Преступники-сыщики (сборник)

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Поэма «Три вечера в доме» в переводе Константина Беляева

© Shutterstock.com / CreativeHQ, Sibrikov Valery, Stocksnapper, LiliGraphie, обложка, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2017

* * *

Соло Эдгара и великолепная четверка

Произведения, вошедшие в этот том, – своеобразная перекличка двух эпох. Они принадлежат перу бесспорных знаменитостей, каждое из них пользовалось шумным успехом, а разделяет их только время: «Дом на продажу» написан в 1858 году, а рассказы цикла «Вновь втроем» были созданы в начале ХХ столетия. Объединяет же их несомненный драматизм, атмосфера тайны, жутковатые неожиданности и внезапные откровения – словом, все, что способно вызвать бурный прилив эмоций, чувство тревоги и возбуждение. Сегодня мы называем книги, щекочущие нервы читателя, триллерами, но в те времена термин был не в ходу, и авторы, создававшие такую литературу, порой свято верили, что пишут нечто совсем иное.

Итак – Эдгар Уоллес (1875–1932), английский писатель, автор представленного здесь цикла новелл «Вновь втроем». Мастер на все руки – драматург, прозаик, сценарист, журналист. Его недаром считают основоположником литературного триллера – на его счету полторы сотни романов, 24 пьесы, сотни рассказов, а по его произведениям снято целых 170 фильмов. Уоллес, родившийся в Гринвиче в нищей актерской семье и никогда не видевший своего отца, бросил школу в 12 лет, в 18 завербовался в армию и принял участие в англо-бурской войне. В Южной Африке он начал писать стихи, а после увольнения в запас работал корреспондентом агентства «Reuters» и британской газеты «Daily Mail». Первые романы Уоллес публиковал за свой счет, они не окупали даже затрат на бумагу, но в середине 20-х годов прошлого века он стал самым популярным британским писателем – на каждой четвертой книге, издаваемой в Англии, стояло его имя.

Этим успехом писатель был обязан своей фантастической работоспособности: он даже не писал, а наговаривал свои новеллы и романы на диктофон, затем секретарь расшифровывал и перепечатывал сырой материал, после чего Уоллес правил текст. При этом он не оставлял журналистскую работу. Сюжеты его триллеров благополучно перекочевывали в кино – тогда еще немое, а имена многих героев становились нарицательными. Так случилось и с троицей, с которой предстоит познакомиться нашим читателям, – Леоном Гонсалесом, Джорджем Манфредом и Раймондом Пуаккаром, основателями привилегированного детективного агентства, а в прошлом – членами преступного сообщества. Остается только добавить, что именно Уоллес был одним из авторов замысла цикла фильмов о Кинг-Конге – исполинском обезьяноподобном монстре, который впоследствии стал поистине культовым персонажем. Уоллес умер в самый разгар работы над сценарием первого из этих фильмов, буквально за письменным столом.

Ну а что касается «Дома на продажу» – то эта повесть действительно была задумана и написана как «рождественская история». В середине XIX века всякий уважающий себя британский журнал считал своим долгом выпустить к Рождеству дополнительный номер с произведением в этом специфическом жанре. Чарльз Диккенс (1812–1870), выдающийся английский романист, как раз в то время редактировал журнал «Домашнее чтение» («Household Words»), близилось Рождество, и проблема «рождественской истории» стояла крайне остро. Задумка принадлежала самому Диккенсу. Некая пожилая дама снимает небольшой дом в пригороде Лондона, окна которого выходят на угрюмое здание напротив, выставленное на продажу. Но в один прекрасный день дама замечает, что из окна давно пустующего здания за ней кто-то пристально наблюдает. Тут-то и разворачивается цепь историй, одна другой пронзительнее и ужаснее.

Времени на воплощение замысла не хватало, и Диккенс пригласил в качестве соавтора Уилки Коллинза (1824–1889) – молодого прозаика, впоследствии автора 27 романов и 15 пьес. Но и этого оказалось недостаточно. Тогда к работе подключились замечательная романистка Элизабет Гаскелл (1810–1865) и поэтесса Аделаида Энн Проктер (1825–1864). У них уже был опыт сотрудничества – все они публиковались в «Домашнем чтении» и участвовали в рождественских номерах прошлых лет.

Чарльз Диккенс и Уилки Коллинз совместно написали первую и последнюю главы, а затем каждый из четырех авторов написал одну из промежуточных глав: Э. Гаскелл – «Брак в Манчестере», Ч. Диккенс – «Как войти в общество», А. Проктер – «Три вечера в доме», а У. Коллинз – «Отчет Троттла».

О том, что у них получилось в итоге, – судить читателю.

А. Климов

Эдгар Уоллес

Вновь втроем

Все герои настоящей книги вымышлены автором и не имеют никакого отношения к реально существующим людям.

1. Ребус

Однажды «Мегафон» в очередном припадке пессимизма и удивления, констатируя, но не осуждая странность наступивших времен, выразилась так: «…Даже “Четверо Благочестивых”[1] превратились в респектабельную организацию. Каких-нибудь пятнадцать лет назад мы именовали их не иначе, как “преступным сообществом”; за их головы предлагалось вознаграждение… а сегодня, свернув на Керзон-стрит, любой желающий может полюбоваться серебряным треугольником на внушительной двери, обозначающим их штаб-квартиру… Субъекты, которых разыскивали и гневно обличали, стали членами привилегированного детективного агентства… Остается лишь надеяться, что их в некотором роде радикальные методы прежних времен претерпели разительные изменения к лучшему».

Иногда бывает опасно следить за тем, кто и сам любит понаблюдать.

– Чего же боится мистер Лезерсон? – осведомился Манфред, разбивая яйцо во время завтрака.

В глаза бросался легкий загар на его приятном чисто выбритом лице, поскольку он совсем недавно возвратился из Швейцарии – края солнца и снегов.

Напротив, уткнувшись в «Таймс», сидел Леон Гонсалес; на конце стола расположился Раймонд Пуаккар, тяжелое лицо которого с крупными чертами было мрачным. Я не стану касаться его наклонностей и страсти к выращиванию овощей, поскольку они уже известны нам из других бытописаний.

Пуаккар, подняв глаза на Гонсалеса, спросил:

– Это тот самый джентльмен, который оплачивал слежку за нашим домом весь прошлый месяц?

По губам Леона скользнула улыбка. Аккуратно сложив газету, он сообщил:

– Тот самый… У меня назначена встреча с ним сегодня утром. А пока что ищейки отозваны. Как выяснилось, их наняло детективное агентство Оттиса.

– Если он следит за нами, значит, совесть у него нечиста, – заявил Пуаккар, медленно кивая в такт словам. – Было бы интересно услышать объяснение из первых уст.

Мистер Льюис Лезерсон проживал на улице Лоуэр-Беркли-стрит в очень большом и дорогом особняке. Лакей, отворивший дверь Леону, был выряжен в ливрею, более подходящую для исторических фильмов, нежели для деловой Лоуэр-Беркли-стрит. Темно-красная с золотом, да еще и бриджи до колен… Леон уставился на него с благоговением во взгляде.

– Мистер Лезерсон примет вас в библиотеке, – сообщил лакей.

Гонсалес заметил, что тот преисполнен чувства собственной важности.

Дом и впрямь выглядел роскошным, с дорогой мебелью и пышным внутренним убранством. Поднимаясь по широким ступеням, Леон увидел, как на лестничной площадке наверху промелькнула хорошенькая женщина. Метнув в его сторону исполненный презрения взгляд, она исчезла, оставив за собой слабый шлейф каких-то экзотических духов.

Комнату, куда его препроводили, можно было по ошибке принять за опочивальню, учитывая количество всевозможных безделушек и утонченность отделки.

Мистер Лезерсон поднялся навстречу посетителю из-за письменного стола в стиле ампир и протянул белую ладонь. Он был худ, лысоват, а в его морщинистом лице проглядывало нечто от ученого-схоласта.

– Мистер Гонсалес? – голос у него оказался слабым и не слишком приятным. – Не соблаговолите ли присесть? Я получил ваш запрос – очевидно, произошло какое-то недоразумение…

Он сразу же опустился на прежнее место. Не исключено, что столь холодный прием был рассчитан на то, чтобы скрыть явное замешательство, но, впрочем, ему это не удалось.

– Разумеется, я знаю вас… Но ведь нелепо предполагать, будто я мог отправить своих людей следить за вашим домом. Зачем мне это нужно?

Гонсалес не сводил с него глаз.

– С целью выяснить это я и пришел сюда, – отозвался он. – Думаю, будет нелишним сообщить вам: мы не сомневаемся в том, что вы следите за нами. Нам известно агентство, которое вы наняли; мы знаем, сколько вы им заплатили и какие указания дали. Единственный вопрос заключается в следующем: для чего вам это понадобилось?

Мистер Лезерсон неловко поерзал в кресле и улыбнулся.

– Вот как… Полагаю, было бы неумно отрицать, что я и в самом деле нанял детективов. Откровенно говоря, «Четверо Благочестивых» – довольно серьезная организация… и… э-э… Словом, я богатый человек…

Он явно не знал, что сказать в свое оправдание.

Разговор вышел скомканным и закончился вежливыми заверениями в совершеннейшем почтении с обеих сторон. Леон Гонсалес вернулся на Керзон-стрит в большой задумчивости.

«Он явно боится, что некто прибегнет к нашей консультации, поэтому нанял детективов, чтобы те отпугнули или перехватили этого человека. Вот только кого именно?»

К исходу следующего дня Леон получил ответ на свой вопрос.

Это был серый апрельский вечер, сырой и промозглый. Женщина, которая медленно шла по Керзон-стрит, внимательно всматриваясь в номера с табличками на дверях, вызвала подозрение у полицейского, стоявшего на углу Клариджа. На вид ей было около тридцати, довольно стройная, в потрепанном промокшем пальто. У нее было увядшее лицо с ввалившимися щеками и заострившимися чертами. «В молодости наверняка слыла красоткой, – подумал Леон Гонсалес, рассеянно глядя на нее из-за тюлевой занавески на окне. – Работающая женщина, у которой одна тревога – свести концы с концами».

Он имел достаточно времени, чтобы хорошенько рассмотреть ее, поскольку она долго стояла на краю тротуара, беспомощно озираясь по сторонам.

– Обратите внимание на отсутствие каких бы то ни было украшательств, кои могли бы привлечь к ней внимание, – а ведь в этот час даже последние нищенки надевают шарфик или пару перчаток.

Манфред, поднявшись из-за стола, за которым вкушал скудный ужин, присоединился к внимательному наблюдателю.

– Провинциалка, полагаю, – задумчиво протянул Леон. – Явно впервые оказалась в Вест-Энде… Она идет сюда!

Не успел он договорить, как женщина повернулась, окинула быстрым взглядом дверь, и они услышали, как зазвенел дверной звонок.

– Я ошибся – она вовсе не заплутала; она просто набиралась мужества, чтобы позвонить… и если она не та, кого так боится Лезерсон, то я – принц Датский!

Из коридора до него донеслась тяжелая поступь Пуаккара, искусно изображавшего дворецкого. Вскоре показался и он сам, закрыв за собой дверь.

– Вы будете удивлены, – сообщил он в своей обычной угрюмой манере. Таков уж Пуаккар – он всегда изрекал загадочные вещи мрачным тоном.

– Насчет леди? Я решительно отказываюсь удивляться. – Леон был неумолим. – Она что-то потеряла – мужа, часы, что угодно. И у нее такой потерянный вид – ее буквально окружает атмосфера беспомощности. Все симптомы налицо.

– Попросите ее войти, – распорядился Манфред, и Пуаккар удалился.

Мгновением позже в комнату вошла Алма Стамфорд.

Так ее звали. Она вдова и приехала из Эджвера… Задолго до того, как барышня покончила с прелиминариями[2], обещанный Пуаккаром сюрприз таки состоялся, поскольку мягкий и негромкий голос этой дамы, вырядившейся в обноски, которые постыдилась бы надеть даже поденщица, выдавал в ней образованную особу. Лексикон ее был весьма обширен, и упоминала она о вещах, которые могли быть знакомы исключительно тому, кто жил в полном достатке.

Ее умершего супруга – насколько они поняли из рассказа – при жизни никак нельзя было назвать лучшим из мужей. Человек чрезвычайно состоятельный даже в обычном понимании этого слова, владелец поместий в Йоркшире и Сомерсете, бесстрашный любитель охотничьих забав со сворой гончих, он и смерть свою встретил на охоте.

– Мой супруг получил необычное воспитание, – рассказывала она. – Его родители умерли, когда он был еще совсем маленьким, и потому воспитывал его дядя. Ужасный старик, запойный пьяница, грубиян до мозга костей, абсолютно нетерпимый к постороннему вмешательству. Марк практически никого не видел до тех пор, пока в последний год жизни старик не выписал откуда-то мистера Лезерсона, молодого человека немногим старше самого Марка, в качестве учителя для него – поскольку образование вверенного ему племянника было крайне ограниченным. Моему супругу исполнился двадцать один год, когда умер его дядя, но того джентльмена Марк оставил при себе, дабы он исполнял обязанности компаньона и секретаря.

– Мистер Льюис Лезерсон, – быстро проговорил Леон, и женщина ахнула.

– Не понимаю, откуда вы узнали, однако именно так его и зовут. Несмотря на то, что мы были не особенно счастливы, – продолжала она, – смерть мужа стала для меня ужасным потрясением. Однако его завещание шокировало меня куда сильнее. В нем он отписывал половину своего состояния Лезерсону, а другую – мне, во владение которой я должна была вступить по истечении пяти лет с момента его кончины, если будут соблюдены все прописанные в завещании условия. Мне не следовало выходить замуж в течение этого срока, я должна была проживать в доме в Харлоу и не покидать округа. Мистер же Лезерсон получал исключительные полномочия в качестве единственного распорядителя моего имущества. И до сегодняшнего дня я действительно жила в Харлоу.

– Мистер Лезерсон, конечно, женат? – поинтересовался Леон, не сводя взгляда своих горящих глаз с дамы.

– Да… Вы знакомы с ним?

Леон покачал головой.

– Я лишь догадываюсь, что он женат и очень любит свою жену.

Женщина была явно озадачена.

– В таком случае вам, должно быть, что-то известно. Да, он женился перед самой гибелью Марка. На очень красивой венгерке – он сам наполовину венгр и, я полагаю, обожает ее. По слухам, она отличается крайней экстравагантностью – но сама я видела ее только один раз.

– И что же произошло в Харлоу? – Теперь вопрос задал Пуаккар, который до этого момента хранил молчание и лишь внимательно наблюдал за происходящим.

У женщины задрожали губы.

– Это был сущий кошмар, – проговорила она дрогнувшим голосом. – У нас есть чудесный маленький домик – причем достаточно далеко от Харлоу, да еще в стороне от главной дороги. Два года я провела там практически на положении узницы. Мои письма вскрывались, каждую ночь в моей собственной спальне меня запирала на ключ одна из двух женщин, которых мистер Лезерсон приставил следить за мной, а территорию усадьбы круглые сутки патрулировали какие-то мужчины.

– Под тем предлогом, что у вас не все в порядке с головой? – предположил Манфред.

Женщина ошеломленно уставилась на него.

– То есть вы так не думаете? – быстро спросила она и, дождавшись, когда он покачает головой, выпалила: – Слава богу! Да, именно эту историю они и рассказывали всем и каждому. Мне не разрешалось читать газеты, хотя книги я получала все, какие только хотела. Но однажды мне попался на глаза обрывок газетной страницы с описанием банковского мошенничества, которое вы, джентльмены, благополучно раскрыли, и кратким изложением вашего прошлого. Я берегла его как зеницу ока, потому что в нем был указан ваш адрес. Побег представлялся невозможным – денег я не имела, да и выбраться оттуда незамеченной не могла. Но там была служанка, она два раза в неделю приходила делать грязную работу. По-моему, жила в деревне. Я смогла пробудить в ней сочувствие, и вчера она принесла мне вот эту одежду. Сегодня рано утром я переоделась, вылезла в окно своей спальни и ускользнула от охранника. А теперь перехожу к своей главной тайне.

Сунув руку в карман промокшего пальто, женщина достала оттуда небольшой сверток и развернула его.

– После несчастного случая моего супруга отвезли в деревенскую больницу; он скончался рано утром на следующий день. Должно быть, пришел в себя без ведома сиделок, поскольку верхняя часть простыни пестрела небольшими рисунками. Он нарисовал их химическим карандашом, прикрепленным к его температурному листку, висевшему у него над головой, – скорее всего, дотянулся до него и оторвал.

Она расправила квадратный лоскут холстины на столе.

На нем были изображены три геометрические фигуры неправильной формы с автомобилем и мотоциклеткой под ними; трехэтажное здание, а справа от него – двадцать маленьких кружочков, сплошная линия, схематическое изображение груши с длинным хвостиком и цветок с четырьмя короткими полосками над ним.

– Бедный Марк очень любил рисовать фигурки, которые столь неумело изображают дети или праздные бездельники, не имеющие представления о том, что такое изобразительное искусство.

– Откуда он у вас? – осведомился Леон.

– Сестра-хозяйка отрезала его и передала мне.

Манфред нахмурился.

– Нечто подобное человек может набросать в бреду, – обронил он.

– Напротив, – холодно возразил Леон. – Для меня здесь все ясно как день. Где вы зарегистрировали свой брак?

– В Вестминстерском бюро записи актов гражданского состояния.

Леон кивнул.

– Постарайтесь вспомнить: не случилось ли чего-нибудь примечательного во время церемонии? Например, не было ли у вашего супруга приватного разговора с чиновником-регистратором?

Большие голубые глаза женщины неожиданно округлились.

– Да… Мистер Лезерсон и мой супруг беседовали с ним в его кабинете.

Леон усмехнулся, но тут же вновь стал серьезным.

– Еще один вопрос. Кто составлял завещание? Стряпчий?

Она покачала головой.

– Мой супруг. Оно было написано его собственной рукой от начала и до конца. У него красивый почерк, который ни с чьим не спутаешь.

– Содержались ли иные условия в завещании вашего супруга?

Она заколебалась, и наблюдатели заметили, как лицо женщины залила краска стыда.

– Да… одно из них было настолько оскорбительным, что я не стала упоминать о нем. Дело в том, что я ни при каких обстоятельствах не должна была предпринимать попыток официально подтвердить факт своего замужества за Марком, – таково было главное условие. Это представлялось мне необъяснимым – не могу поверить, будто он был женат ранее, но его прежняя жизнь оказалась настолько необычной, что тогда могло произойти все что угодно.

На губах Леона заиграла довольная улыбка. В такие минуты он походил на ребенка, заполучившего новую восхитительную игрушку.

– Я могу облегчить вашу душу, – к вящему изумлению женщины заявил Гонсалес. – Ваш супруг прежде никогда не был женат!

Пуаккар между тем внимательно рассматривал рисунки.

– Вы можете представить планы поместий своего мужа? – спросил он, и Леон вновь усмехнулся.

– Этот малый уже все понял, Джордж! – воскликнул он. – Пуаккар, старина, вы великолепны! – Он быстро обернулся к миссис Стамфорд. – Мадам, вам нужен отдых, перемена одежды и… защита. Первое и последнее вы получите в этом доме, если согласитесь побыть нашей гостьей. Второе же я предоставлю вам через час – вкупе с временной камеристкой.

Она озадаченно воззрилась на него. Но пять минут спустя смущенный Пуаккар провожал ее в отведенную ей комнату, а горничная одного из знакомых Леона уже спешила на Керзон-стрит с раздувшимся саквояжем – Леон питал слабость к горничным и знал, по крайней мере, сотню из них по именам.

Несмотря на поздний час, он сделал несколько звонков – один в такую даль, как Строббери-Хилл, где проживал некий помощник регистратора браков.

В одиннадцать часов того же вечера он позвонил в дверь симпатичного особняка на Лоуэр-Беркли-стрит. Его впустил очередной лакей.

– Вы мистер Гонсалес? Мистер Лезерсон еще не вернулся из театра, но он позвонил и попросил вас подождать в библиотеке.

– Весьма признателен, – с благодарностью откликнулся Леон, хотя благодарить лакея было не за что, поскольку телефонировал он сам.

Его с поклоном препроводили в богато украшенное святилище и оставили одного.

Не успел лакей выйти за дверь, как Леон оказался у письменного стола в стиле ампир и принялся быстро перебирать бумаги. Но то, что ему было нужно, обнаружилось на блоке промокательной бумаги и лежало перевернутое.

Письмо, адресованное виноторговцу, в котором содержалась жалоба на недостачу в партии шампанского. Он пробежал послание глазами – оно было недописано, – свернул его вчетверо и сунул в карман.

Столь же быстро и тщательно Леон обыскал выдвижные ящики стола: два из них были заперты, но средний оказался открытым. То, что он там обнаружил, заинтересовало его и заставило кое-что предпринять. Но едва Гонсалес успел закончить начатое, как снаружи раздался шум мотора, и, выглянув из-за шторы, гость увидел, что у дома остановилось авто, из которого вышли мужчина с женщиной.

Несмотря на темноту, он сразу же узнал ни о чем не подозревающего хозяина дома и успел с самым невинным видом устроиться на краешке стула, когда тот с побелевшим от ярости лицом ворвался в комнату.

– Что, черт возьми, все это значит? – пожелал узнать тот, с грохотом захлопывая за собой дверь. – Клянусь богом, я велю арестовать вас за то, что выдаете себя за меня…

– Вы догадались, кто на самом деле звонил. Это делает честь вашему уму, – улыбнулся Леон Гонсалес.

Его собеседник сделал глотательное движение.

– Зачем вы здесь?.. Полагаю, это имеет какое-то отношение к бедной женщине, которая сегодня сбежала из лечебницы для душевнобольных… Я узнал об этом перед тем, как отправиться…

– Так мы и подумали, судя по тому, что ваши шпики нынче вечером вновь оказались на дежурстве, – сказал Леон, – но они немного опоздали.

Его визави побледнел.

– Вы видели ее? – запинаясь, спросил он. – И она, вероятно, поведала вам какую-то небылицу относительно меня?

Леон продемонстрировал ему лоскут выцветшего постельного белья, вынув его из кармана.

– Вам знакома сия вещица? – осведомился он. – После кончины Марка Стамфорда на его простыне было обнаружено вот это. А вам известно, что эти маленькие рисунки могли быть сделаны его рукой?

Льюис Лезерсон ничего не ответил.

– Хотите, я скажу вам, что это такое? Это и есть его последняя воля.

– Вы лжете! – прохрипел Лезерсон.

– Его последняя воля, – мрачно кивнул Леон. – Вот эти три косых ромба – грубый набросок трех его поместий. А вот этот домик довольно удачно обозначает здание банка «Южный», а вот эти маленькие кружочки – деньги.

Лезерсон не сводил глаз с рисунка.

– Ни один суд не примет эти глупости в качестве доказательств, – с трудом выдавил он.

Леон оскалил зубы в безжалостной улыбке.

– Не примет и «awl», что значит «all», и вот эти четыре черточки, означающие «for», и имя «Margaret», и даже последнее «Mark»[3]? – поинтересовался он.

Лезерсон с усилием взял себя в руки.

– Дорогой мой, сама мысль об этом смехотворна – он собственноручно написал завещание…

Леон, встав, с грозным видом прервал Лезерсона.

– Он не умел писать! – воскликнул Гонсалес, и Лезерсон побледнел. – Он мог нарисовать вот эти символы, но не сумел бы начертать собственное имя. Если бы миссис Стамфорд увидела свидетельство о браке, то обратила бы внимание, что вместо подписи там стоит крестик, – и поэтому вы вставили в завещание чудесный пассаж насчет того, что она не должна пытаться официально подтвердить факт своего замужества… Именно потому и держали ее пленницей в Харлоу, дабы она не вздумала предпринять независимое расследование.

Внезапно Лезерсон метнулся к столу и выдвинул ящик. В мгновение ока в его руке оказался автоматический пистолет. Бросившись к двери, он распахнул ее и закричал:

– Убивают!

Резко обернувшись к застывшему Гонсалесу, прицелился и спустил курок. Раздался щелчок… и ничего более.

– Я вынул патроны из обоймы, – хладнокровно сообщил ему Леон, – и та маленькая трагедия, которую вы столь искусно разыграли, превратилась в фарс. Мне самому позвонить в полицию или это сделаете вы?

Полицейские из Скотланд-Ярда арестовали Лезерсона в тот момент, когда он садился на пароход в Дувре.

– С утверждением завещания могут возникнуть некоторые сложности, – заявил Манфред, читая отчет об этом деле в вечерних газетах, – но присяжным не потребуется много времени, чтобы определить нашего друга Льюиса туда, где ему самое место…

Немного погодя, когда они стали расспрашивать Леона – Пуаккар пожелал набросать психологический портрет преступника, – Гонсалес снизошел до объяснения.

– Из этого ребуса мне стало понятно, что Марк не умел писать, а тот факт, что в завещании не содержалось указаний для миссис Стамфорд выйти замуж за Лезерсона, и подсказал мне – последний женат и любит свою жену. Остальное было просто до неприличия.

2. Счастливые Путники

Из троих мужчин, штаб-квартира которых располагалась на Керзон-стрит, Джордж Манфред был самым привлекательным. Внешность и манеры выдавали в нем настоящего аристократа. Он всегда выделялся даже в толпе, причем не только благодаря своему росту; было в нем нечто неуловимое, некое свидетельство благородного происхождения.

– Джордж похож на чистопородного скакуна, случайно оказавшегося в табуне шетландских пони[4]! – восторженно заметил однажды Леон Гонсалес, что было недалеко от истины.

Между тем именно Леон пользовался популярностью у обычных женщин, да и у необычных тоже. Роковой ошибкой было отправлять его расследовать дела, в которых оказывались замешаны дамы; не только потому, что он отличался изрядной склонностью к флирту, но и оттого, что можно было питать полную уверенность: он вернется, оставив позади очередную воздыхательницу, которая станет бомбардировать его письмами длиной не меньше чем в десять страниц каждое.

Впрочем, из-за этого он чувствовал себя несчастным.

– Я ей в отцы гожусь, – жаловался Леон однажды, – и даю честное слово, что всего лишь пожелал ей доброго утра. Вот если бы держал ее за ручку или напел бы вокальную партию-другую ей на розовое ушко – тогда да, я бы заслужил самое суровое порицание. Но, Джордж, клянусь тебе…

Однако Джордж был не в силах вымолвить ни слова, потому что давился безудержным смехом.

Тем не менее Леон мог безупречно перевоплотиться и в страстного влюбленного. Как-то раз в Кордове он взялся ухаживать за одной сеньоритой – и три ножевых шрама на правой стороне груди стали свидетельством его несомненного успеха. Что же до двоих мужчин, напавших на него, то они оба мертвы, поскольку своими действиями он привлек к себе одного человека, которого разыскивала полиция Испании и Франции.

Однажды весенним утром Леон был особенно словоохотлив, осыпая комплиментами стройную прелестную темноглазую леди, которую встретил в Гайд-парке. Прогуливаясь там, он сразу заметил ее, медленно и в полном одиночестве шествующую мимо. Эта изящная женщина лет тридцати обладала безупречной кожей и глубокими темно-серыми глазами, казавшимися почти черными.

Встреча их была отнюдь не случайной, ибо Леон следил за ее передвижениями на протяжении вот уже нескольких недель.

– Вы посланы в ответ на мои молитвы, прекрасная леди, – сказал он. Еще больше экстравагантности его облику добавляло то, что говорил он по-итальянски.

Она негромко рассмеялась, окинув его быстрым оценивающим взглядом из-под длинных ресниц, после чего жестом показала ему, что он может вновь водрузить на голову шляпу, которую держал в руке.

– Доброе утро, синьор Каррелли, – улыбнулась она и протянула ему маленькую ручку в перчатке.

Наряд дамы выглядел неброско, но чрезвычайно дорого. Единственным украшением была нитка жемчуга на белоснежной шее.

– Я встречаю вас повсюду, – заметила она. – В понедельник вечером вы ужинали в «Карлтоне», перед этим я видела вас в театральной ложе, а вчера в полдень – и вовсе столкнулась с вами!

Леон в ответ одарил ее ослепительной белозубой улыбкой.

– Это правда, блистательная леди, – сказал он, – но почему-то вы не сочли достойным упоминания факт, что я оббегал весь Лондон в поисках того, кто мог бы представить меня. Не снизошли вы и до моего отчаяния, когда я, словно раб, безропотно следовал за вами повсюду, любуясь вашей неземной красотой, равно как и не тронули вас мои бессонные ночи…

Все это было продекламировано с пылом влюбленного юнца, и дама слушала его, ничем не выражая неодобрения.

– Можете проводить меня, – произнесла она, словно королева, жалующая своему подданному огромную привилегию.

И они неспешно направились в глубь парка, удаляясь прочь от толпы гуляющей публики. Они беседовали о Риме и охотничьем сезоне, о бегах в Кампанье и приемах принцессы Лейпниц-Савало – Леон, скрупулезно изучая колонки светской хроники в римской прессе, старался запомнить все.

В конце концов они оказались на лужайке, окруженной деревьями и удобными садовыми скамьями. Леон по-прежнему играл роль преданного воздыхателя и, когда они отошли в сторонку, первым прервал молчание.

– Какое счастье остаться наедине с божественной красотой! – восторженно заявил он. – Говорю вам это совершенно искренне, сеньорита…

– Скажите мне лучше вот что, мистер Леон Гонсалес, – прервала его леди и перешла на английский, причем в тоне ее голоса властно зазвучали стальные нотки. – Почему вы преследуете меня?

Если она рассчитывала сбить его с толку, то лишь по той причине, что не знала Леона.

– Потому что вы исключительно опасная особа, мадам Кошкина, – холодно ответил он. – А оттого, что Господь наградил вас губами, созданными для поцелуев, да к тому же изящной фигуркой, вы стали еще опаснее. О, как много молодых атташе чужеземных посольств попали в сети этих прелестей!

Его слова заставили ее рассмеяться и, несомненно, были приятны.

– Вы свое домашнее задание выполнили, – произнесла она. – Нет, мой дорогой Гонсалес, я больше не занимаюсь политикой, мне это наскучило. Бедный Иван остался в России, где трудится в департаменте экономики, пребывая в постоянном страхе из-за своих широко известных либеральных взглядов, а я живу в Лондоне, восхитительно капиталистическом и оттого невероятно комфортабельном! Поверьте мне, Ленинград – неподходящее место для леди!

Перед тем как выйти замуж за блестящего и отважного российского атташе, Айсола Кошкина звалась Айсолой Капреветти. Она была прирожденной революционеркой; теперь же ее мятежный пыл обрел черты фанатизма.

Леон улыбнулся.

– На свете есть и куда худшие места для леди, чем Ленинград. Я был бы чрезвычайно огорчен, моя дорогая Айсола, застав вас за пошивом грубых форменных рубашек в исправительной колонии для особо тяжких преступников в Эйлсбери.

Она смерила его надменным взглядом.

– Вы мне угрожаете, а шантажисты меня утомляют. В Италии мне тоже грозили… всевозможными карами, если я вздумаю появиться не с той стороны Симплонского тоннеля[5]. Хотя в действительности я самое безобидное создание на всем белом свете, месье Гонсалес. Вы, разумеется, работаете на правительство, что достойно высочайшего почтения! На которое из них, кстати?

Леон широко улыбнулся, но уже через секунду вновь стал серьезным.

– Итальянские границы практически закрыты после недавнего инцидента, – сказал он. – Вы и ваши друзья причиняете всем поистине огромные неприятности. Естественно, правительство обеспокоено. Никто не желает проснуться однажды утром и обнаружить, что скомпрометирован и какой-то удачливый наемный убийца нагрянул… откуда-нибудь из Англии, скажем так.

Но леди лишь пожала в ответ своими прелестными плечиками.

– Как драматично! И потому за бедной Айсолой Кошкиной обязательно должны следить детективы и вставшие на путь исправления убийцы – я полагаю, вы с вашими драгоценными товарищами уже исправились?

Улыбка на худощавом лице Леона Гонсалеса стала шире.

– А если нет, сеньорита, что тогда? Стал бы я сидеть здесь с вами и вести светскую беседу? И разве не могли бы вас однажды утром выловить из Темзы где-нибудь в районе Лаймхауза холодной и липкой, а потом положить на стол в морге, пока коллегия присяжных при коронере[6] не вынесла бы вердикт «обнаружена утонувшей»?

Он заметил, как кровь отхлынула от ее лица, а в глазах появился страх.

– Вы бы лучше грозили Ивану, – начала было она.

– Я отправлю ему каблограмму[7], тем более что живет он не в Ленинграде, а в Берлине под фамилией Петерсон – на Мартин Лютерштрассе, номер 904. Ах, насколько было бы проще, если б мы не встали на путь исправления! Труп в сточной канаве и полицейский, обыскивающий карманы жертвы с намерением идентифицировать личность…

Женщина поспешно поднялась со скамьи; в лице у нее не было ни кровинки.

– Мне это не интересно, – заявила она и, развернувшись, торопливо зашагала прочь.

Леон не стал следовать за ней. Но через два дня после этой встречи пришло письмо. Многие писали в контору «Благочестивых», одни – с намерением оскорбить, другие – от нечего делать. Между тем время от времени в ворохе утренней корреспонденции удавалось выловить какое-нибудь славное маленькое дельце. Но письмо в обтрепанном, измятом конверте с сальными отпечатками пальцев выглядело вполне достойным той суммы, в которую его оценил почтальон, – оно пришло вообще без марки. На нем значился адрес:

«Четверо Благочестивых», Керзон-стрит, Мейфэр,

Вест-Энд, Лондон.

Писал человек явно неграмотный, и вот о чем именно:

Уважаемый сэр!

Говорят, вы занимаетесь загадками – что ж, вот для вас очередная. Я был напарником котельщика в Холлингсесе, но теперь не работаю. Однажды в воскресенье меня сфотографировала какая-то иноземная дамочка. Она подошла ко мне с фотоаппаратом и сделала фотоснимок. В парке было полно народу, но она сфотографировала только меня. Потом спросила у меня имя, адрес и еще, не знаю ли я какого-нибудь священника. А когда я ответил, что знаю, она записала имя преподобного Дж. Крюи, а затем сказала, что пришлет мне снимок. Уважаемый сэр, она не прислала мне фото, а попросила присоединиться к организации «Счастливые Путники», чтобы поехать в Швейцарию, Рим и куда-то там еще, причем бесплатно, дескать, потраченное время будет оплачено (десять фунтов) и тому подобное, если все сделаю правильно. В общем, уважаемый сэр, я приготовился, она дала мне десятку, билеты и сказала, что я должен ехать в Девоншир. Не то чтобы я возражал, но вот в чем загвоздка, уважаемый сэр: я только что встретил одного джентльмена из Лидса, которого тоже сфотографировали, он присоединился к «Счастливым Путникам» и теперь направляется в Корнуолл, а та самая леди, которая его сфотографировала, тоже спросила у него, не знает ли он какого-нибудь священника, и записала, как того зовут. И вот что меня волнует: а не связано ли это как-то с религией? Искренне ваш, Т. Барджер.

Джордж Манфред прочел безграмотное и небрежно нацарапанное послание, после чего перебросил его через стол Леону Гонсалесу.

– Разгадай-ка для меня эту загадку, Леон, – сказал он.

Гонсалес прочел письмо и нахмурился.

– «Счастливые Путники», да? Странно.

Письмо отправилось к Раймонду, который принялся изучать его с невозмутимым выражением лица.

– Ну, Раймонд? – поторопил его Леон, у которого загорелись глаза.

– Думаю, что да, – отозвался Раймонд и медленно кивнул.

– Может, вы все-таки посвятите меня в свою «тайну»? – осведомился Манфред.

Леон усмехнулся.

– Здесь нет никакой тайны, мой дорогой Джордж. Я намерен встретиться с этим Т. Барджером, которого, несомненно, зовут Томас, и узнаю у него некоторые подробности, например, цвет его глаз и размер вознаграждения, полагающегося ему от министра иностранных дел.

– Сплошные загадки, – проворчал Джордж Манфред, потягивая кофе, хотя, говоря по правде, это дело уже не представляло для него тайны. Упоминание министра иностранных дел объясняло решительно все.

– Что касается леди, – начал было Леон и кивнул головой.

Его большой «бентли» произвел некоторый фурор на улице, где проживал Т. Барджер. Она располагалась неподалеку от Ист-Индских доков, а сам Т. Барджер – коего, на удивление, звали Теофил, – оказался высоким смуглым мужчиной лет тридцати с маленькими темными усиками и косматыми черными бровями. Он явно не терял времени даром, уже истратил некоторую часть своей «десятки» на горячительные напитки, поскольку пребывал в громогласном и самоуверенном расположении духа.

– Я уезжаю завтра, – с трудом ворочая языком, сообщил он, – в Торки… все оплачено. Поеду как богач… первым классом. А вы – один из этих «Благочестивых»?

Леон уговорил его зайти в дом.

– Нет, для меня по-прежнему остается непонятным, – заявил мистер Барджер, – зачем ей понадобилось это. «Счастливый Путник» – вот кто я такой. Она могла бы отправить меня за границу – я бы не против посмотреть на горы, однако она сказала, что, раз я не говорю по-швейцарски, то мне там ничего не светит. Но при чем тут Торки, а?

– А другой мужчина едет в Корнуолл?

Мистер Барджер взволнованно кивнул.

– А его приятель отправляется в Сомерсет. Ума не приложу, как я вообще умудрился встретиться с ним?!

Мистер Барджер объяснил это стечением обстоятельств, имевших определенное отношение к питейному заведению, куда заглянул промочить горло.

– Как его зовут?

– Ригсон, Гарри Ригсон. Я назвал ему свое имя, а он мне – свое. А тот, второй? Приятель Гарри? Я зову его просто Гарри – мы с ним вроде как стали закадычными друзьями. Ну-ка, дайте подумать, мистер…

Леон предоставил ему эту возможность.

– Смешное такое имя… Коук… нет, Соук… Локли! Точно – Джо Локли.

Леон задал ему еще несколько вопросов, которые, казалось, не относились к делу, но в действительности как раз многое проясняли.

– Конечно, мою кандидатуру еще одобрил комитет, – поведал ему разговорившийся Теофил. – По словам Гарри, эта леди сфотографировала и его дружка, но тот не прошел.

– Понятно, – отозвался Леон. – В котором часу вы отправляетесь в Девоншир?

– Завтра в семь утра. Рановато, вам не кажется? Однако эта леди говорит, что «Счастливые Путники» должны быть ранними пташками. Гарри, кстати, едет тем же поездом, но в другом вагоне…

Леон вернулся на Керзон-стрит вполне довольный собой. Правда, теперь ему предстояло решить вопрос, является ли Айсола такой же ранней пташкой.

– Вряд ли, – возразил Раймонд Пуаккар. – Она бы не стала так рисковать – особенно если знает, что за ней следят.

Той ночью Скотланд-Ярд напоминал кишащий муравейник, и Леону Гонсалесу так и не удалось сомкнуть глаз. К счастью, полиция взяла Айсолу под наблюдение, детективам Ярда были известны все районы Англии, которые она посетила на протяжении последнего месяца. К полуночи местные полицейские потревожили сон двух тысяч священников, дабы задать им кое-какие наводящие вопросы.

Вечером того же дня Айсола отправилась на ужин в развлекательное заведение. Партнером ее оказался очень симпатичный молодой человек, высокий и смуглолицый. Она остановила свой выбор на «L’Orient», самом эксклюзивном и роскошном ночном клубе. Айсола вошла, сияя ослепительной красотой в ярко-алом платье и тускло-золотистом меховом паланкине, мужчины и женщины провожали ее кто восторженными, а кто и критическими взглядами. Бросающиеся в глаза яркие цвета подчеркивали нежный овал ее лица, а в каждом ее движении сквозило пленительное изящество.

Они уже приступили к десерту, когда Айсола вдруг положила на скатерть два пальца.

– Кто там? – беззаботно осведомился ее спутник, заметив сигнал об опасности.

– Тот человек, о котором я тебе рассказывала, – он сидит за столиком прямо позади нас.

Вскоре ее спутник оглянулся с деланой небрежностью.

– Значит, это и есть знаменитый Гонсалес! Доходяга, которому я сверну шею…

– Этот доходяга убрал с дороги многих гигантов, Эмилио, – прервала она его. – Ты знал Саккориву – разве он не был могуч? Этот человек убил его, застрелил в собственной штаб-квартире, когда совсем рядом находился отряд революционной охраны – стоило лишь крикнуть! И ушел невредимым!

– Он что, контрреволюционер? – спросил Эмилио, на которого ее слова произвели должное впечатление.

Она покачала головой.

– Товарищ Саккорива был крайне неразборчив с женщинами. И пострадал из-за какой-то девчонки. Гонсалес смотрит в нашу сторону: я подзову его.

Увидев поданный ему знак, Леон с ленцой поднялся из-за стола и пересек переполненный танцпол.

– Сеньорита, вы никогда не простите меня! – в отчаянии заявил он. – Вот он я, и вновь не свожу с вас глаз! Но пришел я сюда только потому, что мне стало скучно.

– Давайте поскучаем вместе, – сказала она, одарив его своей самой очаровательной улыбкой. – Познакомьтесь, это герр Гальц из Лейпцига.

Глаза Леона лукаво блеснули.

– Ваши друзья меняют национальность с такой же легкостью, как и свои имена, – сказал он. – Я помню герра Гальца еще по тем временам, когда он был Эмилио Кассини из Турина!

Эмилио неловко заерзал на стуле, а Айсола развеселилась.

– Да вы вездесущий! Потанцуйте со мной, сеньор Гонсалес, и пообещайте, что не станете убивать меня!

Они сделали два круга по танцполу, прежде чем Леон прервал молчание.

– Будь у меня ваше лицо, фигура и молодость, я бы прекрасно проводил время и не лез бы в политику, – обронил он.

– А если бы я обладала вашим умом и коварством, то сбросила бы с трона многих тиранов, – дрогнувшим голосом парировала она.

Больше они не обменялись ни словом. Но, выйдя в вестибюль по окончании вечера, Леон обнаружил, что дама со своим спутником стоят там в ожидании чего-то. Снаружи лил проливной дождь, а машина Айсолы куда-то подевалась.

– Я могу подвести вас, прекрасная леди? – улыбка Леона была способна растопить айсберг. – У меня непритязательное авто, однако оно в вашем полном распоряжении.

Айсола заколебалась.

– Благодарю вас, – промолвила она наконец.

Леон, истый образчик галантности, настоял на том, чтобы сесть спиной к водителю. Это было не его авто. Обычно он крайне нервничал, если за рулем сидел кто-то другой, но сейчас не возражал.

Они пересекли Трафальгарскую площадь.

– Шофер свернул не туда, – вдруг резко бросила Айсола.

– Наоборот. Эта дорога ведет в Скотланд-Ярд, – возразил Леон. – Мы называем ее «Дорогой Счастливого Путника» – уберите руку подальше от кармана, Эмилио. Мне случалось убивать людей и за меньшие грехи, и я держу вас на мушке с тех самых пор, как мы выехали из клуба!

Ранним утром в полицейские управления Фолкстона и Дувра полетели каблограммы: «…Немедленно арестуйте и задержите Теофила Барджера, Джозефа Локли, Гарри Ригсона (далее были перечислены еще пять фамилий), отправляющихся на континент на корабле сегодня или завтра».

Относительно Айсолы никаких указаний не требовалось. Для такой прекрасной леди ее поведение было непростительным.

– Она исчеркала весь свой блокнот, – с грустью сообщил Леон. – Мне еще не доводилось видеть столь несчастного «Счастливого Путника», когда она оказалась в Скотланд-Ярде.

Обсуждая это дело за утренней беседой, одной из тех, что давно уже превратились в ежедневную традицию на Керзон-стрит, Манфред воспринял срыв заговора как нечто элементарное.

– Если вы намерены и далее пренебрежительно отзываться о моем гении вкупе с дедуктивными способностями, то я сейчас расплачусь, – заявил Леон. – А вот Раймонд полагает, что я очень умен. И я не позволю кому-либо оспорить сей вердикт. А вы, Джордж, стареете и становитесь брюзгой.

– Преступление и впрямь было раскрыто весьма умело, – Манфред поспешил задобрить своего улыбающегося друга.

– И сама схема выстроена очень умно, – продолжал Леон, – к тому же совершенно в духе Айсолы. Но, боюсь, когда-нибудь она выкинет что-то чересчур оригинальное, и в конце концов ее застрелят. В данном случае она подыскала семерых мужчин, имевших некоторое сходство с членами ее банды убийц. Подобрав таковых, она сделала им паспорта – вот почему интересовалась, знакомы ли они со священником, ведь подпись падре на фото и в анкете ничем не хуже закорючки адвоката. Их документы она передала своим дружкам, в то время как «Счастливые Путники», семеро невинных людей, отправились в богом забытые места. Свою же шайку под другими именами Айсола намеревалась переправить в Италию – во всех паспортах стояла виза именно в эту страну.

– И что, – осведомился Манфред, – вашего подставного Т. Барджера арестовали в Дувре?

Леон покачал головой.

– Человека, который должен был отправиться в путь с паспортом на имя Т. Барджера, на самом деле звали Эмилио Кассини – я сразу уловил несомненное сходство. Айсола ругалась, как базарная торговка, но я быстро утихомирил ее, высказав предположение, что ее мужу будет интересно узнать кое-что о дружбе своей супруги с Эмилио… Я давно наблюдаю за ней, и потому мне многое известно.

3. Похититель

Минул год с той поры, как лорд Гейдрю прибег к помощи «Благочестивых», контора которых под знаком треугольника на двери располагалась на Керзон-стрит. Голова у него была тонкой и вытянутой; после первой же их встречи Пуаккар, оценив его склад ума и телосложение, высказал мнение, что он – человек низкий и подлый. К тому времени как они встретились с ним в последний раз, предположение превратилось в твердую уверенность, поскольку его милость имел наглость отвергнуть счет на возмещение расходов, понесенных Пуаккаром, и это несмотря на то, что Манфред и Гонсалес рисковали жизнью, дабы вернуть Гейдрю похищенный бриллиант!

Но троица не стала тащить его в суд. Ни один из них не испытывал особой нужды в деньгах. Манфред довольствовался пережитым приключением; Пуаккар ликовал оттого, что его теория блестяще подтвердилась на практике; Гонсалес же тешил себя необычной формой головы их клиента.

– Самое интересное смещение теменной части и врожденный порок затылочного бугра, какие мне только доводилось видеть, – с восторгом заключил он.

У «Четверых Благочестивых» имелся один общий талант – превосходная память на лица и невероятная способность соотносить их с именами, пользующимися дурной славой. Впрочем, для того чтобы запомнить форму головы его милости, особенных способностей не требовалось.

Однажды весенним вечером Манфред сидел в своей маленькой комнатке, погрузившись в размышления, когда к нему, прихрамывая, вошел Пуаккар – он неизменно принимал на себя обязанности дворецкого – и заявил, что к ним пожаловал лорд Гейдрю.

– Надеюсь, не Гейдрю из Галлат-Тауэрз? – временами Манфред бывал дьявольски ироничен. – Или он пришел оплатить счет?

– Бог его знает, – благочестиво отозвался Пуаккар. – А что, пэры королевства и впрямь возвращают долги? Правда, сословие пэров заботит меня сейчас куда меньше собственной лодыжки – нет, право слово, Леон чертовски непунктуален. Мне пришлось брать такси…

Манфред, усмехнувшись, ответил:

– Он раскается и расскажет нам что-нибудь интересное о его милости. Впустите его.

Лорд Гейдрю, нервной походкой войдя в комнату, растерянно заморгал от света яркой лампы на столе Манфреда. Было видно, что он необычайно возбужден. Тонкие губы его пребывали в нервическом движении, глаза же он открывал и закрывал с быстротой, вызванной явно не одним лишь ярким светом. Его вытянутое морщинистое лицо судорожно подергивалось; время от времени он беспокойно запускал пальцы в редкие рыжевато-седые волосы.

– Надеюсь, мистер Манфред, между нами не возникло… э-э…

Сунув руку в карман, он выудил оттуда продолговатый клочок бумаги и положил его на стол. Манфред взглянул на него с удивлением. Пуаккар, забыв о взятой на себя роли дворецкого, заинтересованно наблюдал за происходящим. Ему не было решительно никакой нужды продолжать притворяться тем, за кого он себя выдавал.

Лорд Гейдрю перевел взгляд с одного на другого.

– Я надеялся, ваш друг… э-э…

– Мистер Гонсалес отсутствует: он вернется поздно вечером, – пояснил Манфред, ожидая, что будет дальше.

И тогда его милость со стоном обмяк на стуле, уронив голову на руки, лежащие на столе.

– Боже мой! – вырвалось у него. – Случилось нечто ужасное… Мне страшно даже подумать об этом.

Манфред терпеливо ждал. Наконец гость поднял голову.

– Я должен поведать вам всю историю с самого начала, мистер Манфред, – сказал он. – Моя дочь Анжела… быть может, вы знакомы с ней?

Манфред покачал головой.

– Сегодня утром она вышла замуж. За мистера Гунтхаймера, очень состоятельного австралийского банкира да и вообще славного малого. – Его милость покачал головой и промокнул уголки глаз носовым платком.

На Манфреда начало снисходить озарение.

– Мистер Гунтхаймер намного старше моей дочери, – продолжал лорд, – и я не стану скрывать от вас того факта, что Анжела возражала против этого брака. Откровенно говоря, она достигла нелепого и глупого взаимопонимания с молодым Сидуортом – хорошая семья и все такое, но ни гроша за душой… Это было бы безумием.

Теперь Манфред уже вполне отчетливо представлял себе положение дел.

– Нам пришлось поторопиться со свадьбой, поскольку выяснилось, что Гунтхаймер должен отбыть в Австралию намного раньше, нежели предполагалось. К счастью, дочь уступила моим законным пожеланиям, они заключили брачный союз нынче утром в Отделе записи актов гражданского состояния и должны были отбыть на остров Уайт трехчасовым поездом. Мы не стали провожать ее, и потому я располагаю лишь тем отчетом о происшедшем, который предоставил мне зять. По его словам, он уже подошел к зарезервированному купе, как вдруг обнаружил, что моей дочери нет рядом. Оглядевшись по сторонам, зять вернулся назад, но ее нигде не было видно. Решив, что она могла опередить его, он поспешил в купе, но оно оказалось пустым. Тогда он последовал обратно к выходу на платформу: там ее не было, однако носильщик, нанятый им для переноски вещей и следовавший за ним по пятам, сказал, что видел, как она оживленно беседовала о чем-то с пожилым мужчиной, после чего они вместе вошли в кассовый зал и пропали. Еще один носильщик, дежуривший во внутреннем дворе вокзала, заявил, будто видел, как они сели в авто и уехали.

Манфред сосредоточенно делал пометки в своем блокноте. Пуаккар не сводил глаз с посетителя.

– История, которую рассказывает носильщик – я имею в виду, дежуривший во дворе, – продолжал его милость, – свидетельствует о том, что моя дочь не хотела уезжать и что ее буквально силой затолкали в авто, которое проехало мимо него. В этот момент носильщик увидел, как мужчина в салоне задергивает занавески на окнах, а моя дочь оказывает ему сопротивление.

– Этому пожилому мужчине? – спросил Манфред.

Лорд Гейдрю согласно кивнул.

– Мистер Манфред, – в его голосе звучала неприкрытая мольба, – я небогатый человек, и, быть может, мне следовало бы передать это дело в руки полиции. Но я питаю необычайную веру в ваш ум и проницательность… полагаю, вы увидите, что вот этот чек выписан на нужную сумму… и, несмотря на ваши возмутительные расценки, я хочу нанять вас. Она моя единственная дочь. – Голос его дрогнул и сорвался.

– Носильщик записал номер авто?

Лорд Гейдрю покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Естественно, я бы желал сохранить это в тайне от прессы…

– Боюсь, вы опоздали, – отозвался Манфред, достал газету из корзины, стоявшей подле его стола, и обвел ногтем заметку в колонке последних новостей.

ПОХИЩЕНИЕ НОВОБРАЧНОЙ

…Осведомленные источники сообщают, что прямо перед тем, как отправиться с вокзала Ватерлоо в свадебное путешествие, новобрачная была похищена неким пожилым мужчиной. Скотланд-Ярд уже поставлен в известность о случившемся.

– Носильщики не станут держать язык за зубами, – заметил Манфред, откидываясь на спинку кресла. – У полиции уже есть какая-нибудь версия?

– Нет, – коротко ответил его милость.

– Они уже допросили мистера Сидуорта?

Лорд Гейдрю яростно затряс головой.

– Естественно, такой была и моя первая мысль. Я решил, что Сидуорт каким-то образом уговорил бедную девочку…

– Он – пожилой человек? – осведомился Манфред, и глаза его лукаво блеснули, что, впрочем, заметил один лишь Пуаккар.

– Разумеется, нет, – с негодованием отозвался его милость. – Я же говорил вам, что он молод. В данный момент он гостит у моих близких друзей в Ньюбери – полагаю, эта свадьба стала для него серьезным потрясением. Как бы там ни было, мой друг сообщил мне, что он весь день не покидал Кингшотт-Манор и даже не подходил к телефону.

Манфред задумчиво потер свой выдающийся нос.

– А мистер Гунтхаймер?

– Конечно, он пребывает в отчаянии. Мне до сих пор не доводилось видеть столь потрясенного и огорченного человека. Он буквально места себе не находит от горя. Джентльмены, вы можете дать мне надежду?

Его милость перевел взгляд с одного на другого, и вытянутое лицо мужчины просветлело, когда Манфред согласно кивнул.

– Где остановился мистер Гунтхаймер? – спросил Пуаккар, нарушая собственный обет молчания.

– В гостинице «Гейборо», – ответил лорд Гейдрю.

– Еще один момент: что именно он подарил новобрачной? – поинтересовался Манфред.

На лице гостя отразилось удивление, однако затем он многозначительно произнес:

– Сто тысяч фунтов. Мистер Гунтхаймер не верит в наши старые добрые брачные договоры. Могу сказать, чек от него на эту сумму лежит сейчас у меня в кармане.

– А что подарили новобрачной вы? – не унимался Манфред.

Лорд Гейдрю позволил себе выказать первые признаки нетерпения:

– Дорогой мой, вы ступили на ложный путь. Я вовсе не стремился сбыть Анжелу с рук в обмен на богатство. Шкатулка с ее драгоценностями, включая бриллианты, находилась у Гунтхаймера. С собой у нее не было ничего ценного, не считая нескольких фунтов в сумочке.

Манфред поднялся на ноги.

– Вроде бы это все, о чем я хотел расспросить вас, лорд Гейдрю. Думаю, не сильно ошибусь, если скажу, что ваша дочь вернется к вам через двадцать четыре часа.

Пуаккар проводил успокоенного родителя к его авто, а когда вернулся, то обнаружил, что Манфред читает спортивную колонку в вечерней газете.

– Итак? – осведомился Пуаккар.

– Любопытное дело, которое к тому же доставляет моей душе истинное наслаждение. – Отложив газету, Манфред потянулся. – Если Леон вернется раньше, попросите его подождать моего возвращения, разве только ему не понадобится срочно уйти, хорошо? – И он вдруг прислушался. – Думаю, это он, – проговорил Манфред, когда за окном раздался скрежет тормозов.

Пуаккар покачал головой.

– Леон не производит столько шума, – возразил он и сошел по ступеням, дабы впустить взволнованного молодого человека.

Мистер Гарри Сидуорт являл собой тип именно того юноши, к которым Манфред всегда питал слабость. Худощавый, с румянцем во всю щеку, он отличался еще и бессвязностью речи, столь характерной для его возраста.

