником, когда я по недомыслию показался на фоне восходящей луны?

– Да, я вас тогда и заметил.

– И конечно, обыскивали хатку за хаткой, пока не наткнулись на эту?

– Нет, кое-кому попался на глаза ваш мальчик, так что я знал, где вас искать.

– Старому джентльмену с телескопом, несомненно. Я не сразу понял, что это такое, когда впервые заметил, как отблескивает линза. – Холмс встал и заглянул в домик. – Ха, вижу, Картрайт принес припасы. Что тут написано? Вы побывали в Кум-Трейси?

– Да.

– Повидались с миссис Лорой Лайонз?

– Верно.

– Отлично! Похоже, наши расследования идут параллельными путями; и когда мы объединим результаты, будем располагать довольно полным набором фактов.

– Я рад без памяти, что вы здесь, а то у меня уже сдавали нервы под грузом ответственности и этой тайны. Но как же, во имя всего святого, вы очутились на пустоши и чем занимались? Я думал, вы на Бейкер-стрит, ведете дело о шантаже.

– Мне как раз хотелось, чтобы вы так думали.

– Получается, вы меня используете и при этом мне не доверяете? – с горечью воскликнул я. – Я думал, Холмс, что заслуживаю лучшего отношения.

– Дружище, как в этом, так и во многих других случаях ваша помощь была для меня бесценна; пожалуйста, простите, если вам кажется, что я поступил с вами нечестно. По правде, мой поступок отчасти продиктован заботой о вас; я решил приехать и заняться делом самолично, потому что не хотел подвергать вас опасности. Если бы я поселился с сэром Генри и вами, мы бы смотрели на дело под одним и тем же углом, а кроме того, в моем присутствии наши грозные противники не теряли бы бдительности. А так я продвинулся в расследовании дальше, чем если бы жил в Холле, и стал припрятанным козырем: я вступлю в игру, когда настанет критический момент.

– Но почему вы держали меня в неведении?

– Ну, раскрыл бы я вам секрет – пользы от этого никакой, а вероятность разоблачения вырастет. Вы бы захотели мне что-то сообщить или по доброте душевной проявили заботу о моих удобствах, а это совершенно ненужный риск. Я взял с собой Картрайта (помните мальчугана из курьерской службы?), и он заботится обо всех моих скромных потребностях: кусок хлеба, свежий воротничок. Что еще нужно человеку? А еще благодаря ему у меня есть лишняя пара глаз и пара проворных ног – и то и другое сослужило неоценимую службу.

– Выходит, мои отчеты пропали зря? – Я вспомнил, каких трудов они мне стоили и как я ими гордился. Голос мой задрожал.

Холмс вынул из кармана пачку бумаг.

– Вот они, ваши отчеты, дружище, – уверяю, изученные от корки до корки. Я устроился с ними чрезвычайно ловко, задержка не превышала одних суток. И хочу отдать вам должное за старательность и остроумие, проявленные в столь сложном расследовании.

Я все еще слегка сердился на Холмса за обман, но после такой похвалы волей-неволей забыл про обиду. Кроме того, в глубине души я согласился с тем, что Холмс был прав и для пользы дела мне не следовало знать о том, что он поселился на пустоши.

– Так-то лучше, – заключил Холмс, увидев, что я перестал хмуриться. – А теперь расскажите, что вышло из вашего визита к миссис Лоре Лайонз, – мне ведь нетрудно было догадаться, что вы отправляетесь именно к ней. Я знал уже, что она единственная в Кум-Трейси может дать нам полезные сведения. Собственно, если бы вы не посетили ее сегодня, то, скорее всего, я бы завтра сделал это сам.

Солнце село, на пустошь спускались сумерки. Похолодало, и мы, чтобы не мерзнуть, зашли в домик. Там, сидя в полутьме, я рассказал Холмсу о своем разговоре с дамой. Он проявил такой интерес, что иные отрывки мне пришлось повторить дважды.

– Это крайне важно, – проговорил Холмс, когда я замолк. – В этой запутанной истории имелся пробел, который я до сих пор не мог заполнить. Вам известно, что это дама состоит в большой дружбе со Стейплтоном?

– Понятия не имел, что они так тесно дружат.

– Но это, без сомнения, так. Они встречаются, переписываются, пребывают в полном согласии. Это дает нам в руки очень мощное оружие. Если я смогу им воспользоваться, чтобы рассорить Стейплтона с женой…

– Женой?

– Что ж, вот вам сведения в обмен на те, что я у вас получил. Женщина, которую Стейплтон выдает за сестру, на самом деле его жена.

– Боже правый, Холмс! Вы уверены в этом? Как же он допустил, чтобы сэр Генри в нее влюбился?

– Любовь сэра Генри не повредит никому, кроме самого сэра Генри. Вы ведь знаете, что Стейплтон позаботился поставить заслон его ухаживаниям. Повторяю: эта женщина его жена, а не сестра.

– Но зачем этот изощренный обман?

– Он предвидел, что как свободная женщина она принесет ему больше пользы.

Все мои интуитивные догадки и смутные подозрения внезапно обрели форму и сошлись на натуралисте. Бесстрастный и бесцветный человечек в соломенной шляпе, с сачком, оказался чудовищным плодом бесконечных терпеливых усилий – на лице улыбка, а в сердце убийственные замыслы.

– Выходит, наш враг – именно он? Он выслеживал нас в Лондоне?

– Таково мое решение загадки.

– А предупреждение наверняка исходило от нее!

– Верно.

Из тьмы, так долго меня окружавшей, проступили очертания некоего злодейского плана – кое-что я понял, об остальном начал догадываться.

– Но вы уверены, Холмс? Откуда вам известно, что эта женщина – его жена?

– При первой вашей встрече Стейплтон был настолько неосторожен, что привел отрывок из своей истинной биографии; надо полагать, он не единожды об этом пожалел. Прежде он и в самом деле держал школу на севере Англии. Нет ничего проще, чем заполучить сведения о директоре школы. Существуют школьные агентства, всякий, кто когда-либо учительствовал, непременно там числится. Я провел несложное расследование и выяснил, что после отвратительной истории была закрыта одна школа и ее владелец (имя значилось другое) вместе с женой скрылся. Описания указывают на Стейплтонов. Когда я узнал, что пропавший увлекался энтомологией, все окончательно встало на свои места.

Тьма стала рассеиваться, но многое еще оставалось в тени.

– Если эта женщина действительно его жена, то при чем тут Лора Лайонз?

– Это один из тех вопросов, которые прояснились благодаря вашим разысканиям. После вашей беседы с дамой обстоятельства стали куда понятней. Я не знал, что у нее намечается развод с мужем. В этом случае она, считая Стейплтона холостяком, несомненно, рассчитывала на брак с ним.

– И что будет, когда у нее откроются глаза?

– Тогда она, возможно, будет нам полезна. Первая наша задача на завтра, причем задача совместная, – это повидаться с ней. Но не кажется ли вам, Ватсон, что вы слишком долго отсутствовали на своем посту? Ведь вам полагается быть в Баскервиль-Холле.

На западе погасли последние красные отсветы, кругом окончательно воцарились сумерки. На фиолетовом небе мерцало несколько бледных звездочек.

– Последний вопрос, Холмс, – сказал я, вставая. – Конечно же, нам с вами незачем друг от друга таиться. Что все это значит? Что он задумал?

Отвечая, Холмс понизил голос:

– Убийство, Ватсон, – хитроумное, хладнокровное, намеренное убийство. О подробностях не спрашивайте. Как он оплетает сетью сэра Генри, так я оплетаю сетью его самого и с вашей помощью уже близок к успеху. Но нам грозит одна опасность. Может случиться, что Стейплтон нанесет удар раньше, чем мы будем готовы. Мне нужен еще один день – в крайнем случае два, – чтобы завершить приготовления, но до тех пор вам следует заботиться о своем подопечном так же неотступно, как любящая мать лелеет больное дитя. Ваша сегодняшняя миссия была вполне оправданна, и все же мне хотелось бы, чтобы вы оставались рядом с сэром Генри. Что там такое?

Тишину пустоши нарушил душераздирающий крик – протяжный вопль ужаса и муки, от которого у меня кровь застыла в жилах.

– Боже! – выдохнул я. – Что это? Что это значит?

Холмс вскочил на ноги. Мгновение – и он оказался в дверном проеме: темный, устремленный вперед силуэт, вытянутая шея, глаза, проницающие тьму.

– Тихо! – прошептал он. – Тихо!

Крик был громким, потому что кричали во всю силу легких, но прозвучал он в отдалении, на одетой мраком равнине. Теперь он повторился, раздирая наши уши, ближе, громче, отчаяннее прежнего.

– Где это? – прошептал Холмс с дрожью в голосе, и я понял, что он, человек со стальными нервами, потрясен до глубины души. – Где это, Ватсон?

– Похоже, там. – Я указал во тьму.

– Нет, там!

Снова тишину ночи пронзил безумный вопль, и слышался он еще ближе. И тут к нему примешался новый звук: низкий, рокочущий, мелодичный, но притом и грозный, он мерно усиливался и опадал, как вечный ропот морских волн.

– Собака! – крикнул Холмс. – Живей, Ватсон, живей! Господи боже, только бы успеть!

Он несся по пустоши, я следовал по пятам. Впереди, среди холмов и камней, послышался новый, исполненный предсмертной тоски крик, а затем тяжелый, глухой удар. Мы остановились и прислушались. Давящую тишину безветренной ночи не тревожил больше ни один звук.

Холмс в отчаянии схватился за лоб и топнул ногой.

– Он обыграл нас, Ватсон. Мы опоздали.

– Нет-нет, не может быть!

– Что ж я, дурень, хлопал ушами! А вы, Ватсон, – видите, что получается, если покинешь пост! Но небом клянусь, если случилось худшее, от нашей мести ему не уйти!

Спотыкаясь о валуны, продираясь через кусты утесника, одолевая холмы и скатываясь вниз по склонам, мы вслепую мчались туда, откуда доносились ужасные звуки. На каждом возвышении Холмс тревожно осматривался, но мрак, укрывавший верещатники, был непроницаем и бездвижен.

– Видите что-нибудь?

– Ничего.

– Тише, что это там?