– Скажите, вы и есть мистер Манфред? – выпалил он, едва переступив порог. – Я был в доме этого старого черта, и его секретарь сказал мне, чтобы обращался сюда, хотя, ради всего святого, не рассказывайте об этом никому!

– Вы мистер Сидуорт, не так ли?

Молодой человек яростно закивал головой. На его лице читались тревога и волнение, а волосы пребывали в беспорядке; он был очень молод, поэтому не умел скрыть свое явное отчаяние.

– Не кажется ли вам, что это дело слишком ужасно, чтобы описывать его словами? – начал было он.

– Мистер Сидуорт, – Манфред вперил в него полный отеческой доброты взгляд, – вы пришли ко мне, дабы узнать о том, что сталось с вашей Анжелой, и я заявляю вам, точно так же, как сказал и лорду Гейдрю: не сомневаюсь, что она вернется к вам целой и невредимой. Хотя один вопрос, пожалуй, я вам все-таки задам – насколько давно она знакома со своим супругом?

Юноша скривился.

– Как мне ненавистно это слово, – простонал он. – С Гунтхаймером? Около трех месяцев. Собственно, человек он неплохой. Я ничего против него не имею, за исключением того, что он заполучил Анжелу. Старый Гейдрю полагал, будто это я ее похитил. Он даже позвонил тем людям, у которых я остановился, и тогда я впервые узнал о ее исчезновении. Это самое ужасное из всего, что когда-либо случалось со мной.

– Вы в последнее время не получали от нее никаких известий? – поинтересовался Манфред.

Сидуорт кивнул.

– Да, сегодня утром, – уныло поведал он. – Коротенькую записку, в которой она благодарила меня за подарок на свадьбу. Я подарил ей шкатулку…

– Что вы ей подарили? – резко бросил Манфред, и молодой человек, удивленный его горячностью, во все глаза уставился на него.

– Шкатулку… Моя сестра купила ее себе примерно месяц назад, и она так понравилась Анжеле, что я заказал для нее точную копию.

Манфред рассеянно смотрел на него.

– Ваша сестра? – медленно повторил он. – А где живет ваша сестра?

– В Мейденхеде. А почему вы спрашиваете об этом? – удивленно поинтересовался юноша.

Манфред взглянул на часы.

– Восемь часов, – сказал он. – Вечер обещает быть забавным.

Часы пробили половину одиннадцатого, когда в приватных апартаментах мистера Гунтхаймера негромко зажужжал телефон. Банкир прекратил расхаживать по комнате и бросился к аппарату.

– Я никого не принимаю, – заявил он. – Кто? – он нахмурился. – Хорошо, впустите его.

За окном дождь лил как из ведра, Манфред извинился за свой промокший плащ и стал ждать приглашения снять его. Но, очевидно, мистер Гунтхаймер был слишком занят своими невеселыми мыслями, чтобы помнить еще и про обязанности хозяина.

Он оказался высоким мужчиной приятной наружности, однако сейчас лицо его осунулось, а рука, поглаживающая серо-стальные усики, подрагивала.

– Гейдрю говорил мне, что собирался обратиться к вам. Как вы объясните столь необычайное происшествие, мистер Манфред?

Джордж улыбнулся.

– Решение, на самом деле, очень простое, мистер Гунтхаймер, – сказал он. – А искать его следует в розовом бриллианте.

– В чем? – озадаченно переспросил его собеседник.

– У вашей новоиспеченной супруги есть премиленькая бриллиантовая брошь, – промолвил Манфред. – Если только меня не ввели в заблуждение, то третий камень с конца имеет явственный розовый оттенок. Он является или, точнее, являлся собственностью раджи Комитара, а на его верхней грани присутствует гравировка на арабском – слово «счастье».

Гунтхаймер уставился на него, приоткрыв от изумления рот.

– И какое отношение это имеет к пропаже?

Манфред вновь улыбнулся.

– Если на броши действительно есть розовый бриллиант с выгравированной надписью, как я и говорил, то берусь отыскать вашу супругу не через двадцать четыре, а через шесть часов.

Гунтхаймер задумчиво погладил подбородок.

– Этот вопрос уладить очень легко, – наконец произнес он. – Драгоценности моей жены находятся в сейфе гостиницы. Одну минуточку.

Он отсутствовал не дольше пяти минут и вернулся, держа в руке небольшую ярко-алую коробочку. Положив ее на стол, он открыл ее ключиком, извлеченным из кармана. Приподняв крышку, Гунтхаймер достал клочок замши, под которым разноцветными искорками засверкали драгоценности.

– Здесь нет такой броши, – сообщил он после недолгих поисков; вынув из шкатулки подставку, внимательнейшим образом осмотрел обтянутое мягкой тканью дно.

На подставке лежали броши и пряжки всех форм и размеров. Манфред указал на одну из них, и она подверглась тщательному осмотру – но розового бриллианта в ней не оказалось; как, впрочем, и на других драгоценностях тоже.

– Это все, на что вы способны в своей работе детектива? – пожелал узнать мистер Гунтхаймер, закрыв крышку и заперев шкатулку на ключ. – История сразу показалась мне чересчур фантастической…

Дзинь! В окно влетел камень, разбив стекло, и упал на ковер. Выругавшись, Гунтхаймер резко развернулся.

– Что такое?

Схватив стоявшую на столе шкатулку, он подбежал к окну, которое выходило на узкий балкон, протянувшийся по всей длине здания.

– Должно быть, тот, кто стоял на балконе, и бросил камень, – предположил он.

Звук бьющегося стекла явно услышали и в коридоре, так как двое служащих гостиницы вошли в апартаменты и осмотрели причиненные повреждения, не высказав, впрочем, никакого предположения относительно их появления.

Манфред подождал, пока вконец расстроенный жених убрал шкатулку в сейф, после чего Гунтхаймер несколько воспрянул духом.

– Я слыхал о вас, джентльмены, – заявил он, – и знаю, что вы очень умны; в противном случае я бы счел всю эту историю с розовым бриллиантом выдумкой чистой воды. Быть может, вы все-таки расскажете мне, какое отношение имеет ваш раджа как-там-его-звали к исчезновению Анжелы?

Манфред задумчиво покусывал губу.

– Мне бы не хотелось заранее пугать вас, – медленно проговорил он. – Однако не приходило ли вам в голову, мистер Гунтхаймер, что вы можете разделить ее участь?

И вновь последовал быстрый поворот головы и испуганный взгляд.

– Я не совсем понимаю вас.

– Так я и думал, – сказал Манфред и, пожав на прощание руку хозяина, вышел, оставив изумленного мужчину наедине с собственными мыслями.

Добравшись до Керзон-стрит, он застал там Гонсалеса. Тот вольготно раскинулся в одном кресле, водрузив ногу на другое. Очевидно, Пуаккар, который вернулся домой первым, сообщил ему об их сегодняшних посетителях, поскольку Леон разглагольствовал о женщинах.

– Они своевольны и неразумны, – с горечью заявил он. – Помните, Джордж, ту даму в Кордове – мы спасли ей жизнь, когда на нее покушался ее возлюбленный, и как едва сами уцелели от ее разъяренных ногтей? Нет, положительно следует принять закон, запрещающий женщинам иметь огнестрельное оружие. И вот вам очередной пример. Уже завтра газеты поведают нам душещипательную историю о том, как невесту вырвали из рук ее красавца-жениха. Пожилые леди Бейсуотера станут лить слезы по поводу ужасной трагедии, даже не подозревая о разбитом сердце мистера Сидуорта или тех неудобствах, которые это странное запутанное происшествие доставило Джорджу Манфреду, Раймонду Пуаккару и Леону Гонсалесу.

Манфред тем временем открыл дверцу сейфа, стоявшего в углу, и положил в него какую-то вещицу, достав ее из кармана. По своему обыкновению, Гонсалес не стал задавать ему никаких вопросов; следует заметить, что оба ни словом не обмолвились о розовом бриллианте.

Следующее утро не принесло им ничего экстраординарного, если не считать того, что Леон долго и пространно жаловался на жесткость дивана в гостиной, где он провел ночь. Трое мужчин уже покончили с ланчем и закурили, потягивая кофе, когда звонок в дверь вынудил Пуаккара выйти в холл.

– Это Гейдрю. С целым ворохом дурных вестей, – сказал Джордж Манфред, до которого донесся его голос из холла.

И в самом деле явился Гейдрю, коего буквально распирало от возбуждения.

– Вы уже слышали последние новости? Гунтхаймер исчез! Сегодня утром официант подошел к его номеру, ответа не дождался, открыл дверь своим ключом и вошел. Кровать осталась нетронутой… багаж был на месте, а на полу…

– Давайте угадаю, – сказал Манфред и поднял голову. – Шкатулка была разбита на мелкие кусочки, и все драгоценности пропали! Или…

Но выражение лица лорда Гейдрю подсказало Джорджу, что его первая догадка оказалась правильной.

– Откуда вы знаете? – ахнул тот. – В газетах об этом не было ни строчки… Боже мой, какой ужас!

В волнении он не заметил, как Леон Гонсалес выскользнул из комнаты, и обнаружил его исчезновение, лишь когда обернулся, чтобы взглянуть на единственного мужчину из всей троицы, к коему питал неизъяснимое доверие.

«Гейдрю не доверяет ни вам, ни мне», – заявлял впоследствии Джордж.

– Со стыдом должен признаться, – улыбнулся Манфред, – это была всего лишь чистой воды инсценировка. По шкатулке, очевидно, хорошенько потоптались – поэтому ничего удивительного!

– Но… но… – запинаясь, забормотал его милость. В эту минуту открылась дверь, и он застыл как громом пораженный.

На пороге стояла улыбающаяся девушка, в следующий миг она бросилась к нему в объятия.

– Вот ваша Анжела, – с великолепным апломбом сообщил Леон, – а что до меня, то сегодня ночью я с превеликим удовольствием высплюсь в собственной постели, не в обиду никому из присутствующих будет сказано. Джордж, этот диван следует отправить обратно тем грабителям, что прислали его.

Но Джордж уже склонился над сейфом, доставая оттуда ювелирную шкатулку из красной кожи.

Прошло много времени, прежде чем Гейдрю пришел в себя настолько, что смог выслушать всю историю.

– У моего друга Гонсалеса, – начал Манфред, – превосходная память на лица – впрочем, как и у всех нас, если на то пошло. Но у Леона особый дар в этом смысле. Он ожидал нашего друга Пуаккара на вокзале Ватерлоо, чтобы отвезти его домой. Раймонд ездил в Манчестер, чтобы проконсультироваться у одного знакомого хирурга по поводу растяжения своей лодыжки. Во время ожидания Леон заметил Гунтхаймера и вашу дочь, причем моментально узнал первого, который также известен под именами Ланстри, Смит или Малыхин. Излюбленным коньком Гунтхаймера является двоеженство, и так уж получилось, что Леон знает его достаточно хорошо. Нескольких вопросов, заданных носильщику, оказалось достаточно, чтобы понять, что этот человек сегодня сочетался браком. Леон подошел к Анжеле с наспех выдуманной историей, будто один загадочный субъект якобы поджидает ее у вокзала. Я не стану говорить, что под загадочным субъектом ваша дочь предположила не кого иного, как Гарри Сидуорта, но, во всяком случае, на встречу отправилась по доброй воле. Правда, она вздумала оказать сопротивление, когда наш друг Леон затолкал ее в авто и уехал вместе с ней…

– Любой, кому доводилось управлять автомобилем и одновременно отбиваться от взбешенной напуганной леди, поймет меня, – вставил Леон.

– К тому времени, как мисс Анжела Гейдрю прибыла на Керзон-стрит, ей уже были известны все факты в той мере, в коей их знал Леон, – продолжал Манфред. – Единственной целью Леона было отложить медовый месяц, пока он не сумеет отыскать кого-либо, кто опознает Гунтхаймера. Юная леди ничего не рассказывала нам о своей шкатулке с драгоценностями, но мы все догадались, что чек на сто тысяч фунтов появился слишком поздно для того, чтобы его можно было депонировать; к тому времени, как его удалось бы предъявить к оплате, Гунтхаймер уже покинул бы страну со всем награбленным – в его случае это были фамильные бриллианты, – и, разумеется, арестовать его прошлой ночью было бы достаточно легко. Когда ваша милость нанесли нам давеча визит, Леон как раз завершал дознание. Но еще до его возвращения я узнал, где можно раздобыть точную копию шкатулки, и вместе с Пуаккаром нанес визит нашему двоеженцу. Пуаккар стоял на балконе и подслушивал, после чего по моему сигналу разбил окно, тем самым дав мне возможность подменить шкатулку. Могу предположить, что немного погодя, когда мистер Гунтхаймер открыл футляр, он обнаружил пропажу всех драгоценностей и сбежал.

– Но как вам удалось заставить его показать шкатулку? – спросил лорд Гейдрю.

Манфред загадочно улыбнулся. Выдумка о розовом бриллианте была слишком грубой, чтобы повторять ее вновь.

4. Третье совпадение

Леон Гонсалес, подобно всем известным ученым, обладал способностью коллекционировать совпадения. Впрочем, имелись у него и некоторые суеверия; например, он верил в то, что стóит утром увидеть однорогую розовую корову, и после обеда, согласно неким законам эзотерики, вы непременно увидите еще одну такую же, тоже с одним рогом.

– Совпадения, мой дорогой Джордж, – заявил он, – это закономерность, а не случайность.

Манфред буркнул что-то в ответ – он изучал досье на некоего Уильяма Эйпа, о котором мы кое-что расскажем читателю немного погодя.

– Вот вам очередное совпадение, – нимало не смутившись, продолжал Леон, поскольку дело было уже после ужина, а в это время он питал особую самоуверенность. – Сегодня утром я взял наше авто, чтобы съездить в Виндзор, – вчера оно плохо слушалось руля, – и что же я вижу в Лэнгли? Джентльмена, сидящего перед гостиницей, вдрызг пьяного. Как мне показалось, он был обычным фермерским работягой в своем лучшем воскресном костюме, но стоит отметить, что на пальце у него красовался перстень с бриллиантом ценой пять сотен фунтов. Он поведал мне, что прибыл из Канады и остановился в «Шато Фронтез» – очень дорогой гостинице.

Пуаккар предсказуемо заинтересовался его рассказом:

– А при чем тут совпадение?

– Если Джорджу будет интересно, я продолжу.

Манфред, что-то простонав, поднял голову.

– Благодарю вас. Не успел я толком расспросить этого сына плодородной земли, как к нам подкатил «роллс», из него вышел довольно-таки респектабельный джентльмен, на мизинце которого тоже красовался перстень с бриллиантом.

– Надо же, какая сенсация, – заметил Манфред и вернулся к своему досье.

– Я обижусь, если вы перестанете меня слушать. Представьте себе, наш трудяга внезапно вскочил на ноги, словно увидел привидение. «Амброз!» – ахнул он. Точно вам говорю, лицо его побелело как мел. Амброз – надеюсь, он простит мне подобную вольность, – явно не расслышал его и потому беспрепятственно вошел в гостиницу. Работяга же, спотыкаясь, бросился прочь – любопытно, что голова трезвеет куда раньше ног, – словно за ним гнался сам дьявол. Я вошел в отель и обнаружил, что Амброз преспокойно пьет чай, – а мужчина, который в одиннадцать часов утра пьет чай, наверняка жил либо в Южной Африке, либо в Австралии. Как оказалось, речь шла о Южной Африке. Добытчик алмазов из аллювиальных[8] месторождений, бывший солдат, истый джентльмен, судя по его замашкам, хотя и не слишком общительный. После того как он ушел, я отправился на поиски фермерского труженика – и настиг его, когда он уже собирался войти в одну роскошную виллу.

– Куда, учитывая ваше крайнее пренебрежение святостью дома для англичанина, вы ступили следом.

Леон согласно кивнул.

– Вашими устами глаголет истина, – заявил он. – Вообразите себе, мой дорогой Джордж, пригородную виллу, напичканную бесполезной мебелью, причем настолько, что там попросту негде присесть. Обитые атласом кушетки, застекленные шкафчики в псевдо-китайском стиле и прочая всячина в том же духе. Нелепые картины, написанные маслом, в несметных количествах и тяжелых золотых рамах, тщеславно увеличенные фотоснимки, коими пестреют ужасные обои… И две дамы в дорогих нарядах и бриллиантах, правда, далеко не благородного происхождения – обыденные, как грязь на моих башмаках, визгливые, уродливые и грубые. Когда я вслед за землепашцем вошел в холл, то услышал, как он сказал: «Его не убили – он вернулся», – а одна из женщин воскликнула: «О боже!» – после чего вторая добавила: «Он наверняка погиб – его имя было в списке на Новый год!» Но тут мне пришлось выказать свое присутствие, вследствие чего о дальнейшем пролитии света на эту историю не могло быть и речи.

Джордж Манфред аккуратно перевязал папку красной лентой и откинулся на спинку кресла.

– Разумеется, вы записали номер авто этого Амброза?

Леон утвердительно кивнул.

– И на пальце у него был перстень с бриллиантом?

– Скорее, дамское кольцо – оно было надето на мизинец. Причем не очень большое. Обычное кольцо в тон наряду, которое могла бы носить любая девушка.

Пуаккар усмехнулся.

– Итак, мы сидим и ждем третьего совпадения, – сказал Раймонд. – Оно неизбежно.

Уже через несколько минут Леон направлялся на Флит-стрит, поскольку принадлежал к тем людям, чье любопытство бывает ненасытным. Он провел целых два часа в редакции одной дружественной газеты, просматривая списки происшествий, случившихся на протяжении четырех праздничных дней Нового года, и выискивая среди них солдата по имени Амброз.

– «Трое Благочестивых», – жизнерадостно сообщил помощник комиссара, – ныне обрели такую респектабельность, что мы предоставляем им полицейскую защиту.

Впрочем, следует сделать скидку на то, что сказано это было после ужина, когда даже помощники комиссара становятся несколько высокопарными, особенно если их принимают в одном из роскошных особняков Бельгравии. Необходимо учесть и то, что одного из членов столь прославленной организации в тот вечер видели у дома полковника Йенфорда.

– Они странные ребята; никак не возьму в толк, с какой стати им понадобилось следить за моим домом. Знай я об этом заранее, то пригласил бы этого субъекта в гости!

Леди Ирен Белвинн взглянула на один из портретов на стене: очевидно, «Трое Благочестивых» ее ничуть не интересовали. Тем не менее каждое слово, сказанное полковником Йенфордом, старательно откладывалось у нее в памяти.

Красавица тридцати пяти лет, вдова члена кабинета министров, она пользовалась особой благосклонностью судьбы. Она была супругой мультимиллионера, оставившего ей все свое колоссальное состояние; на лице – ни единой морщинки, безмятежное выражение свидетельствовало, что она никогда не знала забот…

– Я не совсем понимаю, чем именно они занимаются? – слегка растягивая слова, проворковала она. – Они что же, детективы? Хотя, разумеется, мне известно, кем они были раньше.

Да и кто не знал, что собой представляло безжалостное трио в те дни, когда на них ополчилась власть, когда за каждой их угрозой следовала быстрая смерть и весь мир правонарушителей содрогался при одном упоминании о них?

– Сейчас они ручные, – ответил кто-то. – И сегодня они уж никак не стали бы выкидывать свои обезьяньи фокусы, не правда ли, Йенфорд?

А вот полковник Йенфорд был в этом далеко не так уверен.

– Надо же, – протянула Ирен. – Я о них совсем не подумала.

Она настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила, как произнесла эти слова вслух.

– Почему, ради всего святого, вы должны думать о них? – пожелал узнать сбитый с толку Йенфорд.

Вздрогнув, она ничего не ответила и сменила тему.

Было уже за полночь, когда она добралась до своей прелестной квартирки на Пикадилли, и потому все слуги, за исключением горничной, спали. Заслышав звук ключа, поворачивающегося в замке, горничная выбежала в коридор, и у Ирен Белвинн упало сердце, ибо она поняла, что случилось нечто непредвиденное.

– Она ждет с девяти часов, миледи, – негромко сообщила ей горничная.

Ирен, кивнув, осведомилась:

– Где она?

– Я провела ее в кабинет, мадам.

Передав пальто служанке, Ирен проследовала широким коридором, отворила дверь и вошла в библиотеку. Женщина, сидевшая на покрытой шкурой кушетке, неловко поднялась на ноги при виде вошедшей красавицы. Одежда гостьи выглядела бедно, у нее было вытянутое, не слишком чистое лицо и рот с печально поникшими уголками губ. Она злобно покосилась на хозяйку из-под полуприкрытых век, и хотя голос ее прозвучал смиренно, в нем таилась скрытая угроза.

– Сегодня вечером ему снова было ужасно плохо, миледи, – сказала она. – Нам пришлось бросить все дела, чтобы удержать его в постели. Он заявил, что хочет прийти сюда, потому что бредил. Доктор говорит, его нужно увезти, – она быстро подняла глаза на миледи и тут же вновь опустила их, – в Южную Африку.

– В прошлый раз это была Канада, – ровным голосом отозвалась Ирен. – Поездка вышла довольно дорогой, миссис Деннис.

Женщина пробормотала в ответ нечто невразумительное, нервно заламывая руки.

– Все это дело меня ужасно беспокоит, ведь я его тетя и у меня… просто нет пяти тысяч фунтов, чтобы свозить его в Южную Африку…

Пять тысяч фунтов! Названная сумма повергла Ирен в шок. Поездка в Канаду обошлась в три тысячи, хотя первоначально подразумевалась всего одна.

– Я бы хотела сама повидаться с ним, – решительно заявила она.

И вновь последовал тот же быстрый взгляд исподлобья.

– Я не позволю вам прийти и увидеться с ним, миледи, если только вы не приведете с собой какого-нибудь джентльмена. Я бы сказала – вашего супруга, но ведь он скончался. Я не готова взять на себя подобную ответственность, совсем не готова. Вот почему никогда не скажу вам, где мы живем, дабы не подвергать вас искушению, миледи. Перерезать вам горло для него не труднее, чем прихлопнуть муху!

На прекрасном личике хозяйки заиграла презрительная улыбка, отчего оно вдруг стало жестким.

– Я совсем не уверена, что меня это пугает, – негромко заметила Ирен. – Вам нужны пять тысяч фунтов… Когда вы отплываете?

– В следующую субботу, миледи, – с готовностью отозвалась женщина. – И Джим говорит, деньги вы должны заплатить банковскими билетами.

Ирен кивнула.

– Очень хорошо, – сказала она. – Но вы больше не должны приходить сюда, пока я сама не пошлю за вами.

– Где я получу деньги, миледи?

– Здесь, завтра в двенадцать часов. И не могли бы вы в следующий раз одеться чуточку презентабельнее?

Женщина усмехнулась.

– У меня нет ни вашей внешности, ни ваших нарядов, миледи, – злобно оскалилась она. – Все, что я зарабатываю, до последнего пенни уходит на попытки спасти жизнь бедного Джима. А ведь если бы он обладал всеми правами, то ворочал бы миллионами.

Ирен, подойдя к двери, распахнула ее, после чего подождала в коридоре, пока горничная выпроводит назойливую невзрачную гостью.

– Откройте окно и проветрите комнату, – распорядилась хозяйка.

Поднявшись наверх, она присела за туалетный столик, задумчиво глядя на свое отражение.

Затем, словно приняв какое-то решение, встала и подошла к телефонному аппарату. Подняв трубку, она вдруг сообразила, что не знает номера. Однако поиск в телефонной книге принес нужный результат. Штаб-квартира детективного агентства «Треугольник» располагалась на Керзон-стрит. Но сейчас они уже спят, подумала Ирен; даже если и нет, сумеет ли она заинтересовать кого-либо из членов этого крайне необычного союза в столь поздний час?

Едва она успела назвать номер на коммутаторе, как ее соединили. Она услышала стук телефонной трубки, когда кто-то поднял ее, и отчетливое треньканье гитары; затем чей-то голос нетерпеливо осведомился, кто она такая.

– Леди Ирен Белвинн, – представилась она. – Вы меня не знаете, но…

– Я знаю вас очень хорошо, леди Ирен.

Она почувствовала, что незнакомец улыбается.

– Сегодня вечером вы ужинали у полковника Йенфорда и вышли от него без двадцати минут двенадцать. Затем сказали своему шоферу, чтобы он возвращался через Гайд-парк… – Гитара смолкла. До нее донесся чей-то голос: «Вы только послушайте Леона – настоящий Шерлок Холмс». Раздался смех. Она сочувственно улыбнулась. – Вы хотите побеседовать со мной?

Значит, с ней разговаривал Леон Гонсалес.

– Когда это можно устроить? – спросила Ирен.

– Немедленно. Я могу приехать прямо сейчас, если у вас серьезные неприятности – а у меня есть такое подозрение.

Она заколебалась. Решение нужно было принимать безотлагательно, и она стиснула зубы.

– Замечательно. Приезжайте. Я буду вас ждать.

Ирен очень разнервничалась, поэтому бросила трубку на рычаг, не дослушав, что он ей говорит.

Пять минут спустя горничная впустила в квартиру стройного приятного мужчину. На нем был темный костюм, почему-то делавший его похожим на одного знакомого ей адвоката из суда лорда-канцлера. Миледи неловко приветствовала его, поскольку у нее было слишком мало времени, чтобы собраться с мыслями и решить, что сказать ему и с чего начать.

И вот в той самой библиотеке, где чувствительные ноздри Ирен все еще улавливали запах недавней неряшливой гостьи, она и сделала свое признание, а он внимательно выслушал ее, ничем не выдавая своих чувств.

– …Я была тогда еще совсем молода – что может служить мне единственным оправданием; а он был очень красивым и привлекательным молодым человеком… да и шофер не совсем слуга… я имею в виду, с ним можно завязать дружбу, чего нельзя сделать… в общем-то, с другими слугами.

Леон кивнул.

– Это было безумие, умопомрачение, непристойность. Можете называть, как хотите. Когда мой отец рассчитал его, я думала, сердце у меня разорвется от горя.

– Ваш отец знал о том, что произошло между вами? – мрачно осведомился Гонсалес.

Она покачала головой.

– Нет. Отец был человеком вспыльчивым, и он запугал Джима угрозами наказать за то, в чем тот не был виноват… на этом все и кончилось. Я получила от него одно письмо и больше ничего о нем не слышала. Лишь спустя два или три года после замужества вновь пришло письмо, но уже от этой женщины, в котором она сообщила, что ее племянник заболел чахоткой и ей известно о том… какими близкими друзьями мы были прежде.

К своему изумлению, Ирен вдруг заметила, что ее гость улыбается, и даже почувствовала себя уязвленной.

– Вы лишь подтвердили мои догадки, – заявил он, немало удивив ее.

– Ваши догадки… Но вы же не могли знать…

Он резко прервал ее:

– Вы были счастливы в браке, леди Ирен? Имейте в виду, я вовсе не хочу показаться вам назойливым или дерзким.

Она заколебалась.

– Да, вполне. Мой супруг был почти на тридцать лет старше меня… Но почему вы спрашиваете об этом?

Леон вновь улыбнулся.

– Я сентиментален – а это шокирующее признание для того, кто гордится своим академическим складом ума. Кроме того, обожаю истории о любви, как в литературе, так и в жизни. Этот Джим не был неприятной личностью?

Она покачала головой.

– Нет, – и добавила просто: – Я любила его… и до сих пор люблю. И это самое ужасное. Мне невыносимо думать о том, что он лежит больной, а эта его отвратительная тетка ухаживает за ним…

– Владелица меблированных комнат, – невозмутимо поправил ее Леон. – У него нет родственников.

В мгновение ока она вскочила на ноги, во все глаза уставившись на него.

– Что еще вам известно?

Он сделал небрежный взмах рукой, который оказал на нее гипнотически-успокаивающее действие.

– Вчера вечером я отправился к дому полковника Йенфорда, поскольку случайно узнал, что вы будете у него в гостях, а мне хотелось взглянуть на ваши губы. Прошу прощения за то, что изъясняюсь загадочно, но я сужу о женщинах по их губам – и практически никогда не ошибаюсь. Вот почему мне известно, в котором часу вы уехали оттуда.

Ирен Белвинн, нахмурившись, смотрела на него.

– Я не понимаю вас, мистер Гонсалес, – начала она. – Какое отношение имеют мои губы к этому делу?

Он медленно кивнул.

– Будь у вас другие уста, я бы не проявил никакого интереса – но, как оказалось…

Она ждала, пока он наконец продолжит:

– Вы найдете Джеймса Амброза Клайнса в его апартаментах в гостинице «Пикадилли». То колечко, что вы ему подарили, до сих пор красуется у него на мизинце, а в комнате у него нет других фотографий, кроме вашей.

Леон успел подхватить ее, когда она, побледнев и задрожав всем телом, обессиленно опустилась в кресло.

– Он очень богатый и славный человек… и очень глупый к тому же, иначе давно навестил бы вас.

Перед роскошной виллой в деревушке Лэнгли остановилось авто, и оттуда вышла бедно одетая женщина. Дверь ей отворил коренастый мужчина, они вдвоем прошли в захламленную гостиную. На лице миссис Деннис играла удовлетворенная улыбка.

– Все в порядке, она раскошелится, – сказала женщина, сбрасывая с плеч старое пальто.

Грубоватого вида мужчина с бриллиантовым перстнем обернулся ко второй своей сестре.

– Как только мы получим денежки, то валим отсюда в Канаду, – угрожающе заявил он. – Я не желаю больше терпеть такие страхи, как тот, что обуял меня во вторник. Почему ты так задержалась, Мария?

– На Грейт-Уэст-роуд у меня лопнула шина, – отозвалась женщина, протягивая к огню руки. – Чего ты так разнервничался, Сол? Мы же ничего дурного не сделали. Мы даже ни разу не угрожали ей. Вот тогда это было бы преступлением. А так мы всего лишь просим ее помочь бедняге, которому случилось заболеть, а это никакое не преступление.

Еще около часа они обсуждали все «за» и «против», а потом вдруг в дверь постучали.

Открыть ее перед незваным гостем отправился мужчина…

– Если сейчас сюда не войду я, – любезно сообщил ему Леон Гонсалес, – то позже это сделает полиция. Завтра утром у них будет ордер на обыск, вас же арестуют по обвинению в совершении мошеннических действий.

Еще через несколько секунд он уже допрашивал свою дрожащую от страха аудиторию…

Пуаккар и Джордж Манфред ждали его, когда он под утро вернулся домой.

– Довольно-таки уникальный случай, – начал Леон, просматривая свои записи. – У нашего Амброза, получившего, кстати, приличное образование, случился роман с дочерью графа Карслейка. Внезапно он теряет работу – и поэтому решает больше не общаться с любимой девушкой. Поступает на службу в армию, а перед тем, как отправиться на другой край света, пишет хозяйке своей меблированной квартиры и просит ее изъять пухлый запечатанный конверт, в котором хранятся письма Ирен, и сжечь его. К тому времени как она получает эти инструкции, приходит известие о том, что Амброза убили. Хозяйка, некая миссис Деннис, одолеваемая назойливым любопытством, свойственным женщинам ее склада, вскрывает конверт и узнаёт достаточно, чтобы шантажировать несчастную леди. Но Амброз не погиб – после ранения его комиссуют из армии, и он, приняв приглашение солдата из Южной Африки, отправляется в Кейптаун, где и зарабатывает себе состояние. Деннисы же тем временем купаются в деньгах. Они делают вид, будто «Джим», как они его называют, смертельно болен, полагая, что Ирен ничего не знает о его смерти. Таким вот образом, грозя рассказать обо всем ее супругу, они выманивают у нее почти двадцать тысяч фунтов.

– И как мы с ними поступим? – полюбопытствовал Пуаккар.

Леон вынул что-то из кармана – кольцо с искрящимся бриллиантом.

– Я взял его в качестве платы за совет, который дал им, – сказал он.

На лице Джорджа появилась улыбка.

– И в чем же он заключался, Леон?

– Убраться из страны до того, как Амброз найдет их, – ответил тот.

5. Загадка Слейна

Убийство Бернарда Слейна стало одной из тех загадок, что приводят в восторг прессу и вызывают глухое бешенство у полиции.

Мистер Слейн был богатым биржевым маклером, холостяком и вообще приятным во всех отношениях малым. Отужинав в клубе на Пэлл-Мэлл, он вызвал такси, поскольку его собственное авто находилось в ремонте, и велел водителю отвезти себя домой, в свою квартиру на Альберт-Пэлэс-Мэншенз. В момент прибытия мистера Слейна портье многоквартирного дома поднимался в лифте на пятый этаж.

Первый намек на то, что дело нечисто, возник, когда портье спустился вниз, обнаружил стоящего в холле таксиста и поинтересовался, чего он хочет.

– Я только что привез сюда одного джентльмена, мистера Слейна, который живет в номере семь, – ответил шофер. – У него не оказалось при себе мелких денег, и он поднялся за ними в свою квартиру.

Это было вполне вероятно, поскольку Слейн жил на этаже, располагающемся прямо над холлом, и всегда пользовался лестницей. Портье и шофер поболтали еще минут пять, после чего портье решил отправиться к клиенту и взять у него плату за проезд.

Жилой дом Альберт-Пэлэс-Мэншенз отличался от себе подобных тем, что на первом, самом дорогом, этаже располагалась всего одна небольшая квартира, состоящая из четырех комнат, которую и занимал Слейн.

Из-под двери пробивался луч света, но жилье было освещено весь вечер. Портье позвонил, подождал, позвонил еще раз, потом постучал – однако ответа не последовало, и он вернулся к шоферу.

– Должно быть, заснул. Как он вообще выглядел? – спросил портье.

Задав такой вопрос, он хотел узнать, был ли биржевой маклер трезвым. Ни для кого не секрет, Слейн много пил и неоднократно являлся домой в таком состоянии, что вынужден был прибегать к помощи ночного портье, чтобы добраться до постели.

Шофер, которого звали Рейнольдс, признал: его пассажир, по своему обыкновению, изрядно переборщил с горячительными напитками. Портье снова попытался достучаться к нему в квартиру и, вновь не получив ответа, расплатился с водителем из своего кармана, отдав ему четыре шиллинга и шесть пенсов.

Портье оставался на дежурстве всю ночь и несколько раз поднимался и спускался по лестнице. Сквозь открытую декоративную решетку на втором этаже он прекрасно видел квартиру под номером семь. Портье клятвенно уверял: в ту ночь он не столкнулся с мистером Слейном и биржевой маклер никак не мог выйти из здания незамеченным.

На следующее утро, в половине шестого, полицейский во время обхода Грин-парка увидел мужчину, скорчившегося на садовой скамье. На нем был смокинг, но поза его показалась полисмену настолько подозрительной, что он перешагнул через ограждение и пересек газон, отделявший тротуар от скамьи, стоявшей близ зарослей рододендронов. Подойдя к мужчине, он понял – опасения оказались ненапрасными. Человек был мертв; его жестоко избили каким-то тупым предметом; обыск в карманах, учиненный полисменом, показал, что несчастного звали Бернард Слейн.

Неподалеку в ограде имелась чугунная калитка, ведущая на Мэлл, запор на которой был сломан. На место немедленно прибыли детективы из Скотланд-Ярда; допросили портье из Альберт-Пэлэс-Мэншенз; водителю Рейнольдсу передали просьбу прибыть в Ярд. Он явился туда к полудню, но не смог пролить свет на это таинственное убийство.

Рейнольдс оказался законопослушным гражданином, не имевшим криминального прошлого, и был вдовцом; жил над гаражом на Бейкер-стрит, близ площади Дорсет-сквер.

– Крайне забавное преступление, – заметил Леон Гонсалес, водрузив локти на обеденный стол и обхватив голову руками.

– Чем же оно забавно? – пожелал узнать Джордж.

Леон стал читать дальше, по своей привычке шевеля губами и жадно впитывая все доступные сведения. Спустя некоторое время он, откинувшись на спинку стула, протер глаза.

– Оно представляется мне забавным, – пояснил Леон, – из-за гостиничного счета, который был найден в кармане убитого.

Гонсалес обвел ногтем нужный абзац, и Манфред, придвинув к себе газету, прочел: «…Полиция обнаружила в правом кармане пиджака убитого заляпанный кровью клочок бумаги, оказавшийся счетом из гостиницы “Плаж-Отель”, Остенде, датированный пятью годами ранее. Счет был выписан на имя мистера и миссис Уилбрахам на 7500 франков».

Манфред отложил газету.

– Но разве загадка состоит не в том, почему этот изрядно выпивший мужчина оставил собственную квартиру и вернулся в Грин-парк, который находится на значительном расстоянии от Альберт-Пэлэс-Мэншенз? – спросил он.

Леон, невидящим взором уставившись в стену напротив, медленно покачал головой; после чего в свойственной ему манере заговорил совсем о другом.

– Многое можно сказать в пользу закона, который запрещает предавать гласности определенные подробности дел о разводе, – промолвил он, – но я полагаю, обстоятельства визита мистера и миссис Уилбрахам в «Плаж» получили бы самую широкую огласку, если бы дело дошло до суда.

– Вы подозреваете убийство из мести?

Леон лишь пожал плечами и сменил тему. Джордж Манфред говаривал, что у него – самый необычный ум из всех, с которыми ему доводилось сталкиваться, в коем, словно в ящике для корреспонденции, хранилось все, что ему было нужно. И действительно, он почти никогда не пользовался теми весьма обширными записями и сведениями, собираемыми им на протяжении всей жизни, от коллекции которых одна комната в этом небольшом здании стала практически непригодной для обитания.

Служил в Скотланд-Ярде один человек, инспектор по фамилии Медоуз, поддерживавший самые дружеские отношения со знаменитой троицей. У него даже вошло в привычку выкуривать трубочку – и не одну – по вечерам в маленьком доме на Керзон-стрит. Явился он туда и в тот вечер, весьма озадаченный загадкой Слейна.

– Слейн был еще тем донжуаном, – сообщил он. – Судя по уликам, обнаруженным в его доме, он, пожалуй, являлся единственным мужчиной на весь Лондон, которому не светила участь холостяка, если бы только примерно двум дюжинам дамочек дали волю! Кстати, мы отследили этих мистера и миссис Уилбрахам. Уилбрахамом, разумеется, оказался Слейн. А вот разыскать леди не так-то легко; полагаю, это его очередная подружка…

– Но между тем единственная из всех, на ком он был готов жениться, – заметил Гонсалес.

– Откуда вы знаете? – изумленно посмотрел на него детектив.

Леон усмехнулся.

– Счет, без сомнений, был прислан для того, чтобы стать необходимой уликой для мужа. Но тот, желая дать супруге второй шанс или попросту будучи ревностным католиком, не стал разводиться с ней. А теперь скажите мне, – он склонился над столом и одарил детектива ослепительной улыбкой, – когда такси остановилось перед дверью Альберт-Пэлэс-Мэншенз, Слейн тут же вышел из него? Так вот, могу наверняка утверждать, что нет.

– Вы наводили справки? – с подозрением отозвался его собеседник. – Нет, не вышел, он немного подождал в авто. Водитель, тактичный малый, решил оставить его в салоне, пока те люди в холле не поднялись наверх в лифте – это отлично видно от двери.

– Вот именно. И что рассказал вам о Слейне шофер?

– Что рассказал шофер? – переспросил Медоуз. – По его словам, Слейн уже спал на ходу, когда он вытащил его из такси.

– Еще один вопрос: лифтер, отвезя гостей на пятый этаж, сразу же спустился вниз?

Инспектор отрицательно покачал головой.

– Нет, он задержался там, чтобы поболтать с жильцами. Он слышал, как захлопнулась дверь квартиры Слейна, и это стало для него первым указанием, что туда кто-то вошел.

Леон вновь откинулся на спинку стула, на его губах заиграла довольная улыбка.

– А вы что об этом думаете, Раймонд? – обратился он к мрачному, замкнутому Пуаккару.

– А вы? – ответил тот вопросом на вопрос.

Медоуз переводил взгляд с Пуаккара на Гонсалеса.

– У вас есть какие-то предположения, зачем Слейну понадобилось вновь выйти на улицу?

– Он никуда не выходил, – хором ответили оба.

Медоуз поймал насмешливый взгляд Манфреда.

– Они пытаются ввести вас в заблуждение, Медоуз, но то, что говорят, – правда. Совершенно очевидно, что он больше никуда не выходил.

Манфред встал и потянулся.

– Что до меня, то я иду спать; но готов поспорить на пятьдесят фунтов, уже завтра Леон найдет убийцу, хотя я не стал бы ручаться, что он передаст его Скотланд-Ярду.

На следующее утро, в восемь часов, Рейнольдс, водитель такси, с сигаретой в зубах последний раз осматривал свое авто перед тем, как вывести его из гаража, когда внутрь вошел Леон Гонсалес.

Рейнольдсу, спокойному добропорядочному мужчине, на вид можно было дать лет сорок. У него был негромкий голос, а еще он отличался чрезвычайной обходительностью.

– Вы ведь не один из этих детективов, а? – горько улыбаясь, осведомился он. – Я уже ответил на все глупые вопросы, какие только могли прийти им в голову.

– Это ваше собственное такси? – поинтересовался Леон, кивая на сверкающее лаком авто.

– Да, мое, – отозвался шофер. – Но таксомотор – вовсе не такая золотая жила, как полагают многие. А если вы еще окажетесь замешаны в таком деле, как это, то ваши доходы неминуемо упадут на пятьдесят процентов.

Леон без лишних предисловий представился ему.

– Агентство «Треугольник» – как же, как же, помню: вас еще называют «Четверо Благочестивых», не так ли? Боже милостивый! Неужели Скотланд-Ярд поручил это дело вам?

– Я занимаюсь им ради собственного удовольствия, – сказал Леон, отвечая улыбкой на улыбку. – Один или два момента остались для меня не совсем понятными, и я подумал, вы, быть может, расскажете мне то, о чем еще не знает полиция.

Мужчина заколебался, но потом предложил:

– Давайте пройдем в мою комнату, – и первым стал подниматься по узкой лестнице.

Комната оказалась на удивление хорошо обставленной. Здесь даже имелись один или два антикварных предмета мебели, которые, как решил Леон, стоили кучу денег. На столике с раскладными ножками в центре комнаты лежал чемодан, а на полу рядом стоял сундук. Шофер, должно быть, заметил, что взгляд Леона задержался на них, и быстро пояснил:

– Это вещи одного моего клиента. Я должен отвезти их на вокзал.

Со своего места Леон видел на вещах пометку, свидетельствующую о том, что они отправляются в камеру хранения в Тетли, до востребования; он ничего не сказал, однако его молчание было, очевидно, красноречивым, ведь манеры хозяина изменились самым разительным образом.

– Послушайте, мистер Гонсалес, я должен работать, поэтому, боюсь, не смогу уделить вам чересчур много времени. Что вы хотели узнать?

– Меня интересует вот что, – сказал Леон. – В тот день, когда вы привезли Слейна домой, вы были очень заняты?

– Тот день оказался достаточно прибыльным, – ответил его собеседник. – Ранее я представил полиции полный отчет о своих заработках, включая поездку в больницу. Но, полагаю, это вам уже известно.

– Что это за поездка в больницу?

Мужчина заколебался.

– Не хочу, чтобы вы думали, будто я намерен хвастаться подобными вещами – это было всего лишь проявлением сострадания. На Бейкер-стрит женщину сбил автобус: я подобрал ее и отвез в больницу.

– Она сильно пострадала?

– Она умерла. – Ответ прозвучал отрывисто и сухо.

Леон в задумчивости смотрел на шофера. Но вот взгляд его вновь устремился к сундуку.

– Благодарю вас, – сказал Гонсалес наконец. – Вы не могли бы подъехать сегодня к девяти вечера на Керзон-стрит? Это мой адрес. – Он вынул из кармана визитную карточку.

– Зачем? – в голосе мужчины прозвучал неприкрытый вызов.

– Потому что я хочу задать вам еще один вопрос, на который, по моему мнению, вы будете рады ответить, – сказал Леон.

Его внушительное авто ждало хозяина в конце ряда бывших конюшен, и он помчался на нем в сторону больницы на Уолмер-стрит. Там он узнал не больше того, что ожидал, а затем вернулся на Керзон-стрит мрачный и неразговорчивый.

Вечером, ровно в девять часов, к ним пожаловал Рейнольдс, и около часа они с Леоном провели вдвоем в его маленькой комнатке внизу. К счастью, Медоуз не счел нужным заглянуть к ним сегодня. Лишь неделю спустя детектив навестил их, сообщив некоторые сведения, удивившие только его самого.

– Странное дело, водитель такси, который привез Слейна к его дому, исчез – продал авто и съехал с квартиры. К убийству, правда, он никакого отношения не имеет, иначе я бы выписал ордер на его арест. Он ничего не скрывал и сотрудничал с полицией с самого начала.

Манфред вежливо согласился с инспектором. Пуаккар меланхолично смотрел в никуда. Леон Гонсалес зевнул, давая понять, что все эти загадки ему откровенно прискучили.

– Забавно, – заметил Гонсалес, когда все-таки снизошел до того, чтобы поведать друзьям всю историю с самого начала, – полиция так и не сподобилась навести справки о жизни Слейна в Тетли. Несколько лет у него был там большой дом. Если бы они проявили к этому интерес, то наверняка услышали бы историю о молодом докторе Грейне и его красавице-жене, которая сбежала от него. Они со Слейном исчезли вместе; разумеется, он страстно полюбил ее и готов был жениться. Правда, следует иметь в виду, что страсть Слейна обычно длилась не дольше трех месяцев и, если только свадьбу не удавалось сыграть мгновенно, несчастная девушка не имела никаких шансов стать его женой. Доктор был готов простить супругу и принять ее обратно, но она, отказавшись, исчезла из его жизни. Он забросил медицинскую практику, переехал в Лондон, вложил свои сбережения в небольшую автомастерскую и разорился, как бывает со всеми подобными владельцами, если только они не располагают внушительными капиталами. Вынужденный решать, стоит ли возвращаться к медицинской практике и пытаться наверстать все, что потерял за те годы, когда пробовал забыть свою жену, он предпочел заняться делом, которое представлялось ему куда менее неблагодарным, – стал водителем такси. Я знаю еще одного человека, поступившего точно так же: как-нибудь расскажу вам и о нем. Свою жену он больше никогда не встречал, хотя частенько видел Слейна. Рейнольдс, или Грейн, так я буду называть его, сбрил усики и вообще изменил свою внешность, потому Слейн не узнал его. Грейн стал следить за Слейном, чтобы разведать все о его передвижениях и привычках – это превратилось для него в навязчивую идею. Среди прочего он выяснил, что биржевой маклер по средам ужинал в клубе «Реал» на Пэлл-Мэлл и уходил оттуда в половину двенадцатого вечера. И эта традиция стала для Слейна роковой. Вначале Грейн не нашел практического применения своим открытиям, да и не искал его, собственно, вплоть до ночи убийства. Он следовал куда-то на северо-запад, когда увидел, что женщину сбил автобус, а он сам едва не переехал лежавшую на мостовой фигуру. Остановив свое авто, он выскочил из него и, подняв ее на руки, к собственному ужасу, понял, что вглядывается в изуродованное лицо своей жены. Он уложил ее в такси и на всех парах помчался в ближайшую больницу. И вот, пока они оставались в приемной, поджидая хирурга, умирающая женщина в нескольких скомканных фразах поведала ему о своем падении… Она умерла прежде, чем ее успели положить на операционный стол, – судьба наконец отнеслась к ней с состраданием. Все это я выяснил еще до того, как побывал в больнице, но уже там узнал, что кто-то неизвестный решил, будто она должна быть похоронена в Тетли, и щедро оплатил перевозку тела несчастной. Об этом я тоже догадался еще до того, как увидел собранный чемодан Грейна, готового к отъезду на похороны. Из больницы тот вышел вне себя от ненависти. Лил сильный дождь. Грейн медленно поехал по Пэлл-Мэлл, и тут ему улыбнулась удача: едва портье вышел на улицу, чтобы найти свободное такси для Слейна, как Грейн затормозил перед дверью. Под предлогом того, что у него лопнула шина, он остановился на Мэлл, сломал запор на одной из калиток, ведущих в парк, выждал немного и, когда в пределах видимости не осталось пешеходов, оттащил полупьяного маклера в парк… Тот протрезвел достаточно к тому времени, как Грейн закончил свою историю. Грейн клянется, что не собирался убивать его, но Слейн наставил на него пистолет, и ему пришлось защищаться. Превышение пределов необходимой обороны. Впрочем, так все было или нет, мы уже никогда не узнаем. Однако самообладания он не утратил. Вернувшись незамеченным к своему такси, поехал к Альберт-Пэлэс-Мэншенз, подождал, пока лифт поднимется на верхний этаж, после чего взбежал по лестнице. Он забрал у Слейна связку ключей и, шагая вверх по ступенькам, выбрал тот, который, как он предположил, должен отпереть дверь. Первым его порывом было, обыскав квартиру, изъять все улики, связывавшие Слейна с его женой; но, услышав, что портье наверху желает кому-то покойной ночи, он с грохотом захлопнул дверь и сбежал вниз как раз вовремя, чтобы встретить того в холле.

– Мы ведь не расскажем об этом полиции, да? – мрачно осведомился Манфред.

Сидевший на другом конце стола Пуаккар громко фыркнул.

– История настолько хороша, что полиция никогда в нее не поверит, – заявил он.

6. Помеченный чек

Мужчина, постучавший в дверь небольшого дома на Керзон-стрит, явно пребывал в ярости и горел желанием сообщить нечто такое, что навредит его работодателю.

Кроме того, у него имелся веский повод для личной обиды на мистера Йенса, дворецкого.

– Мистер Сторн нанял меня вторым ливрейным лакеем, и работа вроде бы неплохая, однако мне никак не удавалось найти общий язык с остальными слугами. Но скажите, разве справедливо выбрасывать меня на улицу, причем без всякого предупреждения, только из-за того, что я обронил словечко-другое по-арабски?

– По-арабски? – удивленно переспросил Леон Гонсалес. – Вы говорите по-арабски?

Тенли, уволенный лакей, широко улыбнулся в ответ.

– Знаю с дюжину слов: я был с армией в Египте после войны и нахватался там кое-чего. Как-то раз, начищая серебряный поднос в холле, я взял да и ляпнул «Вот и отлично» по-арабски; и тут слышу у себя за спиной голос мистера Сторна. «Вы уволены», – говорит он мне, и не успел я сообразить, что стряслось, как уже шагал прочь от дома с месячным жалованьем в кармане.

Гонсалес кивнул.

– Очень интересно, – сказал он, – однако почему вы пришли к нам?

Он много раз задавал этот вопрос самым обычным людям, приходившим со своими пустяковыми бедами и несчастьями к дому со знаком серебряного треугольника.

– Потому что здесь кроется какая-то загадка, – туманно ответил посетитель. Пожалуй, он уже успел немного поостыть и теперь чувствовал себя неловко. – Почему меня уволили из-за моего арабского? И что означает картина в приватной комнате Сторна – та, на которой вешают людей?

Леон вдруг выпрямился на стуле.

– Вешают людей? Что вы имеете в виду?

– Это фотография. Так просто ее не увидеть, потому что она спрятана в деревянной обшивке и нужно открыть одну из панелей. Но однажды я зашел к нему, а он оставил панель приоткрытой… Трое людей висят на чем-то вроде виселицы, а вокруг полно турок, глазеющих на них. Странная фотография для джентльмена, чтобы хранить ее в собственном доме.

Леон немного помолчал.

– Не думаю, что это правонарушение. Но вы правы, действительно странно. Я могу еще что-нибудь сделать для вас?

– Очевидно, нет.

Посетитель смущенно удалился, а Леон передал содержание разговора своему партнеру. Впоследствии он припомнил, что так и не услышал, в чем заключалась обида на дворецкого.

– Единственная выясненная мной информация о Сторне – это то, что он невероятно скуп, в своем доме на Парк-лейн обходится минимумом слуг и платит им крайне невысокое жалованье. Предки Сторна – армяне, и он заработал состояние на нефтяных месторождениях, которые приобрел весьма сомнительным способом. Что же касается троих повешенных, то история, конечно, жутковатая, однако могло быть и хуже. Мне случалось видеть в домах богатых бездельников такие фотографии, при виде которых волосы на голове встают дыбом, мой дорогой Пуаккар. Но, как бы там ни было, нездоровый интерес миллионера к казни турок не является чем-то необычным.

– Будь я армянином, – заявил Манфред, – это стало бы моим главным хобби; я бы непременно завел себе целую галерею!

На том и закончился разговор о болезненном пристрастии скупого миллионера, недоплачивающего своим слугам.

Примерно в начале апреля Леон прочел в газете о том, что мистер Сторн отбыл в Египет с короткой поездкой на отдых.

Вообще-то, с какой стороны ни посмотри, Фердинанд Сторн являлся одним из тех людей, коих приятно иметь в друзьях. Он был невероятно богат; смуглый, с горбинкой на носу, для многих выглядел привлекательным; с теми же, кто близко знал его, – таких было немного – с равной легкостью мог обсуждать и высокое искусство, и финансы. Насколько можно было судить, врагов он не имел. Проживал в Бурсон-хаус на Парк-лейн, в небольшом, но очень симпатичном особняке, купленном у прежнего владельца, лорда Бурсона, за 150 тысяч фунтов. Бóльшую часть времени он проводил или в нем, или в Фелфри-парке, прелестном деревенском доме в Сассексе. Главная контора «Персидско-Восточного нефтяного треста», руководителем которого он являлся, размещалась в величественном здании на Маргейт-стрит, и его, как правило, можно было застать там с десяти часов утра до трех часов пополудни.

Трест этот, несмотря на учрежденный совет директоров, управлялся одним человеком, среди прочих дел он вел также банковский бизнес. Львиная доля акций принадлежала Сторну, и, по всеобщему мнению, его годовой доход составлял около четверти миллиона. Близких друзей у него было немного, и он оставался холостяком.

Не прошло и месяца с момента прочтения Леоном этой заметки в газете, как к двери с блестящим треугольником подкатило большое авто, из которого выбрался дородный, богато одетый господин; он нажал кнопку дверного звонка. Леон, удостоившийся чести побеседовать с ним, не знал его, и посетителю явно не хотелось переходить к делу, поскольку он запинался, мямлил и задавал ненужные вопросы до тех пор, пока Леон, потеряв терпение, без обиняков не спросил у него, кто он такой и в чем состоит цель его визита.

– Ладно, я расскажу вам все, мистер Гонсалес, – заявил дородный мужчина. – Я генеральный директор «Персидско-Восточного нефтяного…»

– Компании Сторна? – со вновь проснувшимся интересом перебил его Леон.

– Да, компании Сторна. Собственно, я полагаю, со своими подозрениями мне следовало бы обратиться в полицию, но один мой друг настолько доверяет вашей организации «Трое Благочестивых», что я решил сначала прийти сюда.

– Дело касается мистера Сторна? – спросил Леон.

Джентльмен, который оказался мистером Губертом Греем, генеральным директором треста, кивнул в знак согласия.

– Видите ли, мистер Гонсалес, я попал в довольно-таки щекотливое положение. Мистер Сторн очень тяжелый человек, и я наверняка лишусь своего места, если выставлю его в нелепом и смехотворном свете.

– Он сейчас пребывает за границей, не так ли? – спросил Леон.

– За границей, – угрюмо подтвердил его собеседник. – Причем отправился он туда, если честно, довольно-таки внезапно; то есть неожиданно для сотрудников главной конторы. Собственно говоря, в день отъезда у него должно было состояться важное заседание совета директоров, но в то утро я получил от него письмо, в котором он сообщал, что вынужден срочно отбыть в Египет по делу, затрагивающему его честь. Он просил меня не пытаться выходить с ним на связь и даже не разглашать того факта, что его нет в Лондоне. К несчастью, один из моих клерков совершил глупость, сообщив репортеру, заглянувшему в тот же день, что мистер Сторн уехал… Через неделю после своего отъезда он прислал нам письмо из какой-то гостиницы в Риме, приложив к нему чек на восемьдесят три тысячи фунтов, и потребовал обналичить его, когда к нам пожалует некий джентльмен, который и явился на следующий день.

– Это был англичанин? – спросил Леон.

Мистер Грей покачал головой.

– Нет, иностранец; очень смуглый к тому же. Деньги выплатили ему беспрекословно. Спустя несколько дней мы получили очередное письмо от мистера Сторна, отправленное из «Отеля де Рюсси» в Риме. Оно уведомляло нас о том, что мистеру Краману был направлен еще один чек, который также следовало оплатить. В этом значилась сумма сто тысяч фунтов с чем-то там шиллингов. Он оставил инструкции относительно того, как следовало выплатить деньги, и попросил нас телеграфировать ему в гостиницу в Александрии сразу же, как только чек будет принят к оплате. Так я и сделал. Уже на следующий день пришло третье письмо, отправленное из гостиницы «Медитерранео» в Неаполе, – я передам вам их копии – уведомлявшее нас о необходимости оплатить третий чек, но теперь уже мистеру Реццио, который нанесет визит в контору. Этот чек был выписан на сумму сто двенадцать тысяч фунтов, что почти истощило запас наличных денег мистера Сторна, хотя, разумеется, в банке у него имелись значительные средства. Пожалуй, следует сказать, что мистер Сторн довольно эксцентричен относительно больших депозитных резервов. Очень незначительная часть его денег вложена в акции. Вот, взгляните, – он извлек из кармана бумажник и продемонстрировал бланк чека, – деньги по нему были выплачены, но я специально взял его с собой, чтобы показать вам.

Леон взял у него чек. Тот был заполнен характерным почерком, и он внимательно изучил подпись.

– Это не может быть подделкой?

– Ни в коем случае, – категорически заявил Грей. – Письмо тоже написано его рукой. Однако недоумение у меня вызвали странные пометки на обратной стороне чека.

Поначалу Леон не смог их рассмотреть и, только подойдя к окну, заметил слабые карандашные линии, проведенные вдоль нижнего края чека.

– Полагаю, я могу оставить его у себя на денек-другой?

– Разумеется. Чек, как вы сами видите, был погашен, а деньги по нему – выплачены.

Леон вновь принялся изучать чек. Его выписали на «Оттоманский нефтяной банк», который, очевидно, являлся приватным предприятием самого Сторна.

– И что, по-вашему, все это означает? – поинтересовался он.

– Не знаю, но я обеспокоен.

Нахмуренное лицо Грея выказывало степень его тревоги.

– К тому нет очевидных причин, между тем меня не оставляет смутное подозрение, что здесь творится какое-то мошенничество.

– Вы отправили каблограмму в Александрию?

Мистер Грей улыбнулся.

– Естественно; и даже получил ответ. Мне пришло в голову, что у вас могут быть свои агенты в Египте, а если так, вам будет нетрудно установить, нет ли здесь какого-нибудь подвоха. Самое главное, я не хочу, чтобы мистер Сторн узнал о том, что я навожу справки. Я готов оплатить – в разумных пределах – все расходы, которые вы понесете, и почти уверен, что мистер Сторн согласится с резонностью моих действий.

После того как посетитель ушел, Леон решил прибегнуть к помощи Манфреда.

– Разумеется, речь может идти о шантаже, – негромко заметил Джордж. – Но для начала вам придется покопаться в прошлом Сторна, коль вы намерены разгадать эту загадку, конечно, если она здесь присутствует.

– Я тоже так думаю, – согласился Гонсалес и через несколько минут вышел из офиса.

Вернулся он лишь в полночь с массой разнообразнейших сведений о мистере Сторне.

– Лет двенадцать назад Сторн служил оператором в телеграфной компании «Турко Телеграф». Он владеет восемью восточными языками и пользуется широкой известностью в Стамбуле. Это вам о чем-нибудь говорит, Джордж?

Манфред только покачал головой.

– Это мне ни о чем не говорит, но я жду захватывающего продолжения.

– Он был связан с революционерами, мелкими сошками, которые дергали за ниточки во времена Абдула Ахмеда, и можно не сомневаться в том, что именно с их помощью и заполучил свою концессию.

– Что еще за концессия? – заинтересовался Манфред.

– Нефтяные месторождения, причем весьма обширные и богатые. Когда к власти пришло новое правительство, именно тогда она и была сформирована, хотя я подозреваю, что за право обладания этой привилегией нашему другу пришлось изрядно раскошелиться. А вот пять его партнеров оказались не столь удачливы. Трое из них были обвинены в государственной измене и повешены.

– Фотография, – кивнул Манфред. – А что сталось с остальными двумя?

– Остальные двое были итальянцами, в Малой Азии их отправили за решетку до конца жизни. И в Лондон Сторн вернулся уже единственным собственником концессии, прибыль от которой после размещения акций составила три миллиона фунтов.

На следующий день Леон ушел из дома с утра пораньше и уже в десять часов звонил в дверь Бурсон-Хаус.

Дворецкий с тяжелым подбородком, отворивший ему, окинул его подозрительным взглядом, но в остальном проявил подобающую почтительность.

– Мистер Сторн пребывает за границей и вернется лишь через несколько недель, сэр.

– Могу я увидеть секретаря мистера Сторна? – пустив в ход все свое обаяние, осведомился Леон.

– В этом доме у мистера Сторна никогда не было секретаря; молодую леди в такой должности вы найдете в головной конторе в «Персидском нефтяном тресте».

Леон, порывшись в кармане, извлек на свет визитную карточку.

– Я один из Бурсонов, – сказал он, – и, кстати, мой отец родился здесь. Несколько месяцев назад, будучи в Лондоне, я просил у мистера Сторна разрешения осмотреть дом.

На карточке, подписанной Фердинандом Сторном, было начертано: «Разрешаю предъявителю сего осмотреть мой дом во время моего отсутствия в городе». Леону потребовался почти час, чтобы подделать этот пропуск.

– Боюсь, я не могу впустить вас, сэр, – ответил дворецкий, загораживая проход. – Перед отъездом мистер Сторн приказал мне не впускать в дом посторонних.

– Какой сегодня день? – внезапно спросил Леон.

– Четверг, сэр, – ответил дворецкий.

Леон кивнул.

– День сыра, – обронил он.

Дворецкий растерялся лишь на долю секунды.

– Не понимаю, что вы имеете в виду, сэр, – проворчал он и захлопнул дверь перед самым носом посетителя.

Гонсалес обошел особняк по периметру.

Закончив, он в приподнятом и едва ли не возбужденном расположении духа отправился домой, где и оставил указания Раймонду Пуаккару, среди прочих достоинств коего числились обширные связи в криминальном мире. В Лондоне не было ни одного крупного гангстера, которого бы он не знал. Пуаккар часто посещал некое столичное питейное заведение, где встречались мошенники и взломщики сейфов: он мог в любой момент сказать, о чем сплетничают в тюрьмах, и тайные новости преступного мира были ему известны, пожалуй, лучше, чем любому сыщику в Скотланд-Ярде. Вот его-то Леон и отправил раздобыть информацию. В небольшой таверне неподалеку от Ламбет-Уок Пуаккар разузнал о смуглом филантропе, решившем воспользоваться услугами, по крайней мере, троих бывших заключенных.

Возвратившись, он застал Леона в одиночестве. Тот через сильное увеличительное стекло рассматривал странные отметки на оборотной стороне чека.

Но прежде чем Пуаккар приступил к изложению своих новостей, Леон потянулся за телефонным справочником.

– Грей, разумеется, уже уехал из конторы, однако здесь, если я не ошибаюсь, указан и его домашний адрес, – промолвил он, когда его пальцы остановились на одной из страниц.

На его звонок ответила горничная: «Да, мистер Грей дома». Вскоре в трубке раздался голос генерального директора.

– Мистер Грей, кто будет работать с чеками, которые вы получили от Сторна? – спросил Леон. – Я имею в виду должностное лицо.

– Бухгалтер, – был ответ.

– Кто назначил его на это место – вы?

Последовала недолгая пауза.

– Нет, мистер Сторн. Раньше он работал в «Восточной телеграфной компании» – мистер Сторн встретил его за рубежом.

– И где сейчас можно отыскать этого бухгалтера? – с нетерпением осведомился Леон.

– Его сейчас нет. Он ушел в отпуск еще до того, как мы получили последний чек. Но я могу вызвать его.

Леон разразился восторженным смехом.

– Не стоит беспокоиться. Я знал, что в конторе его нет, – сказал он и повесил трубку, оставив генерального директора в совершеннейшем недоумении.

– Итак, мой дорогой Пуаккар, что же вам удалось узнать?

Внимательно выслушав своего друга, он заявил:

– Давайте-ка съездим на Парк-лейн, и захватите с собой револьвер. А по дороге заглянем в Скотланд-Ярд.

Было уже десять часов, когда дворецкий отворил дверь. Но прежде чем он успел сформулировать вопрос, здоровенный детектив схватил его за грудки и выволок на улицу.

Четверо полисменов в штатском, сопровождавшие Леона, мгновенно просочились в холл. Угрюмый ливрейный лакей оказался заключен под стражу еще до того, как успел выкрикнуть предупреждение. На самом верху дома, в маленькой комнате без окон, некогда служившей кладовкой, они обнаружили изможденного человека, в котором даже генеральный директор, спешно доставленный на место преступления, не смог узнать миллионера. Два итальянца, сторожившие его и наблюдавшие за ним сквозь дыру в стене соседней комнаты, были взяты полицией без малейших хлопот.

Один из них, тот самый, что наводнил Бурсон-хаус бывшими заключенными под видом слуг, выразился предельно кратко и откровенно.

– Этот человек предал нас, и нам следовало бы повесить его, как Хатима Эффенди, Аль Шири и грека Маропулоса, но мы подкупили свидетелей, – сказал он. – Мы были партнерами в нефтяных промыслах, и с целью ограбить нас он подделал улики о том, что мы якобы замышляем нечто против правительства. Мы с моим другом бежали из тюрьмы и прибыли в Лондон. Я намеревался получить с него деньги, которые он нам задолжал, поскольку понимал, что в суде мы ничего не добьемся.

– Дело-то, в сущности, было чрезвычайно простым, и мне стыдно, что я с первого же взгляда не распознал эти пометки на обороте чека, – пояснил Леон за ужином тем вечером. – Наш итальянский друг был одним из партнеров, получивших право на обладание концессией: он долгое время жил в Лондоне и, скорее всего, будет доказано, что у него имелись сообщники по криминальному бизнесу. Как бы там ни было, ему не составило труда наводнить дом слугами, сыграв на струнах характера Сторна, коего он прекрасно изучил. Все эти люди согласились прислуживать Сторну за такое вознаграждение, которое любой другой уважающий себя слуга с презрением отверг бы. Почти год ушел на то, чтобы нанять в заведение нашего друга бывших заключенных. Вы, конечно, помните лакея, приходившего к нам несколько месяцев назад и сказавшего, что его нанимал не дворецкий, а сам Сторн. Они бы наверняка воспользовались первой же возможностью избавиться от него, вот только он случайно обронил несколько слов на арабском, и Сторн, повсюду видевший шпионов и опасавшийся, как бы те, кого он обманул, не вернулись отомстить, тут же рассчитал его. В тот день, когда Сторн должен был отбыть в Египет, его схватили двое итальянцев, заперли в комнате и принудили написать уже известные вам письма и подписать чеки. Но он вдруг вспомнил, хотя и с опозданием, что бухгалтер был старым телеграфистом, и потому карандашом начертал на обороте чека несколько знаков азбуки Морзе старого образца, использовавшихся в те времена, когда в ходу была игольная машина.

Вытащив из кармана чек, Леон выложил его на стол и провел пальцем по карандашным отметкам:

SOSPRSNRPRKLN[9]

– Здесь написано о пленнике на Парк-лейн. Однако бухгалтер был в отпуске, и потому не смог прочесть адресованное ему послание.

Манфред взял чек, перевернул его и внимательно осмотрел.

– Наверное, миллионер предложил вам хорошее вознаграждение? – с иронией осведомился он.

Ответ пришел только через несколько дней после заседания Центрального уголовного суда в Лондоне – в виде чека на пять гиней.

– Игрок до мозга костей! – с восхищением проворчал Леон.

7. Дочь мистера Левингроу

Мистер Левингроу вынул изо рта длинную сигару и с сожалением покачал головой. Это был дородный мужчина с толстой шеей и обрюзгшими щеками, он не мог позволить себе испортить хорошую сигару.

– Это ужасно… какая жестокость! Фу! Меня буквально тошнит… бедный Хосе!

Его компаньон сочувственно хмыкнул.

Хосе Сильва потерпел крах. Судья, старательно сохранявший бесстрастность, заявил ему, что некоторые правонарушения в глазах закона выглядят просто отвратительно. Например, к женщинам следует относиться с особым почтением, а использовать их слабости в личных целях – злодеяние настолько тяжкое, что лишь длительный срок заключения способен искупить столь вопиющее нарушение прав.

А Хосе и впрямь не было прощения. Он организовал «Латино-американское артистическое агентство», дабы дать возможность юным и прелестным соискательницам славы на подмостках быстро получить выгодный ангажемент на сценах Южной Америки. Они уезжали, полные радужных надежд, и не возвращались обратно. Зато от них приходили письма родственникам, написанные правильным языком и без грамматических ошибок. Они уверяли, что счастливы. Письма, правда, походили друг на друга как две капли воды. Закрадывалось подозрение, что писались они под диктовку; собственно, так оно и было на самом деле.

Но на хвост Хосе села полиция нравов. Одна симпатичная девушка подала заявление о приеме на работу и отправилась в Буэнос-Айрес в сопровождении своих отца и брата – оба были сотрудниками Скотланд-Ярда, и, узнав все, что следовало, они вернулись обратно вместе с девушкой, которая и сама оказалась детективом не из последних. Хосе был арестован. Вскоре о нем выяснилось еще кое-что, и тюремное заключение стало неизбежным.

Но никто не арестовал Жюля Левингроу, не выгнал его из чудесного маленького особняка в Найтсбридже и не отправил в холодную постылую тюрьму. Никто не арестовал и Генриха Люссе, который был его партнером. Они финансировали Хосе и многих других, подобных ему, но были умны.

– Хосе потерял хватку, – вздохнул Жюль, попыхивая сигарой.

Генрих тоже вздохнул. Габаритами он ничем не уступал своему компаньону, однако выглядел намного толще, потому что был ниже ростом.

Жюль окинул взглядом симпатичную гостиную в кремово-золотистых тонах, но вскоре взгляд его перестал блуждать по комнате и остановился на фотографии в рамочке, стоявшей на каминной полке. Его крупное лицо расплылось в улыбке, когда он с кряхтением поднялся, вперевалку подошел к камину и взял рамочку в руки. На фотографии была запечатлена очень красивая девушка.

– Видите?

Генрих взял у него фотоснимок и пробормотал несколько восторженных фраз.

– Недостаточно карош, – сказал он.

Мистер Левингроу согласился. Он еще не видел фотографии, которая целиком и полностью передавала бы хрупкую красоту его единственной дочери. Он рано овдовел; его супруга скончалась, когда Валери была еще совсем малышкой. Дочь так и не узнает, сколько сердец разбито, сколько душ погублено для того, чтобы лелеять ее и растить в роскоши. Но мистеру Левингроу и в голову не приходило задумываться об этой стороне ее воспитания. Он гордился тем, что никогда не давал воли чувствам.

Мистер Левингроу был совладельцем двадцати трех кабаре, а также дансингов, разбросанных по Аргентине и Бразилии, и получал огромные доходы от того, что считал совершенно законным деловым предприятием.

Поставив фотографию на прежнее место, он вновь уселся в глубокое кресло.

– Какая незадача, что это случилось именно с Хосе; но такие люди, как он, приходят и уходят. Правда, еще неизвестно, что получится из этого новичка.

– Как его зовут? – спросил Генрих.

Жюль, пыхтя и отдуваясь, порылся в карманах, нашел письмо и развернул его. Толстые пальцы мужчины засверкали в свете огней хрустальной люстры, поскольку он был поклонником перстней.

– Леон Гонсалес…

– Боже правый!

Генрих вдруг выпрямился в кресле и застыл, бледный как полотно.

– Черт возьми! Что с вами такое, Генрих?

– Леон Гонсалес! – хрипло выдохнул его компаньон. – И вы полагаете, будто он – кандидат на эту работу? То есть вы его не знаете?

Жюль покачал своей огромной головой.

– Почему, ради всего святого, я должен знать его? Он испанец, для меня этого достаточно. Так всегда бывает, Генрих. Как только кто-либо из наших людей совершает глупость и позволяет себя арестовать, его место занимает другой. Уже завтра у меня будет двадцать, тридцать, пятьдесят кандидатов – но они обратятся не ко мне, а по обычному каналу.

Генрих посмотрел на него невидящим взором, а потом, явно пребывая в большом волнении, заговорил по-немецки, точнее, на том его диалекте, который чаще всего используется в Польше.

– Дайте мне взглянуть на письмо. – Он взял его в руки и внимательно прочел.

– Он просит о встрече, только и всего.

– Вы когда-нибудь слышали о «Четырех Благочестивых»?

Жюль нахмурился.

– Но они ведь мертвы, кажется? Я что-то читал о них несколько лет назад.

– Они живы, – угрюмо отозвался его компаньон. – Английское правительство даровало им помилование. Теперь они открыли агентство на Керзон-стрит.

В нескольких словах он посвятил своего компаньона в историю этой странной организации, которая долгие годы держала в страхе тех злоумышленников, что сумели ускользнуть от карающей длани правосудия; когда он закончил, лицо Жюля Левингроу осунулось и вытянулось.

– Но это… это же абсурд! – наконец выпалил он, брызгая слюной. – Откуда эти люди могли узнать обо мне и о вас?! Кроме того, они не посмеют.

Прежде чем Генрих успел ответить, раздался вежливый стук в дверь и в комнату вошел лакей. На подносе, который он держал, лежала чья-то визитная карточка. Жюль взял ее, поправил очки, прочел означенное, на мгновение задумался, после чего изрек:

– Пригласите его.

– Леон Гонсалес, – благоговейно прошептал Генрих, когда за слугой закрылась дверь. – Видите маленький серебряный треугольник в углу карточки? Точно такой же красуется на двери их дома. Это он!

– Фу! – презрительно фыркнул его напарник. – Явился… Но для чего? Неужели предложить свои услуги?! Вот увидите!

Леон Гонсалес, седовласый и одетый с иголочки, быстро вошел в комнату. Его аскетичное худощавое лицо было настороженным, а выразительные глаза оживленно блестели. Он всегда улыбался, этот Леон. Вот и сейчас на его губах играла улыбка, когда он перевел взгляд с одного мужчины на другого.

– Вы! – сказал он и указал на Жюля.

Месье Левингроу вздрогнул. В столь откровенном жесте ему почудилось обвинение.

– Вы хотели меня видеть? – Он попытался вернуть себе утраченное выражение достоинства.

– Хотел, – спокойно ответил Леон. – К сожалению, мне не доводилось встречаться с вами раньше. Мой друг Манфред, о котором вы изрядно наслышаны, прекрасно знает вас в лицо, а мой очень добрый товарищ Пуаккар настолько близко знаком с вами, что может нарисовать вас с закрытыми глазами, что он и сделал давеча вечером прямо на скатерти за ужином – к вящему негодованию нашей крайне бережливой экономки!

Левингроу насторожился; в глубине этих улыбающихся глаз проглядывала холодная, расчетливая душа.

– Чему имею честь быть обязанным… – начал было он.

– Я пришел к вам с дружеским визитом, – улыбка Леона стала шире, а глаза заблестели, словно от сдерживаемого смеха. – Но вы простите мне такую маленькую ложь, месье Левингроу, поскольку это действительно ложь. Я пришел предупредить вас, что ваше мелкое безнравственное предприятие следует прикрыть, в противном случае вас постигнет несчастье. Полиция пока еще не подозревает о существовании кафе «Эспаньол» и его невинных развлечениях.

Сунув руку в карман своего пальто, он резким движением, столь характерным для него, достал оттуда сложенный лист почтовой бумаги и развернул его.

– Вот здесь у меня список тридцати двух девушек, которые отправились на работу в ваши заведения на протяжении последних двух лет, – сказал Леон. – Можете оставить его себе, – он сунул листок в руки Жюлю, – потому что у меня есть второй экземпляр. Вам, быть может, будет интересно узнать, что этот список – результат шестимесячного расследования.

Но Жюль не потрудился прочесть хотя бы первую фамилию. Вместо этого он пожал плечами, протянул листок обратно гостю, а когда тот не стал брать его, просто уронил на пол.

– Решительно не представляю, что вы имеете в виду, – заявил он. – Если вам больше нечего мне сказать, лучше уходите… Всего доброго.

– Друг мой, – Леон заговорщически понизил голос, а его пронизывающий взгляд, казалось, заглянул в самую душу этого отвратительного человека, который, словно жаба, восседал перед ним в глубоком удобном кресле, обитом роскошным атласом, – вы немедленно отправите каблограммы своим управляющим с приказом освободить этих девушек, выплатить им соответствующую компенсацию и вручить каждой обратный билет первого класса до Лондона.

Левингроу вновь пожал плечами.

– Я действительно не понимаю, о чем вы говорите, любезный. Вы приходите ко мне и рассказываете какие-то небылицы. Очевидно, вас ввели в заблуждение.

Месье Жюль демонстративно потянулся к звонку и нажал кнопку из слоновой кости.

– Думаю, вы просто сумасшедший, и потому я склонен отнестись снисходительно ко всему, что вы тут наговорили. А теперь, друг мой, извините, мы не можем больше уделить вам ни минуты времени.

Но Леон Гонсалес никак не отреагировал на это.

– Мне остается лишь предположить, что вы начисто лишены воображения, месье Левингроу, – сухо ответил он. – И просто не представляете всей глубины мучений, сожаления, горя и позора, в которые ввергли этих сестер наших.

Раздался негромкий стук в дверь, и вошел слуга. Месье Левингроу небрежным взмахом руки указал ему на посетителя.

– Этот джентльмен покидает нас. Проводите его.

Если он ожидал взрыва негодования, то его подстерегало разочарование. Леон лишь перевел взгляд с одного мужчины на другого, причем уголки его губ по-прежнему кривились в насмешливой улыбке, после чего, не проронив ни слова, развернулся и был таков.

– Вы слышали… слышали? – голос Генриха срывался и дрожал от ужаса, а лицо по цвету напоминало грязный мел. – Майн Готт! Вы не понимаете, Жюль! Я знаю этих людей. Один мой приятель…

И он поведал историю, которая произвела бы впечатление на большинство людей; но Левингроу лишь улыбнулся в ответ.

– Вы напуганы, мой бедный друг. Между тем у вас нет моего опыта относительно угроз. Пусть он докажет, если сможет, или обратится в полицию.

– Вы глупец! – простонал Генрих. – Какая полиция?! Разве я не говорил вам, что им не нужны улики? Они наказывают и карают…

– Тише! – прикрикнул на него Жюль.

Из коридора до его слуха донеслись шаги дочери. По ее словам, она собиралась в театр, но оборвала себя на полуслове, заметив побледневшее лицо Генриха.

– Папочка, – с укором сказала она, – ты опять ссорился с дядей Генрихом.

Наклонившись, девушка поцеловала отца в лоб и ласково потянула его за ухо. Толстяк обхватил ее обеими руками за талию и усмехнулся.

– Никаких ссор, дорогуша. Просто Генриха пугает очередная сделка. Никогда бы не подумал, что он может быть таким трусишкой.

Минутой позже она уже стояла перед камином и умело подкрашивала губы. На мгновение оторвавшись от этого увлекательного занятия, дочь сообщила отцу новости:

– Вчера у леди Эттери я познакомилась с таким славным человеком, папочка. Его зовут мистер Гордон – ты, случайно, не знаешь его?

– Я знаю многих мистеров Гордонов, – улыбнулся в ответ Жюль и тут же всполошился: – Он ведь не ухаживал за тобой, а?

Слова отца заставили ее рассмеяться.

– Дорогой мой, да ведь он почти твой ровесник. Кроме того, он большой артист и вообще очень забавный.

Жюль, проводив дочь до дверей, остановился, глядя, как она спускается по ступенькам, пересекает маленький садик, вымощенный каменными плитами; он подождал, пока ее «роллс» скроется из виду. Затем вернулся в свою симпатичную гостиную, чтобы продолжить разговор об этих «Четверых Благочестивых».

Валери примкнула к шумной компании молодых людей, своих ровесников. Ложа оказалась переполненной, в ней было жарко и душно, поскольку в этом театре разрешалось курить. И девушка с облегчением последовала за капельдинером, когда тот, коснувшись ее плеча, поманил ее за собой.

– Вас хочет видеть один джентльмен, мисс.

– Видеть меня? – с удивлением переспросила она и вышла в вестибюль, где ее уже поджидал привлекательный мужчина средних лет в смокинге.

– Мистер Гордон! – воскликнула она. – А я и не подозревала, что вы здесь!

Он же выглядел необычайно серьезным.

– Боюсь, у меня для вас дурные известия, мисс Левингроу, – сказал мужчина, и она побледнела.

– Это не о папе?

– В некотором смысле. Насколько я понимаю, у него крупные неприятности.

Она недоуменно нахмурилась:

– Неприятности? Какие еще неприятности?

– Я не хотел бы говорить об этом здесь. Вы не могли бы проехать со мной в полицейский участок?

Не веря своим ушам девушка уставилась на него, приоткрыв от изумления рот.

– В полицейский участок?

Гордон подозвал застывшего в ожидании капельдинера.

– Принесите из ложи пальто мисс Левингроу, – властно распорядился он.

Спустя несколько минут они вместе вышли из театра и уселись в поджидавшее их авто.

Часы пробили двенадцать, когда мистер Левингроу с трудом высвободился из объятий кресла и потянулся. Генрих ушел почти три часа назад. Собственно говоря, он рассчитывал успеть сесть в последний поезд на континент и потому торопился так, что не захватил с собой ничего, кроме носового платка. Не подозревая о подобном дезертирстве, мистер Левингроу уже собрался подняться по лестнице, когда громкий стук в дверь сотряс дом. Он обернулся к лакею.

– Посмотрите, кто там, – проворчал он и с любопытством застыл в ожидании.

Дверь открылась, и мистер Левингроу узрел на пороге коренастую фигуру полицейского инспектора.

– Левингроу? – осведомился незваный гость.

Хозяин выступил вперед.

– Да, так меня зовут, – сказал он.

Инспектор неторопливо вошел в холл.

– Я хочу, чтобы вы проехали со мной в полицейский участок.

Манеры его были отрывистыми и резкими, почти грубыми, и Левингроу впервые в жизни испытал нечто вроде укола страха.

– В полицейский участок? Зачем?

– Я вам все объясню на месте.

– Но это же форменное безобразие! – взорвался негодованием толстяк. – Я немедленно позвоню своим адвокатам…

– Вы намерены поднять шум?

В тоне инспектора прозвучала столь неприкрытая угроза, что Жюль моментально пошел на попятную.

– Хорошо, инспектор, я иду. Однако думаю, вы совершаете очень большую ошибку и…

Его вытолкали из дома, сопроводили вниз по ступенькам и запихнули в ожидающее авто.

Это не было обычное такси. Занавески на окнах задернуты. Более того, оказавшись в салоне, он сразу же понял, что находится там не один. Лицом к нему сидели двое мужчин, а инспектор устроился рядом с арестованным.

Левингроу не мог разглядеть, куда его везут. Прошло пять минут, потом десять… полицейский участок находился гораздо ближе. Он рискнул задать вопрос.

– Я могу вас успокоить, – прозвучал спокойный голос. – Вас везут отнюдь не в полицию.

– А куда же в таком случае?

– Скоро узнаете, – последовал ответ.

Минул почти час, прежде чем авто остановилось перед темным домом и властный «инспектор» коротко приказал ему выходить. Дом имел вид необитаемого; пол в коридоре был покрыт мусором и пылью. Мистера Левингроу провели вниз по каменной лестнице в подвал, отперли стальную дверь и втолкнули внутрь.

Не успел он переступить порог, как на стене зажглась тусклая лампочка, и он понял, что оказался в бетонной камере, где из мебели имелась одна лишь кровать. В дальней стене находился открытый проем, лишенный двери, за которым располагалась умывальная. Но мистер Левингроу покрылся холодным потом вовсе не от этого – он увидел, что двое его сопровождающих надели маски, полностью скрывавшие лица. Инспектор же исчез, и, несмотря на все старания, Жюль не мог вспомнить, как тот выглядит.

– Вы останетесь здесь и будете вести себя тихо. Да, и можете не бояться, что кого-либо обеспокоит ваше исчезновение.

– Но… моя дочь! – в ужасе пролепетал Левингроу.

– Ваша дочь? Она завтра утром отбывает в Аргентину в сопровождении мистера Гордона – как отбыли дочери других мужчин.

Левингроу ошеломленно уставился на говорившего, сделал шаг вперед и, лишившись чувств, упал на пол.

Минуло шестнадцать дней; шестнадцать дней сущего ада, в коем пребывал визжащий, наполовину лишившийся рассудка мужчина, который часами расхаживал по камере, пока не валился на кровать бездыханным от изнеможения. И каждое утро к нему приходил человек в маске и рассказывал ему о том, какие планы были составлены в отношении его дочери, а затем в мельчайших деталях описывал заведение в Антофагасте, то, что должно было стать пунктом назначения для Валери Левингроу; о некоем сутенере… они показали ему его фотографию… хозяине этого адского места.

– Вы дьяволы! Дьяволы! – захлебывался криком Левингроу и начинал беспорядочно размахивать руками, однако надсмотрщик небрежным толчком отправлял его обратно на кровать.

– Не стоит винить Гордона, – издевательски говорил он. – Ему же надо как-то зарабатывать себе на жизнь… Он всего лишь агент того человека, которому принадлежит кабаре.

Но вот однажды утром, на восемнадцатый день, к нему вновь пришли трое мужчин в масках и сообщили, что Валери прибыла на место и что ее посвящают в обязанности танцовщицы…

Эту ночь Жюль Левингроу провел, забившись в угол камеры и дрожа всем телом. В три часа ночи к нему опять наведались тюремщики и сделали ему укол, введя шприцом какую-то инъекцию. Проснувшись, он поначалу решил, что бредит, поскольку сидел в собственной гостиной, куда его глухой ночью перевезли эти трое людей в масках.

В комнату вошел лакей и при виде хозяина выронил из рук поднос.

– Боже мой, сэр! – ахнул он. – Откуда вы взялись?

Левингроу не мог говорить и лишь затряс головой.

– А мы-то думали, вы в Германии, сэр.

Но вот, прочистив пересохшее горло, Жюль хриплым голосом прокаркал:

– Есть ли какие-либо известия… от мисс Валери?

– От мисс Валери, сэр? – Лакей был явно ошеломлен. – Да, разумеется, сэр, она спит наверху. Она немного беспокоилась в тот вечер, когда вернулась и не застала вас дома, но потом получила ваше письмо, в котором вы писали, что дела потребовали вашего срочного присутствия за границей, поэтому успокоилась.

Лакей во все глаза смотрел на него, и во взгляде слуги читалось невероятное удивление. Должно быть, произошло нечто из ряда вон выходящее. Жюль с трудом поднялся на ноги и увидел свое отражение в зеркале. Его волосы и борода стали седыми.

Он скорее доковылял, чем дошел до своего письменного стола, рывком выдвинул ящик и достал из него бланк каблограммы за границу.

– Вызовите посыльного. – Голос у него был хриплым и дрожал. – Я хочу отправить четырнадцать каблограмм в Южную Америку.

8. Торговец акциями

Человек, которого Раймонд Пуаккар представил пред ясны очи Манфреда, судя по виду, являлся военным, строгим и подтянутым, лет шестидесяти от роду. Одет он был безукоризненно и держался с выправкой бывалого солдата. Отставной генерал, решил про себя Манфред; но он заметил и еще кое-что помимо того, о чем свидетельствовала манера поведения. Человек этот был сломлен. В выражении его лица угадывалось нечто неуловимое, какая-то острая затаенная боль, что мгновенно подмечал Манфред, самый проницательный из всех «Троих Благочестивых».

– Меня зовут Поул, генерал-майор сэр Чарльз Поул, – представился посетитель после того, как Пуаккар придвинул ему стул и тактично удалился.

– А пришли вы ко мне по поводу мистера Бонсора Тру, – сразу отреагировал Манфред и, когда его гость неловко заерзал, рассмеялся. – Нет, я не настолько умен, – мягко пояснил Манфред. – Просто по поводу мистера Тру ко мне обращались очень многие. И я даже думаю, что смогу предвосхитить вашу историю. Вы вкладывали деньги в один из его нефтяных концернов и потеряли весьма значительную сумму. Это ведь была нефть?

– Олово, – поправил его собеседник. – Компания «Интер-Найджиреан Тин». Так вы уже слышали о постигшем меня несчастье?

Манфред покачал головой.

– Я слышал о несчастье слишком многих людей, доверявших мистеру Тру. Сколько именно вы потеряли?

Пожилой мужчина сделал глубокий вдох.

– Двадцать пять тысяч фунтов, – признался он, – все, до последнего пенни, что у меня было. Я обращался в полицию, но они сказали – ничего не могут поделать. Оловянный рудник действительно существовал, и ни одно из писем, которые Тру присылал мне, не содержит неверного представления данных.

Манфред кивнул.

– Ваш случай типичный, генерал, – промолвил он. – Тру ни разу не оказывался в пределах досягаемости закона. Все его ложные заверения делаются за обеденным столом, когда рядом нет других свидетелей, и я предполагаю, в своих письмах к вам он подчеркивал спекулятивную природу ваших инвестиций и предупреждал, что вы вкладываете деньги отнюдь не в ценные бумаги с золотым обрезом[10].

– Это было за ужином, – сказал генерал. – У меня возникли некоторые сомнения на сей счет, и он пригласил меня отужинать с ним в ресторане гостиницы «Уолкли». Он заверил меня, что обнаружены колоссальные залежи олова, но отдавая должное партнерам, он не вправе называть точную сумму доходов, на которые рассчитывает компания, при этом пообещал мне, что мои деньги удвоятся за шесть месяцев. Мне столько не нужно, – продолжал старик, поднося дрожащую руку к губам, – однако, мистер Манфред, у меня есть дочь, прелестная молодая девушка, которую, по моему глубокому убеждению, ожидает блестящее будущее. Будь она мужчиной, то непременно стала бы стратегом. Я надеялся оставить ей внушительное приданое, но то, что произошло со мной, означает разорение – полное банкротство! Неужели ничего нельзя сделать, чтобы привлечь этого мошенника к ответственности?

Манфред немного помолчал, прежде чем ответить.

– Должен уведомить вас, генерал, о том, что вы двенадцатый, кто обращается к нам с подобной просьбой за последние три месяца. Мистер Тру очень надежно защищен законом и своими письмами, поэтому вывести его на чистую воду практически невозможно. В былые времена, – тут по его губам скользнула слабая улыбка, – мои друзья и я прибегли бы к самым крайним мерам, дабы схватить этого господина за руку, и у меня есть все основания полагать, что наши действия оказались бы весьма эффективными; но сейчас, – он пожал плечами, – мы несколько ограничены в средствах. Кто познакомил вас с этим джентльменом?

– Миссис Калфорд Крин. Я встретил эту особу на приеме у общего знакомого, и она пригласила меня отужинать с ней у нее в квартире в Гановер-Мэншенз.

Манфред вновь кивнул. Подобный поворот событий нисколько не удивил его.

– Боюсь, могу пообещать вам очень немногое, – сказал он. – Единственное, о чем я вас попрошу, – это поддерживать со мной связь. Где вы проживаете?

В настоящее время его гость жил в небольшом доме близ Труро. Манфред записал адрес и несколькими минутами позже наблюдал из окна, как усталый старик медленно направился вниз по Керзон-стрит.

В комнату вошел Пуаккар.

– Я не знаю, какое дело привело к нам этого джентльмена, – заявил он, – но у меня такое чувство, будто оно касается нашего друга Тру. Джордж, мы должны поймать его. Только сегодня утром за завтраком Леон сказал, что в Нью-Форест имеется глубокий пруд, где человек, надежно обмотанный цепями и другим грузом, может благополучно пролежать незамеченным добрую сотню лет. Лично я, правда, никогда особенно не жаловал утопление…

Джордж Манфред рассмеялся.

– Остерегайтесь преступать закон, мой добрый друг, – сказал он. – Обойдемся без крайностей, хотя человек, систематически грабящий новых бедняков, заслуживает кое-чего с кипящим свинцом внутри.

Не смог предложить изящного решения проблемы и Леон Гонсалес, когда друзья после обеда обратились к нему за консультацией.

– Самое любопытное заключается в том, что Тру не держит своих денег в этой стране. У него есть два счета в банке, но кредит по обоим превышен. Не удивлюсь, если он хранит наличность в каком-нибудь потаенном местечке, что значительно упростило бы дело… Я наблюдаю за ним вот уже почти год, и он ни разу не выезжал за границу, а его скромную квартирку в Вестминстере я обыскивал так часто, что даже с завязанными глазами найду ящик комода, где он хранит свои галстуки.

Все эти события имели место в минувшем году, и с тех пор на жулика, торгующего акциями, не поступало никаких новых жалоб. Наша троица ни на шаг не приблизилась к решению своей проблемы, как вдруг произошло весьма необычное исчезновение Маргарет Лейн.

Не сказать чтобы она представляла собой очень уж важную особу: по всем социальным стандартам была из тех, кого в любой день можно встретить прогуливающимися по Вест-Энду в Лондоне. Она служила горничной у достопочтенной миссис Калфорд Крин и однажды вечером вышла в аптеку, чтобы купить флакон нюхательных солей для своей госпожи, но обратно не вернулась.

Она была мила; возраст ее исчислялся девятнадцатью годами; друзей в Лондоне у нее не имелось, поскольку сама она – по ее словам – была сиротой; и, насколько известно, привязанности в общепринятом смысле этого слова у нее тоже отсутствовали. Но, как справедливо заметила полиция, крайне маловероятно, что хорошенькая горничная с бойко подвешенным язычком и очаровательными манерами, не говоря уже о ее внешнем совершенстве, могла прожить целый год в Лондоне и не обзавестись каким-нибудь поклонником.

Миссис Калфорд Крин, не удовлетворенная расследованием, проведенным полицией, призвала на помощь «Троих Благочестивых». И вот спустя неделю после исчезновения Маргарет Лейн один известный адвокат пересек начищенный танцпол клуба «Лейтер», дабы поприветствовать господина, сидевшего в одиночестве и отчуждении за очень маленьким столиком на самом краю площадки.

– Кого я вижу – мистер Гонсалес! – просиял он. – Вот уж где-где, а здесь я никак не ожидал вас встретить! В Лаймхауз – да, рыщущим на задворках преступного мира – да, но в клубе «Лейтер»… Право слово, я ошибался в оценке вашего характера.

Леон слабо улыбнулся, подлил себе рейнского в бокал на высокой ножке и, учтиво подняв его, сделал глоток.

– Любезный мистер Турлз, – сказал он, – это и есть мой преступный мир. Вон того упитанного джентльмена, что столь галантно беседует с дородной дамой, зовут Билл Сайкс. Да, он не вламывается в дома и не носит при себе кастет или дубинку, зато продает необеспеченные акции экономным и легковерным вдовушкам, отчего и растолстел на процентах с оборота. Когда-нибудь я арестую этого господина, чем разобью его каменное сердце.

Краснолицый Турлз понимающе рассмеялся, присаживаясь по другую сторону стола.

– Это будет нелегко. Мистер Бонсор Тру слишком богат, чтобы его можно было запросто свалить, каким бы подлецом он ни являлся на самом деле.

Леон начал заправлять сигарету в длинный янтарный мундштук. Казалось, он полностью поглощен этим занятием, которое проделывал с величайшим старанием.

– Пожалуй, мне не стоило произносить вслух такую страшную угрозу, – заметил он. – Тру – приятель вашей клиентки, не так ли?

– Миссис Крин? – Турлз, похоже, был искренне удивлен. – Я даже не подозревал о том, что они знакомы.

– Должно быть, я ошибся, – обронил Леон и сменил тему.

При этом он прекрасно знал, что никакой ошибки не допустил. Толстяк, занимающийся продажей акций, был единственным гостем миссис Крин в ту ночь, когда человечество лишилось Маргарет Лейн; однако самым любопытным в этом было то, что миссис Крин ни словом не обмолвилась о столь интересном факте своей биографии ни полиции, ни людям из «Треугольника».

Она проживала в скромной квартирке близ Гановер-Корт: довольно хорошенькая молодая вдова с жесткими чертами лица и холодными глазами; источником ее дохода, по всеобщему мнению, служило наследство, оставленное ей покойным супругом. Леон, будучи крайне любознательным, провел в высшей мере осторожное расследование, выявившее полное отсутствие супруга вообще, тем более покойного. Ему удалось узнать лишь, что она часто бывает за границей, причем иногда наведывается в такие богом забытые места, как, например, Румыния; в этих поездках ее неизменно сопровождала пропавшая Маргарет. Она буквально сорит деньгами, устраивает пышные приемы в Париже, Риме и даже однажды – в Брюсселе; с удовольствием возвращается после роскоши, обходящейся ей, по самым скромным подсчетам, в семьсот пятьдесят фунтов в неделю, в свою аскетичную обитель неподалеку от Гановер-Корт, аренда которой составляет те же семьсот пятьдесят фунтов, но уже в год, а счета за ведение домашнего хозяйства не превышают двадцати фунтов в неделю.

Леон еще некоторое время наблюдал за танцующими, после чего подозвал официанта и заплатил по счету. Адвокат вернулся к своим друзьям. Заметив мистера Бонсора Тру, являвшегося душой компании, он мысленно улыбнулся и подумал: стал бы так веселиться торговец акциями, если бы знал о том, что в правом внутреннем кармане пальто Леона Гонсалеса лежит копия свидетельства о браке, которую он сумел раздобыть сегодня утром?

Именно вдохновение привело Леона Гонсалеса в Сомерсет-Хаус.

Он взглянул на часы: несмотря на то, что время было позднее, Леон еще мог надеяться повидать миссис Крин. Авто поджидало его в парке на Веллингтон-Плейс, и десять минут спустя он остановился перед дверями многоквартирного дома Гановер-Мэншенз. Лифт доставил его на четвертый этаж. Он нажал кнопку звонка номера 109. В веерообразном окне над дверью мелькнул свет, и Леону отворила миссис Крин собственной персоной. Очевидно, она ожидала кого-то совсем другого, потому что на мгновение растерялась.

– Ах, это вы, мистер Гонсалес! – сказала она, однако тут же взяла себя в руки: – У вас появились новости о Маргарет?

– Я не совсем уверен, что это так, – ответил Леон. – Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

Что-то в его тоне насторожило ее.

– Но ведь уже довольно поздно, не так ли?

– Зато мне не придется приходить сюда утром, – буквально взмолился он, и она уступила, с большой неохотой впустив его.

Он не в первый раз бывал в ее квартире и уже знал, что, несмотря на довольно скромный образ жизни, свое жилище она меблировала, явно не считаясь с расходами.

Хозяйка предложила ему виски с содовой – Леон принял, но пить не стал.

– Я вот о чем хочу спросить вас, – начал он, когда она уселась напротив. – Как давно Маргарет находилась у вас в услужении?

– Больше года, – ответила миссис Крин.

– Славная девушка?

– Очень. Но я ведь уже рассказывала вам о ней. Это исчезновение стало для меня настоящим шоком.

– Ее можно было назвать образованной и воспитанной? Она говорила на каких-либо иностранных языках?

Миссис Крин кивнула.

– По-немецки и по-французски – безупречно; поэтому я так ценила ее. Она выросла в семье в Эльзасе и, насколько мне известно, была наполовину француженкой.

– А почему вы отправили ее в аптеку за нюхательными солями?

Женщина нетерпеливо заерзала в кресле.

– Я уже говорила и вам, и полиции, что в тот день у меня очень сильно болела голова, а Маргарет сама предложила сходить к аптекарю.

– И это была единственная причина? Разве не мог это сделать мистер Тру?

Миссис Крин вздрогнула от неожиданности.

– Мистер Тру? Не понимаю, что вы имеете в виду.

– В тот вечер Тру был у вас; вы ужинали с ним вдвоем. Собственно говоря, вы ужинали так, как полагается мужу и жене.

Женщина побледнела и на мгновение лишилась дара речи.

– Не понимаю, почему вы делаете такую тайну из своего замужества, миссис Крин, но мне известно, что последние пять лет вы не только были замужем за Тру, но и оставались его компаньоном в том смысле, что помогали ему… э-э… в финансовых операциях. А теперь, миссис Тру, я хочу, чтобы вы выложили карты на стол. Когда вы ездили за границу, то брали девушку с собой?

Она молча кивнула.

– Для чего наведывались в Париж, Рим и Брюссель? Была ли у ваших поездок иная цель, кроме развлечений? Может, вы следовали деловым, скажем так, мотивам?

Он заметил, как она облизнула пересохшие губы, но опять ничего не ответила.

– Позвольте мне выразиться яснее. Имеется ли у вас в каком-либо из этих городов приватный сейф в банковском учреждении либо хранилище?

Она вскочила на ноги, от удивления приоткрыв рот.

– Откуда вы узнали об этом? – спросила быстро. – Даже если и так, какое вам дело?

Не успела женщина договорить, как раздалось нежное позвякивание колокольчика, и она резко обернулась на звук.

– Позвольте, это сделаю я, – сказал Леон и, прежде чем она успела пошевелиться, прошел по коридору и распахнул дверь.

На пороге стоял ошеломленный финансист. При виде Леона он потрясенно уставился на него, открыв рот.

– Входите же, мистер Тру, – любезно пригласил его Леон. – Думаю, у меня для вас есть интересные новости.

– Кто… кто вы такой? – запинаясь, пробормотал тот, вперив в него взгляд, и вдруг узнал: – Боже мой! Один из «Четверых Благочестивых», да? Ну, так вы нашли девчонку?

В следующий миг он понял, что своим вопросом выдал себя с головой. Ему ведь не полагалось даже знать о пропавшей горничной.

– Не нашел и полагаю, любому из нас будет очень нелегко найти ее, – ответил Леон.

К этому времени миссис Крин овладела собой.

– Как я рада вашему приходу, мистер Тру. Этот джентльмен позволил себе совершенно возмутительные высказывания в наш адрес. Он отчего-то думает, будто мы женаты. Вы когда-нибудь слышали что-нибудь более нелепое?

Леон не стал доказывать, что его предположение вовсе не абсурдно, пока они все вместе не вернулись в маленькую гостиную.

– А теперь, сэр, – начал мистер Бонсор Тру, вновь обретя напыщенную важность, – что вы имеете в виду, позволяя себе делать столь…

Но Леон прервал его на полуслове.

– Я вкратце изложу вам то, что уже рассказал вашей супруге, – начал он. – А что до вашей женитьбы, то это настолько неоспоримый факт, что я даже не стану предъявлять вам свидетельство о браке, которое лежит у меня в кармане. Я пришел сюда не для того, чтобы укорять вас, Тру, или же эту леди. Вопрос о том, как вы обошлись с несчастными, вложившими деньги в ваши предприятия, вам лучше решить с собственной совестью. Я только хочу знать, правда ли, что в некоторых городах на континенте вы арендуете сейфовые ячейки или располагаете депозитными счетами, на которых храните свое состояние?

Дородный мистер Тру сразу оценил серьезность своего положения.

– Да, у меня есть хранилища и депозиты на континенте, – признал он, – однако я не совсем понимаю…

– Можете ли вы быть со мной полностью откровенны, мистер Тру? – В голосе Леона проскользнули нотки нетерпения. – Имеются ли у вас арендованные сейфы в Париже, Риме или Брюсселе, и нет ли у вас привычки носить ключи от них с собой?

Мистер Бонсор Тру улыбнулся.

– Нет, сэр. У меня есть депозиты, которые, в сущности, и представляют собой сейфы. Но у каждого из них существует своя комбинация…

– Ага! – лицо Леона просветлело. – А вы, случайно, не носите ли шифры к ним в кармане?

На мгновение Тру заколебался, но потом вынул из жилетного кармашка маленькую золоченую книжечку размером не более почтовой марки на платиновой цепочке.

– Да, я ношу их здесь… Но почему, ради всего святого, я должен обсуждать с вами свои личные дела…

– Это все, что я хотел знать.

Мистер Тру во все глаза смотрел на своего гостя. А Леон рассмеялся, негромко, но совершенно искренне, потирая руки с таким видом, словно только что услышал самую забавную шутку в мире.

– Теперь, кажется, я все понимаю, – сказал он. – В том числе и то, почему вы отправили мисс Маргарет Лейн в аптеку за нюхательными солями. Потому что они понадобились вам! – И он обвиняющим жестом ткнул пальцем в финансиста.

У Тру отвисла челюсть.

– Это правда, мне действительно стало плохо.

– Мистер Тру лишился чувств, – вмешалась в разговор миссис Крин. – Я отправила Маргарет в свою комнату за нюхательной солью, но ее там не оказалось. И она сама предложила сходить за ней в аптеку.

Леон вытер глаза.

– Какая славная шутка, – заметил он. – Теперь я могу восстановить всю историю. В котором часу вы наведались к миссис Крин в тот вечер?

Тру задумался.

– Около семи.

– У вас есть привычка выпивать коктейль, и ждет ли он вас обычно в столовой?

– В гостиной, – поправила его миссис Крин.

– Вы выпили коктейль, – продолжал Леон, – а потом вдруг внезапно потеряли сознание. Иными словами, кто-то подмешал вам в напиток карболовую кислоту. Миссис Крин в комнате, разумеется, не было. После того, как вы без чувств упали на пол, Маргарет Лейн исследовала вашу книжечку и завладела шифрами, в которых она нуждалась. Она ведь бывала за границей вместе с миссис Крин, и потому знала об этой вашей маленькой слабости обналичивать и хранить средства, добытые нечестным путем.

Цвет лица Тру переменился с багрового на пепельно-серый.

– Шифры? – хрипло переспросил он. – Она заполучила шифры? О боже мой!

Не говоря больше ни слова, он выбежал из комнаты, и они услышали, как громыхнула входная дверь, которую он захлопнул за собой.

Леон же теперь никуда не спешил и на Керзон-стрит поспел как раз к ужину.

– Я не намерен проводить дальнейшее расследование, – заявил он, – между тем готов держать пари, что эти сейфы в Париже и Риме уже пусты и что одна очень умная девушка, которая наверняка приходится дочерью одному из обманутых клиентов мистера Тру, сейчас оказалась в состоянии помочь своим родителям.

– Откуда вам известно, что у нее есть родители? – спросил Манфред.

– Я этого не знаю, – откровенно признался Леон. – Однако уверен, отец у нее есть – на прошлой неделе я отправил каблограмму генералу Поулу, чтобы узнать, по-прежнему ли его умница-дочь проживает вместе с ним, и он ответил мне: «Весь минувший год Маргарет провела за границей, получая образование». Полагаю, роль горничной у супруги мошенника можно вполне считать таковым.

9. Человек, который пел в церкви

С большинством дел о шантаже, с которыми клиенты обращались к «Троим Благочестивым», приходилось разбираться именно Леону Гонсалесу.

Однако, судя по его принципам, коих он неукоснительно придерживался, Леон представлял собой последнего человека в мире, которому должны были доставаться подобные проблемы, ведь в своей знаменитой статье «Отпущение грехов», повысившей продажи ежеквартального журнала на тысячу процентов, он весьма недвусмысленно изложил собственное мнение на сей счет: «…Что касается шантажа, то я не вижу иного адекватного наказания для закоренелых преступников, кроме смертной казни. Невозможно вести переговоры с теми злоумышленниками, кто добывает себе средства к существованию столь отвратительным способом. Очевидно, в их натуре нет такой черты, к которой можно было бы воззвать; и никакая система исправительно-трудового наказания не способна повлиять на них. Их даже нельзя назвать людьми, зато можно приравнять к тайным отравителям, торговцам наркотиками и…»

Это ремесло он именовал не иначе как вырождением.

Впрочем, в борьбе с подобными пороками общества Леон прибегал к куда менее драматичным средствам; однако не будет преувеличением предположить, что те радикальные способы, коими изобиловало дело мисс Браун и человека, певшего в церкви, получили его самое искреннее одобрение.

Разновидностей красоты существует столь великое множество, что даже Леон Гонсалес, питавший страсть к классифицированию, вынужден был сдаться на восемнадцатом подпункте тридцать третьей категории брюнеток. К этому времени, кстати, он исписал два блокнота размером в одну четвертую листа каждый.

Если бы сия задача не прискучила ему до того, как он встретил мисс Браун, то он наверняка признал бы ее безнадежной, поскольку означенная леди не подпадала ни под одну категорию, да он и не выделял ее черты ни в едином из своих подпунктов. Она была смуглой, стройной и элегантной. Леон ненавидел последний эпитет, но вынужден был признать его справедливым. За ней оставался шлейф нежного аромата. Леон назвал ее девушкой-лавандой. Она же представилась ему как мисс Браун, имя это явно было не тем, что получила при рождении; кроме того, она носила облегающую шляпку, поля которой закрывали лицо, весьма затрудняя ее узнавание в случае дальнейших встреч.

Свой визит мисс Браун нанесла в точно рассчитанное время – в сумерки, в тот сигаретный час, который следует за добрым ужином, когда мужчины склонны скорее к созерцанию, нежели к разговорам, или вообще к легкой полудреме.

Впрочем, об эту пору к маленькому особняку на Керзон-стрит, дверь которого украшал серебряный треугольник, обозначавший место расположения «Троих Благочестивых», приходили и другие, так что, заслышав перезвон колокольчика, Джордж Манфред поднял голову и взглянул на часы.

– Посмотрите, кто это, Раймонд. Но прежде чем вы уйдете, я скажу вам вот что. Это – молодая леди в черном, изящная и хрупкая, чрезвычайно взволнованная, ибо она попала в большую беду.

Леон усмехнулся, наблюдая за тем, как Пуаккар с трудом поднялся с кресла и направился к двери.

– Ясновидение, а не дедукция, – заметил он, – и наблюдательность, главенствующая над первыми двумя: со своего места вам видна улица. К чему мистифицировать нашего доброго друга?

Джордж Манфред выдул колечко дыма, отправил его к потолку и лениво ответил:

– Он ничуть не мистифицирован. Он тоже видел ее. Да и вы сами, не будь вы так увлечены газетой, тоже заметили бы эту даму. Она уже трижды продефилировала мимо нас по другой стороне улицы, всякий раз поглядывая на нашу дверь. В общем-то, ее поведение – довольно типичное, поэтому я спрашиваю себя, какой разновидности шантажа она подверглась.

Тут вернулся Раймонд Пуаккар.

– Она желает видеть кого-либо из вас, – сообщил он. – Ее зовут мисс Браун – но при этом она ничуть не похожа на таковую!

Манфред кивнул Леону.

– Лучше вы, – сказал он.

Гонсалес отправился в небольшую переднюю гостиную, где и обнаружил девушку, которая стояла спиной к окну, так что лицо ее оставалось в тени.

– Я бы предпочла, дабы вы не зажигали свет, – спокойным, ровным голосом проговорила она. – Я не хочу, чтобы вы меня узнали при следующей встрече.