До нас донесся слабый стон. Стон повторился – слева! Там, в конце скальной гряды, высился отвесный утес, под ним лежал усыпанный камнями косогор. На его бугристой поверхности виднелось что-то темное – распластанная тень неровных очертаний. Когда мы подбежали ближе, форма выявилась четче. На склоне, лицом вниз, лежал человек: голова подвернута под жутким углом, плечи согнуты, тело сгруппировано, словно перед кувырком. Из-за его нелепой позы я не сразу сообразил, что стон мог быть предсмертным. Склонившись над телом, мы не различили уже ни шепота, ни шороха. Холмс прикоснулся к нему и с криком ужаса отдернул руку. Он зажег спичку, и отблески заиграли на его испачканных пальцах и на зловещей лужице, которая растекалась под расколотым черепом. И тут у нас перехватило дыхание, потому что в этом свете мы узнали – труп сэра Генри Баскервиля!

Мы оба ни с чем не могли перепутать приметный твидовый костюм красноватого цвета – тот самый, в котором мы увидели сэра Генри на Бейкер-стрит в утро знакомства. На мгновение позволив ясно разглядеть тело, спичка мигнула и погасла, а с нею погасли наши надежды. Холмс застонал, и даже тьма не скрыла белизну его побледневшего лица.

– Какое зверство! – воскликнул я, сжимая кулаки. – Какое зверство! О Холмс, никогда не прощу себе, что оставил его на произвол судьбы!

– Моя вина больше вашей, Ватсон. Ради изящного завершения дела я пожертвовал жизнью клиента. За всю мою карьеру не припомню второго такого удара. Но откуда, откуда же мне было знать, что он, несмотря на все мои предостережения, решится на такой риск, как одинокая ночная прогулка по пустоши?

– Подумать только, мы слышали его крики – о господи, эти крики! – и все же не сумели его спасти! Куда она скрылась, эта собака, от которой он бежал навстречу своей смерти? Быть может, все еще таится среди этих скал. А Стейплтон – где он? Он должен ответить за это злодеяние.

– И ответит. Я об этом позабочусь. Убиты дядя и племянник: первый умер от страха при виде зверя, которого принял за выходца с того света, второй погиб при отчаянном бегстве от него. Но теперь надо доказать связь между этим человеком и его зверем. За исключением баек, нам нечем даже доказать, что собака существует, а сэра Генри, очевидно, сгубило падение с высоты. Но как бы ни был хитер убийца, клянусь всем святым, завтра же он будет в моих руках!

С горечью в сердце стояли мы по обе стороны искалеченного тела, угнетенные внезапной и непоправимой бедой, которая перечеркнула все наши долгие и утомительные старания. Дождавшись луны, мы вскарабкались на скалы, откуда упал наш несчастный друг, и с вершины оглядели сумрачную, отчасти серебристую, отчасти черную пустошь. Вдалеке, в нескольких милях по направлению к Гримпену, горел не мигая единственный желтый огонек – явно окошко в одиноком жилище Стейплтонов. Выругавшись, я погрозил ему кулаком.

– Почему бы не схватить его прямо сейчас?

– Расследование не закончено. Этот человек на редкость хитер и осторожен. Дело не в том, что мы знаем, а что можем доказать. Один неверный шаг – и негодяй сможет от нас ускользнуть.

– Что же нам делать?

– Завтра у нас будет много работы. А сегодня мы можем только исполнить последний долг перед нашим несчастным другом.

Спустившись по крутому косогору, мы подошли к телу, которое черным пятном выделялось на серебристых камнях. При виде его вывернутых конечностей на меня нахлынула жалость, к глазам подступили слезы.

– Нужно послать за помощью, Холмс! Нам не под силу вдвоем отнести его в Холл. Боже, вы что, рехнулись?

Холмс вскрикнул и склонился над телом, а потом захохотал, стал приплясывать и трясти мне руку. И это мой чопорный, сдержанный друг? Удивлению моему не было предела.

– Борода! Борода! У этого человека борода!

– Борода?

– Это не баронет, это мой сосед каторжник!

С лихорадочной поспешностью мы перевернули труп, и теперь вымокшая в крови борода смотрела в сторону холодной, ясной луны. Эти нависающие надбровные дуги, эти глубоко посаженные глазки невозможно было не узнать. Действительно, это лицо я уже видел, когда оно в свете свечи глядело на меня со скалы, – лицо Селдена, душегуба.

В одно мгновение я понял все. Мне вспомнились слова баронета, что он подарил Бэрримору свой старый гардероб. А Бэрримор отдал вещи Селдену, чтобы ему легче было бежать. Ботинки, рубашка, шапка – все это было от сэра Генри. Смерть человека всегда трагична, но, по крайней мере, этот человек не заслуживал ничего иного в глазах закона своей страны. Пока я пояснял Холмсу, в чем дело, меня распирали радость и благодарность Провидению.

– Выходит, беднягу сгубила эта одежда, – заключил Холмс. – Ясно, собаке дали понюхать что-то из вещей сэра Генри – скорее всего, украденный в отеле ботинок, – и она погналась за этим человеком. Но вот загадка: как Селден разглядел в темноте, что за ним гонится собака?

– Услышал.

– Но что за невидаль – собака на пустоши? С чего бы человеку закаленному, как этот каторжник, истошно вопить и звать на помощь, рискуя выдать себя? Судя по крикам, он еще долго бежал, после того как заметил собаку. Откуда он знал, что она его преследует?

– Меня смущает еще бо́льшая загадка: почему эта собака, если предположить, что все наши допущения верны…

– Я ничего не предполагаю.

– Ладно, тогда почему собака оказалась на воле именно сегодня? Не думаю, что она бегает по пустоши постоянно. Стейплтон ее бы не выпустил, если б не рассчитывал, что здесь будет сэр Генри.

– Моя загадка посложнее вашей, потому что ваша наверняка в скором времени получит объяснение, а будет ли разгадана моя – это вопрос. Теперь надо решить, что нам делать с телом бедняги. Не бросать же его здесь на произвол лисиц и воронья?

– Думаю, пока мы не связались с полицией, можно бы занести его в какую-нибудь из хаток.

– Верно. Не сомневаюсь, у нас хватит сил. Эй, Ватсон, что это? Похоже, он набрался наглости явиться сюда самолично! Ни слова о своих подозрениях, молчите как рыба, иначе провалите все мои планы.

К нам приближался человек: виднелся тускло-красный огонек сигары. В свете луны я разглядел щеголеватую одежду и бойкую походку натуралиста. Заметив нас, он остановился, но затем подошел ближе.

– О доктор Ватсон, никак это вы? Вот уж кого не ожидал встретить на пустоши в такой поздний час. О боже, что там? С кем-то случилось несчастье? Нет… только не говорите, что это наш друг сэр Генри!

Обежав меня, Стейплтон склонился над мертвецом, с присвистом втянул воздух и выронил из пальцев сигару.

– Кто… кто это? – с трудом выговорил он.

– Селден – тот самый беглец из Принстонской тюрьмы.

Стейплтон смертельно побледнел, но отчаянным усилием постарался спрятать свое удивление и разочарование. Он пристально оглядел нас с Холмсом.

– Боже! Вот так история! Отчего он умер?

– Похоже, сломал себе шею при падении со скалы. Мы с другом прогуливались по пустоши и услышали крик.

– Я тоже слышал крик. Потому и поспешил сюда. Я беспокоился за сэра Генри.

– Почему именно за него? – вырвалось у меня.

– Потому что я пригласил его в гости. Был удивлен, что он не пришел, а тут эти крики, вот я и испугался. Кстати… – Стейплтон бросил взгляд на меня, потом на Холмса. – Не послышалось ли вам чего-нибудь еще, кроме крика?

– Нет, – ответил Холмс. – А вам?

– Нет.

– Тогда почему вы спросили?

– Ну, вы же знаете истории, которые рассказывает деревенский люд – про собаку и прочее. Говорят, по ночам на пустоши раздается ее вой. Я и подумал, не слышал ли кто сегодня что-то подобное.

– Ничего похожего мы не слышали, – заверил я.

– И как вы объясняете смерть этого несчастного?

– Скорее всего, он тронулся умом от тревог и лишений. В припадке безумия стал метаться по пустоши, случайно свалился со скалы и сломал себе шею.

– Разумнее ничего не придумаешь. – Стейплтон вздохнул – как мне показалось, с облегчением. – А вы что об этом думаете, мистер Шерлок Холмс?

Мой друг отвесил поклон:

– Скоро же вы меня опознали.

– Мы все ждали вас с тех самых пор, когда здесь появился доктор Ватсон. Вы подоспели как раз к трагедии.

– В самом деле. Не сомневаюсь, версия моего друга объясняет все факты. Я не смогу отделаться от неприятных воспоминаний, когда буду завтра возвращаться в Лондон.

– Вот как, вы завтра уезжаете?

– Да, собираюсь.

– Надеюсь, за время визита вам удалось хоть немного прояснить события, над которыми мы ломаем голову?

Холмс пожал плечами:

– Такого не бывает, чтобы все расследования завершались успехом. Сыщику требуются факты, а не легенды и байки. С этим случаем мне не повезло.

Мой друг говорил беспечным и самым искренним тоном. Стейплтон не спускал с него внимательного взгляда. Потом он повернулся ко мне:

– Я бы предложил, чтобы мы отнесли беднягу ко мне, но не вправе так пугать сестру. Думаю, если мы прикроем чем-нибудь лицо, тело пролежит в сохранности до утра.

Так мы и сделали. Отвергнув приглашение Стейплтона, мы с Холмсом оставили натуралиста в одиночестве и отправились в Баскервиль-Холл. Оглядываясь, я видел медленно бредущую по простору пустоши фигуру и черное пятно на серебристом косогоре, где лежал человек, встретивший здесь свою страшную кончину.

– Наконец-то мы близки к цели, – сказал Холмс, когда мы шли по пустоши. – Но каково самообладание! Чего ему стоило не выдать себя, когда он с изумлением узнал, что жертвой его козней пал не тот, против кого он злоумышлял. Я уже говорил вам в Лондоне, Ватсон, и повторю сейчас: в первый раз мы встречаемся со столь достойным противником.

– Мне досадно, что он вас увидел.

– Я тоже вначале подосадовал. Но ничего не поделаешь.

– Как вы думаете, теперь, узнав о вас, он изменит свои планы?

– Это либо заставит его действовать осторожней, либо подтолкнет к отчаянным шагам. Хитроумным преступникам такое свойственно: они слишком верят в себя и рассчитывают, что мы поддались на их обман.

– Почему бы сразу его не арестовать?

– Дорогой Ватсон, вы по природе человек действия. Инстинкты всегда подталкивают вас к решительным мерам. Ну предположим, возьмем мы его сегодня же под стражу – и что нам это даст? В чем мы сможем его обвинить? В том-то и состоит чертовская хитрость! Будь его сообщником человек, мы бы нашли какие-то улики, а что толку предъявить миру большую собаку? Разве она поможет накинуть веревку на шею ее хозяина?

– По-моему, у нас достаточно доказательств.

– У нас нет даже тени доказательств – ничего, кроме предположений и домыслов. В суде над нами посмеются, если мы явимся с подобной историей и подобными уликами.

– Но как же смерть сэра Чарльза?

– Найден мертвым, повреждений на теле нет. Мы оба знаем, что он умер от испуга, знаем также, чего он испугался; но как объяснить это дюжине трезвомыслящих присяжных? Какие улики оставила собака? Где следы клыков? Конечно, мы понимаем, что собака не станет кусать мертвое тело, а сэр Чарльз умер раньше, чем зверь его настиг. Но все нужно будет доказать, а нам это не под силу.

– А то, что произошло сегодня?

– Та же история. Опять нет прямой связи между собакой и смертью жертвы. Мы даже не видели собаки. Мы ее слышали, но как доказать, что она гналась за этим человеком? И полное отсутствие мотива. Нет, дружище, мы должны примириться с тем, что к обвинению не готовы; нужно собрать доказательства, чего бы это ни стоило.

– И как, по-вашему, надо действовать?

– Я возлагаю больше надежды на миссис Лору Лайонз; узнав истинное положение вещей, она не откажет нам в помощи. А кроме того, у меня есть собственный план. Довольно. Завтрашнему дню его заботы, но к вечеру, надеюсь, победа будет у меня в кармане.

Больше я ничего не смог вытянуть из Холмса, и он молча, погруженный в раздумья, дошагал до ворот Баскервиль-Холла.

– Подниметесь?

– Да, скрываться больше нет смысла. Но напоследок одно слово, Ватсон. Не упоминайте при сэре Генри собаку. Пусть думает про смерть Селдена то самое, в чем Стейплтон хотел бы убедить нас. Тогда он не утратит мужества перед завтрашним испытанием – ведь, если не ошибаюсь, в вашем отчете сказано, что он приглашен к Стейплтонам на обед.

– Вместе со мной.

– Тогда вам придется извиниться, пусть идет один. Это будет легко устроить. А теперь, раз к обеду мы опоздали, то, думаю, нам придется очень кстати ужин.

Глава XIII

Сеть готовится

Увидев Шерлока Холмса, сэр Генри скорее обрадовался, чем удивился, поскольку уже не первый день ожидал, что вести о недавних происшествиях заставят его покинуть Лондон. И все же баронет изумленно поднял брови, когда обнаружил, что мой друг прибыл без багажа и даже без объяснений, почему его нет. Мы тут же снабдили Холмса всем необходимым, а потом, за поздним ужином, изложили баронету все, что ему следовало знать о наших приключениях. Но прежде на мою долю выпала неприятная обязанность сообщить о происшедшем Бэрримору и его жене. Муж, вероятно, испытал облегчение, но жена горько заплакала в передник. Для всего мира Селден был насильником, полудемоном-полузверем, но для нее оставался своенравным мальчишкой из ее детства, ребенком, цеплявшимся за ее руку. Нет хуже такого человека, по которому не прольет слезы ни одна женщина.

– С утра, как ушел Ватсон, я весь день проторчал дома, – пожаловался баронет. – Надеюсь, вы оцените мои заслуги, я ведь сдержал обещание. Если бы не клятва никуда не ходить одному, я провел бы вечер куда веселее, потому что получил записку с приглашением от Стейплтона.

– Не сомневаюсь, вечер прошел бы веселее некуда, – сухо заметил Холмс. – Кстати, похоже, вы не понимаете, что при виде человека со свернутой шеей мы стали оплакивать вас?

Сэр Генри широко открыл глаза:

– Как так?

– На бедняге была ваша одежда. Боюсь, у слуги, отдавшего ее каторжнику, будут неприятности с полицией.

– Вряд ли. Насколько я помню, на одежде не было меток.

– Тем лучше для него, – собственно, тем лучше для вас всех, потому что в этом деле вы оказались по ту сторону закона. Как честный сыщик, я вообще обязан взять под арест всех домочадцев. Отчеты Ватсона – весьма компрометирующий документ.

– Но как же с нашим делом? – спросил баронет. – Удалось ли вам что-нибудь распутать? Мы с Ватсоном, пока здесь живем, не узнали ничего нового.

– Думаю, в ближайшее время я смогу многое вам объяснить. Дело было исключительно трудное и на редкость запутанное. Нам самим не все еще ясно, но ничего, расследование продвигается.

– У нас было одно приключение – Ватсон наверняка вам рассказывал. Мы слышали на верещатниках собаку, так что, могу поклясться, это не пустое суеверие. Когда я жил на Западе, пришлось узнать кое-что о собаках, и эти звуки я ни с чем не спутаю. Если вы сумеете надеть намордник на эту псину и посадить ее на цепь, я присягну, что вы величайший сыщик всех времен.

– Будет и намордник, и цепь, если только вы мне поможете.

– Выполню все, что вы скажете.

– Отлично; я также попрошу вас повиноваться слепо и не задавать вопросов.

– Как вам будет угодно.

– Если вы это исполните, все шансы за то, что мы вскоре разберемся с нашими затруднениями. Не сомневаюсь…

Холмс внезапно замолк и уставился в пространство у меня над головой. Лампа светила ему прямо в лицо, такое напряженно-внимательное и неподвижное, словно перед нами сидел не человек, а мастерски исполненная скульптура – олицетворение настороженности и ожидания.

– Что там? – воскликнули мы оба.

Холмс опустил глаза, и я понял, что он старается подавить волнение. Черты моего друга остались неподвижны, однако взгляд вспыхнул изумлением и торжеством.

– Простите, не смог сдержать восхищения. – Он обвел жестом ряд портретов на противоположной стене. – Ватсон уверен, что я ничего не смыслю в искусстве, но это из-за различия во вкусах. Прекрасная у вас галерея портретов!

– Рад это слышать. – Сэр Генри рассматривал моего друга не без удивления. – Не буду выдавать себя за ценителя картин, куда лучше я разбираюсь в лошадях или в бычках. Не знал, что вы находите время для таких увлечений.

– Я признаю руку мастера, когда вижу ее, а сейчас передо мной именно мастерские работы. Пари держу, вот та леди в синих шелках – кисти Неллера, а дородный джентльмен в парике – работа Рейнольдса. Полагаю, здесь исключительно фамильные портреты?

– Все до единого.

– Имена вам известны?

– Бэрримор меня натаскал, и, думаю, я неплохо усвоил его уроки.

– Кто вон тот джентльмен с подзорной трубой?

– Контр-адмирал Баскервиль, который служил в Вест-Индии под началом Родни. А тот, в синем фраке и со свитком, – сэр Уильям Баскервиль, вице-спикер палаты общин при Питте.

– А кавалер напротив меня – в черном бархате и кружевах?

– О нем вам, безусловно, следует знать: в нем первопричина всех несчастий. Это злой Хьюго, с которого и началась история с собакой Баскервилей. Поди его забудь.

С любопытством и не без удивления я вгляделся в портрет.

– Надо же! – воскликнул Холмс. – На вид сама кротость и смирение, но в глазах, я бы сказал, проглядывает чертовщинка. Я его себе представлял эдаким простецким дебоширом.

– Насчет личности сомневаться не приходится: на обратной стороне холста есть имя и дата – тысяча шестьсот сорок седьмой год.

До конца ужина Холмс вяло поддерживал разговор, но портрет старого гуляки словно бы приковал его к себе, не позволяя ни на минуту отвести взгляд. Только позднее, когда сэр Генри ушел к себе, я смог проследить ход мыслей моего друга. Взяв в руки свечу, он повел меня обратно в пиршественный зал и осветил потемневший от времени портрет.

– Что скажете?

Я всмотрелся в большую шляпу с пером, крутые локоны, белый кружевной воротник – и в этой раме хмурое, с правильными чертами лицо. Нельзя сказать, что по нему угадывался жестокий нрав, но тонкие, чопорно поджатые губы и холодные глаза оставляли впечатление суровости и неприветливости.

– Он вам кого-нибудь напоминает?

– В очертаниях челюсти есть что-то от сэра Генри.

– Разве что самая малость. Погодите!

Холмс встал на стул и, держа свечу в левой руке, постарался правой заслонить шляпу и длинные локоны.

– О боже! – изумился я.

С полотна смотрело лицо Стейплтона.

– Ага, теперь разглядели? Мои глаза натренированы изучать лица, а не их обрамление. Первое умение криминалиста – видеть сквозь маскировку.

– Но это поразительно! Как с него писано.

– Да, интересный пример атавизма, причем и телесного, и духовного. Вот так поизучаешь фамильные портреты и поверишь в доктрину реинкарнации. Он тоже Баскервиль, сомнений нет.

– И метит в наследники.

– Именно. Благодаря случайному взгляду на картину мы можем присоединить к нашей цепи рассуждений одно из самых важных звеньев. Все, Ватсон, он попался; поручусь, что завтра он будет трепыхаться в наших сетях – беспомощно, как одна из его бабочек. Булавка, пробка, этикетка – и мы присоединим его к коллекции с Бейкер-стрит!

Отвернувшись от картины, Холмс расхохотался. Нечасто я слышал, как он смеется, и всякий раз это сулило кому-то недоброе.

Утром я поднялся раньше обычного, но Холмс меня опередил. Одеваясь, я увидел в окно, как он идет подъездной аллеей к дому.

– Да, день предстоит насыщенный. – С довольным видом он потер руки. – Сеть приготовлена, ловлю можно начинать. К концу дня мы узнаем, попалась ли в нее большая узкомордая щука, или она умудрилась ускользнуть.

– Вы уже побывали на пустоши?

– Я послал из Гримпена в Принстаун сообщение о гибели Селдена. Могу обещать, что никого из вас по этому делу не побеспокоят. Кроме того, я известил моего верного Картрайта, что жив. Без весточки он бы, пожалуй, исчах на пороге моей хатки, как собака на могиле хозяина.

– Наш следующий шаг?

– Повидать сэра Генри. А вот и он!

– Доброе утро, Холмс, – приветствовал его баронет. – Вы похожи на генерала, который обсуждает с начальником штаба план сражения.

– Так оно и есть. Ватсон спрашивал, какие будут приказания.

– Присоединяюсь к нему.

– Отлично. Если я правильно понял, вы приглашены сегодня вечером отобедать у Стейплтонов.