Леон улыбнулся.

– У меня и в мыслях не было тянуться к выключателю, – заверил он. – Видите ли, мисс… – Он преднамеренно выдержал паузу.

– Браун, – отозвалась девушка, причем настолько решительно, что уже по этой одной фразе Леон догадался бы – она желает сохранить анонимность, даже если бы перед этим не обратилась к нему с просьбой не включать свет. – Я сообщила вашему другу, как меня зовут.

– Понимаете, мисс Браун, – как ни в чем не бывало продолжал он, – к нам нередко приходят посетители, которые не желают быть узнанными в дальнейшем. Не соблаговолите ли присесть? Я понимаю, что у вас немного времени и вы рассчитываете успеть на поезд, дабы уехать из города.

Девушка явно растерялась.

– Откуда вы это узнали? – спросила она.

Леон изобразил один из своих неподражаемых жестов.

– В противном случае, вы подождали бы, пока окончательно стемнеет, прежде чем назначить встречу. В сущности, вы отложили ее на столь поздний час, какой только могли себе позволить.

Придвинув стул к столу, мисс Браун медленно опустилась на него, повернувшись спиной к окну.

– Разумеется, все это правда, – кивнула она. – Да, мне нужно уехать вовремя, и я действительно точно рассчитала время. Вы – мистер Манфред?

– Гонсалес, – поправил он ее.

– Мне нужен ваш совет, – сказала девушка.

Говорила она ровным голосом, лишенным всяких эмоций, и ее слегка сжатые руки спокойно лежали на столе. Даже в темноте, да еще и в столь невыигрышном положении, она все равно выглядела настоящей красавицей. Судя по взрослому тону ее голоса, Леон решил, что ей примерно двадцать четыре.

– Меня шантажируют. Полагаю, вы посоветуете мне обратиться в полицию, но, боюсь, они мне ничем не помогут, даже если бы я рискнула появиться в суде, чего совсем не желаю. Мой отец, – тут она явно заколебалась, – занимает пост в органах государственного управления. Сердце его не выдержит, если он узнает обо всем. Какой же дурой я была!

– Письма? – сочувственно осведомился Леон.

– Письма и кое-что еще, – подтвердила она. – Примерно шесть лет назад я изучала медицину в больнице Святого Иоанна. Но по причинам, которые вы поймете, до выпускного экзамена дело так и не дошло. Познания в хирургии не особо мне пригодились, если не считать… В общем, однажды я спасла человеку жизнь, хотя теперь сомневаюсь, стоило ли это делать. Он, очевидно, был иного мнения, но сие к делу не относится. Во время стажировки в Святом Иоанне я познакомилась с одним студентом, имя которого не должно вас интересовать, и, как нередко случается с девушками моего возраста, без памяти влюбилась в него. Тогда я еще не знала, что он женат, хотя сам он признался мне в этом до того, как наша дружба достигла кульминации. Во всем, что последовало далее, виновата лишь я одна. Там были обычные письма…

– Именно они и послужили основой для шантажа? – осведомился Леон.

Она кивнула.

– Вся эта… история подействовала на меня самым удручающим образом. Я отказалась от работы и вернулась домой; но и это вас тоже не должно интересовать.

– И кто же шантажирует вас? – спросил Леон.

Она заколебалась.

– Тот самый мужчина. Это ужасно, не правда ли? Но он опустился на самое дно. У меня есть собственные деньги – мать оставила мне содержание в две тысячи фунтов в год. И разумеется, я заплатила.

– Когда вы видели его в последний раз?

Она явно думала о чем-то еще, поэтому не ответила. Когда же Леон повторил свой вопрос, быстро подняла на него глаза.

– В минувшее Рождество… но лишь мельком. Он не остался у нас… то есть, я хотела сказать, это случилось в самом конце… – Ее вдруг охватила паника, девушка смешалась и, едва переводя дыхание, выпалила: – Я увидела его случайно. Разумеется, он меня – нет, однако это стало для меня сильнейшим потрясением… Всему виной его голос. У него ведь всегда был замечательный тенор.

– Он пел? – предположил Леон, когда она сделала паузу, как он понял, пытаясь вернуть себе самообладание.

– Да, в церкви, – в отчаянии призналась она. – Именно там я и увидела его.

И она заговорила, торопясь и глотая слова, будто старалась не только изгнать воспоминание об этой случайной встрече из собственной памяти, но и заставить Леона забыть о ней.

– Через два месяца после этого он написал мне – на наш старый адрес в Лондоне. Он заявил, что отчаянно нуждается в деньгах, и потребовал пятьсот фунтов. К тому времени я уже передала ему больше тысячи фунтов, но у меня достало здравого смысла написать ему, что в дальнейшем делать это я не намерена. И вот тогда он поверг меня в ужас, прислав фотографию письма – одного из писем, – что я посылала ему. Мистер Гонсалес, я встретила другого мужчину и… в общем, Джон прочел сообщение о нашей помолвке.

– Ваш жених ничего не знает об этой ранней связи?

Она покачала головой.

– Нет, ничего, и не должен узнать. В противном случае все будет очень банально. Или, чтобы избежать этого, я должна позволить шантажировать себя и далее?

Из одного кармана Леон извлек клочок бумаги, а из другого – карандаш.

– Как зовут того человека? Джон…

– Джон Летеритт, номер 27, Лайон-роу, Уайтчерч-стрит. Он снимает там небольшую комнатушку, которая служит ему и спальней, и конторой. Я уже навела некоторые справки.

Леон ждал.

– И что же послужило последней каплей – почему вы пришли именно сейчас?

Она вынула из сумочки письмо, и он отметил про себя, что оно вложено в чистый конверт; очевидно, она не имела ни малейшего желания сообщать кому-либо свои настоящие имя и адрес.

Прочтя его, Леон не нашел в нем ничего необычного. В письме содержалось требование выплатить три тысячи фунтов к третьему числу месяца, в случае неполучения денег автор угрожал передать «бумаги» в «определенные руки». Как и следовало ожидать, в тексте явно чувствовался налет некой мелодраматичности, которую всякий уважающий себя шантажист средней руки почитает необходимым привнести в свое письменное творчество.

– Посмотрим, что я смогу для вас сделать… Как мне связаться с вами в случае необходимости? – спросил Леон. – Полагаю, вы не желаете, чтобы ваше настоящее имя и адрес стали известны даже мне.

Вместо ответа она извлекла из сумочки и выложила на стол стопку банкнот.

Леон улыбнулся.

– Думаю, к вопросу о плате мы вернемся, когда преуспеем в своих начинаниях. Итак, чего вы от меня хотите?

– Я хочу, чтобы вы забрали письма и, если возможно, напугали этого человека так, чтобы он больше никогда меня не побеспокоил. Что касается денег, то мне было бы намного спокойнее, если бы вы позволили заплатить вам немедленно!

– Но это против правил фирмы! – воскликнул Леон.

Мисс Браун дала ему адрес с названием улицы и номером дома, который, как он подозревал, служил лишь для переписки.

– Прошу вас, не провожайте меня, – сказала она, метнув быстрый взгляд на часики, украшавшие ее запястье.

Он подождал, пока за ней закроется дверь, после чего поднялся наверх, к своим компаньонам.

– Мне известно об этой леди столько, что я мог бы написать монографию, – заявил он.

– Поделитесь своими знаниями с нами, – предложил Манфред, однако Леон лишь покачал головой.

Тем же вечером он нанес визит на улицу Уайтчерч-стрит. Лайон-роу[11] оказался крошечным жалким переулком и едва ли заслуживал своего громкого имени. В одном из этих древних домов, которые наверняка помнили еще падение Эльзаса, на верхней площадке шаткой трехэтажной лестницы он обнаружил дверь, где красовалась свежая надпись: «Дж. Летеритт, экспортер».

Его стук остался без ответа.

Он постучал еще раз, настойчивее и громче, и услышал скрип кровати, затем раздался хриплый голос – человек пожелал узнать, кто там. Леону понадобилось некоторое время на то, чтобы убедить жильца открыть дверь, после чего Гонсалес оказался в очень длинной узкой комнате, освещенной лишь настольной лампой без абажура. Мебель состояла из кровати, старого рукомойника и грязного стола, заваленного нераспечатанными рекламными проспектами.

Он сделал вывод, что мужчине, который открыл ему дверь, одетому в заношенную рубашку и брюки, стукнуло около тридцати пяти; но выглядел он намного старше своих лет. Он был небритым, и в комнате стоял резкий запах опиума.

– Что вам нужно? – проворчал Джон Летеритт, с подозрением глядя на гостя.

Леону хватило одного взгляда, чтобы понять – перед ним слабак, который всегда выбирает самый легкий путь. Небольшая трубка на столике у кровати свидетельствовала о наклонностях хозяина этого жилища.

Но, прежде чем Гонсалес успел ответить, Летеритт продолжил:

– Если вы пришли за письмами, то здесь их не найдете, друг мой, – он помахал трясущимся пальцем перед носом Леона. – Так что можете отправляться обратно к дорогой Гвенде и сообщить ей, что вам повезло не больше того джентльмена, коего она присылала сюда в прошлый раз!

– Шантажист, да? Вы самый грязный и жалкий шантажист из всех, кого я когда-либо видел, – задумчиво протянул Леон. – Полагаю, вам известно, что молодая леди намерена привлечь вас к суду?

– Пусть попробует. Пусть сначала получит ордер и попытается меня засадить! Мне не впервой попадать в кутузку! Быть может, она добьется еще и обыска, тогда у нее появится прекрасная возможность услышать, как ее письма оглашают в суде. Я просто избавлю вас от ненужного беспокойства. И Гвенду тоже! Обручена, говорите? А вы, случайно, не будущий ли жених? – И он злобно оскалился.

– Если бы это было правдой, я бы уже свернул вам шею, – невозмутимо ответил Леон. – Коль вы умный человек…

– Вы мне льстите, – прорычал его собеседник. – Неужели думаете, что я в таком случае торчал бы в этом свинарнике? Я, человек со степенью по медицине? – А затем, в приступе внезапной ярости, он вдруг подтолкнул Леона к двери. – Пошел вон и не суйся сюда больше!

Леон не ожидал такого внезапного натиска, поэтому сообразил, в чем дело, только после того как в замке повернулся ключ и заскрежетал засов запираемой двери.

Судя по манере поведения мужчины, письма находились именно в этой комнате. Они могли быть спрятаны в дюжине мест, а сам Леон справился бы с этим дегенератом необычайно легко, привязал бы его к кровати и обыскал бы комнату, но ведь теперь «Трое Благочестивых» стали вполне законопослушными гражданами.

Вместо этого Гонсалес вернулся поздним вечером к своим друзьям с рассказом о постигшей его частичной неудаче.

– Если бы он хоть иногда выходил из дома, все было бы легко и просто – однако дело в том, что он и носа не кажет наружу. Я даже склонен полагать, что мы с Раймондом безо всяких проблем могли бы самым тщательным образом обыскать его берлогу. Для Летеритта каждое утро оставляют бутылку молока, так что усыпить его можно будет без малейшего труда, нужно лишь оказаться подле его дома вскоре после ухода молочника.

Манфред покачал головой.

– Я бы посоветовал вам придумать что-нибудь получше, – сказал он. – Едва ли стоит из-за этого ссориться с полицией.

– И это еще мягко сказано, – вставил Пуаккар. – Кстати, что собой представляет леди?

Леон почти слово в слово передал им разговор, состоявшийся у него с мисс Браун.

– В ее заявлении содержатся кое-какие примечательные факты, и я уверен, это действительно факты, а сама она не пытается ввести меня в заблуждение, – сказал он. – Любопытное обстоятельство номер один: леди уверяет, будто слышала, как этот господин пел в церкви в минувшее Рождество. Является ли мистер Летеритт тем человеком, от которого можно ожидать, что он стал бы упражнять свои голосовые связки, распевая рождественские песенки? Краткое знакомство с ним позволяет мне с уверенностью заключить – не является. Казус номер два: ее слова о том, что «он не остался у нас» или нечто в этом роде; и еще то, что «это случилось в самом конце» – конце чего? И вот эти три вопроса я полагаю воистину замечательными!

– Не вижу в них ничего такого, – проворчал Пуаккар. – Он явно был гостем какой-то компании, а она не знала, что он остановился у кого-то по соседству, пока не встретила его в церкви. И случилось это ближе к концу его визита.

Но Леон лишь покачал головой в ответ.

– Летеритт вот уже долгие годы катится в пропасть. Так что своего нынешнего состояния он достиг отнюдь не за время, прошедшее с прошлого Рождества; следовательно, девять месяцев назад он должен был очень походить на себя нынешнего – то есть личность весьма неприглядную. Искренне вам признаюсь, он вызывает у меня сильнейшую антипатию, и потому я считаю делом чести заполучить эти письма.

Манфред задумчиво уставился на него.

– Едва ли они могут находиться у его банкиров, потому что у такого человека попросту нет банкира; в равной мере это относится и к возможным адвокатам, так как я думаю, он из тех субъектов, чье знакомство с законом начинается и заканчивается в уголовном суде. Полагаю, вы правы, Леон, – бумаги спрятаны в его комнате.

Гонсалес не стал терять времени. Уже ранним утром следующего дня он вновь появился на улице Уайтчерч, наблюдая за тем, как молочник поднимается на чердак, где в своей берлоге обитал Летеритт. Леон выждал, пока молочник скрылся из виду, но, несмотря на всю свою спешку, все равно опоздал. К тому времени как он прокрался на верхний этаж, молоко уже исчезло внутри квартиры, и лишь маленькая склянка с бесцветной жидкостью, похожей на сыворотку, осталась нетронутой.

На следующее утро Леон повторил попытку и вновь не преуспел.

На четвертую ночь, между часом и двумя, он сумел проникнуть в дом и бесшумно поднялся по лестнице. Дверь была заперта изнутри, но Гонсалесу удалось захватить кончик ключа узкими плоскогубцами, которые он принес с собой.

Из квартиры не донеслось ни звука, когда он отпер замок и мягко повернул ручку. Однако Леон забыл о засове.

На следующий день он пришел туда снова и осмотрел дом снаружи. Можно было, конечно, забраться в окно комнаты, но для этого ему бы понадобилась очень длинная лестница, и после недолгого совещания с Манфредом он отказался от такой идеи.

Однако Манфред высказал иное предположение:

– Почему бы не послать ему каблограмму, назначив встречу с вашей мисс Браун на вокзале Ливерпуль-стрит? Вы же знаете, как ее зовут?

Леон устало вздохнул:

– Я попытался провернуть этот трюк еще на второй день, пригласив маленького Лью Левисона, чтобы он вертанул Летеритта, едва только тот выйдет на улицу, на случай если он носит письма с собой.

– Под «вертанул» вы имеете в виду – обчистил его карманы? Я, знаете ли, не слежу за современным воровским жаргоном, – заявил Манфред. – Но в те дни, когда меня это действительно интересовало, мы говорили «жухнул».

– Ваши сведения устарели, Джордж; сейчас говорят «вертануть». Однако, разумеется, плут не пожелал выйти наружу. Если бы он задолжал за комнату, я бы подключил к этому делу брокеров; но он платит за нее вовремя. Он не нарушает закона и ведет относительно безупречный образ жизни – не считая, разумеется, того, что его можно привлечь за хранение опиума. Правда, толку от этого будет немного, поскольку полиция не горит желанием подключаться к нашей работе. – Он сокрушенно покачал головой. – Боюсь, я вынужден представить мисс Браун очень плохой отчет.

Но минуло еще несколько дней, прежде чем Леон действительно написал по оговоренному адресу, который, как он и подозревал, оказался лишь пересылочным ящиком в писчебумажном магазине, куда приходили письма до востребования.

Неделей позже суперинтендант[12] Медоуз, друживший с нашей троицей, явился получить консультацию у Манфреда по поводу фальшивого испанского паспорта, и, поскольку Манфред был настоящим экспертом в том, что касалось подделки документов, к тому же неистощимым кладезем историй об испанских преступниках, совещание затянулось далеко за полночь.

Леон, решив размяться, проводил Медоуза до Риджент-стрит, и вскоре разговор у них зашел о мистере Джоне Летеритте.

– О да, я хорошо его знаю. Два года назад я арестовал его по обвинению в мошенничестве, и он получил восемнадцать месяцев на выездной сессии Лондонского уголовного суда. Этот малый – настоящая паршивая овца, да к тому же еще и стукач. Это ведь он сдал Джо Бенталла, самого ловкого домушника нынешнего века. Джо получил десять лет, и я не хотел бы оказаться на месте этого парня, когда он выйдет на свободу!

Леон, вдруг заинтересовавшись отсидкой Летеритта, задал своему собеседнику один вопрос, а когда тот ответил, то сначала застыл на месте как громом пораженный, а потом согнулся пополам от беззвучного хохота.

– Не вижу здесь ничего смешного.

– Зато я вижу, – фыркнул Леон. – Каким же дураком я был! А ведь еще думал, будто разобрался в этом деле!

– Этот Летеритт вам для чего-нибудь нужен? Я знаю, где он обитает, – сказал Медоуз.

Но Леон лишь покачал головой в ответ.

– Нет, он мне не нужен, но мне бы очень хотелось провести минут десять в его комнате.

Медоуз моментально стал серьезным.

– Он-таки занялся шантажом, да? Я все думал, откуда же он берет деньги.

Однако Леон не стал просвещать его. Вернувшись на Керзон-стрит, он начал искать похожие дела, после чего самым тщательным образом принялся изучать топографическую карту шести графств, окружающих Лондон. Гонсалес последним лег в постель и первым проснулся, поскольку спал в передней части дома и услышал стук в дверь.

На улице шел сильный дождь, Леон поднял раму и выглянул наружу; ему показалось, будто в предрассветных сумерках он узнал суперинтенданта Медоуза. Мгновением позже он убедился, что зрение не обмануло его.

– Вы не могли бы спуститься? Мне нужно поговорить с вами.

Гонсалес накинул на себя домашний халат, сбежал вниз и отворил суперинтенданту дверь.

– Помните, давеча ночью мы с вами говорили о Летеритте? – спросил Медоуз, когда Леон пригласил его в небольшую приемную.

Голос полицейского начальника прозвучал явно недружелюбно, и он пристально всматривался в Леона.

– Да, помню.

– Вы, случайно, никуда не выходили минувшей ночью?

– Нет. А почему вы спрашиваете об этом?

И вновь он удостоился подозрительного взгляда.

– Потому что в половину второго ночи Летеритт был убит, а его комната подверглась тщательному обыску.

Леон во все глаза уставился на суперинтенданта.

– Убит? А вы уже взяли убийцу? – спросил он наконец.

– Нет, но возьмем непременно. Констебль видел, как он спускался по водосточной трубе. Очевидно, он проник в комнату Летеритта через окно, и тогда полиция решила обыскать весь дом. Им пришлось выломать дверь в комнату Летеритта, которого они и обнаружили мертвым в постели. По мнению судмедэксперта, его ударили фомкой по голове, и, хотя в обычных условиях подобная травма не могла привести к смерти, при его состоянии здоровья этого оказалось более чем достаточно. Констебль попытался догнать взломщика, но тому удалось затеряться в одном из маленьких переулков, коими изобилует эта часть города. Позже его заметил полисмен на Флит-стрит, когда преступник сидел за рулем небольшого авто, номерной знак которого был заляпан грязью.

– Его опознали?

– Нет еще. Зато он оставил на окне три отпечатка пальцев, и, поскольку в таких делах он явно не новичок, это почти то же самое, что непосредственное опознание. К нам обратилась городская сыскная полиция, но мы ничем не смогли им помочь, разве что сообщили некоторые подробности относительно прошлой жизни Летеритта. Кстати, я отправил им и ваши отпечатки. Надеюсь, вы не возражаете.

Леон широко улыбнулся.

– Ничуть! – заявил он.

После ухода офицера полиции он поднялся наверх, чтобы поделиться новостями с двумя своими друзьями.

Однако самое поразительное известие поступило, когда они сидели за столом и завтракали. Прибыл Медоуз. Они увидели, как ко входу подъехало его авто, и Пуаккар отправился вниз, чтобы впустить его. Суперинтендант вошел в маленькую комнату, и с первого взгляда стало ясно, что его буквально распирает от возбуждения.

– Вот вам загадка, которую не сможете разгадать даже вы, джентльмены, – начал он. – Известно ли вам, что сегодня трагический день для Скотланд-Ярда и его системы опознания? Это означает полный крах метода, с таким трудом создававшегося…

– О чем вы говорите? – прервал его Манфред.

– О системе отпечатков пальцев, – ответил Медоуз, и Пуаккар, для которого метод идентификации преступников по отпечаткам пальцев был сродни божественному откровению, ахнул и с открытым ртом уставился на него. – Мы обнаружили двойника, – продолжал Медоуз. – Отпечатки на стекле, вне всякого сомнения, принадлежат Джо Бенталлу – но Джо Бенталл отбывает первую часть своего десятилетнего срока в тюрьме графства Уилфорд!

Повинуясь наитию, Манфред обернулся и взглянул на своего друга. Глаза Леона сверкали торжеством, а худощавое лицо расплылось в радостной улыбке.

– Человек, который пел в церкви! – негромко проговорил он. – Это самое замечательное дело, с коим мне когда-либо приходилось сталкиваться. А теперь присаживайтесь, мой дорогой Медоуз, и позавтракайте с нами! Нет-нет, присаживайтесь. Я хочу услышать о Бенталле. Можно ли мне увидеться с ним?

Медоуз во все глаза уставился на него.

– И какой в этом прок? Говорю вам, такого удара мы еще не получали. Более того, когда предъявили констеблю фотографию Бенталла, он опознал в нем человека, которого видел спускающимся по водосточной трубе! Я уже решил было, что Бенталл сбежал, и позвонил в тюрьму. Но нет, он там, сидит как миленький.

– Я могу увидеть Бенталла?

Медоуз заколебался.

– Да… Думаю, это можно устроить. Кажется, министр внутренних дел расположен к вам, не так ли?

Очевидно, так оно и было, поскольку в полдень Леон Гонсалес уже направлялся в тюрьму Уилфорд, причем, к полному своему удовлетворению, ехал он туда один.

Тюрьма Уилфорд представляла собой небольшое исправительное учреждение, где содержались осужденные на долгие сроки арестанты, демонстрирующие примерное поведение и обладающие навыками переплетного и печатного дела. В Великобритании существует несколько «ремесленных» тюрем: в Мейдстоуне сидят «печатники», в Шептоне – «красильщики», где заключенные могут найти применение своим прежним способностям.

Старший тюремный надзиратель, с которым у Леона состоялся обстоятельный разговор, сообщил ему, что Уилфорд вскоре должны закрыть, а отбывающих наказание – перевести в Мейдстоун. О грядущих переменах он говорил с нескрываемым сожалением.

– У нас полно славных парней – они не доставляют нам никаких неприятностей и потому сидят без хлопот. Вот уже много лет у нас не было ни единого случая нарушения дисциплины. Даже ночью здесь дежурит всего один офицер – что должно дать вам представление о том, как тут спокойно.

– И кто же дежурил прошлой ночью? – осведомился Леон.

Неожиданный вопрос явно выбил старшего тюремного надзирателя из колеи.

– Мистер Беннетт, – сказал он, – однако сегодня он занедужил, с ним приключилось разлитие желчи. Вот странно, что вы спросили: я только что навещал его. К нам поступил запрос насчет того заключенного, которого вы собрались допрашивать. Бедный старина Беннетт слег в постель с ужасной головной болью.

– Я могу повидать начальника тюрьмы? – спросил Леон.

Старший надзиратель покачал головой.

– Он отбыл в Дувр вместе с мисс Фолиан, своей дочерью. Она отправляется на континент.

– Мисс Гвенда Фолиан?

Старший надзиратель согласно кивнул, и Гонсалес задал новый вопрос:

– Это та самая леди, которая учится на доктора?

– Она уже выучилась на доктора, – многозначительно отозвался его собеседник. – Да вот, к примеру, когда Бенталл едва не отдал концы от сердечного приступа, она спасла ему жизнь – он работает в доме начальника и, по-моему, готов пожертвовать правой рукой за то, чтобы прислуживать молодой леди. У некоторых из этих парней – добрая душа!

Они стояли в главном тюремном корпусе. Леон окинул взглядом мрачную галерею стальных балкончиков и крошечных смотровых окошек.

– Полагаю, именно здесь сидит ночной надзиратель? – поинтересовался он, кладя ладонь на высокий стол, рядом с которым они остановились, – а эта дверь ведет…

– На половину начальника тюрьмы.

– И, полагаю, мисс Гвенда частенько пользуется ею, дабы угостить ночного дежурного чашечкой кофе с сэндвичем? – беззаботно добавил Леон.

Но старший надзиратель увильнул от прямого ответа.

– Это было бы нарушением распорядка, – заявил он. – Итак, вы хотели повидать Бенталла?

Но Леон покачал головой и негромко ответил:

– Не думаю.

– Где такой мерзавец, как Летеритт, мог петь в церкви на Рождество? – задал вопрос Леон своим компаньонам, посвящая их в подробности этого дела. – В одном-единственном месте – в тюрьме. Отсюда вытекает, что наша мисс Браун в ней бывала: начальник тюрьмы с семейством непременно должен посещать церковь. Летеритт «не остался у них» – срок его заключения близился к концу, и его должны были отправить в Уилфорд, чтобы потом освободить. Бедняга Медоуз! Вся его вера в отпечатки пальцев рухнула, поскольку освобожденный арестант сдержал слово и отправился добывать письма, с которыми оплошал я, пока одурманенный мистер Беннетт спал за своим столом, а вместо него тюрьму охраняла мисс Гвенда Фолиан!

10. Леди из Бразилии

Полет начался под проливным дождем и продолжился в тумане. Затем над сушей началась болтанка, ставшая нелегким испытанием для пассажиров, страдавших от воздушной болезни. Достигнув Ла-Манша, пилот снизился почти до двух сотен футов.

А потом в салон вышел стюард и заорал, перекрикивая рев двигателей:

– Мы приземляемся в Лимпне… в Лондоне густой туман… в столицу вас доставят дилижансами…

Манфред подался вперед, к леди, что сидела по другую сторону узкого прохода.

– Вам повезло, – сказал он, понизив голос, чтобы его не услышал кто-то еще.

Достопочтенная миссис Пиверси, поднеся лорнет к глазам, хладнокровно уставилась на него.

– Прошу прощения?

Вскоре они совершили безупречную посадку и, спускаясь по трапу пассажирского самолета из Парижа, Манфред предложил руку очаровательной леди, дабы помочь ей сойти на землю.

– Вы говорили что-то насчет…

Стройная, симпатичная дама смотрела на него с нескрываемой холодностью и дерзким высокомерием.

– Я говорил, вам повезло в том, что мы приземлились именно здесь, – сказал Манфред. – Вас зовут Кэйтлин Зилинг, но вы больше известны под именем Кларо Мэй, и в Лондоне вас поджидают два детектива, чтобы допросить по поводу жемчужного ожерелья, пропавшего в столице три месяца назад. Так уж вышло, что я очень хорошо понимаю французский и собственными ушами слышал, как двое джентльменов из Сюрте обсуждали ваше будущее перед самым нашим вылетом из Ле-Бурже.

Взгляд женщины утратил изрядную долю высокомерия, зато теперь в нем прибавилось беззаботности. Очевидно, пристальное внимание мужчины, сообщившего ей столь тревожную информацию, не оставило у нее сомнений в его добрых намерениях.

– Благодарю вас, – легкомысленно отозвалась она, – но я ничуть не обеспокоена. Судя по всему, вы имели в виду Фенникера и Эдмондса. Я отправлю им каблограмму и назначу встречу в своем отеле. Хотя вы нисколько не похожи на шпика, но, очевидно, все-таки являетесь таковым?

– Не совсем, – улыбнулся Манфред.

Она как-то странно покосилась на него.

– Для копа вы и впрямь выглядите чересчур честным. Со мной все будет в порядке, но тем не менее позвольте поблагодарить вас еще раз.

Ему явно давали понять, что разговор окончен, и все же Манфред не собирался отступать.

– Если вы столкнетесь с неприятностями, я был бы рад вашему звонку. – Он протянул женщине свою визитную карточку, на которую она даже не взглянула. – А если вы задаетесь вопросом, чем вызван мой интерес, то я всего лишь хочу сообщить вам, что около года назад мой очень близкий друг непременно погиб бы от рук банды Фуре, застигшей его врасплох на Монмартре, однако вы весьма кстати пришли ему на помощь.

Теперь уже, вздрогнув от изумления, она скользнула взглядом по визитке и переменилась в лице.

– Вот как! – промолвила, явно испытывая неловкость. – Я и подумать не могла, что вы один из них… «Четверых Благочестивых». При одной лишь мысли о вас, джентльмены, у меня кровь стынет в жилах! Леон как-там-его… итальянец, кажется…

– Гонсалес, – договорил за нее Манфред, и она кивнула.

– Точно!

Теперь дама смотрела на него уже с явным интересом.

– Честное слово, с жемчугами не будет никаких проблем. Что до вашего приятеля, то это он спас меня. Он бы не стал вмешиваться в бандитские разборки, но специально вышел из кабаре помочь мне.

– Где вы остановитесь в Лондоне?

Она назвала ему адрес, и в эту минуту к ним подошел таможенник, так что разговор прервался сам собой. Больше Манфред ее не видел – в закрытом экипаже, на котором он ехал в Лондон, ее не было.

По правде говоря, Манфред не горел желанием встретиться с ней вновь. Любопытство и стремление оказать поддержку той, что в свое время очень посодействовала Гонсалесу – в тот момент его славный друг провел блестящую операцию по разоблачению сети фальшивомонетчиков в Лионе, – вот что подтолкнуло его к этому мимолетному разговору.

Манфред не сочувствовал преступникам и не презирал их. Он знал: Мэй – международная мошенница, причем крупного масштаба, и его вполне устраивала мысль, что за ней надежно присмотрит английская полиция.

Но уже по пути в Лондон он пожалел о том, что не расспросил ее хорошенько насчет Гэрри, хотя они, скорее всего, даже не встречались.

Джордж Манфред, по всеобщему мнению, главное действующее лицо и вдохновитель организации, известной под именем «Четверо Благочестивых», за свою жизнь удалил из организма общества двадцать три социальные язвы.

Война даровала ему с коллегами помилование за все правонарушения, известные и предполагаемые. Но в обмен на прощение власти взяли с него клятву блюсти дух и букву закона, которой он не только свято придерживался сам, но и требовал этого от своих компаньонов. И лишь однажды Джордж пожалел о том, что заключил подобное соглашение, это случилось именно тогда, когда в его поле зрения оказался Гэрри Лексфилд.

Гэрри жил по другую сторону закона. Ему было около тридцати лет, он был высоким, с честным, открытым лицом и довольно привлекательной внешностью. Женщины считали его обаятельным, хотя обходился он с ними безжалостно; милые, приятные люди приглашали его в свои дома – он даже дорос до совета директоров одной хорошо известной компании из Вест-Энда.

Первое столкновение Манфреда с Гэрри произошло из-за совершеннейшего пустяка. Мистер Лексфилд оказался вовлеченным в жаркий спор на углу Керзон-стрит, где у него была квартира. Возвращаясь как-то поздним вечером домой, Джордж приметил мужчину и женщину, которые разговаривали между собой, причем мужчина яростно жестикулировал и почти кричал, а женщина испуганно возражала ему. Он прошел мимо, думая о том, что это одна из тех ссор, в которые здравомыслящему человеку лучше не вмешиваться, как вдруг услышал звук удара и слабый вскрик. Обернувшись, он увидел, что женщина согнулась и вцепилась обеими руками в ограждение. Быстро вернувшись назад, Джордж спросил:

– Вы ударили женщину?

– Не твое собачье дело…

Манфред сбил его с ног и перекинул через ограждение в воду. А когда оглянулся, понял, что женщина исчезла.

– Я ведь мог убить его, – покаянно сообщил Джордж, но раскаяние Манфреда показалось чрезмерным даже Леону Гонсалесу.

– Но вы же этого не сделали… Что все-таки произошло?

– Когда я увидел, как он поднимается на ноги, и понял, что ничего не сломал ему, то бросился бежать, – признался Манфред. – Пожалуй, мне все-таки надо сдерживать подобные порывы. Наверное, приближающаяся старость помутила мой рассудок.

Если Пуаккар считался знатоком грязного мира организованной преступности, то Манфред слыл живой энциклопедией относительно того, что касалось аферистов и мошенников высшей пробы. Но по какой-то причине он не знал мистера Лексфилда. Наведя справки, Леон просветил своего друга на его счет.

– Лексфилда вышвырнули вон из Индии и Австралии. В Новой Зеландии он всего лишь «объявлен в розыск», если вздумает туда вернуться. Он специализируется на двоеженстве в семьях, которые слишком влиятельны, чтобы позволить себе оказаться замешанными в скандале. Лондонским аферистам известен только по слухам. У него есть настоящая жена, последовавшая за ним в Лондон, и, скорее всего, именно она стала причиной его появления здесь.

Мистер Гэрри Лексфилд сорвал королевский куш, ему сопутствовала удача, поскольку совершенно незаметно и под чужим именем он взошел на борт «Монровии» в Сиднее. Он обладал обаянием и привлекательностью, которые на три четверти обеспечивают успех любого жулика. И уж, во всяком случае, именно обаяние помогло ему выманить три тысячи фунтов из карманов двух состоятельных австралийских землевладельцев, кроме того, привлекло к нему дочь одного из них, как оказалось впоследствии, выдававшего себя за другого. Внешность обманчива.

На сушу Гэрри сошел уже помолвленным: к счастью для всех заинтересованных лиц, его будущая супруга слегла в день прибытия с прозаическим приступом аппендицита. Однако прежде чем она покинула частную лечебницу, он выяснил, что грубовато-добродушный богатый скотовод, ее отец, не только не является миллионером, но и пребывает в крайне стесненных финансовых обстоятельствах.

Между тем удача по-прежнему сопутствовала Лексфилду: визит в Монте-Карло принес ему очередное маленькое состояние, которое, впрочем, он не выиграл за карточным столом. Здесь он встретил и обольстил Эльзу Монарти, воспитанницу католической женской школы при монастыре, однако, она и сама была не прочь соблазниться. Сестра, единственная ее родственница, отправила девушку в Сан-Ремо – по случайному совпадению, та тоже поправляла здоровье после недуга. И, оказавшись за пределами благочестивого заведения, она встретила симпатичного мистера Лексфилда – которого тогда звали совсем не так – в огромном вестибюле ночного клуба. Ей нужен был входной билет, поэтому галантный Гэрри со всей душой пришел ей на помощь. Она рассказала ему о своей сестре, управляющей и совладелице крупной дамской швейной мастерской на Рю де ля Пэ. Ответив доверием на доверие, Гэрри поведал ей о своих богатых и титулованных родителях, вслед за чем описал собственную жизнь, тоже выглядевшую волшебной.

Когда он вернулся в Лондон один, то обнаружил, что его весьма назойливо и некстати преследует особа, которая единственная в мире имела право носить его фамилию – Джексон, – упрямая, пусть и привлекательная женщина, не питавшая к нему особой привязанности, но горевшая желанием ради двух его брошенных на произвол судьбы детей вернуть хотя бы часть состояния, благополучно промотанного им.

Причем свое упрямство она продемонстрировала ему в тот момент, как он, если бы не свойственная ему мелочность натуры, уже готов был заплатить ей деньги, лишь бы только избавиться от нее.

Это случилось через неделю после шокирующего случая, когда Лексфилд понял, что его бесцеремонно швырнули через довольно-таки высокое ограждение прямо на благословенное мелководье, и он все еще хромал, в то время как Леон Гонсалес, приступивший к расследованию дела Гэрри, принес домой полное описание множества его злодеяний.

– Если бы я знал об этом заранее, то зашвырнул бы его на глубину, – с сожалением высказался Манфред. – Однако странность заключается в том, что, стоило мне поднять его в воздух – такой фокус вам по-прежнему недоступен, Леон, – как я вдруг ощутил заразную тлетворность этого типа. Нам придется приглядывать за мистером Гэрри Лексфилдом, и отнюдь не из дружеского расположения. Где он остановился?

– У него роскошные апартаменты на Джермин-стрит, – ответил Леон. – Прежде чем вы заявите, что в этом районе не может быть роскошных апартаментов, я хотел бы заметить – они лишь кажутся таковыми. Этот джентльмен настолько меня заинтриговал, что я завернул в Ярд и поболтал с Медоузом. Тому известно о нем все, но вот уликами, такими, чтобы предъявить их суду, он не располагает. У этого малого куча денег – у него счета в Лондонском и «Южном» банках, а сегодня днем он приобрел себе авто.

Манфред задумчиво кивнул.

– Очень нехороший человек, – сказал он. – Есть ли возможность разыскать его супругу? Полагаю, та несчастная леди, которая была с ним…

– Она проживает на Литтл-Тичфилд-стрит и называет себя миссис Джексон, так что, скорее всего, нашего друга зовут именно так. Во всяком случае, Медоуз в этом уверен.

Мистер Гэрри Лексфилд был слишком умным человеком, чтобы не понимать, что находится под наблюдением; между тем совершаемые им проступки практически исключали возможность изобличения. Его приятные манеры и авто, плюс тщательно подстроенный инцидент с собственным яликом на одном из верхних притоков Темзы обеспечили Лексфилду вступление и почетное членство в одном очень эксклюзивном речном клубе; а отсюда уже оставался всего шаг до гостиных тех домов, которые при иных обстоятельствах были бы ему недоступны.

Он выгодно провел месяц, познакомив двух состоятельных биржевых маклеров с австралийским покером, в котором ему решительно не везло на протяжении пяти вечеров подряд, так что он проиграл шестьсот фунтов своим гостям, и они чувствовали вину перед ним. Но, как оказалось, в извинениях решительно не было нужды: на шестой и седьмой дни, сколь бы невероятным это ни представлялось, Лексфилд положил себе в карман бóльшую часть из пяти тысяч фунтов и оставил своих хозяев под впечатлением, будто крайне сожалеет о том, что поспособствовал их проигрышу.

– Очень интересно, – заметил Манфред, когда ему сообщили об этом.

Но как-то вечером, ужиная в отеле «Ритц-Карлтон» с одним молодым человеком, знакомства с которым Гэрри добивался, он увидел шанс всей своей жизни.

– Вы знаете ее? – негромко спросил Лексфилд у своего спутника.

– Эту леди? О да, еще бы! Я знаком с ней уже несколько лет. Она останавливалась с моими родителями в Сомерсете – ее зовут мадам Веласкес. Она вдова ужасно богатого типа из Бразилии.

Мистер Лексфилд вновь окинул оценивающим взором смуглую красавицу, сидевшую за соседним столиком. Пожалуй, драгоценностей на ней все-таки было слишком много, чтобы потрафить его утонченному вкусу. Бандаж из бриллиантовых браслетов облегал ее руку от кисти до локтя; огромный изумруд переливался в окружении бриллиантов у нее на груди. Одета она была безукоризненно и держалась с царственным величием.

– Она невероятно богата, – продолжал без умолку болтать его информатор. – Мой полковник, знающий ее куда лучше меня, говорил мне, что супруг оставил ей шесть миллионов фунтов – люди не должны владеть столь сумасшедшими деньгами.

Это и впрямь было безнравственно, подумал Гэрри Лексфилд, что у кого-то имеются в наличии такие деньги, от которых он не может «урвать» свою долю.

– Я бы хотел познакомиться с ней, – сказал он, и минутой позже представление состоялось, так что перед лицом куда более заманчивой добычи Гэрри позабыл о своем намерении пощипать тем вечером молодого гвардейца.

Он обнаружил, что она исключительно привлекательная особа. Ее английский, хотя и не совсем правильный, был весьма недурен. Казалось, она тоже рада знакомству с ним. Он потанцевал с ней дюжину раз, затем испросил разрешения нанести ей визит утром. Увы, она сообщила, что уезжает в собственное сельское поместье в Ситон-Деверел.

– Вот странность, – заметил он, одарив ее своей самой ослепительной улыбкой. – В ближайшую субботу я как раз буду проезжать Ситон-Деверел.

К его радости, она проглотила наживку.

В субботний полдень авто Гарри помчалось по длинной подъездной аллее к Ханфорд-Хаусу.

Неделей позже Леон принес сногсшибательные известия.

– Этот малый обручился с богатой южноамериканской вдовой, Джордж. Дело зашло слишком далеко. Давайте устроим оргию беззакония – похитим мерзавца и посадим его на корабль, перевозящий скот. Я знаю одного типа на Ист-Индиа-Док-роуд, который провернет это дельце всего за пятьдесят фунтов.

Но Манфред лишь покачал головой.

– Я намерен повидаться с Медоузом, – сказал он. – У меня есть одна идея насчет того, как нам прижать этого господина.

Мистер Гэрри Лексфилд отнюдь не пребывал на седьмом небе от радости, на которое предположительно возносятся все счастливые влюбленные; но он был чрезвычайно доволен собой, глядя, как заканчивают сервировать для предстоящей трапезы обеденный стол в его квартире.

Мадам Веласкес с трудом поддалась на уговоры, проявила необычайную подозрительность и даже потребовала познакомить ее с его родителями, те, однако, весьма удачно отбыли осмотреть свои огромные поместья в Канаде.

– Я делаю весьма серьезный шаг, Гэрри, дорогой, – заявила она, с сомнением покачивая своей очаровательной головкой. – Разумеется, я очень сильно люблю тебя, но при этом ужасно боюсь мужчин, коим нужны одни только деньги, а вовсе не любовь.

– Дорогая, я не нуждаюсь в деньгах! – пылко вскричал он. – Я уже показывал тебе свою расчетную книжку: в банке у меня лежит девять тысяч фунтов наличными, а кроме того, я владею поместьями.

Но она лишь небрежно махнула рукой. Мадам была обладательницей весьма своеобразного темперамента, и ее расположение духа менялось буквально ежечасно.

К его вящей досаде, она явилась на ужин в сопровождении дуэньи – девушки, не знавшей по-английски ни слова. Однако мистер Лексфилд был очень терпеливым мужчиной и потому сумел скрыть свой гнев.

Между тем она сообщила ему такие новости, которые заставили его позабыть о присутствии дуэньи. Когда они потягивали кофе в его чересчур пышной маленькой гостиной, она сказала ему:

– Сегодня я встретила очень милого мужчину. Он пришел в мой дом в деревне.

– Он оказался не только мил, но и удачлив, – улыбнулся Гэрри, на самом деле вовсе не чувствовавший себя таким уж счастливчиком.

– И он говорил о тебе, – улыбнулась она в ответ.

Гэрри Лексфилд моментально насторожился. Никто в Англии не знал его настолько хорошо, чтобы сделать предметом обсуждения. А если все-таки знал, обсуждение это шло явно не в его пользу.

– И кто же это был? – осведомился он.

– Сей джентльмен изъяснялся на прекрасном испанском, а его улыбка была само очарование! И он наговорил мне столько забавных вещей, что я все время смеялась.

– Бразилец? – продолжал допытываться он.

Мадам Веласкес покачала головой.

– В Бразилии мы говорим по-португальски, – возразила она. – Нет, сеньор Гонсалес…

– Гонсалес? – быстро переспросил Лексфилд. – Уж не Леон ли Гонсалес? Один из этих свине… «Троих Благочестивых»?

Она выразительно приподняла брови.

– Так ты их знаешь?

В ответ он рассмеялся.

– Я слышал о них. Мерзавцы, которых следовало бы давным-давно повесить. Они – убийцы и воры. И у них достало наглости нанести тебе визит! Полагаю, он наговорил обо мне всяких гадостей? Правда же заключается в том, что вот уже много лет я остаюсь их врагом…

И он поведал ей выдуманную историю о своем первом столкновении с троицей, а она внимательно выслушала его.

– Как интересно, – наконец обронила мадам. – Нет, они всего лишь сказали, что ты – плохой человек, тебе нужны мои деньги и что у тебя дурная – какое же слово они употребили? – репутация. Знаешь, я очень сильно рассердилась, особенно когда они сказали мне, что у тебя есть жена, чему я, конечно же, не поверила, потому что ты не стал бы меня обманывать. Завтра он придет снова, этот сеньор Гонсалес, – я и вправду позабавилась благодаря ему, когда перестала злиться. Ты пригласишь меня на обед, чтобы я рассказала тебе, о чем он со мной говорил, да?

Гэрри был раздосадован, мало того – сильно встревожился. Он смог легко вычислить и распознать человека, предпринявшего в отношении него столь сокрушительные действия; и, убедившись в своей правоте, Лексфилд решил, что станет впредь десятой дорогой обходить тех, кто жил под знаком серебряного треугольника. У него достало здравого смысла сообразить – было бы верхом неблагоразумия настраивать их против себя, и он искренне надеялся, что они проявили куда меньше усердия в слежке за ним, чем он – в установлении их личностей.

Гарри сменил тему и, несмотря на присутствие свидетельницы, превратился в самого пылкого и нежного возлюбленного, пустив в ход все свое искусство обольщения. Перед ним маячил приз, превосходивший его самые смелые мечты.

Его ближайшей задачей стали двадцать тысяч фунтов, доставшиеся леди в виде дивидендов. Мадам Веласкес уже продемонстрировала ему свою полную беспомощность в денежных вопросах, хотя он и подозревал, что она достаточно умна и проницательна. О финансовом рынке Гэрри Лексфилд мог рассуждать долго, пространно и со знанием дела. Это был его конек; в то же время, именно с ним и были связаны все его постоянные неудачи. Не родился еще тот вор, который не испытывал бы гордости по поводу своей проницательности и ловкости в денежных вопросах, вот и Гэрри в своей пока еще недолгой, но уже бесчестной жизни время от времени выходил на рынок с катастрофическими для себя последствиями.

Он проводил мадам и ее молчаливую спутницу до авто и вернулся к себе, после чего в тиши и уединении собственной квартиры хорошенько обдумал новую грозную опасность – интерес, проявляемый «Тремя Благочестивыми» к его деятельности.

Встал он, по обыкновению, поздно и все еще пребывал в пижаме, когда зазвонил телефон. Голос привратника уведомил его о том, что для него поступил междугородный звонок, в данный момент это означало восхитительную Веласкес.

– Я только что встречалась с Гонсалесом, – раздался в трубке ее взволнованный голос. – Он явился, когда я еще завтракала. По его словам, завтра тебя арестуют из-за чего-то, что ты натворил в Австралии. Кроме того, сегодня он подаст запрос на блокировку операций с твоими деньгами, которые ты хранишь в банке.

– Он хочет заблокировать мой счет? – быстро спросил Гэрри. – Ты уверена?

– Безусловно, уверена! Они отправятся к судье домой и получат у него ордер. Следует ли мне приезжать на ланч?

– Разумеется, к часу пополудни, – быстро ответил он и взглянул на маленькие часы на каминной полке: они показывали половину двенадцатого. – Насчет твоих инвестиций: думаю, я смогу уладить вопрос с ними уже сегодня. Захвати с собой чековую книжку.

Ему не терпелось закончить разговор, и в конце концов он довольно грубо оборвал его, с размаху швырнул трубку на рычаги и, чуть ли не бегом ворвавшись в спальню, принялся одеваться.

Его банк находился на Флит-стрит, дорога туда показалась ему бесконечной. К тому же Флит-стрит соседствовала с Домом правосудия, а это вряд ли могло согревать ему душу. Как знать, ведь приказ судьи, вынесенный вне судебного заседания, уже мог вступить в законную силу.

Просунув чек под латунной решеткой кассового окошка, Гэрри затаил дыхание, глядя, как полоска бумаги была передана бухгалтеру для подтверждения. После чего, к его невероятному облегчению, кассир выдвинул ящик стола, достал оттуда пачку банкнот и отсчитал сумму, выписанную на чеке.

– До превышения кредита у вас осталось всего несколько фунтов, мистер Лексфилд, – сказал он.

– Знаю, – отозвался Гэрри. – После обеда я намерен депонировать довольно большой чек, и потому прошу вас озаботиться специальным разрешением.

И только тут он сообразил, что к этому времени уже наверняка начнет действовать приказ судьи. Ему придется найти другой способ депонировать чек мадам Веласкес.

Но испытанное им облегчение оказалось настолько велико, что Гэрри даже не мог изъясняться связно. Имея при себе немногим менее девяти тысяч фунтов, он поспешил обратно на Джермин-стрит, куда и прибыл одновременно с мадам Веласкес.

– Какой он смешной, этот кабальеро! – проговорила она со своим неподражаемым акцентом. – Я едва удержалась, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Подумать только, он сказал мне, что завтра тебя здесь уже не будет! Вот ведь глупость, не правда ли?

– Это шантаж, – беззаботно заявил в ответ Гэрри. – Можешь выбросить этого Гонсалеса из головы. Я только что заявил на него в Скотланд-Ярд. А теперь давай поговорим об акциях…

Они вынуждены были подождать десять минут, прежде чем им подали ланч, и это время провели в жарких препирательствах. Она принесла с собой чековую книжку, но при том побаивалась собственной смелости. Не исключено, подумал он, что визит Гонсалеса и впрямь пробудил в ней подозрения. Она оказалась не готова вложить сразу все свои двадцать тысяч фунтов. Он предъявил ей все бумаги и балансовые ведомости, что собирался продемонстрировать еще давеча, и растолковал – а уж в этом он был большой мастер, – на чем зиждется надежное финансовое положение компании, одной из самых солидных в Южной Африке, в которую предлагал ей вложить деньги.

– Эти акции, – внушительно изрек он, – в течение следующих двадцати четырех часов поднимутся в цене, по меньшей мере на десять процентов. Я придержал для тебя партию, но к обеду должен их выкупить. Мое предложение заключается в следующем: сразу же после ланча ты выписываешь на мое имя открытый чек; я же покупаю акции и перевожу их на тебя.

– Но почему я не могу купить их сама? – с самым невинным видом поинтересовалась она.

– Потому что это вопрос приватных договоренностей, – терпеливо объяснил ей Гэрри. – Сэр Джон разрешил мне приобрести партию в качестве большого личного одолжения.

К радости Лексфилда, она приняла его заверения и даже выписала чек на 12 с половиной тысяч фунтов прямо за обеденным столом, и у него едва достало терпения, чтобы досидеть до конца ланча.

Владельцы меблированных комнат, в которых он ненадолго поселился, не баловали своих постояльцев большим разнообразием блюд, но недолгое ожидание перед тем, как им подали десерт, превратилось для него в настоящую пытку. Она еще раз подняла вопрос о своих инвестициях, очевидно, обуреваемая сомнениями, и вновь напомнила о Гонсалесе и его предостережениях.

– Быть может, мне лучше подождать еще один день… а?

– Моя дорогая девочка, это было бы крайне глупо! – воскликнул Гэрри. – Мне начинает казаться, что тот тип всерьез напугал тебя сегодня утром! Однако я заставлю его пожалеть об этом!

Он сделал вид, будто собирается встать из-за стола, но мадам удержала его.

– Прошу тебя, не торопись, – взмолилась она, и он с большой неохотой подчинился.

Банк закрывался только в три часа; у него еще будет время, чтобы доехать до Дувра на авто и успеть на пароход, отплывающий в пять.

Но банк располагался в Сити, и потому ему нужно иметь хотя бы небольшой запас времени. Он, извинившись, отлучился ненадолго, разыскал камердинера, которого нанял ради такого случая, и оставил тому несколько простых указаний, требующих, правда, незамедлительного исполнения. Вернувшись, Гэрри обнаружил, что мадам Веласкес изучает балансовую ведомость.

– Наверное, я глупа, потому что ничего не понимаю в этих вопросах, – сказала она, внезапно подняв голову. – Что это было? – спросила, когда внизу громко хлопнула дверь.

– Это мой камердинер; я отправил его с пустяковым поручением.

Она нервно рассмеялась.

– Я, что называется, сижу как на иголках, – сказала она и передала ему чашечку кофе. – А теперь, Гэрри, дорогой, расскажи мне еще раз, что значит «экс-дивиденд».

Он подробно объяснил суть этого термина, и мадам Веласкес слушала с чрезвычайным вниманием. Она все так же пристально смотрела на мужчину, когда его вдруг охватило тревожное волнение, за которым последовал приступ удушья, и он даже попробовал вскочить на ноги, но тут же рухнул обратно на стул и беспомощно скатился на пол. Мадам Веласкес взяла его полупустую чашечку кофе, не спеша отнесла ее на кухню и вылила содержимое в раковину. Отправив камердинера по делам, он избавил ее от больших хлопот.

Перевернув бесчувственного мужчину на спину, женщина со знанием дела обыскала его и наконец обнаружила пухлый конверт, в который Гэрри вложил собственные банкноты.

Тут с улицы постучали. Без малейших колебаний она вышла из комнаты и отворила входную дверь. На пороге стоял тот самый молодой гвардеец, который столь любезно представил ей мистера Лексфилда.

– Все в порядке, слуга ушел, – сказала она. – Вот твои две сотни, Тони, и большое тебе спасибо.

Тони ответил ей широкой улыбкой.

– У меня зуб на него, потому что он принял меня за олуха. Эти австралийские мошенники…

– Сейчас не лучшее время для болтовни; ступай, – резко оборвала она его.

Вернувшись в столовую, леди сняла с Гэрри воротничок и галстук и, подложив ему под голову подушку, распахнула окно. Минут через двадцать он должен прийти в себя, а к этому времени наверняка вернется и его камердинер.

Она нашла чек, который выписала ему, сожгла его в пустом камине и, в последний раз оглядевшись по сторонам, была такова.

У здания аэропорта ее поджидал высокий мужчина. Она увидела, как он жестом показал водителю такси остановиться.

– Я получил ваше послание, – язвительно сообщил ей Манфред. – Надеюсь, охота была удачной? Я должен вам пять сотен фунтов.

Женщина, смеясь, покачала головой. Она по-прежнему оставалась смуглой, прелестной бразильянкой – пройдет еще несколько недель, прежде чем смоется искусственный загар.

– Нет, благодарю вас, мистер Манфред. Я занималась любимым делом, за которое мне же еще и заплатили. А меблированный домик, что сняла в деревне, обошелся мне не слишком дорого… ну, хорошо, будь по-вашему. – Она приняла у него банкноты, которые он протягивал ей, и спрятала их в сумочку, одним глазком поглядывая на ожидающий самолет. – Видите ли, мистер Манфред, Гэрри – мой старый знакомый, пусть и заочно. Я ведь действительно отправила свою сестру в Монте-Карло поправить здоровье. Она тоже нашла его.

Манфред понял все. Он подождал, пока самолет поднялся в небо и растаял в дымке вдали, а затем поехал на Керзон-стрит с чувством глубокого удовлетворения.

В вечерних газетах не было ни строчки об ограблении на Джермин-стрит, что, впрочем, вполне понятно. У мистера Гэрри Лексфилда тоже имелось чувство собственного достоинства.

11. Машинистка, которая видела то, чего не видят другие

Примерно раз в шесть месяцев Раймонд Пуаккар терял покой и начинал рыться по углам дома, открывая коробки и сундуки со сданными в архив делами, либо листал старые подшивки. За несколько дней до примечательного инцидента, получившего название «убийство на Керзон-стрит», он появился в столовой с кипой старых бумаг, которые водрузил на ту часть стола, что еще не была накрыта к обеду.

Леон Гонсалес поднял голову и застонал.

Джордж Манфред даже не улыбнулся, хотя в душе покатывался со смеху.

– Очень жаль, что я доставляю вам столько огорчений, мои дорогие друзья, – извиняющимся тоном заявил Пуаккар, – но эти бумаги необходимо привести в порядок. Я нашел пачку писем, написанных еще пять лет назад и относящихся ко времени начала деятельности нашего агентства.