– Надеюсь, вы тоже пойдете. Они гостеприимные люди; уверен, они будут вам очень рады.

– Боюсь, мы с Ватсоном должны будем вернуться в Лондон.

– В Лондон?

– Да. Полагаю, в нынешней ситуации мы принесем больше пользы там.

У баронета вытянулось лицо.

– Я надеялся, вы будете рядом, пока не закончится эта история. Холл и верещатники не самое уютное место, когда ты один.

– Дорогой друг, вы должны полностью мне довериться и выполнять все, что я скажу. Можете известить своих приятелей, что мы охотно бы к вам присоединились, но неотложное дело требует нашего присутствия в Лондоне. Надеемся очень скоро вернуться в Девоншир. Не забудете отправить им это сообщение?

– Если вы настаиваете.

– Уверяю, выбора у нас нет.

По огорченному лицу баронета я понял, что он очень обижен нашим дезертирством.

– Когда вы желаете выехать? – спросил он холодно.

– Сразу после завтрака. Поедем в Кум-Трейси, но вещи Ватсона останутся здесь как залог, что он вернется. Ватсон, вы пошлете Стейплтону записку с извинением за то, что не сможете прийти.

– По мне, так я бы отправился с вами в Лондон, – сказал баронет. – К чему мне торчать здесь в одиночестве?

– К тому, что вам доверен этот пост. Вы дали слово во всем меня слушаться, а я велю вам остаться.

– Ну ладно, тогда я остаюсь.

– И еще одно распоряжение! Я хочу, чтобы вы поехали в Меррипит-Хаус в двуколке. Но потом вы отошлете ее обратно и скажете Стейплтонам, что пойдете домой пешком.

– Пешком? Через пустошь?

– Да.

– Но ведь вы так часто меня предостерегали против этого!

– Сегодня можете смело идти. Если бы я не доверял вашей выдержке и мужеству, я бы этого не предложил, но мне очень важно, чтобы вы послушались.

– Хорошо.

– И вот что: если дорожите жизнью, на пустоши никуда не сворачивайте, а держитесь прямой тропы от Меррипит-Хауса к Гримпенской дороге, притом что это и есть кратчайший путь.

– Сделаю все, как вы сказали.

– Отлично. Я бы хотел выехать без промедления, чтобы днем оказаться в Лондоне.

Эти планы немало меня удивили, хотя я помнил, как Холмс накануне вечером сказал Стейплтону, что пробудет в Девоншире не долее суток. Я и представить не мог, что он захочет взять меня с собой, и уж вовсе не понимал, отчего мы уезжаем как раз в тот момент, который сам Холмс объявил критическим. Но делать было нечего, только безропотно повиноваться, так что мы попрощались с нашим опечаленным другом и часа через два, добравшись до станции в Кум-Трейси, отослали двуколку обратно. На платформе нас поджидал мальчик.

– Что прикажете, сэр?

– Отправляйтесь этим поездом в Лондон, Картрайт. Как только прибудете, пошлите от моего имени телеграмму сэру Генри Баскервилю: если он найдет записную книжку, которую я обронил, пусть отправит ее заказной почтой на Бейкер-стрит.

– Слушаюсь, сэр.

– И справьтесь в конторе на станции, нет ли для меня послания.

Мальчик вернулся с телеграммой, и Холмс протянул ее мне. Там было сказано:

«Телеграмма получена. Прибываю с незаполненным ордером в пять сорок. ЛЕСТРЕЙД.

– Это ответ на мою утреннюю телеграмму. По-моему, Лестрейд – лучший из профессионалов, и его помощь придется кстати. А теперь, Ватсон, дабы употребить свое время с наибольшим толком, заглянем-ка мы к вашей приятельнице, миссис Лоре Лайонз.

Я начал догадываться о его плане. Благодаря баронету Холмс рассчитывал убедить Стейплтонов, что мы уехали, а на самом деле мы вернемся как раз в тот миг, когда будем особенно нужны. Если сэр Генри в разговоре со Стейплтонами упомянет телеграмму из Лондона, это их окончательно убедит. Я уже видел, как остромордая щука все больше запутывается в нашей сети.

Миссис Лору Лайонз мы застали в ее конторе, и Шерлок Холмс приступил к разговору прямо и открыто, чем немало поразил собеседницу.

– Я расследую обстоятельства смерти покойного сэра Чарльза Баскервиля, – начал он. – Мой друг, доктор Ватсон, передал мне все, что вы ему сообщили, а также и то, что предпочли утаить.

– И что же я утаила? – с вызовом осведомилась Лора Лайонз.

– Вы признались, что просили сэра Чарльза прийти в десять к калитке. Нам известно, что именно там, именно в то время его настигла смерть. Вы утаили связь между этими двумя событиями.

– Между ними нет связи.

– В таком случае мы имеем дело с поистине редкостным совпадением. Но думаю, связь мы все же отыщем. Хочу быть с вами предельно откровенным, миссис Лайонз. Мы не сомневаемся, что речь идет об убийстве, и подозрения могут пасть не только на вашего друга мистера Стейплтона, но и на его жену.

Дама вскочила с кресла.

– Жену? – воскликнула она.

– Это давно уже не секрет. Особа, которую он выдает за сестру, на самом деле его жена.

Миссис Лайонз опустилась в кресло. Пальцы ее вцепились в подлокотники так крепко, что розовые ногти побелели.

– Жена! – повторила она. – Жена! Но он не женат.

Шерлок Холмс пожал плечами.

– Докажите это! Докажите! И если докажете…

Яростный блеск ее глаз выразил больше, нежели любые слова.

– Собираясь к вам, я запасся доказательствами. – Холмс вынул из кармана несколько листов. – Вот фотография пары, сделанная четыре года назад в Йорке. Под ней стоит подпись: «Мистер и миссис Ванделёр», но вы без труда узнаете супруга, а также и супругу, если вам доводилось встречаться. Вот показания трех надежных свидетелей, описывающих внешность мистера и миссис Ванделёр, которые содержали в то время частную школу «Сент-Оливер». Прочитайте и скажите, остались ли у вас сомнения по поводу этих людей.

Просмотрев бумаги, миссис Лайонз подняла глаза. Это был застывший взгляд женщины, которая доведена до отчаяния.

– Мистер Холмс, – проговорила она, – этот человек предложил мне руку при условии, что я получу от мужа развод. Он лгал мне, этот негодяй, лгал всегда и во всем. Не сказал ни единого слова правды. И почему, почему? Я воображала, будто он ко мне неравнодушен. А теперь вижу: он всегда смотрел на меня как на инструмент в своих руках. Чего ради хранить ему верность, если он вечно меня обманывал? Чего ради спасать его от последствий его собственных злодеяний? Задавайте любые вопросы, я ничего не стану таить. Но поверьте моей клятве: когда я писала ту записку, у меня и в мыслях не было повредить старому джентльмену, который был ко мне бесконечно добр.

– Ничуть не сомневаюсь, мадам, – кивнул Шерлок Холмс. – Пересказывать эти события вам, вероятно, будет тягостно. Может быть, я облегчу вам задачу, если сам поведаю о происшедшем, а вы поправите меня, если я ошибусь в какой-то детали. Это Стейплтон предложил вам послать записку?

– Он продиктовал текст.

– Наверно, он объяснил это тем, что вам нужно попросить у сэра Чарльза средства, чтобы покрыть судебные издержки, связанные с разводом?

– Верно.

– А после того как вы отправили записку, Стейплтон убедил вас не ходить на встречу?

– Он сказал, что не простит себе, если деньги для такого дела даст другой человек, что он, при всей своей бедности, пожертвует все до последнего пенни, чтобы устранить препятствие, которое мешает нам соединиться.

– Очень последовательный человек. И вы не знали ничего, пока не прочли в газетах о смерти сэра Чарльза?

– Ничего.

– И он взял с вас обещание никому не говорить о письме к сэру Чарльзу?

– Да. Сказал, что обстоятельства смерти очень загадочные и, если факты выйдут наружу, на меня падет подозрение. Он запугал меня, чтобы я молчала.

– Именно так. Но подозрения у вас возникли?

Миссис Лайонз заколебалась и потупилась.

– Я знала его, – произнесла она наконец. – И будь он верен мне, я бы ответила ему тем же.

– Думаю, вы еще дешево отделались, – сказал Шерлок Холмс. – Вы могли его выдать, он об этом знал, и все же вы живы. Несколько месяцев вы ходили по краю пропасти. А теперь, миссис Лайонз, мы должны пожелать вам приятного утра. Вероятно, вскоре мы вас еще навестим.

– Дело близится к завершению, неясностей остается все меньше, – говорил Холмс, пока мы ожидали прибытия лондонского экспресса. – Скоро я смогу последовательно изложить историю одного из самых необычных и громких преступлений современности. Знатоки криминологии вспомнят аналогичные случаи в шестьдесят шестом году в малороссийском городе Гродно и, разумеется, Андерсона, убийцу из Северной Каролины, однако в нашем деле есть некоторые вполне своеобразные детали. Правда, даже и сейчас мы не имеем неопровержимых улик против этого ловкача. Но я очень удивлюсь, если до отхода ко сну этих улик не получу.

К станции с грохотом подкатил лондонский экспресс, и из вагона первого класса выпрыгнул на платформу жилистый человечек, похожий на бульдога. Мы обменялись рукопожатиями, и, видя, с каким почтением Лестрейд взирает на моего спутника, я понял, что со времени их первой встречи полицейский сыщик многому выучился. Мне хорошо помнилось, какую презрительную ухмылку у него, человека практического, вызывали рассуждения «мыслителя» Холмса.

– Что-то интересненькое? – осведомился Лестрейд.

– Самое яркое преступление за несколько лет, – заверил Холмс. – У нас есть два часа, затем надо будет выступать. Думаю, за это время мы пообедаем, а далее совершим вечернюю прогулку на свежем дартмурском воздухе, дабы изгнать из ваших легких остатки лондонского тумана. Не были здесь раньше, Лестрейд? Что ж, полагаю, этот визит никогда не изгладится из вашей памяти.

Глава XIV

Собака Баскервилей

Одна из слабостей Шерлока Холмса – если по отношению к нему можно употребить слово «слабость» – заключалась в том, что он терпеть не мог подробно делиться с кем-либо своими планами, пока не исполнит задуманное. Отчасти это объяснялось его властным характером, желанием ошеломить окружающих и внушить им почтение, а отчасти – осторожностью профессионала, который избегает рисковать без нужды. В результате терпение его сотрудников и помощников подвергалось суровым испытаниям. Я часто от этого страдал, но особенно – пока длилась эта поездка во тьме. Нам предстояло большое испытание, так или иначе – последний бросок, но Холмс молчал, и мне оставалось только гадать, каковы будут наши действия. Наконец в лицо нам подул холодный ветер и по обе стороны узкой дороги простерлась темная даль. Поняв, что мы снова на пустоши, я задрожал от предчувствия. Каждый рывок лошадей, каждый поворот колес приближал нас к главному приключению.

Разговору мешало присутствие кучера наемной линейки, поэтому мы волей-неволей болтали о пустяках, меж тем как нервы были натянуты до предела. Эта вынужденная сдержанность далась мне с трудом, и я испытал облегчение, когда мы, миновав дом Фрэнкленда, стали приближаться к Холлу и к месту событий. Вышли мы не у дверей, а у ворот перед аллеей. Кучер получил плату и распоряжение возвращаться в Кум-Трейси, а мы двинулись пешком к Меррипит-Хаусу.

– Оружие при вас, Лестрейд?

Сыщик ухмыльнулся:

– Раз на мне брюки, то есть и задний карман, а раз он есть, значит не пустует.

– Отлично! Мы с моим другом тоже готовы ко всему.

– Что-то вы не больно откровенничаете насчет этого дела, мистер Холмс. Что у вас в ближайших планах?

– Выжидать.

– Ну и ну, местечко не из веселых. – Передернув плечами, сыщик оглядел унылые склоны и громадное озеро тумана, накрывавшее Гримпенскую трясину. – Впереди светятся окошки.

– Это Меррипит-Хаус, и здесь мы задержимся. Я попрошу вас идти на цыпочках и говорить шепотом.

Осторожно ступая, мы как будто направились бы к дому, но в двух сотнях ярдов от него Холмс нас остановил.

– Довольно, – сказал он. – Те скалы справа послужат отличным укрытием.

– Здесь и будем ждать?

– Да, устроим засаду. Забирайтесь в это углубление, Лестрейд. Ватсон, вы ведь бывали в доме? Можете сказать, как расположены комнаты? Что за этими крайними окнами с решетчатым переплетом?

– Думаю, кухня.

– А следующее окно, ярко освещенное?

– Там точно столовая.

– Шторы не опущены. Вы лучше знаете местность. Подберитесь потихоньку к окну, посмотрите, что они там делают, но только, ради всего святого, не выдайте себя!

На цыпочках прокравшись по тропинке, я присел за низкой оградой, которая окружала чахлый садик. Скрываясь в ее тени, я приблизился к незанавешенному окошку и заглянул внутрь.

Там виднелись в профиль только двое – сэр Генри и Стейплтон, сидевшие за кофе и вином по разные стороны круглого стола. Оба курили сигары. Стейплтон что-то увлеченно рассказывал, баронет был бледен и слушал невнимательно. Возможно, его тяготили мысли об одиноком пути домой через зловещую пустошь.

Наконец Стейплтон встал и вышел, а сэр Генри заново наполнил свой стакан и, пыхая сигарой, откинулся на спинку стула. Скрипнула дверь, застучали по гравию шаги. Они звучали по ту сторону оградки, у которой я прятался. Выглянув, я увидел натуралиста, остановившегося в углу садика у двери сарая. Повернулся ключ в замке, Стейплтон вошел, внутри послышалась странная возня. Она продолжалась около минуты, потом снова щелкнул замок, натуралист миновал меня и вернулся в дом. Убедившись, что он присоединился к гостю, я потихоньку добежал до укрытия и поведал спутникам об увиденном.

– Говорите, Ватсон, дамы там не было? – уточнил Холмс, выслушав мой отчет.

– Не было.

– Где же она, если свет горит только в кухне?

– Ума не приложу.

Как я уже говорил, над Гримпенской трясиной висел плотный белый туман. Он медленно подползал к нам, и край его воздвигся невдалеке низкой, но плотной и четко обозначенной стеной. В свете луны туман походил на искрящееся ледяное поле, отдаленные скальные холмы словно бы росли из его поверхности. Глядя на его неторопливое приближение, Холмс тревожно пробормотал:

– Надвигается, Ватсон.

– Это плохо?

– Очень плохо… это одно и может нарушить наши планы. Но ждать осталось недолго. Уже десять. От того, затянет ли тропу туманом, может зависеть наш успех и даже жизнь сэра Генри.

Небо над нами было чисто и ясно. Ярко сияли звезды, вся сцена тонула в приглушенном, неверном свете полумесяца. Перед нами громоздилось темное здание, на фоне мерцающего серебром неба четко обрисовывались трубы и скаты крыши. Садик и пустошь были расчерчены золотистыми полосами света из нижних окон. Внезапно одно из них погасло. Слуги ушли из кухни. Светила только лампа в столовой, где все еще курили и вели беседу двое – замысливший недоброе хозяин и ничего не подозревающий гость.

С каждой минутой белоснежная шерсть, устлавшая половину пустоши, подступала все ближе к дому. В золотом квадрате освещенного окна уже закружились первые легкие пряди. Дальнюю стену сада совсем заволокло, деревья виднелись смутно в белых клуба́х. У нас на глазах завитки тумана стали огибать углы дома, сплетаясь в сплошную массу, над которой, как причудливое судно над призрачным морем, плыли верхний этаж и крыша. Холмс яростно стукнул кулаком по скале, за которой мы прятались, и нетерпеливо топнул ногой.

– Если он через четверть часа не выйдет, тропу скроет туманом. А через полчаса нам уже и собственных рук будет не разглядеть.

– Не отойти ли назад, где повыше?

– Да, я думаю, вы правы.

Край тумана подступал к дому, а мы, наоборот, отступали, пока не оказались в полумиле от него, а плотное белое море, поверхность которого серебрила луна, продолжало медленно, но неумолимо надвигаться.

– Мы уже слишком далеко, – сказал Холмс. – На него могут напасть раньше, чем он до нас доберется. Что бы то ни было, отступать больше нельзя. – Опустившись на колени, он приложил ухо к земле. – Слава богу, он идет.

Безмолвие пустоши нарушили шаги. Прячась за камнями, мы не спускали глаз с посеребренной полосы тумана. Шаги зазвучали громче, и из тумана, как из-за занавески, выступил человек, которого мы ждали. Завидев ясную, звездную ночь, он удивленно огляделся. Затем энергично зашагал по тропе, миновал наше убежище и стал взбираться по протяженному склону. По пути он постоянно оглядывался, явно чего-то опасаясь.

– Тсс! – крикнул Холмс, и я услышал громкий щелчок курка. – Глядите! Это она!

Из глубины ползучего облака, от которого нас отделяло полсотни ярдов, донесся резкий дробный топот. Мы втроем глядели во все глаза, не зная, что за жуть вот-вот оттуда выскочит. Стоя рядом с Холмсом, я мельком скосился на него. На его бледном лице было написано торжество, глаза ярко сияли в лунном свете. Но внезапно взгляд Холмса застыл, рот приоткрылся в изумлении. В тот же миг Лестрейд издал крик ужаса и бросился ничком на землю. Я вскочил на ноги, пальцы механически сжали пистолет, в голове все смешалось при виде чудовища, выпрыгнувшего из гущи тумана. Да, это была собака, гигантская черная собака, но такая, каких не встречал ни один смертный: глаза ее пылали как угли, морду, загривок и подвес окружало мерцающее пламя. Даже в горячечном бреду не могло причудиться ничего свирепее и кошмарнее, чем эта адская тварь, которую изверг туман.

Длинными прыжками черное чудовище преследовало нашего друга. Ошеломленные и растерянные, мы не двигались, пока призрак не пронесся мимо, и лишь затем пришли в себя. Мы с Холмсом выстрелили одновременно, тварь оглушительно взвыла – по крайней мере один из нас не промазал – и все же не замедлила бега. Вдали на тропинке сэр Генри обернул назад выбеленное лунным светом лицо, испуганно вскинул руки и беспомощно уставился на своего жуткого преследователя.

Но мы, услышав, как собака взвыла от боли, забыли о своих страхах. Она оказалась уязвимой, смертной, а если ее можно ранить, то можно и убить. В жизни не видел, чтобы кто-то мчался с такой скоростью, как Холмс той ночью. Я считаюсь не последним бегуном, но Холмс опередил меня настолько, насколько я сам обскакал коротышку-полицейского. Под вопли сэра Генри и глухое рычание собаки мы выбежали на тропу. Я подоспел, как раз когда тварь прыгнула на свою жертву, опрокинула ее на землю и потянулась к горлу. Но тут Холмс выпустил ей в бок пять зарядов из револьвера. Взвыв в последний раз и злобно щелкнув зубами, собака упала на спину, замолотила лапами и наконец бессильно повалилась на бок. Задыхаясь, я наклонился над ней и упер дуло пистолета в жуткую, светящуюся голову, но жать на спусковой крючок не имело смысла. Гигантская собака была мертва.

Сэр Генри без чувств лежал там же, где упал. Мы сорвали с него воротничок, и Холмс вслух возблагодарил Господа: шея осталась цела, помощь подоспела вовремя. Веки баронета затрепетали, он попытался пошевелиться. Лестрейд втиснул ему между зубов горлышко фляжки, и наш друг глянул на нас испуганными глазами.

– Боже! – прошептал он. – Что это было? Во имя всего святого, что это было?

– Что бы ни было, теперь ему конец, – отозвался Холмс. – Фамильный призрак больше никого не потревожит.

Жуткая тварь, простертая перед нами, поражала одними своими размерами и силой. Это не был чистопородный бладхаунд или мастиф, но помесь двух пород – поджарая, дикая, размером с некрупную львицу. Даже сейчас, скованные смертью, огромные челюсти, казалось, роняли синее пламя; глубоко посаженные свирепые глазки были окружены огненными кольцами. Я тронул светящуюся морду животного, и мои пальцы тоже засветились в темноте.

– Фосфор, – сказал я.

– В хитром составе. – Холмс понюхал мертвое животное. – Без запаха, чтобы сохранилось чутье. Мы обязаны нижайше просить прощения, сэр Генри, за то, что заставили вас пережить такой ужас. Я ожидал увидеть собаку, но только не подобное чудовище. Из-за тумана у нас не было времени хорошенько подготовиться.

– Вы спасли мне жизнь.

– Сперва подвергнув ее опасности. У вас хватит сил встать?

– Дайте мне еще глоток бренди, и я буду готов ко всему. Ну вот! Теперь, с вашей помощью… Что вы собираетесь делать теперь?