– Сожгите их, – посоветовал Леон, уткнувшись в свою книгу. – Они ведь вам больше никогда не пригодятся!

Но Пуаккар ничего не ответил. Он с истым рвением перебирал один документ за другим, прочитывая их так, как это делают близорукие люди, и откладывал в сторону. Одна стопка уменьшалась, зато другая, соответственно, росла.

– Полагаю, когда вы закончите, то вернете их на прежнее место? – осведомился Леон.

Пуаккар не ответил. Он читал письмо.

– Какое странное послание. Что-то я не припомню, чтобы видел его раньше, – сказал он.

– О чем же оно, Раймонд? – полюбопытствовал Джордж Манфред.

Пуаккар прочел:

– «…Кому: “Серебряному Треугольнику”. Лично. В собственные руки.

Джентльмены!

Ваши имена упоминались в связи с одним обстоятельством в том смысле, что вы надежные агенты, которым можно поручить дело сугубо конфиденциального свойства. Я был бы рад, если бы вы навели справки и выяснили для меня перспективы нефтяной компании “Персиан Ойл Филдз”; а также провели пИреговоры по поводу продажи принадлежащих мне 967 акций. Я не желаю обращаться к обычному биржевому маклеру из-за того, что в этой прАфессии слишком много акул. Кроме того, не могли бы вы подсказать мне, где можно продать акции компании “Окама Бискуит” (американские)? Прошу вас уведомить меня об этом.

Искренне ваш,

Дж. Рок».

– Припоминаю это письмо, – тут же заявил Леон. – Автор пишет «переговоры» через «и», а «профессии» – через «а». Разве вы забыли, Джордж, я еще предположил, что этот малый украл несколько акций и с нашей помощью хочет избавиться от ворованных активов?

Манфред согласно кивнул.

– Рок… – негромко проговорил Леон. – Нет, мне не доводилось встречать мистера Рока. Он ведь написал нам из Мельбурна, не так ли, и оставил номер почтового ящика и телеграфный адрес? Получены ли были нами от него еще какие-либо известия? Думаю, нет.

Никто из троих не смог вспомнить дальнейшие детали этого вопроса: письмо пришло вместе с остальными и отправилось в архив, где могло бы и далее пребывать в забвении, если бы не поразительная память Леона на числа и орфографические ошибки.

Но вдруг однажды ночью Керзон-стрит огласила заливистая трель полицейского свистка. Гонсалес, спавший в передней части дома, сквозь сон услышал шум и еще до того, как окончательно проснулся, уже стоял у открытого окна. Вновь зазвучал свисток, и до слуха Леона донесся топот. По тротуару со всех ног бежала какая-то девушка. Промчавшись мимо дома, она остановилась, вернулась назад и вновь замерла на месте.

Перепрыгивая через две ступеньки, Леон сбежал вниз, отомкнул входную дверь и распахнул ее настежь. Беглянка стояла прямо перед ним.

– Сюда, скорее! – сказал он.

Она колебалась лишь мгновение и, шагнув в дверной проем спиной вперед, застыла в ожидании. Леон схватил ее за руку и потащил дальше по коридору.

– Вы не должны бояться меня или моих друзей, – предупредил он.

Но тут Гонсалес почувствовал, как девичья рука, которую он держал, напряглась в попытке освободиться.

– Отпустите меня, пожалуйста, я не хочу оставаться здесь!

Леон привел ее в заднюю комнату и включил свет.

– Вы увидели, что навстречу бежит полицейский, и вернулись, – в своей негромкой задушевной манере сказал он. – Присядьте и отдохните, на вас лица нет!

– Я невиновна, – дрожащим голосом начала было она.

Он потрепал ее по плечу.

– Разумеется, невиновны. А вот я, напротив, кругом виноват, потому что виновны вы или нет, помогаю беглянке скрыться от правосудия.

Она была очень молода – в сущности, совсем еще дитя. Бледное, осунувшееся личико выглядело весьма мило. Одета она была хорошо, хотя и недорого, и Леону бросилась в глаза одна необычная вещь – на пальце у нее сверкало изумрудное кольцо, стоившее, если камень был настоящим, несколько сотен фунтов. Он посмотрел на часы. Начало третьего ночи. И тут до них донесся звук тяжелых торопливых шагов.

– Кто-нибудь видел, как я вошла сюда? – испуганно спросила она.

– Поблизости никого не было. Но что все-таки произошло?

Ощущение опасности и страх держали ее в постоянном напряжении, не давая расслабиться ни на миг, но сейчас наконец последовала реакция: девушку начала бить дрожь. У нее затряслись плечи, руки, все тело. Она беззвучно заплакала, скривив губы, и на некоторое время даже лишилась способности говорить. Леон налил в стакан воды и подал ей; зубы незнакомки отбивали дробь. Если его товарищи и услышали что-либо, то сойти вниз никто из них не пожелал. Любопытство же самого Леона Гонсалеса давно уже стало притчей во языцех. Любая полночная ссора заставляла его немедленно вскакивать с постели и как магнитом влекла к себе, на улицу.

Спустя некоторое время девушка успокоилась настолько, что смогла поведать ему свою историю, причем оказалась она совсем не такой, какую он ожидал.

– Меня зовут Фаррер, Эйлин Фаррер. Я машинистка, прикрепленная к «Ночному машинописному бюро» мисс Льюли. Обычно на дежурстве остаются две девушки и одна из нас назначается старшей; но сегодня мисс Леа ушла домой пораньше. Мы, хотя и называем себя ночным бюро, закрываемся около часа пополуночи. Большей частью наша работа связана с театром. Например, после премьеры в сценарий необходимо внести изменения, или иногда за ужином заключаются новые контракты – и мы готовим их черновые варианты. В другое время это означает ведение самой обычной переписки. Я знакома с управляющими всех крупных заведений в округе и часто прихожу к ним в контору поздно вечером, чтобы выполнить необходимую работу. Разумеется, мы никогда не отправляемся к незнакомым людям, а в конторе нас обычно сопровождает носильщик, который одновременно исполняет обязанности и посыльного, он же следит, чтобы нам не докучали. И вот в двенадцать часов мне позвонил мистер Граслей из «Орфеума» и попросил меня напечатать для него два письма. Он прислал за мной авто, и я поехала к нему на квартиру на Керзон-стрит. Нам не разрешается бывать в частных домах клиентов, но я знала, что мистер Граслей относится к числу тех, с кем мы работаем постоянно, хотя до этого ни разу не видела его…

А вот Леон Гонсалес частенько видел ярко-желтое авто мистера Граслея. Этот импозантный директор театра проживал в эксклюзивных апартаментах на Керзон-стрит, занимающих весь второй этаж, и платил за них – как выяснил Леон, побуждаемый собственным ненасытным любопытством, – три тысячи фунтов в год. Он осчастливил Лондон своим появлением три года назад, взял в аренду «Орфеум» и даже поставил на его сцене с полдюжины спектаклей, бóльшую часть коих ожидал провал.

– В котором часу это было? – спросил Гонсалес.

– Без четверти час, – ответила девушка. – Я приехала на Керзон-стрит через пятнадцать минут. Мне пришлось доделать кое-что в агентстве перед отъездом, кроме того, он сказал, что особой спешки нет. Я постучала, и мне открыл сам мистер Граслей. Он был в вечернем костюме и выглядел так, словно только что вернулся с какой-то вечеринки. В петлице фрака у него был большой белый цветок. Слуг я не видела, а теперь знаю, что их в квартире и не было. Он проводил меня в свой кабинет, который оказался большой комнатой, и придвинул стул к маленькому столику рядом с его собственным. Я просто не понимаю, как все произошло. Помню, как села, достала блокнот из своего кейса и раскрыла его, а потом наклонилась, чтобы отыскать в кейсе карандаш, когда вдруг услышала стон и, подняв голову, увидела мистера Граслея лежащим в своем кресле с красной отметиной в области груди на его белой сорочке… Это было ужасно!

– И никаких посторонних звуков и выстрелов вы не слышали? – спросил Леон.

Она покачала головой.

– Я была в таком ужасе, что не могла пошевелиться. Затем услышала чей-то крик и, оглянувшись, увидела в дверях очень красиво одетую леди. «Что вы с ним сделали? – закричала она. – Вы страшная женщина, вы убили его!» Но я была так напугана, что не могла говорить, а потом, должно быть, просто ударилась в панику, потому что протиснулась мимо нее и выбежала на улицу…

– Дверь была открыта? – предположил Леон.

Девушка нахмурилась.

– Да, она была открыта. Вероятно, та леди оставила ее открытой. Я услышала звук полицейского свистка, но как спустилась по лестнице и выбежала на улицу, не помню. Вы ведь не выдадите меня, да? – вдруг испуганно спросила она.

Гонсалес подался вперед и потрепал ее по руке.

– Мой юный друг, – мягко сказал он, – вам решительно нечего бояться. Побудьте здесь, пока я оденусь, а потом мы с вами спустимся вниз, поедем в Скотланд-Ярд, и вы расскажете им все, что вам известно.

– Но я не могу. Они меня арестуют!

Она пребывала на грани истерики, и пытаться переубедить ее было бы ошибкой.

– Ой, какой ужас. Я ненавижу Лондон… Лучше бы я никогда не покидала Австралию… Сначала собаки, потом чернокожий мужчина, а теперь еще и это…

Ее слова поразили Леона, однако сейчас был явно не лучший момент для расспросов. Самое главное – успокоить девушку и заставить осознать сложившееся положение.

– Разве вы не понимаете? Они не станут винить вас в случившемся, к тому же ваш рассказ настолько правдив, что ни одному офицеру полиции даже не придет в голову усомниться в нем.

– Но ведь я сбежала… – начала она.

– Разумеется, убежали, – успокаивающе сказал он. – Скорее всего, я бы тоже убежал на вашем месте. А пока просто подождите меня здесь.

Леон как раз заканчивал одеваться, когда услышал, как хлопнула входная дверь, и, сбежав по лестнице, обнаружил, что девушка исчезла.

Манфред уже не спал, в тот момент как Гонсалес вошел к нему в комнату и рассказал о случившемся.

– Нет, я не жалею о том, что вы не разбудили меня раньше, – прервал он извинения Леона. – В любом случае не могли же мы удерживать ее силой? Нам известно, где она работает. Попробуйте для начала позвонить в агентство Льюли.

Леон нашел номер в телефонном справочнике, но на его звонок никто не ответил.

Одевшись, он вышел на улицу и направился в сторону многоквартирного дома Керзон-Хаус. К своему удивлению, Гонсалес не обнаружил полисмена, которому полагалось бы стоять на страже у дверей, хотя на углу улицы заприметил его коллегу. Да и вообще вокруг не было видно никаких признаков разыгравшейся трагедии. Входная дверь дома оказалась запертой, но на стене рядом виднелись несколько кнопок для звонков, каждый из которых, очевидно, соединялся с отдельной квартирой. Разобравшись, где здесь кнопка звонка Граслея, он уже хотел нажать ее, когда к нему с другой стороны улицы бесшумно подошел полисмен. Очевидно, он знал Леона в лицо.

– Добрый вечер, мистер Гонсалес, – поздоровался страж закона. – Это ведь не вы свистели в полицейский свисток, верно?

– Нет, хотя я тоже слышал его.

– Как и я сам, и еще трое моих коллег, – сказал полисмен. – Четверть часа мы носились по этим улицам словно угорелые, но так и не нашли того, кто это сделал.

– Пожалуй, я смогу помочь вам.

В тот самый момент дверной замок щелкнул, открываясь, и Леон изумленно отшатнулся, ведь в мужчине, открывшем дверь, он узнал самого Граслея. Тот был в халате; в губах у него был зажат дымящийся окурок сигары.

– Привет! – удивленно протянул директор театра. – Что здесь происходит?

– Не могли бы вы уделить мне несколько минут? – обратился к нему Леон, оправившись от шока.

– Разумеется, – ответил «убитый», – хотя в такое время я обычно никого не принимаю. Заходите.

По-прежнему недоумевая, Леон поднялся за ним на второй этаж. Он нигде не увидел слуг, как не заметил и ни малейших признаков того, что совсем недавно здесь разыгралась трагедия, которую описала девушка. Как только они вошли в просторный кабинет, Леон поведал хозяину всю историю. Когда он закончил, Граслей лишь покачал головой.

– Ваша девчонка спятила! Я действительно звонил ей и, честно говоря, подумал, что это она, когда спустился вниз, чтобы открыть дверь вам. Уверяю вас, нынче ночью ее здесь не было… Да, я слышал полицейский свисток, но никогда не впутываюсь в эти полуночные разборки. – Он пристально всмотрелся в лицо Леона. – А ведь вы один из людей «Треугольника», не так ли, мистер Гонсалес? Как выглядела эта девушка?

Леон описал ее, и директор театра вновь лишь сокрушенно покачал головой.

– Никогда о ней не слышал, – сказал он. – Боюсь, вы стали жертвой глупой мистификации, мистер Гонсалес.

Озадаченный и вконец сбитый с толку Леон вернулся к своим друзьям.

На следующее утро он нанес визит в агентство Льюли, пользовавшееся, по отзывам, репутацией надежного учреждения; там побеседовал с добродушной владелицей, старой девой. Ему пришлось быть крайне осторожным, поскольку он не желал навлечь на свою ночную гостью неприятности. К счастью, Гонсалес водил знакомство с одним из важных клиентов мисс Льюли и смог воспользоваться его именем, дабы получить нужные ему сведения.

– На этой неделе мисс Фаррер трудится в ночную смену и придет лишь с наступлением вечера, – пояснила владелица. – Она работает у нас уже почти месяц.

– А давно мистер Граслей стал вашим клиентом?

– Ровно в это же время, – улыбнулась та. – Я склонна полагать, что ему нравятся профессиональные навыки мисс Фаррер, поскольку раньше он отправлял все свои заказы в агентство Дантона, где она работала до того, но стоило ей перейти к нам, и он тоже сменил агентство.

– А что вам известно о ней?

Женщина заколебалась.

– Она австралийка. Думаю, одно время ее семья была очень состоятельной. Она никогда ничего не рассказывала о своих делах, но, полагаю, когда-нибудь унаследует кучу денег. Как-то раз к ней даже приходил один из партнеров Колгейта, из адвокатской конторы.

Леон сумел раздобыть у нее адрес девушки, после чего отправился в Сити на поиски господ Колгейтов. Удача сопутствовала ему, потому что Колгейты несколько раз прибегали к услугам нашей троицы, и по крайней мере одно из их поручений имело очень деликатный характер.

Эту фирму можно было отнести к числу старомодных, ее отделения располагались на Бедфорд-роу, и, хотя обычно компанию называли «Колгейт», в нее входили семь партнеров, имена которых значились на бронзовой табличке перед входом в здание.

Мистеру Колгейту было около шестидесяти лет; поначалу он казался весьма необщительным. Но тут на Леона нашло вдохновение, и он выложил ему все о том, что случилось минувшей ночью. К своему удивлению, Гонсалес увидел, как у адвоката вытянулось лицо.

– Это очень плохо, – сказал он, – действительно плохо. Но, боюсь, я не могу сообщить вам ничего сверх того, что вы уже знаете.

– Однако почему это так плохо? – осведомился Леон.

Адвокат задумчиво сжал губы.

– Видите ли, она не принадлежит к числу наших клиентов, хотя мы представляем одну компанию мельбурнских стряпчих, которые и выступают от имени этой молодой леди. Ее отец скончался в психиатрической лечебнице, оставив после себя все дела в весьма запутанном состоянии. Однако за последние три года кое-какая принадлежавшая ему собственность существенно выросла в цене, и этой юной леди нет решительно никаких причин зарабатывать себе на жизнь, трудясь на службе, за исключением желания, как я подозреваю, оказаться подальше от семейных неприятностей. Кроме того, работа позволяет ей отвлечься от мыслей о прошлом. Мне стало известно, что пятно помешательства служит для девушки источником постоянных душевных страданий, и я полагаю, в Англию она приехала по совету своего единственного родственника, надеясь, что перемена места позволит ей забыть о несчастье, тень которого нависла над ней.

– Но ведь она приходила сюда, к вам?

Адвокат покачал головой.

– К девушке обращался один из моих клиентов. Кое-какая собственность в Сиднее, не учтенная в расчетах по имуществу ее отца, была выставлена на продажу. Кажется, ему принадлежала десятая часть или что-то около того. Мы попытались связаться с душеприказчиком, мистером Флейном, однако безуспешно – он путешествует по Востоку, в связи с чем нам пришлось заручиться подписью Эйлин Фаррер на документе о переводе имущества.

– Флейн?

Мистер Колгейт был занятым человеком; он дал понять это совершенно недвусмысленно. И в тот момент позволил себе проявить легкое нетерпение.

– Кузен покойного Джозефа Фаррера – ее единственный родственник. Кстати, старший Фаррер гостил у кузена на его овечьем ранчо в Западной Австралии перед тем, как лишился рассудка.

Природа наделила Леона живым воображением, но даже оно, несмотря на всю свою непосредственность, не смогло перекинуть «мост» через те пробелы, коими изобиловала эта, по его мнению, весьма необычная история.

– У меня сложилось впечатление, – продолжал адвокат, – и я говорю вам это на условиях строжайшей конфиденциальности, что девушка не совсем… – Он постучал пальцем по лбу. – Она сообщила моему служащему, который прекрасно умеет расположить к себе молоденьких барышень, что сначала ее несколько недель преследовал какой-то чернокожий, потом – черный ретривер. Видите ли, когда она по субботам отправляется на прогулку, откуда ни возьмись возникает этот черный ретривер и уже не отходит от нее ни на шаг. Причем, насколько я понимаю, больше никто и никогда не видел ни чернокожего, ни собаки. Необязательно быть врачом, чтобы знать – мания преследования является первым и главным признаком помутнения рассудка.

О том, как следует проводить расследование, Леону было известно намного больше, чем кому бы то ни было. Он знал, что раскрытие преступления – это не внезапный, полный внутреннего драматизма порыв, а процесс тщательного сбора улик и доказательств, и потому продолжил свои поиски так, как это сделал бы на его месте любой детектив Скотланд-Ярда.

Эйлин Фаррер проживала на Ландсбери-роуд, в Клэпхеме, и дом номер 209 оказался вполне респектабельным зданием в ряду себе подобных. Его владелица, выглядевшая, как добродушная тетушка, устроила ему допрос с пристрастием в холле, но затем явно испытала облегчение, когда он сообщил ей о цели своего визита.

– Я рада, что вы пришли, – сказала она. – Вы ее родственник?

Леон отклонил это предположение.

– Она очень необычная юная леди, – продолжала хозяйка, – и я даже не знаю, что и думать о ней. Всю ночь она расхаживала у себя по комнате – она спит прямо надо мной, а сегодня утром даже отказалась от завтрака. Я никак не могу отделаться от ощущения, будто у нее что-то случилось. И это при том, что она вообще отличается некоторыми странностями.

– Вы имеете в виду, она… не совсем здравомыслящий человек? – с грубоватой прямолинейностью поинтересовался Леон.

– Да, именно это я имею в виду. Я даже подумывала о том, чтобы послать за своим врачом, но она и слышать об этом не пожелала. Мне она сказала, что пережила сильное потрясение. Вы с ней знакомы?

– Я встречался с ней, – уклончиво ответил Леон. – Можно подняться наверх?

Владелица дома заколебалась.

– Полагаю, будет лучше, если я сперва предупрежу ее о том, что вы здесь. Как вас зовут?

– Думаю, предпочтительнее для меня повидать ее без предупреждения, – заявил в ответ Леон, – особенно если вы проводите меня в ее комнату. Итак, где она живет?

Как выяснилось, в распоряжении Эйлин Фаррер имелась собственная гостиная – она могла позволить себе роскошь снимать лишнюю комнату. Леон постучал в дверь, после чего изнутри донесся испуганный голос:

– Кто там?

Он не стал отвечать, а, повернув ручку, вошел в помещение. Девушка стояла у окна, глядя на улицу; очевидно, такси, на котором приехал Леон, вызвало у нее опасения.

– Ох! – с досадой воскликнула она, разглядев своего гостя. – Вы тот самый человек… Вы пришли арестовать меня?

Краем глаза он отметил, что на полу валяются разбросанные бумаги. Очевидно, она накупила газет, желая узнать последние новости о случившемся преступлении и ходе расследования.

– Нет, я пришел не для того, чтобы арестовать вас, – ровным голосом произнес Леон. – Я даже не совсем представляю, за что вас можно арестовать, – мистер Граслей жив и здоров. И выглядит нисколько не пострадавшим.

Она во все глаза уставилась на него.

– Нисколько не пострадавшим? – медленно переспросила она.

– Он был вполне здоров ночью, когда я виделся с ним.

Девушка на мгновение прикрыла ладонью глаза.

– Ничего не понимаю. Я видела его… О, это было ужасно!

– Вам показалось, что вы видели, как он получил смертельную рану. Я же имел удовольствие разговаривать с ним несколько минут спустя, и он был совершенно здоров; более того, – Леон не спускал с нее взгляда, – он сказал, что вообще не знает вас.

В глазах ее вспыхнули удивление, недоверие и ужас.

– Прошу вас, присядьте, мисс Фаррер, и расскажите о себе. Сами понимаете, мне уже многое известно. Например, я знаю, что ваш отец умер в психиатрической лечебнице.

Девушка смотрела на него так, словно не понимала, о чем он говорит. Леон решил перейти к сугубо практическим вопросам.

– Я хочу, мисс Фаррер, чтобы вы поведали мне, отчего ваш отец сошел с ума. В вашей семье ранее уже были случаи помешательства?

Спокойствие Леона понемногу начало передаваться и девушке: под его влиянием к ней вернулась толика самообладания.

– Нет, причиной болезни стало падение с лошади; однако в полной мере последствия этого инцидента проявились лишь много лет спустя.

Он кивнул и улыбнулся.

– Так я и думал. А где были вы в то время, как его увозили?

– В школе в Мельбурне, – ответила она, – или, точнее, в пригороде Мельбурна. Последний раз я видела отца, когда мне исполнилось семь. Он очень долго оставался в том ужасном месте, и мне не разрешали видеться с ним.

– А теперь скажите-ка вот что: кто такой мистер Флейн? Вы знаете его?

Она покачала головой.

– Он кузен моего отца. Мне известно лишь, что папа одалживал ему некоторые суммы и он как раз был на той самой ферме, где все и случилось с отцом. Я получила от него несколько писем по поводу денег. Он же оплатил и мой переезд в Англию. И именно он предложил мне вернуться домой и попытаться забыть обо всех неприятностях, свалившихся на меня.

– И вы никогда его не видели?

– Никогда, – сказала она. – Однажды он, правда, приезжал в школу, но в тот день я была на пикнике.

– И вы не знаете, сколько денег оставил вам отец?

Девушка вновь покачала головой:

– Понятия не имею.

– А теперь, мисс Фаррер, я хотел бы услышать о том негре, который, по вашим словам, следил за вами, и о собаке.

Помимо собственно факта слежки, ей почти не о чем было рассказывать. Преследование началось два года назад, и однажды к ней даже наведался доктор, чтобы осмотреть ее. Услышав об этом, Леон быстро прервал девушку:

– Вы сами посылали за врачом?

– Нет, – с некоторым удивлением отозвалась она, – но, наверное, он узнал об этом от кого-нибудь, хотя от кого именно, я даже не представляю, потому что рассказывала об этом очень немногим.

– Вы не могли бы показать какое-нибудь из писем мистера Флейна?

Они хранились у нее в выдвижном ящике комода, и Леон внимательно изучил их. Послания были написаны в крайне необычном тоне, совсем не таком, коего следовало бы ожидать от опекуна или человека, распоряжающегося ее состоянием. В целом, письма представляли собой бесконечные жалобы на трудности, с которыми сталкивался автор, оплачивая ее обучение в школе, одежду и, в конечном счете, даже переезд в Англию. Кроме того, опекун в каждом письме непременно подчеркивал тот факт, что отец оставил ей очень мало денег.

– Это правда, – сказала она. – Бедный папа был весьма эксцентричен в обращении со средствами. Он не хранил акции и наличность в банке, а всегда возил их с собой в большом железном ящике. Собственно, он отличался крайней скрытностью, поэтому никто так и не знал, сколько же денег он имел. Я думала, папа очень богат, потому что он был немного, – тут она заколебалась, – скуповат. Да, пожалуй, это самое подходящее слово. Мне бы не хотелось отзываться о нем пренебрежительно, но он вовсе не имел привычки сорить деньгами, и когда я узнала, что он оставил мне лишь несколько сотен фунтов и немного акций, да и те не имели особой ценности, то была поражена. Как, разумеется, и все в Мельбурне – то есть, я имею в виду, все, кто знал нашу семью. Собственно говоря, вплоть до самого последнего момента я считала себя нищей. Однако несколько месяцев назад мы обнаружили, что отцу принадлежала значительная доля акций компании «Западно-Австралийский золотой рудник», о которых никто ничего не слышал. Это выяснилось совершенно случайно. И, если все, что о них говорят, правда, то я буду очень богата. Адвокаты пытались связаться с мистером Флейном, но получили от него всего одно или два письма. Первое было отправлено из Китая и адресовано мне, а второе, по-моему, из Японии.

– У вас сохранилось то письмо, что было адресовано вам?

Она принесла его. Оно было написано на плотной бумаге. Поднеся его к свету, Леон увидел водяные знаки.

– Какие акции оставил ваш отец? Я имею в виду те, о которых было известно.

Вопрос явно привел ее в замешательство.

– Насколько я знаю, они не стоили ровным счетом ничего. Я помню о них из-за их количества – 967. А в чем дело?

Леон рассмеялся.

– Полагаю, могу пообещать вам, мисс Фаррер, что больше никто не будет вас преследовать. Примите мой совет и немедленно обратитесь в лучшую адвокатскую контору Лондона. Думаю, смогу дать вам их адрес. И вот что еще хочу сказать вам, – глаза Леона осветила добродушная улыбка, – вы не сошли с ума и не сочинили, будто вас преследуют негры и черные собаки, а убитый мистер Граслей вам не померещился. Впрочем, один вопрос мне все-таки хотелось бы вам задать, и он касается мистера Флейна. Вы не знаете, чем этот господин зарабатывал себе на жизнь?

– У него было небольшое ранчо – ферма, как сказали бы вы, – ответила девушка. – По-моему, папа купил ее для мистера Флейна и его жены. А до этого, кажется, он арендовал театр в Аделаиде и потерял кучу денег.

– Благодарю вас, – сказал Леон. – Это все, что я хотел знать.

Он прямиком отправился в меблированные комнаты на Керзон-стрит и встретил мистера Граслея, когда тот выходил из своей квартиры.

– Привет! Надеюсь, вы пришли не за тем, чтобы поведать мне об очередном убийстве? – полюбопытствовал этот весельчак и громко расхохотался.

– Случилось кое-что более тяжкое, нежели убийство, – ответил Леон, в тоне голоса которого было нечто такое, что моментально стерло улыбку с губ мистера Граслея.

Гонсалес последовал за ним в кабинет и собственноручно закрыл дверь.

– Мистер Флейн, насколько я понимаю? – осведомился он и заметил, как кровь отхлынула от лица собеседника.

– Ума не приложу, что вы имеете в виду, – громко запротестовал тот. – Меня зовут…

– Вас зовут Флейн, – мягко перебил его Леон. – Несколько лет назад вы заподозрили, что отец Эйлин Фаррер, которого вы обокрали, на самом деле намного богаче, нежели вы полагали. Поэтому вы разработали довольно-таки неуклюжую, но, следует признать, дьявольскую схему для того, чтобы сохранить право собственности на имущество, принадлежащее Эйлин. Будучи человеком недалеким, в чем я абсолютно не сомневаюсь, вы решили, что если отец был помешанным, то и дочь запросто можно упрятать в сумасшедший дом. Я не знаю, где вы взяли своего негра и обученную собаку, зато мне прекрасно известно, откуда у вас деньги на аренду «Орфеума». Заодно я хочу сказать вам еще кое-что, мистер Флейн, а вы можете передать это своей жене, которая, полагаю, выступает в роли вашей сообщницы. Слово «переговоры» пишется через «е», а «профессия» – через «о». Оба слова встречаются в письмах, отправленных вами мисс Фаррер.

Антрепренер шумно засопел, а рука, потянувшаяся к окурку сигары, задрожала.

– Вам придется доказать все это, – рявкнул он.

– К несчастью, вы правы, – грустно заметил Леон. – В старые добрые времена, когда «Четверо Благочестивых» были не столь законопослушны, как сегодня, вам не пришлось бы представать перед судом присяжных: полагаю, мы с моими друзьями открыли бы крышку канализационного люка на Керзон-стрит и просто сбросили вас туда.

12. Тайна мистера Дрейка

Бог любит троицу – такого мнения придерживался Леон Гонсалес. Только что, например, состоялась его вторая встреча с Корнелием Маланом. В прошлый раз в роли третьей стороны выступал мистер Роос Малан, бородатый брат Корнелия. Но теперь Роос был мертв – хотя в данный момент Леон об этом еще не догадывался.

С этим жизнерадостным, подвижным и ясноглазым человеком никогда не случалось дорожных аварий. Тот факт, что он до сих пор еще жив, подтверждал это со всей очевидностью, хотя он не испытывал удовольствия от поездки, если спидометр его большого спортивного авто показывал менее семидесяти миль в час. По странному стечению обстоятельств в тот раз он ехал со скоростью куда меньше тридцати, когда его занесло на покрытой мокрым снегом пустынной дороге в Оксфорде и заднее колесо угодило в канаву глубиной четыре фута. То, что авто не опрокинулось, следовало считать настоящим чудом.

Выбравшись из салона, Леон огляделся. Приземистая фермерская усадьба за ограждавшей ее каменной стеной показалась ему знакомой. Усмехнувшись, он перепрыгнул через ограждение и зашагал по непаханому полю к постройкам. Хрипло залаяла собака, но людей нигде не было видно. И когда он постучал в дверь, то ответа не получил. Даже летом Корнелий обходился минимумом слуг, так что едва ли их сыскалось бы достаточное количество сейчас, в не приносящие прибыли дни поздней осени.

Гонсалес обошел дом по периметру, миновал неухоженный, заросший сорняками сад, однако так и не обнаружил признаков жизни. И вдруг не далее чем в дюжине ярдов от него откуда ни возьмись появился широкоплечий гигант. Казалось, он возник буквально из-под земли. На мгновение Леон растерялся, но потом сообразил, что человек вылез из колодца. Корнелий Малан был повернут спиной к незваному гостю. Леон увидел, как тот наклонился, и услышал скрежет железа и лязг запираемого замка. Но вот здоровяк отряхнул колени, потянулся и, развернувшись, двинулся прямо на Леона. При виде незнакомца широкое румяное лицо Корнелия побагровело еще сильнее.

– Эй ты! – в ярости взревел было он, но потом узнал своего визитера. – А! – сказал он. – Детектив!

В отличие от его погибшего брата, который с трудом говорил по-английски, в речи Корнелия совершенно не чувствовалось акцента.

– Что вам нужно, а? Или нашелся кто-нибудь еще, кто думает, будто бедный Роос обманул их? Ну так он мертв, и вы от него больше ничего не добьетесь.

Однако Леон смотрел на то, что находилось за его спиной, и гигант, очевидно, угадав, о чем он думает, быстро сказал:

– Это плохой колодец, там полно газов. Его надо засыпать…

– А пока вы благополучно запираете его на ключ, – улыбнулся Леон. – Прошу прощения, что вторгаюсь в пределы вашей благословенной Аркадии, мистер Малан, но моя машина угодила в канаву и мне нужна помощь, чтобы вытащить ее оттуда.

Сперва на лице хозяина возник непонятный испуг, но он рассеялся, едва Леон объяснил цель своего визита.

– Да я своими руками могу вытащить автомобиль из любой канавы, – хвастливо заявил он. – Вот увидите.

Шагая по полю рядом с Леоном, мужчина буквально излучал дружелюбие.

– Мне нравятся лондонцы, а вы, мистер как-вас-там, в особенности. Вы похожи на того адвоката, что обманул меня и моего бедного брата в Почефструме так много лет назад, что я уже и позабыл, как его звали. Бедный Роос! Это вы и подобные вам загнали его в могилу! Инспекторы налогов и бог знает чего еще. А мы с ним – простые бедные люди, и нам нечего возразить им.

Между тем, когда они подошли к машине, он обнаружил, что сил его явно недостаточно, и потому им пришлось вернуться на ферму, где из какого-то таинственного места Малан извлек двух голодных, если судить по их виду, работников, которые, вооружившись досками и веревками, все-таки освободили «бентли» из канавы. К этому времени Корнелий Малан уже вполне походил на себя прежнего.

– Это будет стоить вам один фунт, друг мой, – заявил он. – Я лично не могу позволить себе платить тем парням за сверхурочную работу. Я беден как церковная мышь, а теперь, когда Роос мертв, кто знает, вдруг мне придется посадить себе на шею еще и это ленивое отродье нашей сестры…

Леон торжественно извлек фунтовую банкноту и протянул ее старому скряге.

Вернувшись на Керзон-стрит, он поведал друзьям о своем приключении.

– Готов держать пари, мы встретимся с ним и в третий раз, – сказал он. – Странно, но факт. Когда-нибудь я все же соберусь написать книгу о законах совпадений – у меня набрался уже колоссальный объем информации.

– Добавьте к ним вот это, – коротко обронил Пуаккар и толкнул к нему по столу письмо.

Леон разгладил лист; первое, что бросилось ему в глаза, был адрес в Оксфордшире. Быстро взглянув на его окончание, он увидел, что оно подписано «Леонора Малан».

Манфред с улыбкой наблюдал за Гонсалесом.

– Вот работа, которая придется вам по душе, Леон, – сказал он.

Тот принялся читать письмо.

«…Уважаемые господа!

Некоторое время назад вы приезжали в город, чтобы повидать моего дядю, который, как я с сожалением должна сообщить вам, уже скончался. Вы не могли бы принять меня в среду утром для разговора о его деньгах? Не думаю, что вы сможете помочь мне, хотя окончательно подобную вероятность исключать нельзя».

Оно было подписано «Леонора Малан», а ниже содержался постскриптум.

«…прошу вас не говорить моему дяде Корнелию о том, что я написала вам».

Леон задумчиво поскреб подбородок.

– Леон и Леонора, – усмехаясь, пробормотал Манфред. – Уже одного этого хватит на целую главу о совпадениях.

В среду утром, дождливым и ветреным, к ним пожаловала мисс Малан, а вместе с ней и некий молодой человек, которому предстояло стать четвертым и самым большим совпадением из всех.

Костлявого тощего мужчину лет тридцати, с неправильными чертами лица и бегающими глазками она представила как мистера Джонса, бывшего управляющего своего покойного дяди.

Сама же Леонора Малан была поразительно красива. Именно такое впечатление сложилось у Леона при первом же взгляде на свою гостью. Он ожидал увидеть невысокую, коренастую и невзрачную особу – собственно, подобный образ вызывало у него имя Леонора. Но дама оказалась типичной представительницей бурского населения Южной Африки. Он бы догадался об этом, даже если бы не знал, к какой национальности принадлежали оба ее дяди. Ему уже доводилось иметь дело и с печально известным Джаппи и с не менее вздорным Роосом – впрочем, теперь-то и не таким вздорным, поскольку бедняга отправился к праотцам. Словом, Леон был приятно удивлен, ведь эта стройная ясноглазая девушка с персиковой кожей служила живым опровержением порочности предвзятого мнения.

Она вошла вместе с ним в небольшую светлую гостиную, одновременно служившую нашей троице конторой и приемной, и опустилась на стул, который придвинул ей Пуаккар, прежде чем, в соответствии со своей ролью дворецкого, степенно выскользнул из помещения, бесшумно и уважительно прикрыв за собой дверь.

Она подняла на Леона глаза, в которых плясали смешинки, и улыбнулась.

– Вы ничего не сможете сделать для меня, мистер Гонсалес, однако мистер Джонс счел, что я должна повидать вас, – сказала она, метнув доверчивый взгляд на своего невзрачного спутника, один вид которого приводил Гонсалеса в содрогание. – Начало не слишком многообещающее, не так ли? Полагаю, вы спрашиваете себя, зачем же в таком случае я отнимаю у вас время? Но, видите ли, сейчас я в буквальном смысле хватаюсь за соломинку…

– Я очень уж внушительная соломинка, – рассмеялся Леон.

Тут заговорил мистер Джонс. Голос у него оказался хриплым и резким.

– Дело вот в чем. Леонора претендует на восемьдесят с чем-то тысяч фунтов. Я знаю, что они были здесь перед тем, как старик откинул копыта. Завещание у тебя с собой, Леонора?

Та быстро кивнула и со вздохом приоткрыла сумочку, машинально потянувшись к потрепанному портсигару, но тут же отдернула руку и со щелчком захлопнула саквояж. Леон, взяв коробку, в которой хранил сигареты, предложил одну девушке.

– Вы знакомы с моим дядей? – поинтересовалась она, доставая сигарету. – Бедный дядя Роос часто говорил о вас…

– В весьма нелестных тонах, как я подозреваю, – заметил Леон.

Она кивнула.

– Да, он недолюбливал вас. Точнее, боялся, поскольку из-за вас потерял много денег.

Роос Малан фигурировал в одном из самых банальных дел, коими когда-либо доводилось заниматься Леону. Вместе со своим братом Корнелием он был преуспевающим фермером в Южной Африке. Но потом на территории их хозяйства обнаружили золото, поэтому они внезапно превратились в очень богатых людей; оба переехали в Англию и осели на двух уединенных ранчо в Оксфордшире. Именно Роос удочерил ребенка их умершей сестры, по поводу чего не переставал стонать и жаловаться весь остаток жизни, ведь, подобно своему брату, принадлежал к числу тех скупердяев, коим жалко потратить фартинг даже на самих себя. Тем не менее оба брата были расчетливыми биржевыми игроками; пожалуй, порой даже слишком расчетливыми. Тот самый случай, когда алчность пересилила осторожность, и заставил Леона пересечься с орбитой их интересов.

– Дядя Роос, – продолжала девушка, – был вовсе не так плох, как вы о нем думаете. Разумеется, он отличался невероятной скупостью в том, что касалось не только денег, но даже продуктов, которые съедались на ферме; и жить с ним было нелегко. Но иногда он бывал сама доброта, поэтому я чувствую себя свиньей, претендуя на его несчастные деньги.

– На его счет можешь не беспокоиться, – нетерпеливо начал было Джонс.

– Вы обнаружили, что этих несчастных денег попросту нет? – перебил его Леон, вновь просмотрев письмо, которое она прислала ему.

Девушка кивнула.

– Ничего не понимаю, – сказала она.

– Покажи ему завещание, – коротко распорядился Джонс.

Она вновь приоткрыла сумочку и вынула оттуда сложенный лист бумаги.

– Это копия.

Леон, взяв листок, развернул его. Это был короткий документ, написанный от руки по-голландски. Под ним стоял перевод на английский. В нескольких строках покойный Роос Малан завещал все имущество, коим владел, своей племяннице Леоноре Мэри Малан.

– До последнего пенни, – с удовлетворением, которое он даже не пытался скрыть, заметил Джонс. – Мы с Леонорой собирались открыть деловое предприятие в Лондоне. Ее деньги, мои мозги. Понимаете, что я имею в виду?

Леон понимал это даже слишком хорошо.

– Когда он умер? – спросил Гонсалес.

– Шесть месяцев назад. – Неприятные воспоминания заставили Леонору нахмуриться. – Не сочтите меня бессердечной, но я никогда не любила его по-настоящему, хотя временами испытывала к нему привязанность.

– А имущество? – продолжал расспросы Леон.

Девушка сморщила лоб.

– Похоже, после него остались только ферма да мебель. Оценщики говорят, их стоимость – пять тысяч фунтов, однако при этом под них был взят залог на четыре тысячи. Кредитором по закладной является дядя Корнелий. Но ведь дядя Роос должен был быть очень богат; он получал отчисления за пользование своей собственностью в Южной Африке, да и я своими глазами видела деньги в доме; они приходили каждый квартал и всегда выплачивались в банкнотах.

– Я могу объяснить насчет закладной, – вмешался Джонс. – Эти два старых ублюдка обменялись закладными, чтобы защитить друг друга на тот случай, если власти когда-либо решат прижать их! Между тем деньги пропали, мистер, – я обыскал весь дом сверху донизу. В углу подвала обнаружился встроенный сейф – мы открыли дверь, однако там не оказалось ни пенни. Они были большие мастаки по сейфам, эти Маланы. Мне известно, где находится сейф и у Корнелия. Он об этом не знает, но, клянусь богом, если хотя бы вздумает обмануть эту девочку…

Подобное покровительство, похоже, изрядно смущало леди. Какая-то у них односторонняя дружба, подумал Леон, и у него сложилось отчетливое впечатление, что бойкие планы насчет «открытия делового предприятия» принадлежат исключительно мистеру Джонсу, а вовсе не им двоим.

Джонс сообщил ему и еще кое-что. Ни у одного из братьев не было счетов в банке. Хотя оба играли на Южно-Африканской бирже, причем в больших масштабах и весьма благоразумно, дивиденды выплачивались им на руки, акции же приобретались исключительно за наличные, да и все кассовые операции проводились аналогичным образом.

– Оба старых скупердяя резко возражали против того, чтобы платить налоги, и потому прибегали ко всякого рода грязным трюкам. Они с подозрением относились к любым банкам, ведь считали, что те докладывают правительству обо всех деловых операциях своих клиентов.

Леонора вновь сокрушенно покачала головой.

– Не думаю, будто вы в состоянии предпринять что-либо, мистер Гонсалес, и я уже почти сожалею, что написала вам. Денег здесь нет; отсутствуют даже записи о том, что они когда-либо существовали. Собственно, я не очень огорчаюсь из-за этого, поскольку могу работать. К счастью, я брала уроки машинописи, а на ферме даже увеличила скорость печатания: мне доводилось вести почти всю переписку дяди.

– А Корнелий был на ферме во время последней болезни брата?

Девушка кивнула.

– Постоянно?

Она снова кивнула.

– И уехал он…

– Сразу же после смерти бедного Рооса. Больше я его не видела. Он связался со мной один-единственный раз, когда прислал письмо, в котором сообщил, что отныне я должна сама зарабатывать себе на жизнь и не могу рассчитывать на него. Ну, и что мне теперь делать?

Леон надолго задумался.

– Я буду с вами абсолютно откровенна, мистер Гонсалес, – продолжала девушка. – Уверена, что перед своим отъездом дядя Корнелий забрал все деньги из дома, где бы они ни находились. Мистер Джонс придерживается того же мнения.

– Придерживается мнения… Да я знаю это наверняка! – воскликнул человек с продолговатым лицом, напоминающим старую иззубренную секиру. – Я своими глазами видел, как он вылезал из погреба с большим кожаным портфелем. У старого Рооса была привычка держать ключ от сейфа под подушкой; а после смерти старика ключа там не оказалось – и я нашел его на кухне, на полке над очагом!

Когда девушка со своим спутником уже собрались уходить, Леон постарался устроить так, чтобы она покинула комнату последней.

– Кто такой этот Джонс? – спросил он, понизив голос.

Она явно смутилась.

– Он был управляющим дядиной фермы. Он очень мил… даже слишком.

Леон кивнул и, услышав, что Джонс возвращается, поинтересовался ее ближайшими планами. По словам леди, эту неделю она собиралась провести в Лондоне, чтобы подготовиться к самостоятельной жизни и найти работу. Записав ее адрес и проводив гостей до двери, Леон в глубокой задумчивости вернулся в общую комнату, где его двое компаньонов играли в шахматы – совершенно аморальное занятие для одиннадцати часов утра.

– Она очень мила, – заметил Пуаккар, не отрывая взгляда от фигуры, которой собрался сделать ход, – и приходила насчет своего наследства. А человек, что явился вместе с ней, – нахал.

– Вы подслушивали у двери, – обвиняющим тоном заявил Леон.

– Просто я читаю местные газеты и знаю: мистер Роос Малан умер нищим… Во всяком случае, того, что после него осталось, недостаточно, чтобы удовлетворить налогового инспектора, – продолжал Пуаккар, объявив шах королю Манфреда. – Оба они были ужасными скрягами, обладали несметными богатствами, и Сомерсет-Хаус[13] не давал обоим покоя.

– Вполне естественно, – подхватил Джордж Манфред, – что она обратилась к вам, дабы вернуть свою собственность. А чего хотел тот мужчина? – Он откинулся на спинку кресла и вздохнул. – Мы до ужаса порядочные, не правда ли? А ведь каких-нибудь пятнадцать лет назад все было бы очень легко. Я знаю массу способов заставить Корнелия поделиться.

– А мне известен всего один, – с достоинством заявил Леон. – Если все мои теории и взгляды верны – а я не представляю, почему бы им не быть таковыми, – то мистер Дрейк вернет украденное.

– Мистер кто? – Пуаккар, подняв голову, нахмурился.

– Мистер Дрейк, – беззаботно отозвался Леон, – мой старый враг. Последние десять лет мы с ним на ножах. Ему известна моя самая сокровенная тайна, и я живу в постоянном страхе перед ним и потому подумываю о том, чтобы навсегда устранить мистера Дрейка из той сферы деятельности, в коей он ныне подвизается.

Джордж задумчиво уставился на Гонсалеса, но вдруг лицо его просветлело.

– Кажется, я знаю, кто таков этот ваш загадочный мистер Дрейк. Мы ведь уже пользовались его услугами ранее, не так ли?

– Пользовались, – оживленно согласился Леон. – Однако на сей раз он подохнет как собака!

– А кто такой этот Джонс? – осведомился Пуаккар. – Я видел его в Олд-Бэйли[14], и у него замашки сидельца из Дартмура[15]. Вы должны его помнить, Джордж: неприятное дело, лет восемь-десять назад. Крайне неподходящий компаньон для красавицы Леоноры.

На следующее утро авто доставило Леона в знаменитый торговый городок, расположенный в десяти милях от фермы мистера Малана. Здесь он разыскал местного налогового инспектора, с коим имел обстоятельную беседу, подкрепленную кратким письмом с предоставлением полномочий, подписанным Леонорой по его настоянию. Забитый служащий охотно и даже с некоторой торопливой опаской предоставил Гонсалесу все сведения, которые тот желал получить.

– Эти люди доставили мне массу хлопот. Нам известен их основной доход, ежеквартально поступающий к ним из Южной Африки, но ведь у них полно и прочих интересов в этой стране, и отследить их мы не можем. Мы знаем, что у них есть привычка получать денежные средства наличными. Оба мужчины наверняка долгие годы обманывали Департамент налогов и сборов, между тем у нас не было против них никаких улик или доказательств. Если мистер Малан и ведет бухгалтерские книги, то хорошенько прячет их от посторонних глаз! Несколько месяцев назад мы приставили к Корнелию детектива, чтобы проследить за ним, и обнаружили его тайник. Он находится в полузатопленном колодце у него в саду, на глубине двадцати футов.

Леон кивнул.

– Колодец представляет собой вырубленную в скальной породе комнату со стальной дверью. Совсем как в сказке, не правда ли? Эта комната – одна из тех, где, по легенде, якобы скрывался Карл II, и о ее существовании было известно на протяжении нескольких веков. Корнелий установил в ней сейфовую дверь, а поскольку колодец расположен прямо у него под окнами, он прикрыл его люком. Более того, так как колодец не виден с дороги, то являет собой убежище куда надежнее, чем любой тайник в доме.

– Тогда почему вы не обыщете эту секретную комнату? – осведомился Леон.

Инспектор лишь покачал головой в ответ.

– У нас нет такой власти – получить ордер на обыск просто невероятно трудно, и наш департамент, если только речь не идет о расследовании уголовного преступления, никогда не обращался за подобным разрешением.

На лице Леона появилась широкая улыбка.

– Его добудет вам мистер Дрейк, – обронил он загадочную фразу.

Озадаченный чиновник недоуменно нахмурился.

– Не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

– Вы получите и еще кое-что сверх того, – добавил таинственности Гонсалес.

Когда Леон уже шагал по грязной проселочной дороге, до него вдруг донеслись голоса, один – глубокий и басовитый, второй – высокий и пронзительный, но слов он разобрать не мог, как ни старался. Обогнув запущенные заросли кустов, Гонсалес увидел двоих мужчин: здоровяка Корнелия и коротышку с крысиным личиком, мистера Джонса, который буквально побелел от гнева.

– Я все равно тебя достану, чертов голландский вор! – пронзительно орал тот. – Грабишь бедную сироту и полагаешь, что тебе все сойдет с рук? Я этого так не оставлю!

То, что высказал ему в ответ Корнелий, осталось непонятым, поскольку в запале он перешел на африкаанс, который не зря считается одним из самых выразительных языков в плане бранной лексики. Завидев Леона, он тут же направился к нему.

– Эй, детектив! Уберите отсюда этого человека. Он вор, тюремная крыса. Мой брат дал ему работу, поскольку найти другой он не мог.

Тонкие губы мистера Джонса искривились в злобной усмешке.

– Хороша работа, нечего сказать! Ночлег на сене в конюшне, а жратва такая, что от нее отказались бы даже в Дартмуре… Хотя насчет Дартмура судить не возьмусь, – поспешно добавил он. – Все, что говорит этот человек, – наглая ложь. Вор – он; это он забрал деньги из сейфа старины Рооса…

– А ты заявляешься ко мне и требуешь: «Отдай мне десять тысяч, и я скажу Леоноре, чтобы она забыла об остальном», да? – прорычал Корнелий.

Леон понял, что сейчас не самый подходящий момент для упоминания мистера Дрейка. Придется немного подождать. Он извинился за то, что пришел не вовремя, и вместе с Джонсом направился обратно к дороге.

– Не обращайте внимания на то, что он там наговорил, мистер. Имею в виду его грязные намеки, будто я пытаюсь обхитрить Леонору. Она хорошая девочка и доверяет мне; честное слово, я намерен поступить с ней по справедливости… Старый Роос заставлял ее вести истинно собачий образ жизни.

Леон спросил себя, какой же образ жизни уготовил Леоноре Малан этот бывший заключенный, но потом успокоился, напомнив себе: в любом случае подобная связь ей не грозит.

– А когда он говорит, что я чалился в тюряге… – вновь начал Джонс.

– Я могу избавить вас от ненужного беспокойства, – перебил его Леон. – Я присутствовал при том, как вам выносили приговор. – Он назвал статью, и его собеседник сначала покраснел, а потом побелел. – А теперь катитесь в свой Лондон, и предупреждаю – не вздумайте приближаться к мисс Леоноре Малан. Иначе у вас будут крупные неприятности.

Джонс открыл было рот, словно собираясь что-то сказать, однако потом передумал и быстро заковылял по дороге. А Леон задумал вернуться на ферму, чтобы поведать историю мистера Дрейка тем же вечером, хотя и немного погодя.

Было около девяти часов, когда Гонсалес добрался до фермы мистера Корнелия Малана. Вокруг было уже темно, хоть глаз выколи; шел мокрый снег с дождем, а дом не внушал надежды на тепло и уют, поскольку в темных окнах не видно было ни огонька. Он несколько раз постучал, но ответа так и не последовало. И вдруг Леон услышал чье-то тяжелое дыхание: кто-то приближался к нему в темноте, и он резко обернулся на звук.

– Мистер Корнелий Малан? – осведомился Гонсалес и услышал сначала, как некто чертыхнулся и спросил в ответ:

– Кто здесь?

– Старый друг, – холодно отозвался Леон, и хотя Корнелий не мог видеть его лица, наверняка должен был узнать его.

– Что вам нужно? – в голосе прорезались визгливые нотки страха.

– Мне надо повидать вас. По весьма важному делу, – сказал Леон.

Фермер протиснулся мимо него, отпер дверь и первым вошел в темноту. Леон подождал на пороге, пока не разглядел внутри желтый огонек свечи, а затем услышал стеклянный звон снимаемого лампового стекла.

Комната оказалась просторной и пустой. В очаге дотлевали угли, тем не менее она явно служила фермеру одновременно гостиной и спальней, поскольку в одном углу виднелась неприбранная кровать. В центре стоял голый стол из сосновых досок, за который без приглашения и присел Леон. По другую сторону от него остановился хозяин, неприветливо и хмуро глядя на незваного гостя; лицо его побледнело и осунулось.

– Что вам нужно? – повторил он.

– Я насчет Джона Дрейка, – неторопливо заговорил Гонсалес. – Он мой старый враг; до сих пор мы с ним гонялись друг за другом по трем континентам и только сегодня, впервые за десять лет, встретились лицом к лицу.

Его собеседник явно озадачился.

– И какое отношение это имеет ко мне?

Леон пожал плечами.

– Я убил его сегодня ночью.

У фермера от изумления отвисла челюсть.

– Убили его? – словно не веря своим ушам переспросил он.

Леон кивнул.

– Я проткнул его длинным ножом, – с каким-то даже наслаждением признался Гонсалес. – Скорее всего, вы слышали о «Троих Благочестивых»: они не чураются подобных вещей. А его тело я спрятал на вашей ферме. Впервые в жизни у меня возникло ощущение, что я поступил несправедливо, и потому намерен передать себя в руки полиции.

Корнелий во все глаза смотрел на него.

– На моей ферме? – тупо переспросил он. – И куда же вы подевали труп?

На лице Леона не дрогнул ни один мускул.

– Я сбросил его в колодец.

– Это ложь! – взорвался хозяин. – Вы просто не смогли бы открыть крышку!

В ответ Леон лишь передернул плечами.

– Вам придется рассказать об этом полиции. Во всяком случае, от меня они узнают, что я сбросил труп в колодец. На дне обнаружил дверь, которую отпер отмычкой, и теперь за ней покоится моя несчастная жертва.

Губы Малана задрожали.

Внезапно развернувшись, он выбежал из комнаты.

Леон услышал выстрел и выскочил из дома в ночь… В следующий миг споткнулся о простертое тело Корнелия Малана.

Немного погодя прибывшие полицейские взломали крышку люка и на дне колодца обнаружили еще один труп, который сбросил туда сам Корнелий.

– Должно быть, он застукал Джонса в тот момент, когда тот пытался открыть крышку люка, и застрелил его, – сказал Леон. – Ужасное совпадение, не правда ли? И это после моего розыгрыша о том, что я спрятал там еще одно тело? Честно говоря, я рассчитывал, что Корнелий пожелает откупиться, но не позволит осмотреть колодец.

– Действительно ужасно, – сухо заметил Манфред, – но еще более странное совпадение заключается в настоящем имени Джонса.

– И каково же оно?

– Дрейк, – ответил Манфред. – За полчаса до вашего прихода мне звонили из полиции.

13. Англичанин Коннор

Троица «Благочестивых» засиделась за ужином дольше обыкновенного. А Пуаккар оказался необычайно разговорчивым – и серьезным.

– Правда заключается в том, – взывал он к хранящему молчание Манфреду, – что мы занимаемся ерундой. Ведь по-прежнему существуют преступления, за совершение которых нельзя покарать законом, а единственным и логичным наказанием остается лишь смерть. Мы творим добро, как умеем, – это да. Мы даже до некоторой степени исправляем причиненное зло – тоже да. Однако разве не этим же занимается любое приличное детективное агентство?

– Пуаккар не сторонник соблюдения законов, – пробормотал Леон Гонсалес. – Он намерен пуститься во все тяжкие – я вижу в его глазах жажду убийства!

Пуаккар добродушно улыбнулся.