– Оставить вас здесь. Этим вечером вы не готовы к новым приключениям. Если подождете, кто-нибудь из нас отведет вас потом в Холл.

Шатаясь, сэр Генри попытался встать на ноги, но он был все еще смертельно бледен и трясся с головы до ног. Мы подвели его к ближайшей скале, он привалился к ней спиной и спрятал лицо в ладонях.

– Нам придется вас покинуть, – сказал Холмс. – У нас еще впереди работа, нельзя терять ни минуты. Дело раскрыто, нужно только задержать преступника.

– Тысяча против одного, что в доме мы его не найдем, – продолжал Холмс на обратном пути. – Услышав выстрелы, он наверняка понял, что игра проиграна.

– Мы были далеко, а кроме того, туман приглушает звуки.

– Он шел за собакой, чтобы вовремя ее отозвать, – можете не сомневаться. Нет-нет, его и след простыл! И все же мы обыщем дом, чтобы убедиться.

Передняя дверь стояла открытой, мы ворвались внутрь и, к изумлению дряхлого старого слуги, который встретил нас в прихожей, поспешно обежали все комнаты. Свет горел только в столовой, но Холмс подхватил лампу и проверил все закоулки. Человека, на которого мы охотились, нигде не было. На верхнем этаже, однако, одна из спален оказалась заперта.

– Там кто-то есть! – крикнул Лестрейд. – Слышу, кто-то шевелится. Откройте дверь!

Изнутри донеслись слабый стон и шорох. Холмс с разбега саданул по двери ногой чуть выше замка, и она распахнулась. С оружием в руках мы вбежали в комнату.

Но отчаянного, готового на все негодяя мы, против ожидания, там не застали. Увиденное застало нас врасплох, и мы на миг застыли в изумлении.

Комната напоминала миниатюрный музей: на стенах были выставлены застекленные ящики с той самой коллекцией бабочек и мотыльков, собиранию которой предавался на досуге этот сложный и опасный человек. В центре возвышался столб, служивший когда-то подпоркой для балки перекрытия, древний и источенный червями. К столбу был привязан человек, мужчина или женщина – непонятно, настолько густо он был окутан простынями, использованными вместо веревок. Полотенце, концы которого были завязаны на обратной стороне столба, держало шею. Еще одно скрывало нижнюю часть лица, и поверх него на нас смотрела пара темных глаз – вопрошающих, полных горя и стыда. В минуту мы сорвали кляп, развязали путы, и на пол перед нами рухнула миссис Стейплтон. Изящная голова поникла на грудь, и я заметил на шее красную полосу – след плетки.

– Что за скотина! – воскликнул Холмс. – Скорей, Лестрейд, бренди! Посадите ее на стул! Она лишилась чувств от слабости и побоев.

Миссис Стейплтон открыла глаза.

– Он жив? – спросила она. – Убежал?

– От нас не убежишь, мадам.

– Нет-нет, я не про мужа. Сэр Генри – он жив?

– Да.

– А собака?

– Убита.

У миссис Стейплтон вырвался долгий вздох облегчения.

– Слава богу! Слава богу! О, этот мерзавец! Посмотрите, как он со мной обращался! – Она поддернула рукава, и мы ужаснулись, увидев множество синяков. – Но это пустяк… пустяк! Хуже всего, что он пытал и осквернял мою душу! Я могла бы вытерпеть все: дурное обращение, одиночество, необходимость лгать – все, если бы оставалась крупица надежды, что он меня любит, но теперь я знаю, что и в этом он меня дурачил и мною пользовался. – Она разразилась рыданиями.

– Он не стоит того, чтобы вы его защищали, мадам, – проговорил Холмс. – Расскажите, где его искать. Если вы в прошлом помогали ему творить зло, то окажите теперь содействие нам, чтобы искупить свою вину.

– Есть только одно место, куда он мог убежать. Это остров со старым оловянным рудником в самой глубине болота. Там он держал свою собаку и там приготовил все на случай, если понадобится убежище. Только там он и может прятаться.

Стена тумана, похожего на белую шерсть, подступила к окну. Холмс осветил его лампой.

– Смотрите, – сказал он. – Нынешней ночью путь в глубину Гримпенской трясины для всех закрыт.

Женщина рассмеялась и захлопала в ладоши. Глаза ее сияли, зубы скалились в злорадном веселье.

– Туда он, быть может, проникнет, но оттуда не выйдет. Как тут разглядишь приметы? Мы с ним вместе пометили прутьями путь через болото. Жаль, что я сегодня заранее их не выдернула. Тогда бы он точно никуда от вас не делся!

Было понятно, что, пока туман не разойдется, преследовать преступника мы не можем. Оставив Лестрейда присматривать за домом, мы с Холмсом проводили баронета в Баскервиль-Холл. Историю Стейплтонов нельзя было дальше от него скрывать, однако, узнав правду о женщине, которую любил, он стойко перенес удар. Тем не менее пережитый ужас подорвал нервную систему сэра Генри, ночью у него началась лихорадка с бредом, и доктор Мортимер взялся его опекать. Только после того, как они вдвоем совершили кругосветное путешествие, сэр Генри вновь сделался тем крепким и здоровым человеком, каким был до того, как ему досталось злополучное имение.

На этом я завершаю попытки поделиться с читателем смутными страхами и зловещими подозрениями, которые так долго омрачали наше существование и привели к столь драматическому исходу, – и прямиком перехожу к финалу своей удивительной повести. Наутро после гибели собаки туман рассеялся и миссис Стейплтон сопроводила нас к месту, откуда они с мужем проложили путь через болота. Видя, с какой радостной готовностью женщина указывает нам, где искать ее мужа, мы догадывались, насколько ужасную жизнь она вела. Мы оставили ее на небольшом полуострове с плотной торфяной почвой, который узким треугольником вдавался в обширное болото. С его оконечности были видны воткнутые там и сям прутья: они обозначали тропу, шедшую зигзагами от одного пучка камыша к другому, меж ям, где пенилась зеленая вода, и гнилых топей, которые преграждали путь чужакам. От рядов камыша, от скользких водорослей поднимались зловонные пары, и веял нам в лицо запах разложения; стоило чуть оступиться, как ноги тонули по самое бедро в темной колышущейся жиже и на многие ярды вокруг разбегались едва приметные волны. Ступая, нам приходилось преодолевать цепкую хватку болота; когда же ногу засасывало, казалось, будто какая-то злобная сила намеренно и неумолимо утаскивает тебя в мрачные глубины. Лишь однажды нам попался признак того, что кто-то проходил до нас этим опасным путем. У кустика пушицы торчало из тины что-то темное. Шагнув туда, Холмс увяз по пояс; если бы мы не были рядом и не вытащили его, он никогда бы уже не выбрался на твердую землю. Холмс поднял старый черный ботинок. На коже, с внутренней стороны, было отпечатано: «Майерс, Торонто».

– Стоило того, чтобы выкупаться в грязи, – сказал он. – Это пропавший ботинок нашего друга сэра Генри.

– Выброшенный Стейплтоном при бегстве.

– Именно. Остался у него в руке, после того как он пустил собаку по следу сэра Генри. А когда узнал, что игра проиграна, и бросился бежать, не сразу от него избавился. И только здесь выбросил ботинок. Теперь мы знаем, что досюда он, во всяком случае, добрался благополучно.

Но узнать что-то сверх того нам не было суждено, хотя догадываться можно о многом. Следов, конечно, не сохранилось, тина тут же заполняла все отпечатки, и все же мы, перебравшись с топкого места на относительно твердое, принялись внимательно осматриваться. Остановить взгляд было не на чем. Если верить тому, что рассказала местность, Стейплтон не побывал на спасительном острове, к которому пробирался в тумане той последней ночью. Где-то в сердце Гримпенской трясины, под зловонным болотным илом, который его засосал, этот жестокосердный, не знающий жалости человек нашел себе вечный приют.

А вот на острове посреди болота, где Стейплтон прятал свою свирепую сообщницу, нашлось множество его следов. Колесо подъемника и шахтный ствол, наполовину заполненный мусором, указывали место, где добывалась руда. Рядом стояли полуразрушенные хижины рудокопов, которых, конечно же, выжили отсюда ядовитые болотные испарения. В одной из них обнаружились скоба и цепь, а также куча обглоданных костей: именно здесь Стейплтон держал собаку. В той же куче лежал скелет и при нем пучок коричневой шерсти.

– Собака! – проговорил Холмс. – Ей-богу, кудрявый спаниель! Бедняга Мортимер, больше он не увидит своего любимца. Ну, похоже, здесь для нас не осталось секретов. Собаку он прятал, но молчать ее не заставишь – отсюда и вой, который не ласкал слух даже и среди дня. В крайнем случае сгодился бы и сарай при Меррипите, но держать ее там было рискованно – на это Стейплтон пошел только в решающий день, когда, по его расчетам, все завершилось бы благополучным финалом. Паста в жестянке – это, без сомнения, светящийся состав, которым он обмазывал собаку. Идея, конечно же, произошла от фамильного предания об адской собаке и от желания напугать до смерти сэра Чарльза. Не удивляюсь тому, что бедолага-каторжник, увидев, как эта тварь гонится за ним по темной пустоши, испугался и побежал, ведь наш друг поступил точно так же, да и мы сами не стали бы исключением. Замысел был хитер: во-первых, так можно загнать жертву до смерти, а во-вторых, едва ли кто из немалого числа селян, видевших на пустоши это исчадие ада, стал бы доискиваться до истины. Я уже говорил в Лондоне, Ватсон, и повторяю сейчас: из всех противников, которых нам когда-либо случалось одолеть, самый опасный – тот, кто лежит сейчас вон там. – Холмс обвел своей длинной рукой обширное, испещренное зелеными пятнами болото, которое сменялось вдали красно-коричневыми склонами вересковой пустоши.

Глава XV

Взгляд назад

Сырым туманным вечером, на исходе ноября, мы с Холмсом сидели у пылающего камина в гостиной на Бейкер-стрит. После драматического завершения визита в Девоншир он расследовал два очень важных дела: по ходу первого, связанного с нашумевшим карточным скандалом в клубе Нонпарей, разоблачил возмутительную выходку полковника Апвуда; во втором случае сумел защитить несчастную мадам Монпансье, над которой нависло обвинение в убийстве ее падчерицы, мадемуазель Карер – юной дамы, которая, как известно, спустя полгода обнаружилась в Нью-Йорке живой и вдобавок вступившей в брак. После череды успехов в столь сложных и заметных расследованиях мой друг был благодушно настроен, и я сумел вовлечь его в обсуждение деталей баскервильской тайны. До этих пор я терпеливо ждал, зная, что он не любит распылять свое внимание и, когда его ясный, логический ум занят настоящим, не следует отвлекать его воспоминаниями о прошлом. Однако сэр Генри с доктором Мортимером как раз находились в Лондоне, готовясь к длительному путешествию ради поправки расстроенных нервов баронета. Тем самым днем они нас посетили, поэтому разговор естественным образом коснулся недавнего расследования.

– Весь ход событий, – начал Холмс, – с точки зрения человека, называвшего себя Стейплтоном, был незамысловат и очевиден, но для нас, не знавших, чем он руководствовался, и незнакомых со многими фактами, дело выглядело крайне запутанным. Мне посчастливилось дважды беседовать с миссис Стейплтон, и обстоятельства прояснились настолько, что, по-моему, не единого секрета для нас не осталось. Краткие заметки об этом деле вы найдете под буквой «Б» в моем перечне расследований.

– А не будете ли вы так любезны по памяти обрисовать мне последовательность событий?

– Конечно, хотя не гарантирую, что помню все факты. От напряженной умственной работы прошлое странным образом стирается из памяти. Вот вам барристер, который знает какое-то дело досконально и способен на равных обсуждать подробности с экспертом, но позаседает он неделю-другую в суде – и все забыто полностью. Так и у меня каждое следующее дело вытесняет предыдущее, и мадемуазель Карер заняла в моих мыслях место Баскервиль-Холла. А завтра, быть может, очередная проблемка заместит и прекрасную француженку, и пресловутого Апвуда. Но что касается дела о собаке, я изложу последовательность событий как можно точнее, а если что-нибудь забуду, то вы напомните.

Наведя справки, я убедился, что фамильный портрет не лгал, – этот субъект действительно Баскервиль. Он был сыном Роджера Баскервиля, младшего брата сэра Чарльза, который, подмочив себе репутацию, бежал в Южную Америку, где, по некоторым сведениям, умер холостяком. Но на самом деле он был женат и произвел на свет ребенка, этого самого Стейплтона, чье настоящее имя совпадает с именем отца. Тот женился на Берил Гарсиа, одной из красавиц Коста-Рики, растратил казенные деньги, изменил фамилию на Ванделёр и бежал в Англию, где на востоке Йоркшира основал школу. Идея эта осенила его после знакомства по пути на родину с преподавателем, больным чахоткой, профессиональные знания которого принесли задуманному предприятию успех. Однако педагог по фамилии Фрейзер умер, школа постепенно растеряла репутацию и докатилась до полнейшего позора. Ванделёры сочли за благо поменять фамилию на Стейплтон, и глава семьи, вместе с жалкими крохами былого состояния, планами на будущее и страстью к энтомологии, отправился на юг Англии. Я узнал в Британском музее, что он в своей области признанный авторитет и, живя в Йоркшире под фамилией Ванделёр, впервые описал некую бабочку, которую назвали в его честь.

Теперь пора перейти к тому этапу его жизни, который оказался для нас столь интересен. Стейплтон, очевидно, навел справки и обнаружил, что мог бы завладеть богатым имением, а препятствуют этому только две человеческие жизни. Когда он прибыл в Девоншир, четкого плана у него, наверное, не было, но, судя по тому, что жене была отведена роль сестры, он с самого начала задумал недоброе. Он явно собрался использовать ее в качестве приманки, хотя детали интриги еще предстояло уточнить. Конечной целью было обладание Баскервиль-Холлом, ради чего он был готов применить самые крайние средства и пойти на любой риск. Первым шагом было обосноваться как можно ближе к вотчине предков, вторым – завести дружбу с сэром Чарльзом и соседями.

Баронет сам поведал ему предание о собаке и тем предуготовил свою смерть. Стейплтон (буду и дальше так его называть) знал, что у старика больное сердце и от испуга он может скончаться. Это он выведал у доктора Мортимера. Он слышал также, что сэр Чарльз суеверен и всерьез относится к мрачной семейной легенде. В изобретательном мозгу Стейплтона тут же родился замысел, как расправиться с баронетом и притом избежать подозрений в убийстве.

Измыслив идею, он начал очень ловко ее осуществлять. Заурядный интриган удовольствовался бы обычной злобной собакой, но Стейплтону пришло гениальное озарение: при помощи искусственных средств превратить ее в исчадие ада. Собаку он купил в Лондоне на Фулэм-роуд, у торговцев Росса и Манглза. Выбрал самую сильную и свирепую, привез в поезде северодевонской линии и прошагал с ней немалый путь по верещатникам, чтобы втайне привести домой. Охотясь за насекомыми, он уже проложил путь вглубь Гримпенской трясины и там нашел для собаки безопасное укрытие. Поселил ее в конуре и стал ждать удобного случая.

Однако история затягивалась. Старого джентльмена было не выманить за пределы его парка с наступлением темноты. Несколько раз Стейплтон, взяв с собой собаку, подстерегал его, но так и не дождался. Как раз во время этих бесполезных вылазок его, а точнее, его соучастницу видели селяне, и легенда о демонической собаке получила новое подтверждение. Он надеялся, что его жена завлечет сэра Чарльза в гибельные сети, но она, против ожидания, проявила строптивость и отказалась очаровывать старого джентльмена, чтобы отдать его в руки врага. Угрозы и даже, увы, побои оказались бессильны. Жена не желала соучаствовать в его замысле, так что Стейплтон оказался в тупике.

Выход нашелся, когда сэр Чарльз, подружившись со Стейплтоном, стал через него передавать пожертвования этой несчастной женщине, миссис Лоре Лайонз. Выдав себя за холостяка, Стейплтон дал ей понять, что женится на ней, если она разведется с мужем. Неожиданно на пользу его планам послужило то, что сэр Чарльз собрался последовать совету доктора Мортимера, резоны которого Стейплтон поддержал, и уехать из Холла. Действовать нужно было незамедлительно, пока жертва не оказалась вне досягаемости. Поэтому он настоял, чтобы миссис Лайонз попросила старика в записке встретиться с ней до отъезда в Лондон. Затем Стейплтон под благовидным предлогом отговорил ее идти на встречу и таким образом получил долгожданный шанс.

Возвращаясь вечером из Кум-Трейси, он успел забрать собаку, раскрасить ее под исчадие ада и отвести к калитке, где, как он знал, будет ждать старый джентльмен. Науськанная хозяином собака перескочила калитку и стала преследовать баронета, который с криками бросился в конец тисовой аллеи. В сумрачном туннеле это было поистине жуткое зрелище: гигантская черная тварь прыжками гонится за жертвой, глаза горят, челюсти пылают. Страх и сердечная болезнь сделали свое дело: в конце аллеи баронет упал мертвым. Пока баронет бежал по тропе, собака держалась травянистой обочины, поэтому собачьих следов не осталось, только человеческие. Настигнув упавшего, тварь, вероятно, обнюхала его, поняла, что он мертв, и повернула обратно. Тут доктор Мортимер и обнаружил потом отпечатки собачьих лап. Отозвав собаку, хозяин спешно вернул ее в логово в глубине Гримпенской трясины, а порожденная им загадка поставила в тупик полицию, встревожила местный люд и в конце концов попала в наше поле зрения.

Это что касается смерти сэра Чарльза Баскервиля. Как вы понимаете, убийца проявил дьявольское хитроумие, практически исключив всякую возможность выдвинуть против него обвинение. Единственный сообщник никогда бы его не выдал, а интрига, дикая и нелепая, именно поэтому никем не была разоблачена. Правда, обе женщины, замешанные в этой истории, миссис Стейплтон и миссис Лора Лайонз, имели все основания подозревать убийцу. Миссис Стейплтон было известно и о его замыслах против старика, и о собаке. Миссис Лайонз ничего этого не знала, и все же ее не могла не насторожить гибель сэра Чарльза, совпавшая по времени с отмененным свиданием, о котором не знал никто, кроме Стейплтона. Тем не менее обе женщины находились под влиянием Стейплтона, и ему было нечего бояться. Первая половина его плана была успешно выполнена, оставалась вторая, самая сложная.

Возможно, Стейплтон ничего не знал о канадском наследнике. В любом случае доктор Мортимер скоро его просветил, добавив подробности о прибытии Генри Баскервиля. Сперва Стейплтон надеялся расправиться с молодым канадцем еще до Девоншира, в Лондоне. Жене он не доверял, после того как она отказалась завлечь в ловушку старика, и не решался оставить ее без присмотра, чтобы она окончательно не вышла из повиновения. Именно поэтому он взял ее с собой в Лондон. Поселились они, как я выяснил, в частной гостинице «Мексборо» на Крейвен-стрит – ее, среди прочих, посетил мой агент в поисках улик. Жену Стейплтон запер в номере, а сам, нацепив фальшивую бороду, следил за доктором Мортимером на Бейкер-стрит, а потом на пути к железнодорожной станции и к отелю «Нортамберленд». Жена догадывалась, что он задумал, но неспроста боялась мужа, жестоко с ней обходившегося, и не осмеливалась письменно предупредить человека, которому грозила опасность. Если бы письмо попало в руки Стейплтона, она и сама могла поплатиться жизнью. Наконец, как мы знаем, она придумала способ: вырезала слова послания из газеты и вывела адрес измененным почерком. Письмо дошло до баронета и послужило первым предупреждением.

Стейплтону было необходимо завладеть каким-нибудь предметом гардероба сэра Генри, чтобы, если потребуется, дать понюхать собаке. Дерзости ему было не занимать, и он, как обычно, приступил к задаче с места в карьер. Не сомневаюсь, что ему помогли коридорный или горничная, получившие щедрую мзду. Но первый добытый для него ботинок случайно оказался новым, а следовательно, непригодным для его цели. Он распорядился, чтобы ботинок вернули, а ему доставили другой – инцидент очень знаменательный, окончательно убедивший меня в том, что мы имеем дело с реальной собакой, иначе как объяснить желание завладеть именно старым ботинком и безразличие к новому? Чем далее происшествие выходит за рамки обыденного, тем более оно заслуживает внимания, и как раз то, что на первый взгляд запутывает дело, при разумном, научном подходе чаще всего помогает его распутать.