– Все мы знаем, что это правда. Вот я, например, знаком сразу с тремя людьми, каждый из которых достоин быть уничтоженным. Они живут грешной жизнью, но пребывают под защитой закона… И вот что я предлагаю…

Никто не мешал ему, и он все говорил и говорил, а перед внутренним взором Манфреда встал Меррелл, четвертый из «Благочестивых», – тот, кто погиб в Бордо и ценой смерти достиг своей цели. Вероятно, когда-нибудь наступит день и мир узнает историю Меррелла Четвертого…

Манфред хорошо помнил теплую спокойную ночь, когда Пуаккар точно так же излагал те же самые вещи, что и сегодня. Вот только тогда они были моложе: стремились вершить правосудие так, как понимали его, и проявляли невероятную поспешность в его осуществлении.

– Мы – уважаемые граждане, – заявил Леон, поднимаясь на ноги, – а вы пытаетесь сбить нас с пути истинного, друг мой. Но я решительно отказываюсь совращаться!

Пуаккар взглянул на него из-под тяжелых век.

– Интересно, кто первым вернется к старым привычкам?.. – многозначительно обронил он.

Леон ничего не ответил.

Это произошло за месяц до появления медальона. Он тогда был в Берлине, разыскивая человека, который называл себя Лефевром. Однажды солнечным днем, прогуливаясь по Шарлоттенбургу, Раймонд заглянул в антикварную лавку, дабы приобрести что-нибудь из старинной турецкой керамики, выставленной на продажу. Выбор его пал на две большие голубые вазы, кои он распорядился упаковать и отправить в Лондон, на Керзон-стрит.

Первым золотой медальон обнаружил Манфред. Иногда на него нападали приступы домоседства, и в тот день он решил перемыть керамические изделия. На дне ваз скопилась всякая всячина: одна была до половины заполнена обрывками сирийской газеты, и ему потребовалось недюжинное терпение, чтобы с помощью проволоки извлечь их на свет божий. Когда же его задача близилась к завершению, он вдруг услышал металлический звон и, перевернув сосуд кверху дном, увидел, как в кухонную раковину выпал золотой браслет в виде цепочки с продолговатым медальоном, исписанным с обеих сторон мелкой арабской вязью.

Так уж получилось, что в тот момент, когда была сделана эта интересная находка, на кухне обретался мистер Дориан из «Ивнинг геральд», который, как всем хорошо известно, считается лучшим из всех репортеров светской хроники, когда-либо подвизавшихся на Флит-стрит. Он являл собой молодящегося зрелого мужчину сорока с чем-то лет, но выглядел немногим старше двадцати. Его можно было встретить на премьере либо ином мероприятии для избранных, равно как и на открытии воинского мемориала – во время войны он был очень хорошим артиллеристом. Иногда Дориан заглядывал к ним в гости и оставался на ужин, предаваясь воспоминаниям о старых добрых временах, когда работал в «Мегафоне», но до сей поры ему еще ни разу не удавалось извлечь из своих визитов профессиональную выгоду.

– На Пуаккара это не произведет впечатления, зато Леон будет в восторге, – заметил Джордж, внимательно разглядывая браслет звено за звеном. – Золото, разумеется. Леон любит подобные загадки и, как правило, решает их. Эта вполне годится для его ящичка с таинственными историями.

Пресловутый ящичек был маленькой слабостью Леона. Презирая сейфы и хранилища, он предпочитал сей потрепанный ящик для документов, что покоился у него под кроватью. Да, в нем изначально не хранилось ничего особенно ценного: здесь был собран, по большей части, всякий хлам, начиная от порванных билетов букмекеров и заканчивая двумя дюймами веревки, на которой должны были повесить Манфреда, и каждый предмет был снабжен собственным приложением в виде истории.

У журналиста моментально разыгралось воображение. Он взял браслет и принялся внимательно рассматривать его.

– Что это? – с любопытством спросил он.

Манфред же занимался тем, что изучал надписи.

– Леон владеет арабским лучше меня – это похоже на личный знак турецкого офицера. Когда-то вещица, должно быть, выглядела весьма изысканно.

– Занятно, – громко протянул Дориан.

Здесь, в затянутом смогом Лондоне, обнаруживается купленная в Берлине ваза или кувшин, из которой выпадает предмет, олицетворяющий романтику Востока. Дориан осведомился, не может ли он в будущей статье поразмышлять на эту тему, и Джордж Манфред не нашел, что возразить ему.

Тем же вечером домой вернулся Леон: американское правительство обратилось к нему с просьбой уточнить сведения относительно некоего груза общего назначения, который доставлялся лихтерами[16] в порт Лондона.

– Кое-какое сырье, – пояснил он, – которое может принести немалые неприятности нашим друзьям в Америке.

Манфред в свою очередь поведал ему о находке.

– Здесь был Дориан, и я сказал ему, что он может написать о ней, если захочет.

– Хм! – заметил Леон, читая надпись. – Вы сказали ему, что здесь написано? Впрочем, вы же не в ладах с арабским, верно? Тут есть одно слово, начертанное римскими буквами, – «Коннор»… Вот оно, видите? Итак, что же такое «Коннор»? – Он задумчиво уставился в потолок. – «Англичанин Коннор» – именно ему принадлежал сей небезынтересный предмет. Коннор? Ага, вспомнил – Коннор!

Следующим вечером в рубрике «Человек и город», ежедневной колонке мистера Дориана, Леон прочел об их находке, с некоторым раздражением обнаружив, что педантичный мистер Дориан счел своим долгом упомянуть и о его ящичке с историями. Честно говоря, этот ящичек вовсе не являлся предметом гордости Леона, тайной либо явной; сей предмет олицетворял собой романтику и сантименты, именно те самые черты, которые, как он полагал, решительно не свойственны его натуре.

– Джордж, вы превращаетесь в вульгарного агента по рекламе, – пожаловался он. – Если так пойдет и дальше, то вскоре я получу заманчивые предложения от воскресных газет написать серию из десяти статей под общим заголовком «Рассказы из моего ящичка историй». Если таковое произойдет, я начну хандрить по три дня кряду.

Тем не менее браслет отправился именно в тот самый черный ящичек. О чем еще гласила арабская надпись и при чем тут «англичанин Коннор», Леон наотрез отказался объяснять.

Однако уже в ближайшие дни его друзьям стало ясно, что Гонсалес ведет какое-то новое расследование. Он стал часто бывать на Флит-стрит и в Уайтхолле и даже нанес визит в Дублин. Манфред, не выдержав, принялся донимать его расспросами, но Леон в ответ лишь дружески улыбнулся.

– Картина вырисовывается довольно забавная. Этот Коннор даже не ирландец. Скорее всего, он никакой не Коннор, хотя и прикрывается таким именем. Я обнаружил его в списках очень престижного ирландского полка. Пожалуй, он левантинец. Стюарты, дублинские фотографы, однажды запечатлели его на групповом снимке с однополчанами. Именно для этого я и ездил в Ирландию. В Дублине живет один крупный букмекер, служивший офицером в том же самом полку, и, по его словам, этот «Коннор» разговаривал с явственным иностранным акцентом.

– Но кто же он такой? – полюбопытствовал Манфред.

Леон продемонстрировал ему свои ровные белые зубы, обнажив их в восторженной улыбке.

– Он и есть моя история, – заявил Гонсалес, не вдаваясь в подробности.

Три недели спустя Леон нашел себе очередное приключение.

Было в нем нечто от большой кошки; спал он бесшумно; обладателю самого тонкого слуха пришлось бы напрячься, чтобы услышать его дыхание; просыпался тоже без единого звука. Из глубокого забытья в активное бодрствование он переключался в мгновение ока. Кошка, открывая глаза, моментально и хладнокровно переходит в состояние боевой готовности; то же самое происходило и с Гонсалесом.

Он обладал редким талантом помнить свои сны и мог возвращаться в них, отыскивая причины и следствия, но ему не пришлось напрягать память, чтобы понять, что разбудил его вовсе не стук шнура от жалюзи, поскольку ночь выдалась ветреной и звуки эти стали нормальным аккомпанементом сна, а шорох чьих-то шагов.

Для столь маленького дома комната его была необычайно большой, и все-таки Леону вечно недоставало свежего воздуха, потому, помимо окон, дверь его тоже постоянно оставалась открытой… Он живописно засопел, притворяясь, будто крепко спит, сонно проворчал нечто неразборчивое и повернулся на другой бок; но, когда закончил переворачиваться, ноги его уже оказались на полу и он стремительно и плавно выпрямился во весь рост, покрепче завязывая шнурок пижамы.

Манфред и Пуаккар уехали на выходные, и в доме он остался один, что устраивало его как нельзя лучше, поскольку с подобными ситуациями Леон предпочитал разбираться в одиночку.

Наклонив голову, Гонсалес застыл в ожидании и вновь услышал тот же звук. Он последовал сразу же за долгим всхлипом ветра, который должен был бы заглушить его, – отчетливый скрип. Затем семь раз скрипнули ступеньки – скорее всего, под ногами второго человека. Леон взял в руки халат и набросил на себя, одновременно нащупал босыми ногами домашние тапочки, выскользнул на лестничную площадку и включил свет.

На площадке застыл какой-то человек, повернув к Леону желтое небритое лицо, на котором читались страх, удивление и ненависть.

– Держите руку подальше от кармана, или я выстрелю вам в живот, – спокойно обратился к нему Леон. – И тогда умирать вы будете целых четыре дня и пожалеете о каждой их минуте.

Второй грабитель, застигнутый врасплох на середине лестничного пролета, замер на месте, парализованный страхом. Он был стройным и невысоким. Леон повел в его сторону стволом своего «браунинга», и тщедушная фигурка, обессиленно привалившись к стене, пронзительно вскрикнула.

Леон улыбнулся. Давненько ему не приходилось иметь дела с женщинами-взломщиками.

– Поворачивайтесь вдвоем и спускайтесь вниз, – скомандовал он. – Не пытайтесь бежать – это станет для вас роковой ошибкой.

Незваные гости повиновались, мужчина – угрюмо, а девушка, как подозревал Леон, – с дрожью в коленях.

Вскоре они оказались на первом этаже.

– Налево, – скомандовал Леон.

Он вдруг быстро шагнул к мужчине, упер тому в спину дуло своего «браунинга» и сунул руку в карман его куртки. Вынув оттуда короткоствольный револьвер, преспокойно опустил его в карман своего халата.

– А теперь шагайте через порог – выключатель слева, поверните его. – Войдя вслед за ними в небольшую гостиную, Леон закрыл за собой дверь. – Присаживайтесь.

Мужчину он разгадал сразу – типичный уголовник; неправильные черты землистого лица; недалекое создание, посвящающее недолгие периоды пребывания на свободе тому, чтобы заработать новый тюремный срок.

Его спутница до сих пор не проронила ни слова, и Леон, не услышав ее голоса, затруднялся отнести ее к какой-либо категории.

– Мне очень жаль, это я во всем виновата.

Итак, она заговорила, дав Леону пищу для размышлений.

Это был голос образованной женщины – такие голоса можно услышать на Бонд-стрит, где подобные дамы отдают распоряжение шоферу ехать к отелю «Ритц».

Она казалась красивой; впрочем, для Леона не существовало некрасивых женщин; его щедрая душа была распахнута для них настежь. Темные глаза, изящные дуги бровей, довольно густых, алые губки. Нервно сплетенные пальцы были белыми, правильной формы, но, пожалуй, чересчур наманикюренными. На одном из них виднелась красная полоса в том месте, где раньше было кольцо.

– Этот человек ни при чем, – негромко проговорила она. – Я наняла его. Один… мой друг помог ему, и однажды вечером на прошлой неделе он пришел к нам, а я попросила его сделать кое-что для меня. Я говорю правду.

– Попросили его вломиться в мой дом?

Она кивнула.

– Я бы хотела, чтобы вы отпустили его, тогда бы я могла поговорить с вами… мне было бы спокойнее. Он действительно ни при чем. Лишь я во всем виновата.

Леон, выдвинув ящик небольшого письменного стола, достал оттуда лист бумаги и штемпельную подушечку, после чего выложил их на стол перед небритым спутником девушки.

– Прижми указательный и большой пальцы к подушечке, а потом к бумаге.

– Зачем это? – голос мужчины прозвучал хрипло и с подозрением.

– Мне нужны твои отпечатки на тот случай, если понадобится навестить тебя. Поживее!

Грабитель неохотно повиновался, испачкав чернилами сначала пальцы одной руки, потом другой. Леон, внимательно изучив отпечатки, остался доволен.

– Ступай туда.

Подтолкнув грабителя к входной двери, он распахнул ее и вышел вслед за ним на улицу.

– Не нужно носить с собой револьвер, – сказал он и нанес мужчине прямой апперкот в челюсть, отчего тот рухнул на землю как подкошенный.

Грабитель со стоном и причитаниями поднялся на ноги.

– Это она заставила меня взять его с собой, – жалобно сообщил он.

– В таком случае, именно ей ты обязан ударом в челюсть, – ответил Леон, закрывая дверь перед ним – человеком, который, проявив полное отсутствие воображения, назвался Джоном Смитом.

Вернувшись в гостиную, Гонсалес заметил, что девушка расстегнула тяжелое пальто и откинулась на спинку стула. Она была бледна, но сохраняла спокойствие.

– Он ушел? Я так рада! Вы ударили его, да? Мне показалось, я расслышала звук падения. Что вы обо всем этом думаете?

– Сегодняшнюю ночь я не променял бы и на тысячу фунтов! – заявил в ответ Леон. Он говорил чистую правду.

По ее губам скользнула мимолетная улыбка.

– Как по-вашему, почему я отважилась на столь безумный и глупый поступок? – негромко осведомилась она.

Леон в ответ лишь покачал головой.

– Я теряюсь в догадках: в данный момент мы не расследуем сколько-нибудь важных дел; таинственных документов, которые фигурируют во всех сенсационных историях, тоже нет и в помине. Мне остается лишь предположить, что мы нелюбезно обошлись с кем-либо из ваших друзей – возлюбленным, отцом, братом…

Он заметил, как ее губы вновь дрогнули в улыбке, которая, впрочем, тут же исчезла.

– Нет, это не месть. Вы не причинили мне зла ни прямо, ни косвенно. И о секретных документах речь тоже не идет.

– То есть это не месть и не ограбление; честно говоря, я просто не знаю, что и думать!

Улыбка Леона была ослепительной, и на сей раз девушка ответила ему тем же.

– Полагаю, будет лучше, если я расскажу вам все, – промолвила она. – И начну с того, что представлюсь: меня зовут Лоис Мартин, а мой отец – сэр Чарльз Мартин, военный хирург, и через три недели я выйду замуж за майора Джона Рутланда из полиции Кейптауна. Именно поэтому я и вломилась в ваше жилище.

Леон был изумлен до глубины души.

– Вы что же, искали здесь… э-э… свадебный подарок? – он подпустил в голос сарказма.

К его удивлению, она кивнула.

– Да, за этим я и пришла, – призналась девушка. – Я поступила очень глупо. Если бы знала вас лучше, то просто нанесла бы вам визит и попросила отдать мне его.

Она смотрела на Леона, не отводя глаз.

– Итак? – сказал он. – Что же представляет собой этот столь интересный предмет?

Девушка медленно промолвила:

– Золотой браслет, надеваемый на запястье, с личным знаком…

Леона это ничуть не удивило, разве только то, что она решила признаться. Он записал в блокноте имена, которые она назвала.

– Золотой браслет, – повторил Гонсалес, – принадлежащий… кому, кстати?

Она заколебалась.

– Полагаю, вы должны узнать всю историю… В конце концов, я – в вашей власти.

Он кивнул.

– Целиком и полностью, – подтвердил он с приятной улыбкой. – Как мне представляется, вы испытаете куда меньше неудобств, если здесь и сейчас расскажете все мне, а не полицейскому магистрату.

Он был сама доброта, но она, как и всякая женщина, с легкостью уловила жесткие нотки в его голосе и слегка содрогнулась.

– Майор Рутланд не знает о том, что я пришла сюда. Он бы ужаснулся, если бы узнал, что я отважилась на такой риск, – начала девушка.

Она, поначалу запинаясь и подбирая слова, сообщила ему, что ее старший брат погиб в Африке во время войны.

– Так я и познакомилась с Джоном. Он тоже воевал в пустыне. Два года назад написал мне из Парижа… отметил, что у него есть кое-какие бумаги, принадлежавшие бедному Франку. Он забрал их… с его тела, после того как брата убили. Естественно, папа пригласил Джона приехать, и мы стали хорошими друзьями, хотя отец не слишком одобряет… нашу связь. – Ненадолго сделав паузу, она быстро продолжила: – Говоря откровенно, отец крайне неодобрительно относится к нашему браку, и вообще, сам факт того, что мы собираемся пожениться, пока остается тайной. Видите ли, мистер Гонсалес, я относительно богатая женщина: моя мать оставила мне крупную сумму денег. Джон тоже разбогатеет. Во время войны, попав в плен, он обнаружил большие залежи золота в Сирии, о чем и написано на браслете. Джон спас жизнь одного араба, и в знак благодарности тот рассказал ему о том, где находится эта жила, и написал об этом на маленьком золотом медальоне по-арабски. В конце войны Джон потерял подарок и ничего не знал о его дальнейшей судьбе, пока не прочел заметку в «Ивнинг геральд» о вашей находке. Разумеется, при мысли о том, что кто-нибудь может опередить его и расшифровать надпись, Джон ужасно огорчился, и я предложила ему нанести вам визит и попросить вернуть браслет; но он не пожелал и слышать об этом. Более того, стал нервничать и беспокоиться еще сильнее, и тогда я составила свой безумный план. У Джона есть знакомые в криминальном мире – будучи полицейским, он ежедневно имеет с ними дело и помогает им встать на путь исправления. Человек, который приходил сюда со мной сегодня ночью, – один из них. Я сама нашла его и предложила проникнуть в дом, чтобы забрать браслет. Мы знали, что вы храните его под кроватью…

– Вы уверены, что это вы, а не майор Рутланд, придумали всю эту историю со взломом?

И вновь она заколебалась:

– В общем, он в шутку предложил ограбить ваше жилище.

– И то, что на дело должны отправиться именно вы? – задал прямой вопрос Леон.

Она отвела глаза.

– В шутку… да. Он сказал, никто не причинит мне вреда, а я всегда могу сказать, будто это был розыгрыш. Да, это глупо с моей стороны, мистер Гонсалес; если мой отец узнает обо всем…

– Вот именно, – обронил Леон. – Можете больше ничего не говорить – по поводу кражи со взломом. Сколько у вас денег в банке?

Девушка удивленно взглянула на него.

– Почти сорок тысяч фунтов, – ответила она. – В последнее время я продала много ценных бумаг… Они не приносили большого дохода…

Леон улыбнулся.

– И вдруг вы узнали о том, что можно сделать вложение и получше?

Она быстро поняла, к чему он клонит.

– Вы ошибаетесь, мистер Гонсалес, – заявила холодно. – Джон всего лишь позволяет мне вложить тысячу фунтов в его геолого-разведочный синдикат, потому что и сам не знает, сколько денег ему понадобится – тысяча или восемь сотен. Он не позволит мне инвестировать ни пенни больше. Завтра вечером Джон уезжает в Париж, чтобы снарядить экспедицию; затем вернется, мы поженимся и отправимся следом.

Леон задумчиво взглянул на нее.

– Завтра вечером… вы имеете в виду, уже сегодня?

Она бросила быстрый взгляд на часы и рассмеялась.

– Да, конечно, уже сегодня. – Затем подалась к нему через стол и заговорила искренне и горячо: – Мистер Гонсалес, я много слышала о вас и ваших друзьях, поэтому уверена, что вы не выдадите нашу тайну. Будь у меня хоть капля здравого смысла, я бы пришла к вам еще вчера и попросила вас отдать мне медальон – и даже заплатила бы за него кругленькую сумму, чтобы успокоить Джона. Но сейчас, пожалуй, уже поздно, да?

Леон кивнул.

– Даже слишком поздно. Я сохраню его на память, как сувенир. Тот предприимчивый джентльмен, коему принадлежит авторство статьи, сообщил вам, что он стал частью моей коллекции историй – а я никогда не расстаюсь с ними. Кстати, когда вы передаете чек?

Губы ее искривились в презрительной усмешке.

– Вы по-прежнему считаете Джона мошенником? Я отдала ему чек еще вчера.

– На тысячу или восемьсот фунтов?

– Это он решит сам, – отозвалась она.

Леон, кивнув, поднялся на ноги.

– Не смею более задерживать вас. Кража со взломом, мисс Мартин, явно не ваш конек, и я бы настоятельно советовал вам избегать этого ремесла в дальнейшем.

– Вы не передаете меня в руки закона? – улыбнулась она.

– Пока нет, – ответил Леон.

Распахнув перед ней дверь, он встал в халате на пороге, провожая девушку взглядом. Она перешла на другую сторону улицы, к стоянке такси, и села в последнее авто. А он запер дверь и вернулся в постель.

Будильник разбудил его в семь часов утра. Леон проснулся в прекрасном настроении, потому что ему предстояла как раз та работа, какую он любил больше всего. Утром Гонсалес позвонил в туристическое агентство и заказал билет в Париж. Визит в контору верховного комиссара по делам Южной Африки и ознакомление с архивными записями полиции Кейптауна он посчитал напрасной тратой времени. Но поскольку человеком он был добросовестным, то весь день провел в окрестностях «Северного и Южного банка» на Треднидл-стрит. И в три часа пополудни его бдительность была вознаграждена. Из кэба появился майор Джон Рутланд, вошел внутрь и вышел обратно за несколько минут до того, как большие двери закрылись. Майор выглядел чрезвычайно довольным собой – симпатичный малый, стройный, с коротко, по-военному, подстриженными усиками.

Манфред вернулся домой после полудня, однако Леон ничего не стал говорить ему о попытке кражи со взломом. Пообедав, он поднялся к себе в комнату, достал из комода автоматический пистолет, тщательно смазал затвор и зарядил его. Вынув из небольшой коробки глушитель, прикрутил его к стволу. Сунув оружие в карман пальто, Гонсалес отыскал свой саквояж и сошел вниз, где и столкнулся в холле с Джорджем.

– Уезжаете, Леон?

– Меня не будет пару дней, – ответил он, и Манфред, не имевший привычки задавать ненужные вопросы, отворил ему дверь.

Леон отвернулся в угол купе первого класса, когда мимо него прошли майор Рутланд с девушкой. За ними в качестве третьего лишнего следовал высокий мужчина с худым лицом и седыми волосами – военный врач, судя по его виду. Леон наблюдал всю картину краем глаза, и, когда поезд тронулся, перед ним еще раз мелькнула девушка, махавшая рукой уезжавшему возлюбленному.

Ночь выдалась темной и ветреной; прогноз погоды, написанный мелом от руки на доске в вокзальном зале, обещал не слишком приятную переправу, и, ступив в полночь на борт парома, Леон обнаружил, что палуба так и ходит у него под ногами даже в относительно спокойных водах гавани.

Он быстро просмотрел список пассажиров. Майор Рутланд занял отдельную каюту; вскорости Леон обнаружил ее. Она располагалась на корме, но назвать это помещение роскошным было никак нельзя, поскольку корабль оказался старым.

Подождав, пока к нему подойдет помощник казначея, чтобы забрать билет, Леон сказал:

– Боюсь, я потерял его, – и заплатил за проезд.

На самом деле билет из Дувра до Кале был у него в кармане, однако майор Рутланд сел на паром, идущий не в Кале, а в Остенде. Он видел, как помощник казначея вошел в отдельную каюту, и заглянул в нее через окно. Майор возлежал на софе, надвинув козырек фуражки на глаза.

После того, как служащий забрал у него билет и удалился, Леон выждал еще полчаса; в иллюминаторе каюты погас свет. Гонсалес неспешно прогулялся по кораблю: последние огни Англии еще мерцали в юго-западной части горизонта. На палубе не было пассажиров: те немногие, что поднялись на борт корабля, предпочли укрыться внизу, потому что судно немилосердно качало. Минула еще четверть часа, и тогда Леон повернул ручку отдельной каюты, вошел внутрь и обвел ее лучом своего маленького фонарика. Очевидно, майор предпочитал путешествовать налегке: здесь имелось лишь два небольших саквояжа и больше ничего.

Леон вынес их на палубу и, подойдя к поручням, выбросил за борт. Туда же отправилась и фуражка майора. Сунув фонарик в карман, он вернулся в каюту и осторожно потряс спящего мужчину за плечо.

– Я хочу поговорить с вами, Коннор, – едва слышно прошептал он.

Тот моментально проснулся.

– Кто вы такой?

– Идемте наружу: мне надо поговорить с вами.

«Майор Рутланд» вышел вслед за ним на тускло освещенную палубу.

– Куда вы идете? – спросил он.

Кормовая палуба предназначалась для пассажиров второго класса, и она тоже пустовала. Они подошли к поручням, погруженным в кромешную тьму.

– Вы знаете, кто я такой?

– Не имею ни малейшего представления, – последовал холодный ответ.

– Меня зовут Гонсалес, а вас, разумеется, Юджин Коннор, или Бергстофт, – сказал Леон. – Одно время вы служили офицером… – он назвал известный полк. – В пустыне вы перебежали на сторону врага, выполняя соглашение, заключенное в Каире. Вас объявили погибшим, но на самом деле противник использовал вас в качестве шпиона. Именно вы виновны в катастрофе у Эль-Масджида… Не пытайтесь достать пистолет, иначе ваша жизнь оборвется преждевременно.

– Ладно, – переводя дыхание, отозвался его собеседник. – Что вам нужно?

– Во-первых, мне нужны деньги, которые сегодня днем вы получили в банке. Подозреваю, что мисс Мартин дала вам пустой чек, и у меня еще более сильные подозрения – вы указали в нем почти всю сумму, которой она располагает, что и обнаружит завтра утром.

– Грабеж, значит? – Коннор хрипло рассмеялся.

– Деньги, и поживее! – процедил сквозь зубы Леон.

Коннор почувствовал, как в живот ему уперлось дуло пистолета, и потому повиновался. Гонсалес, приняв у него толстую пачку банкнот, сунул ее в карман.

– Полагаю, вы отдаете себе отчет, мистер Леон Гонсалес, что навлекли на себя крупные неприятности? – начал Коннор. – Я так и думал, что вы расшифруете надпись…

– Я расшифровал ее без особого труда, если вы имеете в виду золотой медальон, – сказал Леон. – Там написано: «…англичанину Коннору разрешается проход в наше расположение в любое время дня и ночи. Кроме того, ему следует оказывать всяческое содействие». Пропуск был подписан командующим Третьей армии. Да, мне известно об этом.

– Когда я вернусь в Англию… – начал было его противник.

– Вы не намерены возвращаться в Англию. Вы женаты. Вы сочетались браком в Дублине и, скорее всего, не первый раз прибегаете к двоеженству. Сколько здесь денег?

– Тридцать или сорок тысяч – но можете не рассчитывать, что мисс Мартин подаст на меня в суд.

– Никто не собирается подавать на вас в суд, – негромко ответил Леон. Он быстро огляделся по сторонам: палубы были пусты. – Вы предали свою родину – если она у вас когда-либо была; вы отправили на смерть тысячи людей, которые являлись вашими товарищами. Это все.

Из ствола вырвался язык пламени; раздался негромкий хлопок, колени Коннора подогнулись, но, прежде чем он повалился на доски палубы, Леон подхватил его под руки и без особых усилий перевалил через поручни за борт, в темные воды… Туда же отправился и пистолет.

Когда на горизонте показалась гавань Остенде и стюард зашел в каюту майора Рутланда, чтобы забрать его багаж, то обнаружил, что тот исчез вместе со своим владельцем. Пассажиры часто проявляют скупость и сами выносят свои вещи на палубу, чтобы не платить за услуги носильщика. Стюард лишь пожал плечами и думать забыл об этом случае.

Что до Леона Гонсалеса, то он провел день в Брюсселе, отправил наличными 34 тысячи фунтов мисс Лоис Мартин, не приложив к переводу никакой записки, сел на поезд до Кале и тем же вечером вернулся в Лондон.

Манфред поднял голову, когда его друг вошел в столовую.

– Хорошо провели время, Леон? – осведомился он.

– Лучше не бывает, – отозвался тот.

Чарльз Диккенс, Уилки Коллинз, Элизабет Гаскелл, Аделаида Энн Проктер

Дом на продажу

По другую сторону

Вот уже десять лет я безвыездно жила в Танбридж-Уэллс, когда мой врач – большой дока в своем деле и самый удачливый игрок в длинный вист из всех, кого я когда-либо видела (а ведь эта игра считалась благородной и поистине королевской вплоть до появления виста короткого), – заявил мне однажды:

– Мадам, нам нужна встряска[17].

При этом он считал мой пульс и сидел на той самой софе, которая принадлежала моей бедной сестре Джейн до того, как у нее прихватило позвоночник и она на целых пятнадцать месяцев кряду вынуждена была отдать предпочтение твердой поверхности (доске, между нами говоря), благодаря чему дамы с лучшей осанкой было не сыскать на всем белом свете.

– Боже правый, силы небесные, доктор Тауэрз! – только и смогла вымолвить я, пораженная до глубины души. – Прекратите играть словами и скажите, что вы изволите иметь в виду.

– Я имею в виду, дорогая мадам, что нам нужна небольшая перемена места.

– Господь с вами! – ответила я. – Вы имеете в виду нас обоих или меня одну?

– Я имею в виду вас, мадам.

– В таком случае, да смилуется над вами Господь, доктор Тауэрз, – произнесла я. – Почему бы вам не обзавестись привычкой выражаться ясно и недвусмысленно, подобно истинному прихожанину англиканской церкви и верному подданному нашей благословенной королевы Виктории?

Тауэрз расхохотался (так всегда бывает, когда он доводит меня до белого каления – одного из моих так называемых состояний), после чего начал:

– Перемена климата, мадам, перемена климата – вот что вам нужно! – Он воззвал к Троттлу, который в тот момент вошел в комнату с ведерком для угля и в своем отличном черном костюме выглядел излучавшим благорасположение слугой, подкладывающим уголь исключительно из добрых побуждений.

Троттл (коего я зову не иначе как своей правой рукой) служил у меня вот уже тридцать два года. Этот человек поступил ко мне в услужение, когда и я, и он пребывали вдали от Англии. Он идеал слуги и воплощение почтительности, но при этом, увы, чрезмерно самоуверен.

– Мадам, – сказал Троттл, спокойно и мастерски разводя огонь, как умел только он, – вам нужна перемена климата.

– Да смилуется Господь над вами обоими! – ответила я, смеясь. – Понимаю-понимаю, вы вступили в сговор против меня, и потому, полагаю, вольны поступать со мной, как вам заблагорассудится; вероятно, задумали отправить меня в Лондон, дабы сменить обстановку.

Вот уже несколько недель Тауэрз намекал на Лондон, поэтому я была готова к этому. Словом, когда сей момент приблизился вплотную, то мы собрались столь спешно, что Троттл отбыл в столицу уже через день – подыскать мне место, где я могла бы прислонить свою старую беспокойную голову.

Троттл вернулся ко мне в Уэллс после двухдневного отсутствия и привез самые благожелательные отзывы об одном милом домике, который наверняка можно будет снять не менее чем на шесть месяцев с правом продления аренды еще на шесть. Особняк располагал всеми удобствами, какие только могли мне понадобиться.

– Неужели во всех без исключения комнатах вы не нашли, к чему придраться, Троттл? – допытывала я его.

– Решительно не нашел, мадам. Они подойдут вам как нельзя лучше. Внутри там просто нечего критиковать. Зато снаружи имеется один недостаток.

– Какой же?

– Они расположены прямо напротив дома-на-продажу.

– Вот как! – ответила я и задумалась. – Но разве это такая уж большая неприятность?

– Полагаю своим долгом предупредить вас, мадам: дом уныл и безрадостен, чтобы смотреть на него. Что до всего остального, то жильем я остался весьма доволен, поэтому непременно заключил бы договор аренды, коль имел бы на то ваше дозволение.

Троттл был настолько высокого мнения о меблированных комнатах, что мне не хотелось огорчать его. В общем, я сказала:

– Быть может, кто-нибудь купит пустующий дом…

– Ни в коем случае, мадам, – заявил Троттл, решительно покачав головой. – Его не купит никто. Его даже никто и никогда не арендовал, мадам.

– Господи милостивый! Но отчего же?

– Никто не знает, мадам. Но я могу лишь повторить – этот дом не купит никто!

– И давно, скажите на милость, он выставлен на продажу? – осведомилась я.

– Очень давно, – ответил Троттл. – Вот уже много лет.

– Быть может, дом разрушен?

– Он пребывает в изрядном запустении, но не разрушен.

Короче говоря, результат вышел такой, что уже на следующий день я распорядилась запрячь в свою коляску пару почтовых лошадей – так вышло, что я никогда не путешествую по железной дороге. Не то чтобы я имею что-либо против нее, исключая факт ее появления в ту пору, когда я пребывала в слишком уж зрелом возрасте, поэтому не могла принять ее с легкостью; да еще то обстоятельство, что железная дорога превратила в бумажки несколько ценных облигаций платных трактов, которые у меня тогда имелись. Так вот, я отправилась лично, с Троттлом на запятках, дабы хорошенько осмотреть эти самые комнаты изнутри и тот самый дом – снаружи.

Как уже говорила, я поехала туда сама, чтобы увидеть все собственными глазами. Комнаты оказались безупречными. Конечно, я не сомневалась, что так оно и будет; потому что Троттл разбирается в удобствах лучше всех моих знакомых. А вот пустующий дом отнюдь не радовал глаз; и в этом я тоже не сомневалась, по тем же соображениям. Однако в противостоянии одного с другим, почти как добра со злом, меблированные комнаты одержали скорую победу над Домом. Мой стряпчий, мистер Скуэарз, из канцелярии Высокого суда, что в Тэмпле, составил надлежащий договор; но его молодой помощник прочел документ так быстро и невнятно, что я не поняла ни слова, за исключением собственного имени. Это, впрочем, не помешало мне подписать его, что сделала и противная сторона, и через три недели я перевезла свои старые кости вместе со всеми прочими пожитками в Лондон.

На первый месяц я предпочла оставить Троттла в Уэллсе. Подобное решение я приняла не только потому, что нужно было позаботиться о моих учениках и пансионерах, а заодно и о новой плите в холле, поскольку старая, по моему глубокому убеждению, могла в любой момент взорваться; к тому же следовало проветривать дом в мое отсутствие. Но так я решила еще и потому, что подозревала Троттла (самого уравновешенного и надежного мужчину, к тому же вдовца в возрасте между шестьюдесятью и семьюдесятью) в том, что он, говоря между нами, бабник и волокита. Я имею в виду, что, когда ко мне наведывалась какая-либо из моих подруг и привозила с собой горничную, Троттл никогда не упускал возможности предложить ей вместе полюбоваться видами ночного Уэллса; а еще я неоднократно замечала сквозь дверной проем, расположенный почти напротив моего кресла, как на лестничной площадке он своей рукой, словно лисьим хвостом, обвивает талию горничной.

Словом, я сочла разумным, прежде чем начнется лондонское волокитство, дать себе немного времени осмотреться и понять, что представляют собой здешние девицы. Итак, поначалу, после того как Троттл благополучно поселил меня в моем новом жилище, рядом со мной не оказалось никого, за исключением Пегги Фоббинс, моей горничной, самой любящей и преданной женщины, которая ни разу не стала объектом флирта с момента нашего знакомства с ней, и после двадцати девяти лет ее безупречной службы вряд ли что-то могло измениться в этом отношении.

Пятого ноября я впервые вкушала завтрак в своих новых апартаментах. Смешно одетые люди расхаживали взад-вперед в буро-коричневом тумане, напоминая увеличенных чудовищ, коими кажутся мошки в пиве, а один из них расположился прямо на пороге Дома-на-продажу. Я надела очки, желая посмотреть, как обрадуется детвора тому, что я передала им через Пегги, а еще удостовериться, что моя верная горничная не станет слишком близко подходить к тому нелепому объекту для их забав, несомненно, битком набитому сигнальными ракетами, которые могли взлететь и рассыпаться искрами в любой момент.

Вот так и получилось, что впервые после моего переезда в комнаты напротив Дома-на-продажу я взглянула на него сквозь стекла очков. Этого запросто могло и не произойти, между прочим, поскольку для своего возраста зрение у меня остается на удивление хорошим и я стараюсь носить очки как можно реже, чтобы не испортить его.

Мне уже было известно: дом состоит из десяти комнат, очень грязных и пребывающих в запустении; ограда его проржавела, краска с нее облупилась и в ней недостает двух или трех прутьев; окна дома выглядят темными из-за поржавевших старых жалюзи или гниющих ставней либо того и другого вместе; кое-где окна зияют пустыми рамами, а другие стекла забрызганы грязью, которую кидали в них мальчишки (камней в окрýге хватает с избытком, в чем тоже повинны эти юные проказники); на тротуаре перед домом мелом расчерчены «классики», а на входной двери красуются силуэты привидений; таблички «Сдается внаем» покоробились от сырого спертого воздуха, словно с ними приключились судороги, а некоторые так и вообще упали и покоятся в углах, будто стремясь стать невидимыми. Все это я заметила еще в свой первый приезд сюда и обратила внимание Троттла на то, что нижняя часть черной доски с условиями найма треснула и откололась, а остальная надпись вообще стала нечитаемой; даже каменные ступени, ведущие к двери, растрескались напополам. Тем не менее в то памятное утро пятого ноября я сидела за столом и завтракала, глядя на Дом через очки так, словно никогда не видела его раньше.

И вдруг я поняла – в окне второго этажа по правую руку от меня, в самом нижнем углу, сквозь прореху в шторе или ставне вижу чей-то глаз. Должно быть, отражение огня в моем камине коснулось его, отчего он засверкал, но потом тут же исчез.

Глаз мог увидеть, а мог и не заметить меня, сидящую в отблесках пламени камина, – вы вольны выбрать тот вариант, который вам больше нравится, я не обижусь, – но что-то пронзило меня даже через оконную раму, будто блеск этого глаза оказался сродни электрическому разряду, и я была ослеплена. Он произвел на меня такое действие, что я больше не могла оставаться одна и позвонила в колокольчик, призывая к себе Фоббинс, после чего придумала для нее несколько поручений, лишь бы удержать ее в комнате. Недоеденный завтрак уже был убран со стола, однако я осталась сидеть на прежнем месте с очками на носу, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону и пытаясь с помощью отблесков огня, а также изъянов в оконном стекле вновь воспроизвести то самое сверкание, показавшееся мне блеском глаза. Но нет, меня постигла неудача. Я видела рябь и трещины на фасаде Дома-на-продажу, смогла даже искривить одно окно и совместить его с другим; но никакого глаза больше не заметила, как и не разглядела ничего похожего на него. Итак, я убедила себя в том, что действительно лицезрела чей-то глаз.

Можете быть уверены, избавиться от впечатления, которое этот глаз произвел на меня, так и не удалось, оно тревожило и не оставляло меня в покое, превратившись в сущую пытку. Прежде я и представить не могла, что стану забивать голову расположенным напротив строением; но после этого глаза мысли о Доме не покидали меня. Не в силах думать больше ни о чем другом, я наблюдала за ним, говорила исключительно о нем, он даже снился мне. Теперь-то я уверена, что это был знак свыше. Впрочем, предоставлю вам самим судить об этом.

Владельцем комнат, где я поселилась, был дворецкий, женившийся на поварихе и с головой погрузившийся в домашнее хозяйство. Сдавать квартиры они начали каких-нибудь пару лет назад и потому знали о Доме-на-продажу не больше меня. Не смогла я получить о нем каких-либо сведений и среди торговцев, равно как и любым другим образом; словом, знала о нем лишь то, что с самого начала поведал мне Троттл. Одни уверяли, будто он стоит необитаемым вот уже шесть лет, другие – восемь, третьи – десять. Но на том, что он никогда не был и не будет сдан внаем либо продан, сходились все.

Вскоре я почувствовала, что из-за Дома могу впасть в одно из своих состояний; так и случилось. Целый месяц я прожила в неописуемом волнении, которое неизменно сменялось кое-чем похуже. Предписания Тауэрза, которые привели меня в Лондон, оказались для меня решительно бесполезны. Светило ли за окном тусклое зимнее солнце, стоял ли густой зимний туман, шел ли нудный зимний дождь или белый зимний снег, мои мысли всецело занимал исключительно Дом. Как и все прочие, я слыхала о том, что иногда в жилище могут поселиться привидения; но со мной вышло иначе – на собственном опыте я убедилась, что в такое привидение способен превратиться целый дом; потому что он преследовал меня.

За весь этот месяц я так ни разу и не видела, чтобы в него кто-нибудь входил или выходил из него. Я полагаю, такие вещи все-таки случались время от времени, скажем, в глухую полночь или предрассветный час, но сама ничего не замечала. Я не испытывала облегчения оттого, что после наступления темноты шторы в моем жилище задергивали и Дом исчезал из виду. Глаз начинал сверкать в отблесках пламени камина в моей комнате.

Я старая одинокая женщина. Признáюсь вам сразу без всякого страха, что я старая дева; разве что намного старше, чем можно предположить из этой фразы. Было время, когда и я испытывала любовные муки, но это случилось очень-очень давно. Он погиб на море (да упокоит Господь его благословенную голову!), когда мне было двадцать пять лет. Всю жизнь, сколько себя помню, я обожала детей. Я всегда испытывала к ним огромную любовь, поэтому меня охватывали грусть и печаль при мысли, что в моей жизни что-то пошло не так – то есть, я имею в виду, вразрез с первоначальными планами, – в противном случае сейчас я была бы уже гордой и счастливой матерью целой оравы детей и любящей бабушкой. Впрочем, постепенно я обрела покой и довольство, коими благословил меня Господь и для коих дал мне множество причин; тем не менее я до сих пор утираю слезы, вспоминая своего дорогого брата, храброго, полного надежд, ясноглазого красавца Чарли и заботу о нем, наполнявшую мою жизнь смыслом.

Чарли был моим младшим братом и отправился в Индию. Там он женился и послал ко мне домой свою хрупкую маленькую женушку, чтобы она родила здесь, после чего ей предстояло вернуться к нему, а ребеночка предполагали оставить со мной, я бы воспитывала его. Но этим планам не суждено было свершиться. Они заняли свое молчаливое место среди прочих событий моей жизни, которые могли бы произойти, но так и не произошли. Я едва успела прошептать ей «Покойся с миром!», а она ответила мне: «Из праха вышли и в прах возвратимся! Прошу, возложи его мне на грудь и утешь Чарли!» – и отправилась на поиски своего дитя к ногам нашего Спасителя. Я приехала к Чарли и сказала ему, что не осталось никого, кроме меня, бедной; и прожила там вместе с ним несколько лет. Ему было пятьдесят, когда он заснул у меня на руках. Лицо его изменилось, постарело и стало более суровым; но потом черты его разгладились, и когда я опустила голову брата, чтобы поплакать и помолиться рядом с ним, и взглянула на него, то увидела прежнего, своего любимого, беззаботного, очаровательного и молодого Чарли.

Я уже собиралась смириться с тем, что именно заброшенность Дома-на-продажу вызвала к жизни эти давние воспоминания и что они незримой иглой чуть не пронзили мое сердце, как вдруг однажды вечером дверь отворилась и Фоббинс, едва сдерживая смех, объявила:

– Мистер Иавис Джарбер, мадам!

Вслед за этим порог неспешно переступил мистер Джарбер и воскликнул:

– Софонисба!

Вынуждена признать, что да, именно так меня зовут. Когда меня нарекли этим именем, оно выглядело милым и вполне уместным; но теперь, много лет спустя, стало старомодным, а в его устах – еще и высокопарно-комичным. По этой причине я резко бросила в ответ:

– Я прекрасно помню, как меня зовут, Джарбер, и потому вовсе необязательно произносить мое имя вслух.

В ответ на такое замечание этот возмутительный и смешной человек поднес кончики всех моих пяти пальцев правой руки к своим губам и вновь воскликнул, сделав ударение на третьем слоге:

– Софони́сба!

Я не зажигаю лампы, поскольку не переношу запаха керосина и привыкла обходиться восковыми свечами. Посмотрев на старинный канделябр, так удачно подвернувшийся под руку, я решительно заявила ему: если он еще раз позволит себе подобную выходку, я отобью этим предметом пальцы его ног. (Со стыдом должна признать, что, сказав Джарберу такую фразу, я не сомневалась – ему было очень больно.) Но, право слово, в наши с ним годы это уже слишком. Правда, в парке Уэллса до сих пор есть оркестровая площадка, где я на глазах у многочисленной толпы исполнила с Джарбером старинный менуэт, изрядно потоптавшись по его ногам. Впрочем, до сих пор стоит и дом, где я в детстве вырвала себе зуб, привязав один конец нитки к нему, а второй – к дверной ручке, после чего, переваливаясь словно утка, заковыляла прочь. Но как бы я выглядела теперь, в своем-то возрасте, в детском платьице и с ниткой, привязанной к двери, вместо визита к зубному врачу?

Джарбер всегда был смешным и нелепым. Он чудесно одевался, использовал замечательный одеколон, и немало девушек во времена моей молодости многое бы дали за то, чтобы связать себя с ним узами брака; хотя должна добавить, что он не замечал ни их самих, ни тех знаков внимания, какие они ему оказывали, сохраняя верность одной мне. Видите ли, он предлагал мне свою руку и сердце не только до того, как моя счастливая любовь обернулась несчастьем, но и после этого: не один раз и не два, да и не важно, сколько именно. Независимо от того, было их много или мало, в последний раз он сделал мне это предложение, предварительно преподнеся нанизанную на шпильку пилюлю, облегчающую пищеварение. И тогда я заявила ему, смеясь от всего сердца: «Послушайте, Джарбер, если вы не отдаете себе отчета в том, что двое людей, чей суммарный возраст превышает сто пятьдесят лет, являются древними стариками, то это прекрасно осознаю я; поэтому намерена проглотить этот вздор вместе с вашей пилюлей (что я незамедлительно и проделала) и прошу вас более не досаждать мне подобными глупостями».

После этого он вел себя безукоризненно. Он всегда затягивался, этот Джарбер, в украшенные вышивкой жилеты; ступни у него были маленькими, улыбка – робкой, голос – негромким, а манеры – заискивающими. Сколько его помню, он вечно выполнял для других какие-то мелкие поручения и разносил сплетни. Вот и сейчас, назвав меня Софонисбой, он сообщил, что успел обзавестись старомодным жильем в новом районе моего места жительства. Я не видела его два или три года, но слышала, что он по-прежнему носит с собой маленький монокль и останавливается на ступеньках домов на Сент-Джеймс-стрит, чтобы полюбоваться аристократами, спешащими ко двору; бродит в своем коротеньком плаще и галошах вокруг меблированных комнат Уиллиса, желая поглазеть, как они стекаются к «Олмаксу»[18]; после чего, подхватив сильнейшую простуду, затоптанный кучерами и факельщиками, возвращается в синяках и шишках к своей хозяйке, которая потом целый месяц выхаживает его.

Джарбер снял свой короткий плащ с меховым воротником и уселся напротив меня, держа в руках маленькую тросточку и шляпу.

– Ради бога, Джарбер, избавьте меня от этих ваших Софонисб, очень вас прошу, – сказала я ему. – Зовите меня Сарой. Как поживаете? Надеюсь, у вас все в порядке.

– Благодарю. А у вас? – осведомился Джарбер.

– У меня все настолько хорошо, насколько это возможно для такой старухи, как я.

Джарбер опять завел свою шарманку:

– Прошу вас, не называйте себя старухой, Софонис…

Но тут я многозначительно покосилась на канделябр, и он умолк, делая вид, что не сказал ничего такого.

– Разумеется, я немощна и дряхла, – заявила я ему, – как и вы. Давайте же возблагодарим Бога за то, что дела не обстоят хуже.

– Мне кажется или вы действительно выглядите обеспокоенной? – спросил Джарбер.

– Очень может быть. Я даже не сомневаюсь, что так оно и есть на самом деле.

– И что же потревожило мою Софо… моего мягкосердечного друга? – поинтересовался Джарбер.

– Полагаю, нечто такое, что не укладывается в голове. Меня до смерти беспокоит Дом-на-продажу, расположенный на другой стороне улицы.

Джарбер мелкими шажками, едва ли не на цыпочках, подкрался к задернутому занавесками окну, выглянул в него, после чего обернулся ко мне.

– Да, – ответила я на его невысказанный вопрос, – это тот самый дом.

Вновь посмотрев в окно, Джарбер с озабоченным видом вернулся в свое кресло и спросил:

– И чем же он вас беспокоит, Софо… Сара?

– Он представляется мне загадочным, – сказала я. – Понятное дело, каждый дом хранит в себе какую-нибудь тайну; но есть кое-что такое, о чем бы мне не хотелось сейчас говорить (и действительно, глаз казался мне такой нелепицей, что я едва не устыдилась), что придало ему столь таинственный вид в моих глазах, заставив все время думать о нем, и теперь я целый месяц не буду знать покоя. Чувствую, не найду себе места до тех пор, пока в следующий понедельник ко мне не присоединится Троттл.

Быть может, я уже упоминала, что между Троттлом и Джарбером существует давнее соперничество и что они терпеть не могут друг друга.

– Троттл, – с обиженным видом повторил Джарбер и легонько взмахнул своей тросточкой. – И каким же это образом Троттл способен восстановить душевный покой Сары?

– Он приложит все усилия к тому, чтобы разузнать хоть что-нибудь об этом доме, превратившемся для меня в навязчивую идею, и теперь я должна любым способом, хорошим или дурным, честным или низменным, выяснить, почему Дом остается необитаемым.

– А отчего же именно Троттл? Отчего, например, – с этими словами он прижал свою маленькую шляпку к сердцу, – не Джарбер?

– Говоря откровенно, мысль о Джарбере в этой связи мне даже в голову не приходила. Но теперь, когда я задумалась об этом после того, как вы любезно предложили его помощь – за что я вам искренне признательна, – полагаю, он не справится с таким делом.

– Сара!

– Думаю, подобная задача вам не по силам, Джарбер.

– Сара?!

– Вам придется много бывать на воздухе, бегать и вынюхивать, так что вы вполне можете простудиться.

– Сара! То, что может сделать Троттл, я уж точно способен исполнить. Я пребываю на дружеской ноге со всеми влиятельными персонами в окрýге. Я вхож в круг читателей библиотеки, коим выдают книги на дом. Ежедневно общаюсь с инспектором, который контролирует расчет прямых налогов. Я проживаю в одном доме с клерком, взимающим налог на воду. Я знаком с местным доктором. Имею привычку прогуливаться в обществе агента по продаже недвижимости. Я ужинаю с церковными старостами. Завтракаю с настоятелем и опекунами. А Троттл? Человек, подвизающийся сугубо в сфере домашнего хозяйства, к тому же решительно никому не известный в обществе!

– Не кипятитесь, Джарбер. Упомянув Троттла, я лишь естественным образом выказала доверие своей правой руке, которая готова на что угодно, только бы удовлетворить любую прихоть своей старой госпожи. Но, если вам удастся узнать что-либо, способное пролить свет на загадку этого Дома-на-продажу, я буду вам благодарна так премного, как если бы Троттла вообще не существовало.

Джарбер поднялся на ноги и надел свой коротенький плащ. Парочка свирепых латунных львов плотно застегнула воротничок на его шее; впрочем, с этой задачей вполне могли бы справиться и двое добрейших зайчиков.

– Сара, – сказал он, – я ухожу. Ждите меня вечером в понедельник, шестого числа, и тогда вы, вероятно, соблаговолите угостить меня чаем. Могу я заранее просить вас обойтись без зеленого? Засим – прощайте!

Разговор этот состоялся в четверг, второго декабря. Сообразив, что Троттл тоже должен прибыть в понедельник, я вдруг усомнилась в своей способности удержать двоих мужчин от яростного противостояния, испытав при этом куда большее беспокойство, чем готова была признать. Однако уже на следующее утро пустой Дом поглотил эти мысли наравне со всеми прочими, что теперь нередко случается, и охотился на меня весь тот день, как и субботу.

Воскресенье выдалось мокрым и промозглым: ветер дул резкими порывами с утра до ночи. И когда колокола зазвонили к обедне, казалось, они пытаются заглушить шум ветра и высушить лужи, поскольку звучали очень громко и зловеще, а уж Дом так вообще выглядел воплощением мрачного уныния.

Я как раз читала молитвы при свече, и отблески огня в камине играли на потемневшем оконном стекле. Вознося молитву о детях, лишившихся родителей, вдовах и всех прочих, угнетенных и отчаявшихся, я вдруг снова увидела Глаз. В следующий миг он исчез, как было и прежде, но теперь я еще сильнее уверилась в том, что действительно видела его.

В общем, ночь выдалась еще та! Стоило смежить веки, как мне начинали мерещиться глаза. На следующее утро, в крайне неурочный и (как следовало, пожалуй, сказать, если бы не железная дорога) неправдоподобно ранний час прибыл Троттл. Он сообщил мне все последние новости об Уэллсе, после чего я рассказала ему о Доме. Троттл слушал меня с огромным интересом и вниманием, каких только можно было желать, пока я не дошла до Джарбера, и тогда он в мгновение ока охладел к моему повествованию, преисполнившись занудства и самоуверенности.

– Итак, Троттл, – сказала я, делая вид, будто ничего не замечаю, – когда мистер Джарбер нанесет нам визит сегодня вечером, мы будем держать совместный совет. Как говорится, одна голова хорошо, а три лучше.

– Не думаю, мадам, что в этом есть необходимость; голова одного мистера Джарбера способна самостоятельно справиться с любой проблемой.

Твердо решив игнорировать его детские обиды, я лишь повторила, что мы должны все вместе обсудить положение.

– Я исполню любой ваш приказ, мадам. Но сомневаюсь, что голова мистера Джарбера способна выдержать какое бы то ни было давление, которое может быть на нее оказано, если мне будет позволено высказать свое мнение.

Это был уже вызов чистой воды; а его манера, когда он на протяжении всего дня то заходил ко мне, то вновь удалялся по делам, делая вид, будто вовсе не замечает Дома, выглядела еще более провокационной. Однако, приняв твердое решение не обращать внимания на его выходки, я не подавала признаков того, что на самом деле все вижу и замечаю. Но вечером, когда Троттл, впустив Джарбера, отказался помочь тому снять плащ, а Джарбер в отместку принялся размахивать своей тросточкой, тыча ею в спинку плетеного кресла и китайские безделушки, а затем, пытаясь самостоятельно расстегнуть своих свирепых львов (чего он просто физически не мог сделать), едва не угодил Троттлу в глаз, я готова была задушить обоих.

И все же мне пришлось ограничиться тем, что я поразмахивала заварочным чайником, когда готовила чай. Джарбер извлек из-под плаща свернутые трубочкой листы бумаги, которыми потряс перед собой с торжествующим видом, словно указуя дорогу, как призрак отца Гамлета, явившийся покойному мистеру Кемблу, и положил листы на стол.

– Что-нибудь важное? – осведомилась я, кивнув на них, когда он уселся и взял в руки чашку с чаем. – Не уходите, Троттл.

– Первая серия открытий! – заявил в ответ Джарбер. – Рассказ бывшего жильца, составленный со слов местного доктора, а также инспектора по расходу воды.

– Не уходите, Троттл, – повторила я, обратив внимание на то, как он, стараясь быть незаметным, бочком направился к двери.

– Прошу прощения, мадам, но я, очевидно, лишь мешаю мистеру Джарберу.

По лицу Джарбера было видно, что он придерживается аналогичного мнения. Я позволила облегчить себе душу лишь сердитым хмыканьем и сказала (я же решила делать вид, будто ничего не замечаю):

– Ради всего святого, присядьте, Троттл. Я хочу, чтобы вы всё выслушали.

Троттл, ответив наиболее чопорным из своих поклонов, опустился на самый дальний стул, какой только смог найти, постаравшись при этом еще и придвинуться к сквозняку, дувшему из замочной скважины.

– Во-первых, – начал Джарбер, сделав глоток чаю, – не соблаговолит ли моя Софон…

– Начните еще раз, Джарбер, – прервала его я.

– Ладно. Быть может, вы удивитесь, узнав, что этот Дом-на-продажу является собственностью вашего родственника.

– Я и впрямь буду очень удивлена.

– А ведь он действительно принадлежит вашему кузену (кстати, мне удалось узнать, что он сейчас недомогает), Джорджу Форли.

– В таком случае, это плохое начало. Не стану отрицать, что Джордж Форли в самом деле приходится мне двоюродным братом; но я не поддерживаю с ним отношений. Джордж Форли оказался жестоким, бесчувственным и никудышным отцом ребенка, который уже умер. Джордж Форли был неумолим и безжалостен к одной из своих дочерей, заключившей невыгодный брачный союз. Джордж Форли обрушил весь свой гнев и негодование на и так раздавленную бедняжку, явив все свое благоволение и расположение ее сестре, которая весьма удачно вышла замуж. Надеюсь, ему уже воздалось по делам его и кузена не ждет еще более тяжкая расплата. В связи с чем я не стану желать Джорджу Форли худшего.

Эту историю я приняла весьма близко к сердцу и потому не смогла сдержать слез; бедной девочке пришлось несладко, а я пролила немало слез над ее судьбой.

– То, что дом принадлежит Джорджу Форли, – заявила я, – прямо свидетельствует о том, что на него ополчилась сама Судьба, если она все-таки существует. В этих бумагах есть что-нибудь еще о Джордже Форли?

– Ни словечка.

– Отрадно слышать. Тогда, прошу вас, прочтите их. Троттл, вы не могли бы придвинуться поближе? К чему жертвовать собой, расположившись на ледяном сквозняке?

– Благодарю вас, мадам; я сижу достаточно близко к мистеру Джарберу.

Джарбер развернул стул спинкой к моему упрямому слуге и начал читать, швыряя ему слова через плечо.

Он поведал нам нижеследующую историю.

Брак в Манчестере

Мистер и миссис Опеншоу прибыли в Лондон из Манчестера и сняли Дом-на-продажу. В Ланкашире мистер Опеншоу работал так называемым коммивояжером на одной большой мануфактуре, которая в целях расширения своих деловых операций открыла склад в Лондоне, коим ему теперь и предстояло управлять. В общем и целом, он был рад сменить место жительства, поскольку столица возбуждала в нем любопытство, утолить которое в ходе своих прежних кратких визитов в метрополию он так и не смог. При этом к ее обитателям мистер Опеншоу испытывал сильнейшее презрение, считая их изнеженными бездельниками и лентяями, интересующимися только модой и светской жизнью и целыми днями торчащими на Бонд-стрит и в тому подобных местах. Они представлялись ему неуместной пародией на англичан и, в свою очередь, платили ему той же монетой. График работы деловых людей также вызывал у него одно лишь негодование, поскольку он привык к ранним ужинам, принятым в Манчестере, и, соответственно, долгим вечерам после них. Тем не менее в Лондон мистер Опеншоу отправился с радостью; хотя ни за что не признался бы в этом никому, даже самому себе, и в кругу друзей неизменно отзывался об этом шаге, как сделанном в интересах своих нанимателей, которые подсластили его, изрядно повысив ему оклад. Назначенное жалованье позволяло ему с легкостью снять дом куда просторнее нынешнего, но он счел своим долгом подать лондонцам пример того, насколько мало внимания истый уроженец Манчестера уделяет внешним атрибутам. Впрочем, это не помешало ему обставить свое новое жилище с необычайным комфортом, а зимой он требовал, чтобы в каминах разводили такой большой огонь, какой они были только в состоянии выдержать, причем во всех без исключения комнатах, где температура хоть чуточку казалась ему прохладной. Более того, гостеприимность северянина доходила у него до таких пределов, что, случись какому-либо гостю заглянуть к нему, он отпускал его, лишь сытно накормив и напоив. Все до единого слуги в доме были сыты, обогреты и удостоены самого ласкового обращения; их хозяин презирал любую мелочную экономию во всем, что касалось комфорта и удобств; в то время как сам он в пику соседям и тому, что они могли о нем подумать, не пожелал отказываться от своих прежних привычек, коих неукоснительно придерживался.

Супруга его была женщиной приятной наружности и мягкого нрава, подходящего возраста и воспитания. Ему исполнилось сорок два, ей – тридцать пять. Он был шумным и решительным, она – мягкой и уступчивой. Они имели двоих детей или, точнее говоря, двое детей было у нее, поскольку старшая, девочка одиннадцати лет, являлась дочерью миссис Опеншоу от первого брака с Франком Уилсоном. Младшим был мальчик, Эдвин, едва научившийся лепетать, с которым отец обожал разговаривать на грубом и по большей части совершенно непонятном ланкаширском диалекте, для того чтобы, как он выражался, привить малышу настоящий саксонский акцент.

Миссис Опеншоу звали Алисой, и ее первым супругом был ее собственный кузен. Будучи сиротой, она приходилась племянницей капитану торгового судна из Ливерпуля – тихое и серьезное создание, в возрасте пятнадцати или шестнадцати лет обладавшее несомненной привлекательностью и очарованием, с правильными чертами лица и персиковой кожей. Но при этом она была чрезвычайно застенчива и считала себя очень глупой и неуклюжей; а кроме того, тетка, вторая жена ее дяди, частенько бранила девушку. Поэтому, когда ее кузен, Франк Уилсон, вернулся домой после долгого плавания и, во-первых, проявил к ней доброту и взял ее под свою защиту, во-вторых, окружил ее вниманием, и в-третьих, влюбился в нее без памяти – она не знала, как выразить ему свою благодарность. Говоря по правде, Алиса бы предпочла, чтобы он оставался на первой или второй стадиях своего поведения; его пылкая любовь озадачивала и пугала ее. Дядя не потворствовал, равно как и не препятствовал этим отношениям, хотя они развивались у него на глазах. Мачеха же Франка отличалась весьма переменчивым нравом, поэтому угадать, понравится ли ей завтра то, что нравилось сегодня, было решительно невозможно. Но в конце концов ее придирки и недовольство стали настолько невыносимыми, что Алиса с легким сердцем воспользовалась возможностью сбежать от домашней тирании, заключив брак с кузеном; и, поскольку он нравился девушке сильнее всех прочих, за исключением дяди (а в тот момент он пребывал в море), однажды утром она попросту покинула дом и вышла за него замуж. Единственной свидетельницей бракосочетания стала горничная ее приемной тетки. В результате Франк с женой поселились в меблированных комнатах, а миссис Уилсон отказалась видеться с ними, заодно и уволила Нору, свою добросердечную служанку; и тогда они взяли ее к себе в услужение. Капитан Уилсон, вернувшись из очередного плавания, отнесся к молодой чете чрезвычайно сердечно и дружелюбно; он провел у них дома множество вечеров, покуривая трубочку и потягивая грог; но им заявил, что ради всеобщего спокойствия не может пригласить их к себе, ведь его жена была настроена по отношению к ним крайне недружелюбно. Впрочем, подобное откровение ничуть их не огорчило.

Однако семена будущих проблем заключались в пылком и страстном характере Франка; вследствие чего он начал презирать застенчивость супруги и ее нежелание проявлять свои чувства, сочтя это нарушением супружеского долга. Он стал терзаться сам (и мучить ее, пусть и в меньшей степени) опасениями и выдумками насчет того, что может случиться с ней после его грядущего ухода в море. В конце концов Франк отправился к отцу и потребовал, чтобы тот опять приютил Алису под своей крышей; особенно с учетом того, что ей предстояло рожать в отсутствие мужа. Капитан Уилсон, по его собственным словам, понемногу превращался в старую развалину, но при этом понимал – сын прав. В итоге он затеял с женой переговоры. И еще до отплытия Франк смог утешиться тем, что его супруга вновь вернулась на прежнее место жительства, в мансарду отцовского дома. Но предоставить в распоряжение невестки единственную – и лучшую – гостевую комнату миссис Уилсон отказалась наотрез, несмотря на свое желание пойти на уступки мужу и свою щедрость. Между тем самым ужасным в этой истории оказалось то, что им пришлось рассчитать верную Нору. Ее место служанки уже было занято; и, даже будь это не так, она навеки уронила себя в глазах миссис Уилсон. Впрочем, верная горничная утешала своих молодых хозяев тем, что предвещала те недалекие времена, когда у них будет собственный дом, неотъемлемой частью которого она непременно станет, в каком бы качестве ей ни пришлось выступить сейчас. Едва ли не последним, что успел совершить Франк перед отплытием, стал поход вместе с женой в гости к Норе, вернувшейся в дом своей матери. После этого он ушел в море.

По мере приближения зимних холодов свекор Алисы начал слабеть на глазах. Она помогала своей приемной матери ухаживать за ним и развлекать его; и, хотя над домом уже сгущались черные тучи, общая атмосфера оказалась куда спокойней, чем на протяжении многих лет. Миссис Уилсон вовсе не была бессердечной особой, она смягчилась при виде того, как смерть подбирается к любимому человеку; в равной мере ее тронуло и одиночество совсем еще юной женщины, которой предстояли роды в отсутствие супруга. Именно в связи с этими благотворными переменами в ее характере Норе было разрешено приходить и ухаживать не только за ребенком Алисы после его рождения, но и за капитаном Уилсоном.

Еще первое письмо от Франка не достигло своего адресата (а он отправился в Ост-Индию и Китай), как его отец умер. Алиса всегда с теплотой вспоминала о том, что свекор подержал ее ребенка на руках, поцеловал и благословил перед смертью. Когда капитан скончался, неожиданно выяснилось, что он оставил после себя куда меньше собственности, чем можно было ожидать, глядя на его образ жизни; те немногие деньги, что у него еще были, он завещал жене с правом распоряжения ими после его смерти. Впрочем, для Алисы это не имело особого значения, поскольку Франк дослужился уже до старшего помощника капитана и через один-два рейса должен был получить под свое командование целый корабль. Тем более перед отплытием он оставил ей счет в банке с несколькими сотнями фунтов (все, что имел).

Алисе пришло время получить очередную весточку от мужа. Одно письмо из Кейптауна уже дошло до нее. Теперь она ждала следующего, в котором Франк должен был уведомить ее о своем прибытии в Индию. Неделя шла за неделей, в конторе судовладельца не имели никаких известий о судьбе корабля, жена капитана пребывала в тревоге и неведении, как и сама Алиса, и ее начали одолевать гнетущие страхи и дурные предчувствия. В конце концов настал тот день, когда в ответ на ее запрос из конторы по найму моряков торгового флота пришло письмо, в коем сообщалось, что судовладельцы потеряли последнюю надежду разузнать что-либо о судьбе «Бетси-Джейн» и отправили в страховую компанию соответствующий иск. Теперь, когда он ушел навсегда, она испытала острый приступ горячей любви к ласковому кузену, доброму другу и надежному защитнику, коего больше никогда не увидит. Ее вдруг охватило жгучее желание показать ему их первенца, хотя до сих пор она жаждала взрастить и взлелеять дочку исключительно для себя – она оставалась ее единственным достоянием. Но между тем горе Алисы было тихим и незаметным – к вящему негодованию миссис Уилсон, надрывно оплакивающей приемного сына так, словно долгие годы она жила с ним душа в душу. Женщина искренне полагала своим долгом разражаться потоком горьких слез при появлении очередного нового лица. Она столь рьяно убивалась из-за того отчаянного положения, в которое теперь попала юная вдова, и беспомощности малышки, оставшейся без отца, что создавалось впечатление, будто миссис Уилсон смакует эту печальную историю.

Так прошло первое время вдовства Алисы. Малу-помалу события вернулись в прежнюю, естественную и спокойную колею. Но тут единственное сокровище вдруг стало угасать и чахнуть, словно самой судьбой этому юному созданию были предначертаны тяжкие испытания. Загадочный недуг ребенка оказался болезнью позвоночника, что неизбежно должно было отразиться на состоянии здоровья девочки, но отнюдь не укоротить ее дни – по крайней мере, так уверяли доктора. Алиса со страхом и отчаянием думала о долгих годах страданий, ожидавших ее единственное дитя, которое она любила всем сердцем. И одна лишь Нора догадывалась, что сердце матери разрывается от боли; об этом больше не знал никто, кроме Господа Бога.

Так уж получилось, что, когда старшая миссис Уилсон однажды пришла к ней в большом расстройстве по поводу уменьшения стоимости имущества, оставленного ей покойным супругом (уменьшения столь значительного, что ее дохода отныне едва хватало на содержание самой себя, не говоря уже об Алисе), последняя никак не могла взять в толк, каким образом что-либо, не имеющее непосредственного отношения к здоровью или жизни, могло вызвать подобную скорбь; и потому отнеслась к этому известию с раздражающим равнодушием. Но когда после обеда в комнату внесли больного ребенка и бабушка (как бы там ни было, все-таки любившая девочку) разразилась новыми стонами в отношении своей утраты, коих малышка, конечно же, не понимала, а потом вдруг заявила, что планировала обратиться за консультацией к нескольким докторам и заодно обеспечить ей надлежащий покой и уход, между тем теперь, дескать, все ее мечты пошли прахом, – Алиса смягчилась, придвинулась поближе к миссис Уилсон, и обе решили: будь что будет, однако они станут держаться вместе. После долгих бесед, состоявшихся в последующие дни, было решено: миссис Уилсон снимет большой дом в Манчестере (часть комнат которого можно будет сдавать внаем), частично обставит его той мебелью, что у нее еще оставалась, а остальную закупит на последние двести фунтов невестки. Миссис Уилсон родилась в Манчестере и, вполне естественно, желала вернуться в родной город. Кое-кто из ее тамошних знакомых как раз в это время отчаянно нуждался в жилье, обещая платить за него не скупясь. Алиса взяла на себя общее руководство предприятием и домашним хозяйством. А Нора, верная Нора, предложила готовить, убирать и выполнять остальную работу только ради того, чтобы иметь возможность остаться с ними.

Составленный план с успехом осуществился. Несколько лет их первые жильцы были с ними и все шло гладко – за одним печальным исключением: здоровье маленькой девочки продолжало ухудшаться. Нет таких слов, какими можно описать любовь матери к своему ребенку!

А потом случилось несчастье. Жильцы съехали, новых же они так и не нашли. Спустя несколько месяцев им пришлось переехать в дом поменьше. Нежное сердце Алисы терзали угрызения совести: она полагала, что не должна становиться обузой для свекрови, а, наоборот, обязана съехать и начать зарабатывать себе на жизнь самостоятельно. И оставить свое дитя! Мысль эта похоронным колокольным звоном отдалась у нее в голове.

И тут у них поселился мистер Опеншоу. Свою карьеру он начал мальчиком на побегушках и подметальщиком на складе; Опеншоу прошел все ступени в своем нелегком деле, пробиваясь наверх в суровом деловом мире Манчестера с упорством, достойным подражания. Каждую свободную минуту он посвящал самообразованию. Постепенно обрел навыки отличного бухгалтера и овладел французским и немецким языками, превратившись в дальновидного умелого торговца; он понимал рынок и ход событий, далеких и близких, что воздействовали на него. Тем не менее, уделяя столь пристальное внимание мелочам, при виде цветов на лугу он думал лишь о том, как они в своей цветовой гамме будут смотреться на муслине и ситце, которые войдут в моду следующей весной. Он посещал общественные клубы и с головой ушел в политику; при этом, следует признать, делил всех своих собеседников на глупцов и мошенников и побеждал оппонентов не столько спокойной логикой собственных доводов, сколько громогласной тональностью своих речей. Во всем этом было нечто от жителя Новой Англии. И действительно, его взгляды можно было выразить перефразированным девизом янки: «Англия тащит за собой весь мир, а Манчестер подгоняет Англию». Как легко можно догадаться, человек подобного склада просто не располагал временем для того, чтобы влюбиться, или для прочих подобных глупостей. В том возрасте, когда большинство молодых людей переходят от ухаживаний к женитьбе, он не имел средств на содержание супруги и был слишком приземленным и практичным, чтобы подумывать обзавестись таковой. Но теперь обстоятельства изменились, и Опеншоу, стремительно делающий карьеру, считал женщин едва ли не помехой к дальнейшему прогрессу, с коими любой здравомыслящий мужчина должен как можно меньше сталкиваться. Его первое впечатление об Алисе было неопределенным, она не вызвала в нем совершенно никакого интереса, чтобы он потрудился изменить его. «Какая-то смазливая “да-нет”-особа» – пожалуй, именно такими словами он мог охарактеризовать ее, если бы его приперли к стенке. Он опасался, особенно поначалу, что ее спокойствие и незаметность проистекают от равнодушия и душевной лени, кои вступили бы в несомненное противоречие с его активной, энергичной натурой. Но со временем, обнаружив, с какой пунктуальностью исполняются его желания – по утрам его будят точно в назначенный час, вода для бритья обжигающе горячая, огонь в камине разведен и полыхает жаром, а кофе приготовлен в полном соответствии с его весьма причудливым вкусом (он был из тех людей, у которых имеется своя теория на все случаи жизни, основанная на научных данных, причем в большинстве случаев совершенно оригинальная), – Опеншоу начал задумываться. Не то чтобы Алиса обладала какими-то выдающимися талантами, нет; просто он поселился в чрезвычайно уютных комнатах – его неугомонность наконец успокоилась, и он решил, что почти готов остаться здесь навсегда.

Всю свою жизнь мистер Опеншоу был слишком занят, дабы предаваться самоанализу. Он не знал за собой душевной мягкости; и даже если бы абстрактно допускал наличие такой черты своего характера, то счел бы это проявлением душевной слабости. Но случилось так, что сначала он был пойман в ловушку жалости, причем не отдавал себе в этом отчета; а уже потом жалость сменилась нежностью. И причиной столь разительных перемен стала маленькая беспомощная девочка, которую вечно носила на руках то одна, то другая, то третья хозяйки дома, девчушка, терпеливо вышивавшая разноцветным бисером и при этом сидевшая в кресле, из которого не смогла бы самостоятельно встать даже при всем желании. Ее большие серьезные голубые глаза, выразительные, иногда лукавые, придававшие нежному личику не по годам взрослый вид, мягкий печальный голосок (она роняла не больше нескольких слов за день, что так не похоже на обычную болтовню здорового ребенка) – все эти качества помимо воли привлекли к себе внимание мистера Опеншоу.

Однажды – мужчина едва ли не выбранил себя за это – он даже сократил свой обед, чтобы отправиться на поиски какой-нибудь игрушки для нее вместо ее бесконечных бусин. Уже и не вспомнить, что он ей купил, но, вручая малышке подарок (с деланой небрежной грубостью, причем так, чтобы его никто не увидел), мистер Опеншоу поразился выражению восторга, коим осветилось это детское личико, и весь день то и дело мысленно возвращался к той сцене, запечатлевшейся в его памяти, – нежданной радости на лице маленькой девочки.

Вернувшись домой, он обнаружил, что его домашние тапочки стоят в гостиной подле камина; а его прихоти стали удовлетворяться с еще бóльшим усердием, лучше которого нельзя было и желать. Алиса же, унося посуду после чая (вплоть до того момента она не говорила ни слова, что было для нее обычным), на мгновение приостановилась, положив руку на дверную ручку. Мистер Опеншоу усиленно делал вид, будто поглощен книгой, хотя в действительности не видел ни строки; при этом он всем сердцем желал, чтобы женщина поскорее ушла и не докучала ему своими пустыми изъявлениями благодарности. Но она лишь обронила:

– Я чрезвычайно вам признательна, сэр. Большое спасибо, – и выскользнула за дверь прежде, чем он успел отправить ее восвояси, сказав напоследок нечто вроде: «Будет, будет, сударыня. Довольно!»

Некоторое весьма продолжительное время после этого Опеншоу не уделял ребенку никакого внимания. Он старательно ожесточал свое сердце, делая вид, будто не замечает, как она краснеет или робко улыбается, попадаясь ему на глаза. Но, по вполне понятным причинам, это не могло длиться вечно; и, дав второй раз волю нежности, мистер Опеншоу отрезал себе все пути к отступлению. Этот коварный враг, пробравшийся к нему в сердце под видом сострадания к ребенку, вскоре обрел куда более угрожающие признаки в виде интереса к ее матери. Он сознавал столь разительную перемену чувств, презирал себя за нее, боролся с ней, но в душе уже поддался, холил ее и лелеял задолго до того, как осмелился выразить эмоции словом, делом или взглядом. Он смотрел, как послушно ведет себя Алиса с приемной матерью; видел любовь, которую она пробуждает в грубой Норе (прислугу преждевременно состарили годы слез и невзгод); но самое главное, мистер Опеншоу замечал глубокую и страстную привязанность, соединявшую мать и дочь. Они почти ни с кем не разговаривали, испуганно умолкая, стоило лишь кому-нибудь оказаться поблизости; но, оставшись вдвоем, оживлялись, разговаривали, перешептывались, ворковали и щебетали столь неугомонно, что мистер Опеншоу спрашивал себя, о чем они могут так долго беседовать, после чего раздражался, потому что с ним обе были серьезны и молчаливы. Все это время он постоянно обдумывал новые маленькие удовольствия для ребенка. Мысли его упорно возвращались к той безотрадной жизни, что поджидала девочку; и нередко он приходил после трудового дня, нагруженный теми самыми вещами, о которых Алиса втайне мечтала, но не могла себе позволить. Однажды у них появилось маленькое кресло-каталка, чтобы возить юную страдалицу по улицам, и тем летом мистер Опеншоу сам катал ее по вечерам, невзирая на замечания, которые отпускали его знакомые.

Как-то осенью, когда Алиса вошла к нему с завтраком, он отложил в сторону газету и произнес самым равнодушным тоном, на какой только был способен:

– Миссис Франк, почему бы нам не запрячь наших лошадей в одну упряжку?

От удивления Алиса потеряла дар речи и застыла на месте как вкопанная. Что он имеет в виду? А он вновь уткнулся в газету, словно не ожидая никакого ответа; посему она сочла, что благоразумнее всего будет промолчать, и продолжила сервировку стола для него с таким видом, будто он не проронил ни слова. И вот, уже собираясь выйти из дома, чтобы, по своему обыкновению, отправиться на службу, мистер Опеншоу вдруг вернулся и просунул голову в светлую, опрятную, аккуратную кухоньку, где все три женщины завтракали по утрам:

– Подумайте о том, что я вам сказал, миссис Франк, – так к ней обращались жильцы, – и дайте мне ответ нынче же вечером.

Алиса возблагодарила небо за то, что ее приемная мать и Нора слишком увлеклись разговором и не придали значения его словам. Весь день она старалась не вспоминать об этом, но, разумеется, не могла думать ни о чем ином. Вечером Алиса отправила к нему Нору с чаем. Но мистер Опеншоу едва не сбил прислугу с ног, когда она появилась в дверях, и, протиснувшись мимо нее, во весь голос крикнул с верхней площадки:

– Миссис Франк!

Алиса поднялась наверх.

– Ну-с, миссис Франк, – начал он, – и каков же ваш ответ? Только покороче, прошу вас, поскольку вечером мне предстоит еще много бумажной работы.

– Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, сэр, – честно призналась Алиса.

– Вот это да! По моему разумению, вы могли бы и догадаться. Для вас это не должно быть в диковинку, как и для меня тоже. Что ж, на сей раз я позволю себе выразиться яснее. Согласны ли вы взять меня в законные мужья, и служить мне, и любить меня, и уважать меня, и все такое прочее? Потому что, если согласны, я отвечу вам тем же и стану отцом вашему ребенку – а это больше того, о чем сказано в молитвеннике. Я человек слова, говорю то, что чувствую, и всегда выполняю свои обещания. Словом, жду вашего ответа!

Алиса молчала. Он принялся наливать себе чай, будто ее ответ ничуть его не беспокоил; но вскоре, покончив с этим, преисполнился нетерпения.

– Итак? – вопросил он.

– Сколько времени, сэр, есть у меня на раздумья?

– Три минуты! – воскликнул он, глядя на часы. – Две у вас уже было, итого – пять. Проявите благоразумие, скажите «да», выпейте со мной чаю, и мы все обсудим; потому как после чая я буду занят. Если же вы ответите мне «нет», – немного помолчав, он постарался договорить столь же ровным тоном, – я не скажу вам больше ни слова на сей счет, но заплачу завтра годовую арендную плату и немедленно съеду. Время вышло! Да или нет?

– Как вам будет угодно, сэр. Вы были так добры к малышке Элси…

– Отлично, присаживайтесь рядом со мной на софу и давайте вместе выпьем чаю. Рад, что вы оказались такой же славной и разумной женщиной, какой я вас и считал.

На том закончилось второе сватовство Алисы Уилсон.

Мистер Опеншоу обладал слишком сильной волей, обстоятельства же чрезвычайно благоволили ему, чтобы он преодолел все препятствия. Он переселил миссис Уилсон в ее собственный дом и сделал независимой от квартирантов. Единственное, что нашла сказать Алиса применительно к собственному будущему, напрямую касалось Норы.

– Нет, – отрезал мистер Опеншоу. – Нора будет ухаживать за старой леди до конца ее дней; после этого она или вернется и станет жить с нами, или же, по ее предпочтению, получит пожизненное содержание – только ради вас, моя дорогая. Ни один человек из тех, кто проявил доброту к вам либо вашему ребенку, не останется без награды. Но малышке станет лучше, если рядом с ней появятся новые лица. Наймите ей в горничные какую-нибудь смышленую, разумную девушку: такую, которая не станет растирать ее говяжьим студнем по примеру Норы, не станет даром переводить снаружи то, что следует принимать внутрь, а будет неукоснительно следовать предписаниям доктора; на что, как вы должны уже прекрасно понимать, Нора решительно не способна лишь потому, что эти средства причиняют бедняжке боль. Нет, я и сам могу проявлять мягкость к другим людям. Я способен выдержать сильный удар и не измениться в лице; но поместите меня в изолятор детской больницы и мне станет дурно, как девчонке. Тем не менее в случае необходимости я посажу малышку себе на колени, когда она будет кричать от боли, если только это пойдет на пользу ее спине. Нет-нет, моя красавица! Приберегите свою бледность до той поры, когда это действительно случится, – не хочу сказать, будто это непременно должно произойти. Но вот что я знаю наверняка: Нора пожалеет ребенка и обманет доктора, если дать ей волю. А я требую, чтобы малышке предоставили шанс на год или два, после чего, когда свора докторов сделает все, на что они способны, – быть может, к тому времени и старая леди отойдет в мир иной, – мы примем Нору обратно или устроим ее судьбу иным образом.

Однако свора докторов ничем не смогла помочь маленькой Элси. Это оказалось превыше их возможностей. Но ее отец (а мистер Опеншоу настоял, чтобы его называли именно так, и в то же время запретил девочке звать Алису «мамулечкой» – теперь она стала просто «мамой») своей жизнерадостностью, целеустремленностью и крайне необычным чувством юмора в сочетании с настоящей любовью к беспомощной малышке сумел вдохнуть в ее жизнь новые краски и чувство уверенности в завтрашнем дне. И хотя позвоночнику ее лучше не стало, общее состояние здоровья девочки укрепилось, и Алиса, которая сама не позволяла себе ничего откровеннее улыбки, с удовольствием отметила, что ее дитя научилось смеяться.

Что же касается жизни именно Алисы, то она еще никогда не была так счастлива. Мистер Опеншоу не требовал от нее никаких внешних проявлений или аффектации[19]. Откровенно говоря, подобное выражение чувств, скорее, вызвало бы у него отвращение. Алиса была способна на нежную искреннюю любовь, но говорить о ней не могла. Необходимость постоянно обмениваться сладкими словами, взглядами и ласками, когда их отсутствие неизбежно истолковывалось как угасание любви, стали для нее тяжелым испытанием в ее прошлой супружеской жизни. Зато теперь все было ясно и понятно, поскольку ее муж обладал исключительным здравым смыслом, отзывчивым сердцем и железной волей.

Год от года их достаток лишь возрастал. После смерти миссис Уилсон к ним вернулась Нора, став нянечкой для новорожденного Эдвина. Правда, это место досталось ей лишь после пламенной речи гордого счастливого отца, который заявил, что если когда-нибудь обнаружит, что Нора вздумала покрывать мальчика, прибегнув к обману, или же иным способом прививает ему мягкость тела и духа, то уволит ее в тот же день без всяких разговоров. Нельзя сказать, чтобы Нора и мистер Опеншоу питали друг к другу сердечную привязанность; ни один из них не признавал в другом лучших качеств.

Такова была предыдущая история семейства из Ланкашира, которое перебралось в Лондон и заняло тот самый Дом.

Они прожили в нем около года, когда мистер Опеншоу вдруг сообщил жене, что решил уладить давнюю фамильную вражду и пригласил своих дядю и тетю Чедвиков погостить у них и посмотреть Лондон. До сей поры миссис Опеншоу ни разу не видела этих родственников своего супруга, но знала, что между ними случилась ссора за много лет до того, как она связала себя с ним узами брака. Ей было известно лишь, что мистер Чедвик владел небольшой мануфактурой в маленьком городке в Южном Ланкашире. Она очень обрадовалась, что супруг решил положить конец давним разногласиям, и начала приготовления к тому, чтобы сделать визит его родственников легким и приятным.

Наконец, гости прибыли. Поездка в Лондон стала для них настолько знаменательным событием, что миссис Чедвик полностью обновила свой гардероб – начиная от ночных чепцов и ниже; что же до платьев, лент и ожерелий, то, глядя на нее, создавалось впечатление, будто она собралась куда-нибудь в канадскую глушь, где днем с огнем не сыскать приличного магазина, – настолько велики оказались ее запасы. За две недели до отъезда в Лондон она собрала всех знакомых, чтобы попрощаться с ними, заявив, что оставшееся время ей требуется на сборы. В ее представлении грядущий визит обрел черты второй свадьбы; сходство между двумя этими событиями, подчеркнутое новым гардеробом, лишь усилилось после того, как супруг в последний торговый день перед отъездом привез ей из Манчестера роскошную брошь с аметистом в окружении жемчуга, заявив при этом: «Пусть Лондон знает, что и мы, жители Манчестера, тоже не лыком шиты».

В первые дни после приезда возможность надеть брошь ей так и не представилась; но, в конце концов, им было предложено полюбоваться Букингемским дворцом, и тут уже верноподданнический дух потребовал от миссис Чедвик надеть лучшее платье для визита в обитель ее суверена. По возвращении она поспешно переоделась, поскольку мистер Опеншоу пригласил их в Ричмонд, где они должны были выпить чаю, а затем вернуться обратно при свете луны. Соответственно, где-то около пяти часов мистер и миссис Опеншоу и мистер и миссис Чедвик отправились в путь.

Горничная с поварихой о чем-то шушукались внизу, и Нора не лезла в их дела. Ей хватало своих забот в детской, она присматривала за обоими детьми и в тот час сидела у постели Элси, ожидая, пока возбужденная, беспокойная девочка заснет. Но вдруг в дверь постучала горничная Мэри. Нора отворила, и женщины заговорили шепотом.

– Няня! Там, внизу, ждет один человек; он хочет повидаться с тобой.

– Ждет меня? Кто же это?

– Незнакомый джентльмен…

– Джентльмен? Какой вздор!

– Что ж, пусть будет мужчина, и он желает видеть тебя. Он позвонил в дверь и прошел в столовую.

– Ты не должна была впускать его, – воскликнула Нора, – раз хозяина с хозяйкой нет дома…

– Я не хотела, чтобы он входил; но, услышав, что ты живешь здесь, он просто протиснулся мимо меня, уселся на первый попавшийся стул и заявил: «Скажи ей, пусть придет сюда для разговора». В комнате газ не зажжен, но стол уже накрыт к ужину.

– Он же украдет ложки! – вскричала Нора, облекая страхи горничной в слова, но, перед тем как выбежать из комнаты, все-таки приостановилась, чтобы взглянуть на Элси, которая уже спокойно спала крепким сном.

Нора сбежала вниз, снедаемая дурными предчувствиями. Прежде чем войти в столовую, она вооружилась свечой и, зажав ее в руке, ступила внутрь, высматривая в темноте своего гостя.

Он стоял, опираясь одной рукой о стол. Они с Норой уставились друг на друга; и в глазах мужчины и женщины постепенно вспыхнуло узнавание.

– Нора? – проговорил он наконец.

– Кто вы такой? – спросила Нора, в голосе которой прозвучали резкие нотки тревоги и недоверия. – Я вас не знаю. – Тщетно пытаясь сделать вид, что не узнает его, она как будто отгораживалась от неумолимой правды, смотревшей ей в лицо.

– Неужели я так сильно изменился?! – с надрывом вскричал он. – Пожалуй, да. Но скажи мне, Нора! – хрипло выдохнул он. – Где моя жена? Она… она жива?

Он шагнул к Норе и наверняка бы взял ее за руку; однако женщина попятилась, с ужасом глядя на него, словно он напугал ее до полусмерти. Между тем перед ней стоял симпатичный, загорелый дочерна, приятный молодой человек с бородкой и усиками, придававшими ему чужеземный облик. Но его глаза! Ошибиться, глядя в эти горящие нетерпением, прекрасные глаза было невозможно – точно такие же Нора видела каких-нибудь полчаса назад, пока сон не смежил их.

– Скажи мне, Нора, я выдержу. Я часто боялся этого. Она умерла?

Женщина по-прежнему хранила молчание.

– Значит, она действительно мертва… – Он ждал от Норы сло́ва или взгляда, ждал подтверждения или опровержения.

– Что же мне делать?! – со стоном сорвалось восклицание с ее губ. – Ох, сэр, зачем вы пришли сюда? Как сумели разыскать меня? Где вы были? Мы считали вас мертвым, и уже давно! – Она захлебывалась словами и вопросами, будто пытаясь выиграть время, словно оно могло помочь ей.

– Нора! Ответь на мой вопрос, прямо и недвусмысленно, «да» или «нет» – моя жена умерла?

– Нет, не умерла! – с тяжелым вздохом ответила Нора.

– О, какое облегчение! Она получила мои письма? Но, пожалуй, этого ты знать не можешь. Почему ты оставила ее? Где она? О Нора, быстрее отвечай мне!

– Мистер Франк! – начала наконец женщина, загнанная в угол и вынужденная принять бой, сознавая, что ее госпожа может вернуться в любую минуту и застать его здесь. Она никак не могла решить, что же нужно сказать или сделать, и выпалила, не в силах дальше выносить эти муки: – Мистер Франк! Мы не получили от вас ни строчки, и судовладельцы сказали нам, что вы погибли вместе со всеми остальными. Мы сочли вас мертвым, а бедная миссис Алиса осталась одна со своим больным и беспомощным ребенком! Ох, сэр, вы сами должны понимать, как это было! – воскликнула бедняжка и разрыдалась. – Потому что у меня нет таких слов, чтобы описать это. Но ничьей вины в том не было. Да поможет нам Господь нынче вечером!

Нора опустилась на стул. У нее подгибались ноги, ее била дрожь, и стоять она не могла. Он, взяв ее руки в свои, крепко сжал их, словно рассчитывая вырвать правду физическим прикосновением.

– Нора! – Теперь его голос преисполнился спокойствием и отчаянием. – Она вышла замуж во второй раз?

Нора печально кивнула. Ладони его медленно разжались. Он лишился чувств.

В комнате нашлось бренди. Нора влила несколько капель в рот мистеру Франку, стала растирать ему руки и – когда он начал приходить в себя, прежде чем рассудок его затопили воспоминания и чувства, – приподняла мужчину и уложила его голову себе на колени. Затем взяла со стола, накрытого к ужину, несколько крошек хлеба, смочила их бренди и сунула ему в рот. Внезапно он вскочил на ноги.

– Где она? Отвечай немедленно!

Он выглядел возбужденным и обезумевшим, и Нора подумала, что ей грозит опасность; но время страхов уже миновало. Она побоялась сказать ему правду, поэтому поступила, как жалкая трусиха. И хотя теперь, при виде того отчаяния, в котором он пребывал, ей было его очень жаль, она решила, что успеет пожалеть его потом; а сейчас надо заставить мужчину повиноваться; он должен покинуть дом до того, как вернется ее госпожа. Служанка понимала это совершенно ясно.

– Ее здесь нет; это все, что вам нужно знать. Не могу я сказать вам и того, где именно она находится. – Нора говорила правду, пусть даже только в буквальном смысле. – Уходите, но прежде скажите, где я могу разыскать вас завтра, и тогда я открою вам все. Мои хозяин и хозяйка могут вернуться в любую минуту, и что тогда они подумают обо мне, застав в доме незнакомого мужчину?

Этот довод показался для его возбужденного рассудка слишком мелким и ничтожным.

– Мне нет дела до твоих хозяев. Если твой хозяин – настоящий мужчина, он сжалится надо мной, бедным моряком, потерпевшим кораблекрушение. Я много лет провел в плену у дикарей, все время, постоянно думая о своей жене и доме. Она снилась мне по ночам, а днем я разговаривал с ней, хоть она и не могла меня услышать. Я любил ее больше жизни. Отвечай мне, где она, и отвечай немедленно, презренная женщина, хитростью сумевшая втереться в доверие сначала к ней, а теперь и ко мне!

Часы пробили десять. Отчаянное положение требовало отчаянных мер.

– Если вы немедленно уйдете, завтра я встречусь с вами и расскажу вам все. Более того, сейчас вы увидите свою дочь. Она спит наверху. Ох, сэр, у вас есть ребенок, чего вы еще наверняка не знаете, – маленькая больная девочка, но сердце и душа у нее не по годам взрослые. Мы ведь воспитывали ее с такой любовью и заботой: не спускали с крошки глаз, ведь на протяжении многих лет опасались, что она может умереть в любой день, и ухаживали за ней, оберегали от всех напастей и недобрых слов. А теперь явились вы, чтобы взять ее жизнь в свои руки и раздавить. Чужие люди были добры к ней; но ее собственный отец… Мистер Франк, я ее нянечка, и люблю ее, и забочусь о ней, и сделаю для нее все, что смогу. Сердце ее матери бьется в унисон с ее собственным: если ей бывает больно, мать тоже страдает от боли; когда же ей становится лучше, то и мать чувствует себя здоровой; если же малышке нездоровится, то рядом слабеет и чахнет ее мать. Коль она умрет… что ж, не знаю: не все могут лечь и умереть по собственному желанию. Пойдемте со мной наверх, мистер Франк, вы увидите свою дочь. От одного ее вида ваше бедное сердце успокоится. А потом уходите, ради всего святого, просто уходите сегодня. Завтра, если пожелаете, можете поступить, как вам угодно – убейте нас или объявитесь большим и важным человеком, которого на веки вечные благословит Господь. Идемте же, мистер Франк, вид спящего ребенка успокоит и смягчит вашу душу.

Она повела его наверх, поначалу едва ли не поддерживая под руку, пока они не подошли к дверям детской. А вот о существовании маленького Эдвина женщина чуть не забыла и опомнилась, только когда свет упал на вторую кроватку; но она намеренно оставила тот угол комнаты в темноте, осветив лампой лишь спящую Элси. Девочка во сне сбросила покрывало, и ее увечье, поскольку она лежала, повернувшись к ним спиной, явственно проступало сквозь тонкую ткань ночной сорочки. Ее маленькое личико, лишенное живительного сияния больших глаз, выглядело болезненным и исхудалым, и даже во сне на нем была печать страдания. Несчастный отец вглядывался в нее жадными, голодными глазами, которые медленно начали наполняться слезами, теперь скатывающимися по щекам, пока он стоял, дрожа всем телом, и смотрел на нее. Нора даже рассердилась на себя за то, что этот долгий взгляд заставил ее потерять терпение. Ей показалось, она ждала добрых полчаса, пока Франк наконец вышел из оцепенения. А потом, вместо того чтобы уйти, он опустился на колени перед кроваткой и уткнулся лицом в покрывало. Маленькая Элси беспокойно пошевелилась. Нора в ужасе вцепилась в него, заставляя встать на ноги. Ее обуял такой страх, что она больше не могла дать ему ни мгновения даже на молитву, будучи уверенной, что в следующую минуту непременно вернется домой ее хозяйка. Она с силой схватила его за руку и потащила прочь; но, когда он уже уходил, взгляд его упал на вторую кроватку: мужчина замер на месте. Лицо его осветилось пониманием. Он стиснул кулаки.

– Его ребенок? – только и спросил он.

– Это ее ребенок, – ответила Нора. – Да хранит его Господь, – невольно вырвалось у женщины, потому что выражение лица Франка напугало ее, и ей пришлось напомнить себе о Защитнике всех беспомощных.

– Меня Господь не уберег, – в отчаянии заявил он, мысленно возвращаясь к собственной одинокой и ужасной судьбе.

Но у Норы уже не было времени для жалости. Завтра она даст волю состраданию, что переполнит ее сердце. В конце концов она заставила его спуститься вниз, выпроводила вон, закрыла за ним дверь и заперла ее на засов, словно отгораживаясь от гнетущей реальности.

Затем женщина вернулась в столовую и постаралась как можно тщательнее удалить все следы его присутствия. Поднявшись наверх, в детскую, она села и уронила голову на руки, со страхом думая о развязке этой истории. Ей показалось, что прошло очень много времени, прежде чем хозяева вернулись, хотя на самом деле еще не было и одиннадцати. До ее слуха с лестницы донеслись громкие голоса с ланкаширским акцентом; и впервые она осознала всю глубину отчаяния одинокого бедолаги, который совсем недавно растворился в ночи.

Нора едва не сорвалась при виде миссис Опеншоу, когда та вошла в комнату со спокойной улыбкой на губах, нарядно одетая, счастливая и уверенная в себе, дабы справиться о здоровье детей.

– Элси заснула спокойно? – спросила она шепотом у Норы.

– Да.

Мать склонилась, глядя на спящую дочку с лаской и любовью во взоре. Она и представить себе не могла, кто только что смотрел на нее! Затем повернулась к Эдвину, и тревога на ее лице сменилась гордостью. Она начала переодеваться, чтобы сойти к ужину. В ту ночь Нора больше ее не видела.

Помимо двери, выходящей в коридор, в детской спальне была еще одна, ведущая в комнату мистера и миссис Опеншоу, на тот случай, чтобы они могли первыми прийти на помощь. И вот, ранним утром следующего летнего дня, миссис Опеншоу разбудил испуганный крик Элси: «Мама! Мама!» Она вскочила с кровати, набросила на себя халат и поспешила к своему ребенку. Элси еще не до конца проснулась, и кошмары явно не отпустили ее окончательно, что случалось нередко.

– Кто это был, мама? Скажи мне!

– Кто, родная? Здесь никого нет. Тебе приснился дурной сон, хорошая моя. Просыпайся. Видишь, за окном уже светит солнышко.

– Да, – сказала Элси, оглядываясь по сторонам; но тут же, прильнув к матери, добавила: – Ночью здесь был какой-то мужчина, мама.

– Глупости, мой маленький цыпленок. К тебе никто не мог подойти!

– Нет, подходил. Он стоял тут. Рядом с Норой. Какой-то мужчина с усами и бородой. А потом опустился на колени и стал молиться. Нора знает, что он был здесь, мама! – последние слова прозвучали с обидой, поскольку миссис Опеншоу, улыбаясь, покачала головой, отказываясь верить дочери.

– Хорошо, мы спросим у Норы, когда она придет, – успокаивающим тоном сказала миссис Опеншоу. – Но сейчас давай больше не будем говорить о нем. Еще нет и пяти часов утра; тебе пока рано вставать. Хочешь, я возьму книгу и немного почитаю тебе?

– Не уходи, мама, – взмолилась девочка, по-прежнему не разжимая объятий.

Миссис Опеншоу присела на край кровати и стала рассказывать Элси о том, что они делали вчера вечером в Ричмонде, пока глазки дочери медленно не закрылись и она вновь не заснула.

– Что случилось? – спросил мистер Опеншоу, когда супруга вернулась в спальню.

– Элси проснулась в страхе; ей показалось, будто ночью в ее комнате молился какой-то мужчина. Дурной сон, полагаю.

Больше в тот момент они не обменялись ни словом об этом происшествии.

Проснувшись в семь часов, миссис Опеншоу и думать забыла об этой истории. Но вскоре до ее слуха донеслась громкая перебранка, разгоревшаяся в детской. Нора сердито отчитывала Элси, что было крайне необычно. Мистер и миссис Опеншоу изумленно переглянулись.

– Придержи язык, Элси; довольно болтать всякий вздор о своих ночных кошмарах; и не смей больше даже заикаться об этом!

Девочка расплакалась.

Прежде чем супруга успела вымолвить хоть слово, мистер Опеншоу распахнул дверь в соседнюю комнату.

– Нора, идите сюда!

Служанка с вызовом встала на пороге. Она поняла, что ее услышали, но была доведена до отчаяния.

– Чтобы я больше не слышал, что вы разговариваете с Элси в таком тоне, – строго заявил он и захлопнул дверь.

Нора испытала неимоверное облегчение – она боялась, что ее начнут расспрашивать. Упреки же за резкие слова в адрес своей подопечной она вполне была готова стерпеть, если только дело не дойдет до перекрестного допроса.

Они сошли вниз; мистер Опеншоу нес Элси на руках; Эдвин бодро перебирался со ступеньки на ступеньку, делая очередной шажок правой ножкой и крепко держась за руку матери. Обоих детей посадили на свои места за столом, накрытым к завтраку, после чего мистер и миссис Опеншоу отошли к окну, поджидая своих гостей и строя планы на грядущий день. Затем они умолкли. И вдруг мистер Опеншоу повернулся к Элси и сказал:

– А одной маленькой гусыне приснился страшный сон, и она разбудила свою бедную, усталую маму посреди ночи, рассказав невероятную историю о том, что ночью в ее комнате кто-то был.

– Папа! Я уверена, что видела его, – со слезами на глазах заявила в ответ Элси. – Я не хочу, чтобы Нора сердилась; но я не спала, хоть она и утверждает обратное. Я и вправду заснула поначалу, но потом проснулась и мне стало очень страшно. Я крепко зажмурилась, однако затем чуточку приоткрыла глаза и рассмотрела мужчину вполне отчетливо. Он был высокий, загорелый, с бородой. И стал молиться. А после взглянул на Эдвина. А потом Нора взяла его за руку и увела прочь, но перед этим они пошептались о чем-то.

– Моя маленькая девочка должна быть благоразумной, – сказал мистер Опеншоу, который всегда относился к Элси с необычайным терпением. – Прошлой ночью в доме вообще не было никакого мужчины. Как тебе известно, в дом не может войти никто посторонний, не говоря уже о том, чтобы подняться в детскую. Но иногда нам снится, будто что-то случилось на самом деле, и сны эти очень похожи на явь, так что ты, моя милая, не первая, кто утверждает, будто сон имел место в действительности.

– Но это был не сон! – воскликнула Элси и заплакала.

В тот самый миг вниз сошли мистер и миссис Чедвик, выглядевшие мрачными и огорченными. За завтраком они хранили молчание и чувствовали себя неловко. Как только со стола было убрано, а детей увели наверх, мистер Чедвик, явно действуя по заранее обдуманному плану, принялся расспрашивать племянника о том, вполне ли тот доверяет своим слугам; потому что утром миссис Чедвик не смогла найти свою брошь, которую надевала накануне. Она помнила, что сняла ее после своего визита в Букингемский дворец. Лицо мистера Опеншоу окаменело, став таким, каким было до знакомства со своей будущей супругой и ее дочерью. Не дав дяде договорить, он тут же позвонил в колокольчик. На его зов пришла горничная.

– Мэри, приходил ли кто-либо сюда вчера, пока нас не было?

– Какой-то мужчина приходил к Норе, сэр.

– Приходил к Норе?! И кто же это? Долго ли он пробыл здесь?

– Не знаю, сэр. Он явился… пожалуй, около девяти. Я поднялась наверх, в детскую, чтобы предупредить Нору, и она сошла вниз поговорить с ним. Она же и вывела его обратно, сэр. Она должна знать, кто это был и сколько времени он тут провел.

Горничная еще немного подождала, не спросят ли ее о чем-нибудь снова, но, поскольку вопросов больше не последовало, покинула гостиную.

Минутой позже мистер Опеншоу привстал со стула, явно намереваясь выйти из комнаты; однако жена положила ему руку на локоть:

– Не нужно расспрашивать ее в присутствии детей, – попросила она своим мягким, тихим голосом. – Я сама поднимусь наверх и поговорю с ней.

– Нет! Я должен сам расспросить ее. Вам стоит знать, – сказал он, поворачиваясь к своим дяде и тетке, – что у моей супруги имеется старая служанка, преданная ей до мозга костей, насколько я могу судить. Но при этом она не всегда склонна говорить правду, что признаёт даже моя жена. И я предполагаю, нашей Норе вскружил голову какой-нибудь бездельник (потому что она пребывает сейчас в таком возрасте, когда, как говорится, женщины молятся о том, чтобы обрести мужа – «любого, Господи, лишь бы был»), и она впустила его в дом, а парень смылся с вашей брошкой, а может, и не только с ней. Я хочу сказать, что Нора крайне мягкосердечна и ее ложь – далеко не всегда безобидна. Вот что я имел в виду, сударыня.

Любопытно было видеть, как изменился тон его голоса, выражение глаз и всего лица, когда он заговорил со своей женой; но при этом мистер Опеншоу оставался человеком слова. Алиса понимала, спорить с ним бесполезно, поэтому, поднявшись наверх, сообщила Норе, что хозяин желает поговорить с ней и о детях она пока позаботится сама.

Нора повиновалась беспрекословно, думая при этом: «Пусть они разорвут меня на кусочки, но правды не узнают – от меня, во всяком случае. Он ведь может снова прийти, и тогда да смилуется над нами Господь: потому что некоторым из нас предстоит умереть. Но это сделает он, а не я».

Посему, дорогой читатель, вы можете легко представить себе то выражение решимости, которое было написано на ее лице, когда она предстала перед своим хозяином в столовой. При виде того, насколько энергично он взялся за дело, мистер и миссис Чедвик почли за лучшее передать все в руки своего племянника.

– Нора! Кто был тот мужчина, который приходил в мой дом давеча вечером?

– Мужчина, сэр?! – она попыталась изобразить удивление, но только для того, чтобы выиграть время.

– Да, тот самый мужчина, которого впустила Мэри и предупредить о котором поднялась к вам наверх, в детскую комнату; ради него вы сошли вниз, поговорили с ним; тот самый мужчина, которого вы привели в детскую, где шептались с ним о чем-то; его видела Элси, и он даже приснился ей впоследствии. Бедняжка! Она решила, что он молится, но я уверен, у него и в мыслях этого не было; тот самый, что украл брошь миссис Чедвик стоимостью десять фунтов. А теперь послушайте, Нора! Не притворяйтесь! В том, что вы ничего не знали о краже, я уверен так же, как и в том, что меня зовут Томас Опеншоу. Но при этом я полагаю, вами попросту воспользовались. Какой-нибудь смазливый бездельник решил вскружить вам голову, а вы повели себя точно так, как любая женщина на вашем месте, и растаяли; вчера вечером он пришел сюда, чтобы продолжить свои ухаживания, и вы препроводили его в детскую, после чего он удалился, прихватив по дороге вниз парочку ценных вещичек! Послушайте, Нора: вас никто ни в чем не винит, просто впредь вы должны быть умнее. Скажите нам, – продолжал он, – каким именем он назвался. Готов держать пари, оно было не тем, что он получил при рождении, но для полиции и это может стать зацепкой.

Нора расправила плечи.

– Вы имели полное право задать мне этот вопрос, упрекая меня в том, что я живу одна, а еще в моей легковерности, мистер Опеншоу. Но вы не получите от меня ответа. Теперь что касается украденной броши. Если когда-нибудь ко мне в гости придет друг, то он будет склонен совершить нечто подобное ничуть не больше вас, мистер Опеншоу, или даже меньше. Потому как я совсем не уверена в том, что все, чем вы владеете, досталось вам честным путем и надолго останется вашим, если только на этом свете есть справедливость. – Разумеется, она говорила о его супруге, но он понял ее так, будто речь шла о его имуществе.

– А теперь послушайте меня, добрая женщина, – заявил мистер Опеншоу. – Сказать по правде, я не доверял вам с самого начала; но вы нравились моей жене, и я решил, что у вас имеются кое-какие достоинства. Коль вы намерены дерзить мне, то я натравлю на вас полицию и узнаю правду в суде, если вы сейчас же не расскажете мне все тихо и спокойно. Так что мой вам совет – немедленно и по доброй воле сообщите мне о том, кто таков этот малый. Нет, вы только подумайте! В мой дом приходит мужчина; спрашивает вас; вы ведете его наверх, а на следующий день пропадает ценная брошь. Мы знаем, что вы, Мэри и повариха – честные люди, но вы наотрез отказываетесь говорить нам, кто этот мужчина! Вы ведь уже солгали один раз, заявив, что прошлой ночью здесь никого не было. А теперь я спрашиваю вас – что на это скажет полисмен или магистрат? А мировой судья быстро заставит вас говорить правду, уж поверьте мне, дорогуша.

– Еще не родился тот человек, который сумеет вырвать ее у меня, – заявила в ответ Нора. – Разве что я сама решу поведать ее.

– Что ж, я бы очень хотел посмотреть, как это у вас получится, – сказал мистер Опеншоу, которого столь открытое неповиновение привело в ярость. Но потом, взяв себя в руки, он немного подумал и сказал: – Нора, ради вашей хозяйки мне не хотелось бы прибегать к крайностям. Будьте же благоразумны. В том, что вас обманули, нет никакого позора, в конце-то концов. Я спрашиваю вас как друг: кто был тот человек, которого вы впустили в мой дом вчера вечером?

Никакого ответа. Он повторил вопрос еще раз, теперь уже теряя терпение. Ответа по-прежнему не было. Нора плотно сжала губы, всем своим видом показывая, что намерена молчать.

– В таком случае мне остается лишь одно. Сейчас я пошлю за полисменом.

– Ни за кем вы не пошлете, – заявила Нора, подавшись вперед. – Вы не сделаете этого, сэр! Ни один полисмен и пальцем меня не тронет. Я ничего не знаю ни о какой брошке, зато мне точно известно вот что: с тех пор как мне исполнилось двадцать четыре года, о вашей жене я думала больше, чем о себе; стоило мне увидеть ее, бедную девушку, которая осталась одна в доме своего дяди, и я обеспокоилась только тем, чтобы услужить ей, а не себе! О ней самой и о ее ребенке я заботилась так, как никто и никогда не заботился обо мне. Я ни в чем вас не виню, сэр, но скажу, что оно того не стоит – посвящать собственную жизнь кому-либо. Потому что, в конце концов, они обратятся против вас и отрекутся от вас же. Почему моя госпожа не пришла сюда сама, чтобы высказать мне свои подозрения? Быть может, она уже отправилась за полицией? Однако я и так не останусь здесь, но вовсе не из-за полиции, или магистрата, или вас. Вы – неудачник. Думаю, на вас лежит проклятие. Я уйду от вас сию же минуту. Да! И от бедной Элси тоже. Ухожу! И у вас в жизни больше не будет ничего хорошего!