На следующее утро нас посетили наши друзья, за которыми неотступно следовал в кэбе Стейплтон. Судя по тому, что ему было известно, как я выгляжу и что это за квартира, а также по прочим признакам, осмелюсь предположить, что его криминальный опыт отнюдь не ограничивался баскервильским делом. То, что за последние три года на западе страны произошло четыре нераскрытых крупных грабежа, наводит на размышления. В последнем из этих случаев, в мае в Фолкстоун-Корт, был хладнокровно застрелен из пистолета мальчик-слуга, заставший врасплох замаскированного грабителя, который действовал в одиночку. У меня нет сомнений, что именно так Стейплтон пополнял свои истощавшиеся ресурсы и что отчаянным, опасным преступником он сделался не вчера.

Мы смогли убедиться в его находчивости, когда он так ловко от нас улизнул, а также и в дерзости, когда он отправил мне через кэбмена послание – мою собственную фамилию. С этого момента он понял, что в Лондоне дело находится под моим контролем и рассчитывать ему не на что. Он возвратился в Дартмур и стал дожидаться баронета.

– Одну минуту! – прервал я Холмса. – Вы, несомненно, правильно отразили последовательность событий, но есть один вопрос, который вы не пояснили. Что было с собакой, пока ее хозяин находился в Лондоне?

– Я этим интересовался; вопрос, безусловно, важный. У Стейплтона явно имелся помощник, которому, однако, он вряд ли доверял настолько, чтобы делиться всеми своими планами. В Меррипит-Хаусе прислуживал старик-лакей по имени Энтони. Он состоял при Стейплтонах не один год, знал их и в школьные времена, и для него не могло быть тайной, что они состоят в браке. Этот человек пропал, бежал из страны. Заметьте, что имя Энтони в Англии встречается редко, в отличие от имени Антонио в испаноязычных странах. Как и миссис Стейплтон, этот человек хорошо говорил по-английски, но, правда, забавно пришепетывал. Я собственными глазами видел, как старик ходил через Гримпенское болото по пути, отмеченному Стейплтоном. Весьма вероятно, что это он в отсутствие хозяина заботился о собаке, хотя мог не знать, для чего ее держат.

Итак, Стейплтоны вернулись в Девоншир, куда в скором времени за ними последовали вы с сэром Генри. Теперь словечко о том, чем занимался тогда я сам. Вы, может быть, вспомните, что, изучая записку с вырезанными словами, я, в надежде обнаружить водяные знаки, поднес ее к лицу. При этом я ощутил слабый запах духов, известных как «белый жасмин». Есть семьдесят пять парфюмерных ароматов, которые криминалист обязан различать; помню в своей практике не один случай, когда от быстроты их распознавания зависел успех всего дела. Духи указывали на вмешательство женщины, и уже тогда мои мысли обратились на Стейплтонов. Таким образом, еще до отъезда на запад я знал и о собаке, и о том, кто преступник.

Моей задачей было наблюдать за Стейплтоном. Но в Баскервиль-Холле я бы ее не выполнил, потому что натуралист был бы настороже. И я решил обмануть всех, в том числе и вас, и, числясь в Лондоне, прибыл в Дартмур тайно. Перенесенные мною лишения были не так суровы, как вам кажется, хотя, когда речь идет о расследовании, я не обращаю внимания на такие пустяки. По большей части я жил в Кум-Трейси, а хаткой на пустоши пользовался, лишь когда нужно было находиться рядом с местом событий. С собой я взял Картрайта, и под видом деревенского мальчишки он был мне очень полезен: снабжал меня едой и чистым бельем. Пока я следил за Стейплтоном, Картрайт часто наблюдал за вами, так что у меня в руках были все нити.

Я уже рассказывал, что ваши отчеты сразу направлялись с Бейкер-стрит в Кум-Трейси и доходили до меня в считаные часы. Они принесли мне громадную пользу, в особенности фрагмент биографии Стейплтона, о котором он случайно проговорился. Я сумел установить личности мужа и жены и наконец уточнил обстоятельства дела. Расследование немало осложнилось из-за беглого каторжника и его связей с Бэрриморами. С этой историей вы тоже разобрались очень успешно, хотя я к тому времени и сам, благодаря собственным наблюдениям, пришел к тем же выводам.

Когда вы обнаружили на пустоши мое убежище, я уже составил целостное представление о деле, но у меня не было доказательств для присяжных. Даже неудачное ночное покушение на сэра Генри, которое закончилось смертью несчастного каторжника, не давало оснований, чтобы обвинить Стейплтона в убийстве. Выбора не оставалось, нужно было застигнуть его на месте преступления, а для этого требовалась приманка – сэр Генри, по видимости один и без защиты. Мы прибегли к этому единственному средству и ценой тяжелого потрясения, пережитого нашим клиентом, сумели успешно завершить дело, обратив Стейплтона в бегство, которое стало для него роковым. Меня можно упрекнуть в том, как я обошелся с сэром Генри, но кто мог предвидеть, что зрелище окажется столь страшным и ошеломительным или что местность затянет туманом и мы не сумеем подготовиться к появлению собаки? Цель достигнута, а ущерб здоровью, как единогласно уверили меня врач-консультант и доктор Мортимер, будет временным. Длительное путешествие поможет нашему другу поправить расшатанные нервы, а кроме того, залечить душевную рану. Его любовь к даме была глубокой и искренней, и самое для него печальное во всей этой тяжелой истории – что он стал жертвой обмана.

Остается только сказать, как вела себя все это время миссис Стейплтон. Безусловно, Стейплтон имел на нее влияние, которое объяснялось любовью, или страхом, или тем и другим, поскольку эти чувства вполне совместимы. Как бы то ни было, влияние было абсолютным. По приказанию Стейплтона жена выдавала себя за сестру, однако, когда он вознамерился сделать из нее прямую пособницу убийства, его власть кончилась. Вновь и вновь она предостерегала сэра Генри, но так, чтобы при этом не выдать мужа. Сам Стейплтон был не чужд ревности; когда баронет начал ухаживать за его женой, он не выдержал и сорвался, обнаружив при этом страстную натуру, которую прежде умно скрывал за маской сдержанности. Но затем, дозволив эти ухаживания, он дал сэру Генри повод часто посещать Меррипит-Хаус, после чего осталось только ждать, пока выпадет удобный случай. Но в решающий день жена внезапно взбунтовалась. Она слышала о смерти каторжника и знала, что к визиту сэра Генри муж поместил собаку в сарай при доме. Она обвинила мужа в подготовке преступления, последовала бурная сцена, в ходе которой впервые выяснилось, что у жены есть соперница. Верность ее тотчас сменилась ярой ненавистью; муж понял, что она его выдаст. Чтобы она не предупредила сэра Генри, он ее связал. В дальнейшем Стейплтон, наверное, рассчитывал на то, что, когда все местные жители отнесут смерть баронета на счет семейного проклятия (в этом можно было не сомневаться), жена смирится со свершившимся фактом и предпочтет молчать. Думаю, здесь он ошибся в расчетах, и приговор ему был подписан, даже если бы мы не вмешались в дело. Женщина, в чьих жилах течет испанская кровь, едва ли перенесет безропотно подобную обиду. А более, мой дорогой Ватсон, мне нечем дополнить рассказ об этом любопытном деле, если только не обращаться к записям. Не знаю, забыл я прояснить какой-нибудь важный вопрос или нет.

– Неужели он надеялся напугать сэра Генри до смерти своей собакой-призраком, как было с его старым дядюшкой?

– Зверь был дикий и оголодавший. Если бы жертва не испугалась до смерти, то во всяком случае не сумела бы оказать сопротивление.

– Несомненно. Остается только один вопрос. Заявляя права на наследство, чем Стейплтон объяснил бы тот факт, что он, наследник, жил под чужим именем рядом с семейным гнездом? Разве не навлек бы он на себя подозрения, не дал бы повод к расследованию?

– Вопрос сложнейший; боюсь, вы хотите от меня слишком многого; едва ли я на него отвечу. Я занимаюсь прошлым и настоящим, но чьи-то планы на будущее – вопрос не ко мне. Миссис Стейплтон несколько раз слышала, как ее супруг рассуждал об этом. У него было три варианта действий. Он мог затребовать собственность из Южной Америки, добиться, чтобы тамошние представители британских властей признали его личность, и завладеть состоянием заочно; мог искусно замаскироваться на тот небольшой срок, который нужно было провести в Лондоне; мог, опять же, снабдить доказательствами и документами какого-нибудь сообщника, сделать его наследником, а в уплату забрать оговоренную часть состояния. Зная его, трудно усомниться в том, что он нашел бы способ обойти эту трудность. А теперь, мой дорогой Ватсон, думаю, после месяца напряженной работы мы можем себе позволить на один вечер посвятить свои мысли более приятным предметам. Сегодня идут «Гугеноты», я снял ложу. Вы уже слышали братьев Де Решке? Не затруднит вас за полчаса собраться? А по пути заглянем к Марчини перекусить.

Примечания

1

Великолепные (фр.).

2

Мастерские достижения (фр.).

3

Подвиги (фр.).

4

До свидания! (фр.)

5

«Дурной вкус ведет к преступлению» (фр.).

6

«Нет глупцов более несносных, чем те, которые не совсем лишены ума!» (фр.)

7

«Мы привыкли, что люди издеваются над тем, чего не понимают» (нем.).

8

Как жаль, что природа сделала из тебя одного человека: материала в тебе хватило бы и на праведника, и на подлеца (нем.).

9

По поводу (фр.).

10

Член Королевского колледжа хирургов.

11

Порода коренастых верховых лошадей.

Content

Артур Конан Дойл
Знак четырех. Собака Баскервилей

Знак четырех

Глава I Наука дедукции

Глава II Изложение дела

Глава III В поисках решения

Глава IV Рассказ лысого человечка

Глава V Трагедия в Пондишерри-Лодж

Глава VI Шерлок Холмс демонстрирует свой метод

Глава VII Эпизод с бочкой

Глава VIII Ополчение с Бейкер-стрит

Глава IX Разрыв цепи

Глава X Конец островитянина

Глава XI Сокровища Агры

Глава XII Удивительная история Джонатана Смолла

Собака Баскервилей

Глава I Мистер Шерлок Холмс

Глава II Проклятие Баскервилей

Глава III Загадка

Глава IV Сэр Генри Баскервиль

Глава V Три оборванные нити

Глава VI Баскервиль-холл

Глава VII Стейплтоны из Меррипит-Хауса

Глава VIII Первый отчет доктора Ватсона

Глава IX Огонек на пустоши

Глава X Выдержка из дневника доктора Ватсона

Глава XI Человек на холме

Глава XII Смерть на пустоши

Глава XIII Сеть готовится

Глава XIV Собака Баскервилей

Глава XV Взгляд назад

Примечания