Речь эта буквально ошеломила мистера Опеншоу и потрясла до глубины души. Он не понял из нее почти ничего, как легко можно догадаться. Но прежде чем успел сообразить, что ему следует сказать или сделать, Нора выскочила из комнаты. Не думаю, будто он всерьез собирался посылать за полицией, чтобы та допросила старую служанку его супруги, поскольку ни на миг не усомнился в ее несомненной честности. Но он хотел вынудить ее признаться, что за человек приходил к ней, и потерпел в этом неудачу. Разумеется, он пребывал в крайнем раздражении. К своим дяде и тетке Опеншоу вернулся негодующим и растерянным, сообщив, что добиться чего-либо от этой женщины ему не удалось, а в доме прошлым вечером действительно побывал какой-то мужчина, но она наотрез отказалась рассказать ему, кто именно. В этот момент в комнату в большом волнении вошла его жена и пожелала узнать, что случилось с Норой; поскольку старая служанка в большом расстройстве спешно оделась и ушла из дома.

– Это выглядит весьма подозрительно, – заявил мистер Чедвик. – Честный человек ни за что бы так не поступил.

Мистер Опеншоу промолчал. Он по-прежнему пребывал в некотором замешательстве. Зато миссис Опеншоу вдруг набросилась на мистера Чедвика с горячностью, какой никто от нее не ожидал.

– Вы не знаете Нору, дядя! Она ушла, потому что глубоко уязвлена тем, что попала под подозрение. О, как я жалею о том, что сама не поговорила с Норой. Мне бы она рассказала все. – С этими словами Алиса принялась заламывать руки.

– Должен признаться, – заявил мистер Чедвик племяннику, понизив голос, – я решительно тебя не понимаю. Раньше ты всегда был скор на слова и поступки, причем поступок нередко следовал первым; а теперь, когда для подозрений имеются все основания, ты предпочитаешь бездействовать. Да, согласен, твоя жена – очень славная женщина; но ведь и ее могли обмануть так же, как и всех остальных. Если ты не пошлешь за полицией, то это сделаю я.

– Очень хорошо, – угрюмо согласился мистер Опеншоу. – Я не могу обелить Нору. Более того, она сама не желает защитить свое доброе имя, хотя вполне могла бы сделать это, если бы захотела, в чем я не сомневаюсь. Но я умываю руки, потому что уверен: женщина она честная, долго прослужила у моей жены, и я не желаю навлекать на нее позор.

– Но тогда ей придется во всем признаться, и все.

– Ну, хорошо, хорошо! Вся эта история мне уже изрядно надоела. Идем, Алиса, идем к детям, пока они не разревелись. А вам, дядя, вот что я скажу! – резко заявил он, внезапно оборачиваясь к мистеру Чедвику, после того как увидел встревоженное, заплаканное и осунувшееся лицо жены. – Я не стану посылать за полицией и сегодня же куплю своей тетке брошку в два раза дороже прежней; но не допущу, чтобы Нора попала под подозрение, а моя супруга страдала из-за этого. Вот вам мой ответ.

С этими словами он вместе с женой вышел из комнаты. Мистер Чедвик подождал, пока племянник не окажется вне пределов слышимости, после чего наклонился к своей половине и сказал:

– Несмотря на всю высокопарность Тома, схожу-ка я, пожалуй, за детективом. Тебе, дорогая, более не о чем тревожиться.

Он отправился в полицейский участок, где и составил соответствующее заявление. Наградой ему стало должное впечатление, которое, как ему показалось, произвели имеющиеся против Норы улики. Полицейские согласились с его мнением и пообещали незамедлительно принять меры к установлению ее местонахождения. Скорее всего, предположили они, она прямиком отправилась к тому мужчине, который, судя по всему, и был ее любовником. А когда мистер Чедвик осведомился, как же они разыщут ее, они улыбнулись, покачали головами и заговорили о неких таинственных, но безотказных способах, к коим собирались прибегнуть. В дом племянника он вернулся, распираемый ощущением собственной проницательности. Но там его встретила супруга, на лице которой было написано раскаяние:

– Дорогой мой, я нашла свою брошь! Она просто-напросто зацепилась застежкой за складку моего платья из коричневого атласа, которое я надевала вчера. Я снимала его в большой спешке, и, должно быть, она зацепилась за ткань; платье же я убрала в шкаф. И вот сегодня, собираясь сложить его, обнаружила брошь! Право слово, мне очень неловко, но я и представить себе не могла, что украшение найдется!

Ее супруг, проворчав себе под нос нечто вроде: «Чтоб тебя черти взяли вместе с твоей брошкой! Я уже жалею, что подарил ее тебе» – схватил шляпу и поспешил обратно в участок, надеясь успеть вовремя и предотвратить объявление Норы в розыск. Но детектив уже отправился выполнять полученное задание.

А что же Нора? Ужасная тайна сводила ее с ума, и ночью она буквально не сомкнула глаз, пытаясь решить, как должна действовать. Вдобавок ко всему, утром на нее обрушились вопросы Элси; оказалось, что девочка вовсе не спала и видела мужчину, как бедное дитя именовало своего отца. Но последней каплей стали подозрения в бесчестности. В крайне расстроенных чувствах нянечка взбежала по лестнице и схватила свою шляпку и шаль, впопыхах позабыв обо всем остальном, включая сумочку и кошелек. «В этом доме она не останется больше ни минуты!» Такая мысль подгоняла ее и была единственной, в которой она отдавала себе отчет. Она не стала прощаться с детьми, чтобы их вид не поколебал ее решимость. Но больше всего Нора боялась, что вот сейчас вернется мистер Франк и предъявит права на свою жену. Женщина не представляла себе выхода из этого ужасного положения, коему не желала становиться свидетельницей. Стремление избежать неминуемого скандала оказалось куда сильнее горечи выдвинутых против нее подозрений; хотя они и послужили последним толчком к действию. Она буквально выбежала из дома, дав волю слезам, чего не осмелилась сделать давеча, опасаясь недоумения тех, кто мог увидеть или услышать ее. И вдруг Нора остановилась как вкопанная. Ей пришла в голову спасительная мысль о том, что лучше покинуть Лондон и вернуться в родной Ливерпуль. Подъезжая к станции Юстон-сквер, она сунула руку в карман в поисках кошелька, чтобы заплатить за билет. Но его там не оказалось – она забыла его дома. Голова у нее раскалывалась от боли, глаза опухли от слез, однако ей пришлось остановиться и обдумать, куда дальше направить свои стопы. И вдруг ее осенило – она должна разыскать бедного мистера Франка. Прошлой ночью она была почти груба с ним, хотя с той самой минуты сердце ее разрывалось от сострадания к нему. Она вспомнила, что потребовала от него давеча назвать свой адрес, буквально вытолкав его за дверь, и он назвал какую-то гостиницу на улице неподалеку от Юстон-сквер. Туда Нора и направилась: зачем и для чего, она не совсем понимала, но намеревалась облегчить свою совесть, сообщив Франку, что сочувствует и сострадает ему. В своем нынешнем состоянии Нора была не способна ни дать совет, ни удержать, ни помочь, ни сделать что-либо еще, кроме сопереживания и слез. В гостинице ей сообщили, что такой человек действительно останавливался у них, прибыл он только накануне и ушел почти сразу после того, как снял комнату, оставив свой багаж на их попечение; но обратно так и не вернулся. Нора попросила разрешения присесть и дождаться возвращения означенного джентльмена. Хозяйка гостиницы, намеренная обеспечить сохранность багажа во что бы то ни стало, проводила ее в комнату и тихо заперла дверь снаружи. Нора совершенно измучилась, поэтому заснула беспокойным, тревожным, чутким сном и беспробудно проспала несколько часов.

Детектив же увидел ее как раз перед тем, как она вошла в гостиницу, куда и последовал за ней. Попросив хозяйку задержать ее на час или около того и не предъявив для этого никаких оснований, кроме своего значка (отчего владелица мысленно поаплодировала самой себе за то, что догадалась запереть свою гостью), он вернулся в полицейский участок, дабы отчитаться о проделанной работе. Он мог арестовать ее на месте; но ведь целью его было, по возможности, выследить человека, который совершил ограбление. Однако в участке ему сообщили – украденная брошь нашлась; соответственно, возвращаться в гостиницу детектив не стал.

А Нора проспала до самого вечера. Проснулась она резко, как от толчка. За дверью кто-то был. Наверняка это мистер Франк; откинув со лба спутанные седые волосы, упавшие на глаза, она встала, чтобы достойно встретить его. Но вместо него в комнату вошли мистер Опеншоу с полицейским.

– Это Нора Кеннеди, – сказал мистер Опеншоу.

– Ох, сэр, – заявила Нора, – я не трогала брошки, честное слово. Я не смогу жить, если обо мне будут думать так дурно. – У нее вдруг закружилась голова, она лишилась чувств и осела на пол.

К ее удивлению, мистер Опеншоу чрезвычайно заботливо помог ей подняться на ноги. Даже полицейский пришел ей на помощь, и они вдвоем уложили ее на софу; после чего, по просьбе мистера Опеншоу, страж порядка отправился принести Норе вина и сэндвичей; бедная страдалица простерлась неподвижно, будучи не в силах пошевелиться от усталости и треволнений.

– Нора! – самым ласковым тоном, на какой только был способен, заговорил мистер Опеншоу. – Брошка нашлась. Она зацепилась за платье миссис Чедвик. Я должен извиниться перед вами. От всей души прошу у вас прощения за то, что доставил вам столько неприятностей. Сердце моей жены разбито. Ешьте, Нора, или нет, погодите, сначала выпейте стакан вина, – сказал он, приподнимая ее голову и вливая в рот несколько капель вина.

Она вдруг вспомнила, где находится и кого ожидает, и оттолкнула от себя мистера Опеншоу со словами:

– Ох, сэр, вы должны уйти. Вам нельзя здесь задерживаться ни минуты. Если он вернется, то убьет вас.

– Увы, Нора! Я не знаю, кто такой «он». Но кое-кто ушел и больше не вернется никогда: тот, кто знал вас, и кто, боюсь, был вам небезразличен.

– Я не понимаю вас, сэр, – сказала Нора, которую мягкая и печальная манера поведения хозяина озадачила куда сильнее его слов.

Полицейский по просьбе мистера Опеншоу вышел из комнаты, и они остались вдвоем.

– Вы уже догадались, что я имею в виду, когда говорю, что кое-кто ушел безвозвратно. Я хочу сказать, он мертв!

– Кто? – спросила Нора, дрожа всем телом.

– Бедняга, тело которого нынче утром обнаружили в Темзе. Он утонул.

– Он лишил себя жизни? – тихо переспросила Нора.

– Об этом знает лишь Господь, – тем же тоном отозвался мистер Опеншоу. – Ваше имя и адрес нашего дома обнаружили у него в кармане: больше, кроме кошелька, у него ничего не было. Мне очень неприятно говорить вам это, моя бедная Нора; но вам предстоит опознать его.

– Для чего? – спросила она.

– Чтобы сказать, кто он такой. Так всегда делается с целью иметь возможность установить причину самоубийства – если только это было самоубийство. Я не сомневаюсь: это тот самый мужчина, приходивший к нам в дом вчера вечером. – Мистер Опеншоу говорил медленно, с частыми паузами, стараясь достучаться до ее рассудка, который, как он опасался, мог пострадать, – такая тоска и растерянность читались у нее на лице и в глазах.

– Мистер Опеншоу, – наконец сказала она, – я должна открыть вам ужасную тайну. Только пообещайте никому ее не рассказывать, и нам с вами придется хранить ее вечно. Я думала, справлюсь с этим сама, но теперь вижу, у меня ничего не выйдет. Этот бедняга – да! тот самый, который утонул… Боюсь, это мистер Франк, первый муж моей хозяйки!

Мистер Опеншоу резко сел, как будто земля ушла у него из-под ног. Он ничего не изрек, но потом знаком показал Норе, чтобы она продолжала.

– Мистер Франк приходил ко мне прошлым вечером, когда – слава Господу! – вы все были в Ричмонде. Он спросил у меня, жива ли его жена или уже умерла. Я повела себя, как бесчувственная и жестокая особа, думая только о том, что вы вот-вот должны вернуться домой, а не о его страданиях. Я не стала щадить чувства мистера Франка и сказала, что она снова вышла замуж, в связи с чем очень довольна и счастлива. Собственно, я буквально выгнала его из дома – и вот теперь он лежит холодный и неживой!

– Да простит меня Господь! – вырвалось у мистера Опеншоу.

– Да простит Господь нас всех! – подхватила Нора. – И тому бедному человеку прощение требуется, пожалуй, даже меньше, чем любому из нас. Он попал в плен к дикарям – после кораблекрушения… Не знаю, что еще ему довелось пережить. Он писал письма, которые так и не дошли до моей бедной хозяйки.

– Он видел свое дитя?

– Он видел ее, да! Я отвела мистера Франка наверх, чтобы придать его мыслям иное направление; ибо была уверена, что иначе он сойдет с ума прямо у меня на глазах. А сегодня пришла сюда, чтобы найти его, как и обещала. Я сразу поняла – произошло что-то неладное, когда узнала, что он ушел и не вернулся. Ох, сэр, на его месте должна была оказаться я!

Мистер Опеншоу позвонил в колокольчик. Нора была слишком ошеломлена и оглушена случившимся, чтобы задуматься над тем, что именно он собирается сделать. А он попросил принести ему письменные принадлежности, написал письмо и обратился к Норе со словами:

– Я написал Алисе, что дела призывают меня срочно отлучиться на несколько дней, что я нашел вас и с вами все в порядке. Вы передаете ей наилучшие пожелания и вернетесь домой завтра. А теперь вы должны отправиться вместе со мной в полицейский участок – опознать тело. Я хорошо заплачу им, чтобы его имя и все остальные подробности не попали в газеты.

– Но куда же вы поедете, сэр?

Немного помолчав, он сказал:

– Нора! Я должен пойти с вами и взглянуть в лицо человеку, коему причинил столько страданий, – да, невольно, но меня не покидает ощущение, будто я убил его собственными руками. Я предам его тело земле, как если бы он являлся моим родным братом; но как же он должен был ненавидеть меня! Я не смогу вернуться домой, к жене, пока не сделаю для него все, что в моих силах. А потом приеду к ней и буду хранить эту страшную тайну. Когда все закончится, я никому не скажу ни слова. И вы тоже, я уверен в этом. – Он пожал ей руку, и больше они никогда не возвращались к этой теме, даже наедине друг с другом.

На следующий день Нора вернулась к Алисе. Относительно ее столь внезапного ухода, который случился день или два тому назад, не было сказано ни слова. Супруг написал Алисе в своем письме, чтобы она вообще не упоминала злополучную историю с кражей брошки; и посему она, беспрекословно повинуясь человеку, коего любила по природе и в силу привычки, обошла этот вопрос полным молчанием. С Норой же она обращалась подчеркнуто ласково, словно стремясь загладить несправедливые подозрения.

Не стала Алиса расспрашивать супруга и о том, почему его не было с ними в то время, когда у них гостили мистер и миссис Чедвик, – ведь он сказал, что дела потребовали его отъезда, и ей этого было довольно.

Вскоре мистер Опеншоу вернулся, серьезный и молчаливый. С этого момента в нем произошли весьма любопытные перемены. Он стал задумчивее и, пожалуй, не столь деятельным; хотя он проявлял такую же решимость и целеустремленность, как прежде, но эта решимость определялась теперь новыми правилами. Едва ли он мог быть с Алисой еще нежнее, чем раньше, но после всего произошедшего он смотрел на нее как на святую, проявляя к ней благоговейную нежность. Дела его шли блестяще, он процветал и заработал огромное состояние, половину которого передал ей.

* * *

Много лет спустя после описанных событий, когда Алиса умерла и через несколько месяцев после ее смерти Элси с отцом (как она привыкла называть мистера Опеншоу) приехали на загородное кладбище, горничная подвела их к какой-то могиле, а затем вернулась к экипажу. На надгробии были высечены буквы «Ф», «У» и дата смерти. Больше там ничего не было. Сидя у могилы, мистер Опеншоу рассказал ей все; горюя о печальной судьбе ее родного отца, которого она никогда не видела, он пролил несколько слезинок, чего Элси до сих пор за ним ни разу не замечала.

* * *

– Чрезвычайно занятная история, – сказала я, когда Джарбер с торжествующим видом свернул бумаги, повествующие о его первых открытиях. – Она тронула меня до глубины души, особенно в конце. Но… – я умолкла и взглянула на Троттла.

Тот не пожелал поддержать беседу, многозначительно откашлявшись.

– Итак! – сказала я, начиная терять терпение. – Разве вы не видите, что я жду, пока вы соизволите заговорить, и не желаю больше слышать, как вы кашляете?

– Именно так, мадам, – отозвался Троттл с уважительным упрямством, которое могло бы вывести из себя и святого. – Полагаю, вы хотите узнать продолжение этой истории, мадам?

– Да! Да! – воскликнул Джарбер. – Давайте послушаем, что имеет нам сказать этот добрый человек.

– Что ж, сэр, – заявил в ответ Троттл, – я желаю знать, почему Дом-через-дорогу никогда не будет сдан внаем или продан, и я не совсем понимаю, как ваши изыскания могут приблизить нас к ответу на этот вопрос. Вот и все, что я могу сказать на сей счет, сэр.

В тот момент мне захотелось возразить своему упрямому слуге. Но, несмотря на то что выслушанная нами история была захватывающей, мне показалось, будто он угодил в самую точку, указав на цель, которую должен был достичь Джарбер, прочитав нам ее.

– Итак, вам больше нечего сказать нам, не так ли? – повторил Джарбер. – Войдя в эту комнату, я сообщил – мне удалось узнать кое-что, и вы поспешно делаете вывод, будто первая часть моих открытий полностью исчерпала мои ресурсы. Могу ли я заручиться вашим позволением, дорогая леди, и просветить сего бестолкового субъекта, прочитав вторую часть?

– Меня ждет работа, мадам, – заявил Троттл и направился к двери в тот же миг, как только я дала Джарберу позволение продолжать.

– Оставайтесь на месте, – со всей властностью, на которую была способна, распорядилась я, – и предоставьте мистеру Джарберу шанс ответить на ваше возражение.

Троттл с видом мученика вернулся на свое место, а Джарбер принялся читать дальше, обратившись к своему врагу спиной с видом еще более решительным, чем прежде.

Как войти в общество

Во время очередной из своих превратностей Дом попал в руки хозяина бродячего цирка. Оказалось, что сей господин, когда снимал его, был зарегистрирован в качестве временного владельца в приходской книге, поэтому установить имя этого человека удалось без особых сложностей. А вот разыскать его самого оказалось куда труднее; он вел бродячий образ жизни, и те, кто остепенились и осели на одном месте, потеряли его из виду, а те, кто самодовольно полагали себя людьми респектабельными, не горели желанием признаваться, что вообще были знакомы с ним. Наконец, среди пойменных лугов близ реки, протекающей через Дептфорд и прилегающие к нему огороды, где выращивали овощи на продажу, обнаружился седой господин в плисовых штанах и рубахе, с лицом, настолько выдубленным капризами погоды, что оно казалось сплошь покрытым татуировками; он сидел на пороге деревянного домика на колесах и покуривал трубку. Мужчина явно готовился здесь зимовать, разбив лагерь в устье мутного ручья; и все, что располагалось поблизости – и затянутая туманом река, и пойменные луга, и огороды, укрытые дымкой, – как будто курили за компанию с седобородым господином. Не осталась в стороне и труба над домиком, попыхивая в унисон вместе со всеми остальными.

Услышав вопрос, не он ли тот самый человек, что некогда арендовал Дом-на-продажу, седобородый господин в плисовых штанах удивился и ответил утвердительно. Значит, его зовут Магсмен? Так и есть, Тоби Магсмен – при крещении нареченный Робертом, но с самого начала, то есть с рождения, отзывающийся на имя Тоби. Что, опять Тоби Магсмен в чем-то провинился? Ежели имеются подозрения в этом – выкладывайте!

Он может быть спокоен, никто и ни в чем его не подозревает. Просто в отношении Дома проводится расследование, и не мог бы он пояснить, почему съехал из него?

Да запросто; отчего он должен возражать? Он съехал оттуда из-за карлика.

Из-за карлика?

Мистер Магсмен повторил, медленно выговаривая слова: «Из-за карлика».

Не будет ли мистер Магсмен столь любезен, чтобы уточнить, что он имеет в виду.

И Мистер Магсмен оказал любезность, согласившись прояснить кое-что.

Начать следует с того, что произошло это очень давно – еще перед тем, как было покончено с лотереями и всем прочим. Мистер Магсмен как раз подыскивал себе подходящее жилье и, стоило ему только увидеть этот Дом, как он сказал себе: «Ты будешь моим, если тебя можно снять за деньги».

Соседи начали было негодовать и даже жаловаться; но мистер Магсмен не понимал, что им надо. Дом был великолепен. Первое, что бросалось в глаза на фасаде, это афиша с нарисованным великаном в испанских коротких штанах и с круглым плоеным[20] воротником; она занимала не меньше чем половину стены в высоту и была прикреплена канатом и блоком к шесту на крыше, так что голова великана находилась на уровне парапета. Далее была еще одна афиша с изображением женщины-альбиноса, демонстрирующей свои белые волосы солдату и матросу в парадной форме. На третьей афише краснокожий индеец снимал скальп с представителя какой-то чужеземной нации. На четвертой – ребенка британского плантатора душили сразу два удава, правда, ни детей, ни удавов у нас отродясь не было. Также имелась там и афиша с диким ослом прерий – однако, диких ослов у нас тоже не водилось, и они нам и даром были не нужны. Наконец, на последней афише изображались карлик (весьма похожий на себя) и Георг Четвертый, взирающий на него в таком изумлении, какое было только возможно при всей исключительной вежливости и тучности Его Величества. Фасад был увешан афишами так плотно, что внутрь дома не проникал ни единый лучик дневного света. Над входной дверью и окнами гостиной тянулся транспарант, в пятнадцать футов длиной и два высотой, с надписью «АТТРАКЦИОНЫ МАГСМЕНА». Проход был задрапирован грубой зеленой байкой и увит зеленью, что твоя беседка. Там безостановочно играла шарманка. А что до респектабельности, то если уж три пенса – это недостойная сумма, о чем тогда вообще можно говорить?

Но главным являлся карлик, и он стоил своих денег до последнего пенни. Он подписывался как «майор Тпсчоффки, Имперская Булградерианская бригада». Имя его не мог выговорить никто; впрочем, на то и было рассчитано. Публика неизменно сокращала его до Чопски. На службе карлика звали просто Чопс – отчасти еще и потому, что его настоящее имя, ежели у него таковое имелось (что было весьма сомнительно), звучало как Стейкс[21].

Он был просто миниатюрным коротышкой, вот вам истинный крест. Правда, не таким маленьким, как на афише, но где же взять-то такого? Словом, росту в нем было всего ничего, зато голова выглядела необыкновенно большой; а уж что в ней творилось, не ведал никто, в том числе и он сам, даже если предположить, что он когда-либо проводил в ней инвентаризацию, что, скажу я вам, являлось для него непосильной задачей.

Однако уж добряком он был таким, каких свет не видывал! Нрава горячего, но не гордец. А когда странствовал в компании с Рябым Младенцем – несмотря на то, что сам был карликом, а младенца раскрашивал в рябые пятна, – нянчил его как заправская мать. От него нельзя было услышать ни одного плохого слова в адрес Великана. Да, когда речь заходила о Толстой Леди из Норфолка, он иногда позволял себе крепкое словцо; но ведь это, в конце концов, дела сердечные; особенно если леди не прочь разбить сердце мужчины, а потом отдать предпочтение краснокожему индейцу, то уж от него трудно требовать благоразумия.

Разумеется, он всегда был влюблен в кого-нибудь; такова уж природа вещей, и ничего с этим не поделаешь. Причем его избранницами неизменно становились женщины в теле; на моей памяти карлик ни разу не увлекся какой-нибудь худышкой. Словом, диковинка, да и только.

Впрочем, был у него еще один заскок, который наверняка что-нибудь да значил, иначе бы его просто не было. Он всегда питал уверенность, что рано или поздно разбогатеет. При этом никогда и ничего не подписывал. Письму-то его обучил один безрукий парнишка, зарабатывавший себе на жизнь тем, что писал ногами (знатный был учитель чистописания и многих обучил этому делу), но Чопс скорее бы умер с голоду, чем принялся зарабатывать на кусок хлеба, взяв в руки перо. Самое забавное состояло в том, что за душой у него не водилось ни гроша, равно как и перспектив на быстрое богатство, если не считать его домика да блюдечка. Говоря о домике, я имею в виду ту коробку, разрисованную так, что снаружи она и впрямь напоминала настоящий дом о шести комнатах; он заползал в нее, надевал на палец перстень с бриллиантом (на вид совсем как настоящий) и звонил в колокольчик, сидя у отверстия, которое почтенная публика принимала за окно гостиной. А блюдечком я называю блюдце из китайского фарфора, в которое карлик собирал пожертвования после каждого своего выступления. Для этого он выходил по моему сигналу – после слов «Леди и джентльмены, а теперь маленький человечек три раза обойдет вокруг кибитки, после чего удалится за кулисы». И если он изъявлял намерение заявить мне что-нибудь важное, ну, приватным образом, то произносил эти же самые слова; а потом уходил на боковую, как и положено по ночам, и больше я от него уже до самого утра ничего не слыхивал.

У него был, так сказать, особый склад ума – поэтический. И потому мысли о богатстве посещали его именно в тот момент, когда он сидел подле шарманки и крутил ее за ручку. И вот, когда его начинало уже трясти изнутри, он, бывало, как примется верещать: «Тоби, я чувствую, как деньги плывут ко мне, – крути веселей! Я считаю свои гинеи тысячами, Тоби, – крути веселей! Тоби, я стану настоящим богачом! Я слышу, как монеты звенят у меня в карманах, Тоби, и я стану богаче Английского банка!» Вот каким образом действует музыка на поэтический ум. Но нельзя сказать, чтобы он был так уж помешан на ней, за исключением шарманки; наоборот, он ее ненавидел.

Да и на публику у него имелся здоровенный такой зуб, хотя именно она служила ему источником пропитания. А больше всего в собственном ремесле его злило то, что оно не давало ему стать своим в обществе. Он частенько говаривал: «Тоби, я непременно должен войти в общество. Но проклятие моего отношения к публике состоит в том, что она не пускает меня туда. Это для индейца, который немногим лучше животного, такие вещи ничего не значат; он попросту не дорос до высшего света. И для Рябого Младенца общество – тоже пустой звук. Только не для меня».

Никто не знал, что делает Чопс с собственными деньгами. Зарабатывал он весьма недурно, получая свое жалованье от меня по субботам, да и кормежка было дармовой – а уж съесть он готов был все что угодно, и непонятно, куда в него столько влезало, – но таковы уж все карлики. Да и с пожертвованиями на круг выходило немало – случалось, накидают ему на блюдечко столько монет в полпенни, что он неделями носит их в кармане, завязав в носовой платок. Но вот куда они девались потом – бог весть. И Толстая Леди из Норфолка была тут ни при чем, хотя я и винил ее в этом одно время; потому что если индеец вам так ненавистен, что вы скрежещете зубами от одного его вида и готовы злорадствовать за его спиной, когда он принимается отплясывать свой воинственный танец, то, разумеется, вы не станете заботиться о том, чтобы он ни в чем не нуждался.

Между тем загадка разрешилась самым неожиданным образом во время скачек в Эдгаме. Публика собиралась на представление неохотно, и Чопс остервенело трезвонил колокольчиком из окна своей гостиной, огрызаясь при этом на меня и стоя на коленях, да так, что ноги его торчали наружу через заднюю дверь, – ведь влезть в свой домишко, не сгибаясь в три погибели, он попросту не мог, а ноги внутри не помещались. Так вот, он злобно ворчал: «Вот тебе твоя драгоценная публика! Какого дьявола они не бегут к нам сломя голову?!» И вдруг какой-то человек в толпе поднял над собой почтового голубя и воскликнул: «Тот, кто только что вытащил лотерейный билет под номером три-семь-сорок два, выиграл большой приз! Три-семь-сорок два!»

Я уже сам готов был проклясть его за то, что он перехватил внимание толпы, – а ведь публику в любой момент очень легко отвлечь от того, что ей демонстрируют сейчас; а ежели вы в этом сомневаетесь, соберите зевак в одну кучу, а потом позовите еще двух человек, да так, чтобы они припоздали, и сами увидите – собравшихся куда больше заинтересуют эти двое, нежели вы сами. К чему я это говорю? Словом, я был готов убить этого горлопана на месте, как вдруг вижу, что колокольчик Чопса вылетел из окна и попал в какую-то пожилую леди, а он встал, перевернул свою коробку, так что ее внутренности целиком обнаружились всем и каждому, схватил меня за лодыжки и сказал: «Отнеси меня в фургон, Тоби, и окати водой из ведра, иначе я умру – потому что я только что разбогател!»

Чопс выиграл двенадцать с чем-то там тысяч фунтов. Он купил полбилета, вознаграждение по которому составило двадцать пять тысяч фунтов, и выиграл. Первое, что он сделал, – предложил краснокожему биться с ним на пятьсот фунтов; сам карлик собирался вооружиться отравленной штопальной иглой, а тот – дубинкой; но, поскольку поддержать ставками индейца никто не пожелал, на том все и кончилось.

Целую неделю Чопс места себе не находил, то есть пребывал в таком помутнении рассудка, что, если бы я позволил ему сесть за шарманку хотя бы на пару минут, он бы наверняка рехнулся окончательно, – но мы держали ее подальше от него. Однако потом он опомнился и снова стал милым и любезным со всеми. Он послал за одним молодым человеком, своим знакомым, который выглядел истинным джентльменом, хотя и подвизался в роли подручного шулера за игорным столом (воспитание сей господин получил самое благородное, поскольку отец его добился выдающихся успехов в содержании платных конюшен, но не преуспел по коммерческой линии – перекрасил старую чалую клячу в гнедую и продал за племенную кобылу). Так вот, мистер Чопс позвал этого щеголя (который заявил, что его зовут Норманди, хотя это было не так) и говорит ему:

– Норманди, я еду в общество. Присоединишься ко мне?

А этот Норманди ему в ответ:

– Правильно ли я вас понимаю, мистер Чопс, что все расходы по переезду вы берете на себя?

– Правильно, – отвечает мистер Чопс. – А еще я положу тебе царское жалованье.

Щеголь взгромоздил мистера Чопса на стул, чтобы пожать ему руку, и, часто заморгав от слез, ответил стихами:

– Мой корабль на берегу,

Он готов уже выйти в море,

Я о большем и не прошу,

Ведь иду я теперь с тобою.

И они отправились в общество в карете, запряженной четверкой чалых лошадок в шелковых попонах. Сняв меблированную комнату на Пэлл-Мэлл, оба принялись прожигать жизнь.

Получив записку, которую следующей осенью доставил мне на ярмарку в Барслем слуга, вырядившийся в молочно-белые плисовые штаны и сапоги с отворотами, я привел себя в порядок и в назначенный час отправился на Пэлл-Мэлл. Джентльмены потягивали винцо после ужина, причем, судя по остекленевшему взгляду мистера Чопса, набрался он куда сильнее, чем это было полезно для его здоровья. Их было трое (имею в виду в компании), к тому же третьего я знал очень хорошо. Когда мы виделись с ним в последний раз, на нем была белая католическая блуза и епископская митра, обтянутая леопардовой шкурой, и он безобразно наяривал на кларнете в оркестре «Шоу диких зверей».

Этот франт притворился, будто не знает меня, а мистер Чопс произнес:

– Джентльмены, это мой старый добрый друг.

Норманди, обозрев меня в лорнет, заявил:

– Магсмен, рад вас видеть!

Готов поклясться, он опять соврал. Мистер Чопс, чтобы дотягиваться до стола, восседал на троне (очень похожем на тот, что был у Георга Четвертого на афише), но что-то он не показался мне тамошним королем, потому как двое других джентльменов вели себя подобно императорам. Вырядились они как на парад – шикарное зрелище! – а что до вина, то они едва ли не купались в нем.

Я также воздал должное каждой бутылке, сначала по отдельности (дабы не отстать от них), затем смешал их вместе (чтобы было, о чем рассказать), а после соединил первые две, потом – остальные две, тоже поровну. В общем и целом, вечер выдался приятным, хотя я и перебрал изрядно. Наконец, как того требуют хорошие манеры, я встал и попрощался:

– Мистер Чопс, приходит время расставаться даже лучшим друзьям, и я благодарен вам за выбор заморских напитков, кои вы столь щедро предлагаете здесь. А теперь выпью на посошок стаканчик красного и позволю себе откланяться.

Мистер Чопс ответил:

– Магсмен, если ты выдернешь меня отсюда и снесешь вниз, то я провожу тебя.

Я сказал, что и не подумаю, но он настаивал, и потому я снял его с трона. От него разило мадерой, и, волоча его вниз, я не мог отделаться от мысли, будто несу большую бутыль вина, неплотно заткнутую пробкой.

Когда же я опустил его на коврик подле дверей, он вцепился в лацканы моего пальто и прошептал:

– Я несчастлив, Магсмен.

– Что вы имеете в виду, мистер Чопс?

– Они дурно ко мне относятся. Не испытывают ни малейшей благодарности. Кладут меня на каминную полку, когда я больше не могу пить шампанское, или запирают в буфете, если я не даю им денег.

– Избавьтесь от них, мистер Чопс.

– Не могу. В обществе мы бываем вместе, и что тогда там скажут?

– Выходите из общества! – предложил я.

– Не могу. Ты сам не знаешь, о чем говоришь. Стоит только раз войти в него, и выйти оттуда уже невозможно.

– В таком случае заранее прошу прощения за прямоту, мистер Чопс, – был мой ответ, – думаю, вам не стоило входить туда.

Мистер Чопс покачал своей несуразной головой и дюжину раз хлопнул себя по лбу, причем с такой злобой, какой я от него совсем не ожидал. А потом сказал:

– Ты славный малый, но ничего не понимаешь. Покойной ночи и ступай прочь. Магсмен, сейчас маленький человечек три раза обойдет вокруг кибитки и скроется за занавесом.

Я еще успел заметить, как он, едва не теряя сознание, пытается на четвереньках вскарабкаться по ступенькам. Даже будь он трезв как стеклышко, они и то были бы для него чересчур крутыми. Но помочь ему я не мог.

Прошло совсем немного времени, и однажды я прочел в газете, что мистер Чопс был представлен при дворе. Там было напечатано: «Как известно, – хотя я уже знал, что так пишут всегда, даже когда ничего не известно, – мистер Чопс – джентльмен весьма миниатюрного сложения, чей грандиозный успех во время розыгрыша последней лотереи привлек к себе повышенное внимание».

Что ж, подумал я, такова жизнь! Все получилось именно так, как он мечтал. Ему таки удалось удивить Георга Четвертого! (Я ведь, кстати, распорядился подновить ту афишу, так что теперь у карлика в руке кошель с деньгами, и он, такой важный, при мече, в туфлях с пряжками и парике с косицей в сетке, протягивает его Георгу Четвертому, а Леди-в-Страусовых-Перьях влюбляется в него.)

А тот самый Дом, о котором идет речь, – хотя и не имею чести быть знакомым с вами – я снял и целых тринадцать месяцев давал в нем «Аттракцион Магсмена» – то одно, то другое, иногда так вообще ничего особенного, но с неизменными афишами на фасаде. И однажды вечером, когда мы отыграли последний номер и публика уже разошлась – торопливая публика, доложу я вам, хотя, конечно, дождь лил будто из ведра, – я как раз решил выкурить трубку в комнате на втором этаже с окнами во двор. Со мной был тот самый молодой человек без рук, которого я подрядил на месяц (хотя он так ни разу ничего и не нарисовал, да и внимания особого к себе не привлек), как вдруг кто-то постучал в дверь.

– Эй! – говорю я своему молодому человеку, – что за дела?

Тот, почесав бровь большим пальцем ноги, ответил:

– Даже не представляю, мистер Магсмен.

Он вообще-то никогда ничего не мог представить и собеседником был скучным.

Стук не прекращался, и я, отложив в сторону трубку, взял в руки свечу, спустился вниз и открыл дверь. Выглянув на улицу, я никого не увидел, но тут же резко отпрянул, потому что кто-то ловко проскочил у меня между ног в коридор. Это был мистер Чопс!

– Магсмен, – сказал он, – возьми меня на прежних условиях, я на все согласен. Ну же, скажи, что берешь!

Я изрядно опешил, но ответил:

– Беру, сэр.

– А я принимаю твое предложение! По рукам! – промолвил он. – У тебя, случайно, не осталось, чем поужинать?

Помня о том, какими забористыми винами мы угощались тогда в Пэлл-Мэлл, я пришел в смущение, поскольку мог предложить ему лишь холодные колбаски да джин с водой; но он не обиделся и щедро воздал должное и тому, и другому; стул он использовал вместо стола, а сам уселся на маленькую табуреточку, как в прежние времена. Я же до сих пор пребывал в некотором замешательстве.

И только после того, как он расправился с колбасками (говяжьи, замечу я вам, и не меньше двух фунтов с четвертью), вся его мудрость вновь выступила наружу, словно испарина.

– Магсмен, – сказал он, – ты только взгляни на меня! Ты видишь перед собой человека, который как вошел в общество, так и вышел из него.

– Вот как! Значит, вы таки вышли оттуда, мистер Чопс? И как же вам это удалось, сэр?

– Откупился! – ответил он, глядя на меня с таким умным видом, будто это одно-единственное слово все объясняло. – Друг мой Магсмен, я поделюсь с тобой одним открытием, которое сделал. Весьма ценное открытие, скажу я тебе; оно обошлось мне в двенадцать тысяч пятьсот фунтов; может, и тебе пригодится… Вся штука в том, что не столько человек входит в общество, сколько общество входит в этого человека.

Не совсем поняв, что он имеет в виду, я покачал головой, напустил на себя глубокомысленный вид и сказал:

– Вот тут вы совершенно правы, мистер Чопс.

– Магсмен, – промолвил он, дергая меня за штанину, – общество вошло в меня на все мои деньги, до последнего пенни.

Я почувствовал, что бледнею, и хотя обычно за словом в карман никогда не лез, но тут едва сумел выдавить:

– А где же Норманди?

– Удрал. И прихватил с собой столовое серебро, – ответил мистер Чопс.

– А тот, другой? – поинтересовался я, имея в виду того господина, на котором в прошлый раз была епископская митра.

– Удрал. И прихватил с собой драгоценности, – сказал мистер Чопс.

Я так и сел, глядя на него, а он, поднявшись, уставился на меня.

– Магсмен, – сказал он, и мне показалось, что чем грубее он выражался, тем сам становился мудрее, – общество, если взять его целиком, сплошь состоит из карликов. При Сент-Джеймсском дворе, например, они все как один проделывали мой старый трюк – обходили три раза по кругу дом в своих придворных платьях и при всех регалиях. И еще, притворщики эдакие, трезвонили в свои маленькие колокольчики. И блюдечко там тоже ходило по кругу. Магсмен, оказывается, блюдечко имеет хождение повсюду!

Ну, сами понимаете, я подумал, что несчастья ожесточили его, поэтому проникся сочувствием к мистеру Чопсу.

– Что же касается Толстых Леди, – промолвил он, а потом как стукнет головой о стену, – в обществе их хоть пруд пруди, причем куда хуже оригинала. Здесь она была оскорблением вкуса, простым оскорблением вкуса, и ничего, кроме презрения, не вызывала, к тому же сама себя наказала, выбрав индейца. – С этими словами он опять основательно приложился лбом о стену. – Но там, Магсмен, там они все продажные до мозга костей. Приготовь кашемировые шали, накупи браслетов, разложи все это и еще кучу всяких безделушек по своим комнатам, а потом дай знать, что даром отдашь их тем, кто зайдет ими полюбоваться, и все Толстые Леди, на которых и не взглянешь-то второй раз, тем более за деньги, сбегутся к тебе со всех румбов, кем бы ты ни был. Они просверлят твое сердце, Магсмен, как дуршлаг. А когда ты уже больше ничего не сможешь дать им, рассмеются тебе в лицо и бросят твои кости на съедение хищникам, словно дохлого осла прерий, коим ты и стал на самом деле! – С этими словами он так грохнулся о стену, что рухнул бездыханным.

Я уж было думал – все, ему конец. Голова у него была такой тяжелой, да и ударился он ею так сильно, что колбаса внутри наверняка разлетелась во все стороны – словом, я решил, что он скончался на месте. Но нет, с моей помощью Чопс пришел в себя, уселся на полу и заявил, да так, что мудрость-таки прямо брызнула у него из глаз, как никогда раньше:

– Магсмен! Главное отличие между двумя жизненными состояниями, через которые довелось пройти твоему несчастному другу, – он протянул мне свою маленькую ручку, и на усы (которые, следует отдать ему должное, он очень старался отрастить, но не все подвластно смертным) закапали горючие слезы, – заключается вот в чем. До того как войти в общество, я получал деньги за то, что выставлял себя напоказ, пусть и небольшие. А вот после того, как я вошел в него, платить пришлось уже мне, причем куда больше. Знаешь, я предпочитаю первое, даже если бы меня не вынудили к этому обстоятельства. Так что завтра объяви мой выход по-старому, в рупор да с трубой.

После этого все опять пошло по-прежнему, и так легко, как по маслу. Но шарманку я все-таки больше ему не давал, да и о его богатстве старался при чужих лишний раз не вспоминать. А он становился мудрее день ото дня; его взгляды на общество и публику проливали свет, озадачивали и ужасали; голова же Чопса буквально пухла от мудрости.

Девять недель все шло прекрасно, и зрители на него валили валом. Однако по окончании этого срока, когда на его голову и взглянуть-то было страшно, как-то вечером, после того как мы выпроводили последних посетителей и закрыли за ними дверь, он вдруг изъявил желание послушать музыку.

– Мистер Чопс, – сказал я ему (а я никогда не забывал добавлять к его имени слово «мистер»; пусть другие называют его как хотят, но только не я), – мистер Чопс, вы и впрямь уверены, что состояние тела и души позволит вам крутить шарманку?

И вот что он мне ответил:

– Тоби, когда я в следующий раз встречусь с этой неверной особой, то прощу и ее, и индейца. Что до твоего вопроса, то да, я уверен.

Со страхом и содроганием я принялся вращать рукоятку; но он сидел неподвижно, будто статуя. Клянусь, и на смертном одре мне будет казаться, что голова его прямо на глазах стала увеличиваться в размерах; уже по одному этому можно судить, сколь велики были его мысли. Он благополучно пересидел все эти трансформации, а потом сдался.

– Тоби, – сказал он мне с ласковой улыбкой, – сейчас маленький человечек три раза обойдет вокруг кибитки, после чего скроется за занавесом.

Когда мы заглянули к нему поутру, то обнаружили, что он удалился в куда лучшее общество, чем мое или то, что окружало его на Пэлл-Мэлл. Я устроил мистеру Чопсу самые пышные похороны, какие только мог себе позволить, и сам первым шел за гробом, а афишу с Георгом Четвертым велел нести впереди процессии, словно транспарант. Но после этого Дом стал мне казаться таким унылым и мрачным, что я почел за благо съехать и вновь вернулся в свой фургон на колесах.

* * *

– Я ничуть не злорадствую, – заявил Джарбер, сворачивая второй манускрипт и в упор глядя на Троттла. – Не злорадствую оттого, что взял верх над этим достойным господином. Я всего лишь спрашиваю его – удовлетворен ли он теперь?

– А разве может быть иначе? – отозвалась я вместо Троттла, который предпочел хранить упорное молчание. – На сей раз, Джарбер, вы не просто рассказали нам занимательную историю, но и ответили на вопрос о Доме. Разумеется, теперь он вынужден пустовать. Кому придет в голову мысль о том, чтобы снять его, после того как он превратился в бродячий цирк? – С этими словами я посмотрела на Троттла, а Джарбер снисходительно махнул рукой в ту же сторону.

– Предоставим слово сему достойнейшему мужу, – изрек Джарбер. – Вы что-то хотели сказать, любезный?

– Я хотел задать всего один вопрос, сэр, – упрямо заявил Троттл. – Не соблаговолите ли вы уточнить для меня пару дат в своем рассказе?

– Дат! – повторил Джарбер. – А какое отношение имеют к этому даты, скажите на милость?

– При всем уважении, я желал бы знать, – стоял на своем Троттл, – был ли этот господин по имени Магсмен последним жильцом Дома. По моему мнению – прошу извинить меня за то, что высказываю его, – совершенно определенно, он им не являлся.

С этими словами Троттл отвесил низкий поклон и тихо удалился из комнаты.

Не стану отрицать, что Джарбер, когда мы остались с ним вдвоем, выглядел ужасно расстроенным. Он явно забыл разузнать насчет дат; и, несмотря на все свои громогласные уверения в том, что совершил целую серию поразительных открытий, было очевидно, что эти два рассказа, которые он только что прочел, истощили его запас. Что до меня, то в знак благодарности я сочла себя обязанной помочь Джарберу выпутаться из неловкого положения и потому предложила ему вновь заглянуть к нам на чай – вечером в следующий понедельник, тринадцатого числа, а за оставшееся время навести кое-какие справки, дабы с полным на то правом опровергнуть возражение Троттла. Он галантно поцеловал мне руку, ответил изысканной речью в знак согласия и откланялся.

Весь остаток недели я старалась не внушать напрасные надежды Троттлу, поэтому не позволяла ему даже думать о Доме. Я подозревала, что он наводит собственные справки насчет дат, но ни о чем его не расспрашивала.

В понедельник вечером, тринадцатого числа, точно в назначенный час явился несчастный Джарбер. Выглядел он настолько измученным, что буквально являл собой живое воплощение усталости и немощи. Одного взгляда мне хватило, дабы понять – вопрос о датах сыграл с ним злую шутку и мистер Магсмен действительно не был последним арендатором Дома, так что причину того, почему он до сих пор пустует, еще предстоит выяснить.

– Нет таких слов, – начал Джарбер, – чтобы описать, что мне пришлось вынести. О Софонисба, я совершил еще одну череду открытий! Примите последние два из них в качестве подношения к вашему алтарю; и не спешите обвинять меня в том, что я не удовлетворил ваше любопытство, пока не выслушаете третье повествование.

Третья по счету история выглядела совсем уж коротенькой рукописью, о чем я не преминула сообщить ему. Джарбер пояснил, что на сей раз нам предстоит иметь дело с поэзией. В ходе своих расследований он переступил порог библиотеки с выдачей книг на дом, желая отыскать кое-какие сведения по одному весьма важному вопросу. Но в библиотеке знали о Доме лишь то, что некая родственница последнего жильца сразу же после того, как он съехал оттуда, прислала им небольшое рукописное стихотворение, по ее словам, имевшее отношение к событиям, произошедшим в Доме. Она желала, чтобы владелец библиотеки опубликовал его. Обратного адреса в письме не было указано; и владелец всегда держал рукопись под рукой, дабы при первом же удобном случае вернуть ее той даме (поскольку публикацией стихов не занимался). Но она так и не заглянула к нему; посему стих был предоставлен в распоряжение Джарбера, который, по его же исключительному настоянию, и прочел эти строки мне.

Но прежде чем он начал, я позвонила в колокольчик, призывая Троттла; присутствие слуги во время чтения должно было обуздать его упрямство. Между тем, к моему удивлению, на вызов явилась Пегги и сообщила: Троттл ушел, не сказав куда. Я немедленно ощутила сильнейшее подозрение, что он опять принялся за старое и это его вечернее исчезновение без разрешения могло означать лишь одно – он пустился во все тяжкие с очередной пассией.

Взяв себя в руки ради своего гостя, я отпустила Пегги, постаралась подавить негодование и с величайшим терпением приготовилась выслушать Джарбера.

Три вечера в доме

Первый

I

Да, улицы той облик

Был мрачен и суров:

Холодный зимний ливень,

Тревожный стук шагов,

Клубы́ ночных туманов

И тусклый блеск огня

Знаменовали вечер

Безрадостного дня!

II

Слабеет жар в камине;

Стеная о былом,

Льет слезы безутешный

Дождь за ночным окном;

Зима на сердце Берты:

Лишь на короткий час

Зажегся ее светоч –

И навсегда угас.

III

Где голос, что мог твердо

Сказать: прощай, мой друг?

Бестрепетная воля,

Бесстрастный сердца стук?

Все сковано страданьем,

Тоска сдавила грудь;

Затянут облаками

Доселе ясный путь.

IV

Долг, Правота и Правда,

Не пожелав помочь,

Тотчас простерли крылья

И улетели прочь.

В жестоком Настоящем

Минувших дней теплом

Спешит согреться Берта,

Тоскуя о былом.

V

Ей вспомнилось, как в детстве

Она дала обет,

Столь истово хранимый

В теченье долгих лет;

Как брат-художник, Герберт,

Не знал забот; как он

Ее спокойной силой

Был прочно огражден;

VI

Как пыл его исканий

И страсть его игры

Счастливо умерялись

Сердечностью сестры;

Как все ее надежды

Соединились в нем…

Что ж иссушило душу

Безжалостным огнем?

VII

Свой дом и сад у дома,

Вздох ветра, запах роз,

Плюща немолчный шорох,

Реки зеркальный плес,

Тень голубого леса,

Свет дня, ночную тьму,

Что так любила Берта, –

Все отдала ему.

VIII

Упорно, беззаветно,

Средь городского зла

Ее душа трудилась,

Его душа – цвела

В довольстве и покое,

Подаренных сестрой,

С советом, рассужденьем

И чуткой похвалой.

IX

Жизнь Берты, ее сердце,

Полны святым огнем, –

Принадлежали брату,

Существовали в нем.

Но что теперь смутило

Ее высокий ум?

Что оскорбило, вызвав

Чреду тяжелых дум?

X

Оставить брата? Пóлно!

Что за кошмарный сон!

Но отчего так трудно

Прогнать виденье вон?

Что с нею? Стал ли Герберт

В ее душе – вторым?

Ужель нельзя проснуться,

Развеяв сон как дым?

XI

Ибо надежды сердца

Трудней всего забыть:

Дом, что не стал приютом,

Любовь, что могла быть;

И Жизнь: не рой ничтожных

Находок и потерь –

Ту Жизнь, перед которой

Она закрыла дверь!

XII

В мозгу звенит, как эхо,

Привычный монолог

О золотом грядущем,

Где Герберт – новый бог,

Затем – слова обиды,

Упреков и хулы,

Затем слова прощанья,

Презрительны и злы.

XIII

Где цель, что направляла

Всей ее жизни ход?

Кто сделал ее речи

Холодными как лед?

Кто дал ей власть и право

Втоптать надежду в прах?

Избрав земную участь,

Забыть о Небесах?

XIV

Сегодня! Если утро

Было лишь день назад –

Куда невыносимей

Десятилетий ад!

Зачем велело Небо

Жестокостью облечь

Обиженного сердца

Запальчивую речь?

XIV

О Грусть! Зачем теряем

Рассудок, всякий раз

Не слушая твой нежный

И любящий наказ?

Но высыхают слезы,

Светлеет взор, и вновь

Нисходят в ее душу

Смиренье и любовь.

XVI

Огонь сияет ярче,

Гроза исчезла прочь.

Никто не потревожил

Дом Герберта в ту ночь;

Лишь Берта, что склонилась

Над ним – без слов, без слез, –

Коснулась поцелуем

Его златых волос.

Второй

I

Пустая мастерская.

В зловещей тишине

Лежит палитра; сохнет

Мазок на полотне.

Безмолвие, что вечно

Лишь новый звук таит,

Теперь глухой стеною

Отчаянья стоит.

II

Терзает сердце Берты

Жестокая беда:

Все ближе неизбежный

И страшный миг, когда

Жизнь Герберта прервется

И растворится в том

Густом и жутком мраке,

Что пал на старый дом.

III

Но отчего ей больно

Переступить порог

Мансарды, где в болезни

Несчастный Герберт слег?

Коль ее Брат достоин

Последнего «прости» –

Что приказало Берте

Из комнаты уйти?

IV

О, не одна неделя

Ей омрачила нрав;

Не вмиг украли радость,

Отчаянье наслав,

Дни, что тянулись долгой

Унылою чредой,

Уча скрывать страданье

За скорбной немотой.

V

Минул Сочельник. Полон

Покоя тихий дом,

Но нет отрады Берте,

Вновь вспомнившей о том,

Как Герберт, горд и счастлив,

В звенящей тишине

Представил ее юной

Красавице-жене;

VI

Звал разделить с ним радость,

Что годы не сотрут;

Шутил: вот воздаянье

За ее кроткий труд.

Тот день мог стать началом

Счастливых долгих лет…

О Берта! Чтó безмолвно

кричишь: «Их нет! их нет!

VII

Их нет!» – Когда бы знала,

Что в несколько недель

Жизнь Герберта угаснет,

Ее – утратит цель,

Могла бы – что за горе! –

Забыть, что «могло быть»;

«Так не было» – вот повод

Напрасных слез не лить.

VIII

Он тяготился Бертой

День ото дня сильней,

К ее стыду и горю

Был с нею все грубей.

Любовь? – Зачем? Есть Дора.

Забота? – Не нужна,

Коль юная супруга

Ей так раздражена.

IX

Умолкли разговоры

О милых детских днях,

О славе и почете,

Что ждут его в веках;

В них зоркий разум Берты

Мгновенно различал,

Где фальшь и позолота,

Где – подлинный металл.

X

Так Берта – час за часом,

Не в силах превозмочь

Слепую ревность Доры, –

Лишь удалялась прочь

От Герберта; пытаясь

Хранить их дом, была

Обузой для обоих,

Обоим немила.

XI

Но мысль стократ страшнее

Жгла Берту, точно жар:

То, чем он ей обязан, –

Его высокий дар

Всечасно становился

И ниже, и тусклей,

Его искусство – мельче,

Безвольней и слабей.

XII

Теперь – пред тем, как вечность

Вернет свои права –

Не Берта шепчет брату

Прощальные слова;

Последняя забота

Не ею отдана;

Последняя молитва

Другою прочтена.

XIII

Но вот – он умер. Берта,

Целуя воск руки

И видя слезы Доры,

Беспомощно-горьки,

Клянется, вместе с нею

О Герберте скорбя,

Отныне и до гроба

Ей посвятить себя.

XIV

Все кончено. Сегодня,

Прогнав тоску и страх,

Она утешит Дору,

Уснувшую в слезах:

Ей не прожить без Берты.

Так Бог, даруя роль

Судьи, дари́т и долгом

Унять чужую Боль.

Третий

I

Дом пуст. Приметы жизни

Истаяли, как дым.

Одна фигура бродит

По комнатам пустым;

Идет от двери к двери,

Стремясь призвать на свет

Виденья дней минувших,

Их радостей и бед.

II

Есть честное томленье

В тех, кто глядит вперед,

Устало принимая

Грядущих дней приход.

Но глубже и острее

Боль о пережитом,

Знакомая всем тем, кто

Тоскует о былом.

III

У старого камина,

Где жар давно остыл,

Она замрет; помедлит,

Услышав скрип перил.

Чем стал для нашей Берты

Минувший год? Сейчас

Расскажет нам Сочельник –

В последний, третий раз.

IV

Хоть своенравна Дора –

В беде, невзвидев свет,

Искала в Берте помощь,

Отраду и совет;

А Берте предстояло

Саму себя спасти

И сестринские чувства

Повторно обрести.

V

Весна приносит новость

С вест-индских островов:

Окончены скитанья,

И Леонард готов

Вернуться. Грусть иль радость,

Надежды или страх

Вмиг расцвели румянцем

У Берты на щеках?

VI

Пришел. Участья полон,

Подробно расспросил

О том, как умер Герберт, –

Он сам его любил.

Назавтра – вновь с визитом,

Открытый и простой;

С ним обретала Берта

Утраченный покой.

VII

И все ж не столько Берту

Тот вечер ободрил,

Сколь Дору, чью улыбку

В минуту оживил,

Из маленького дома

Изгнав несчастья тень

И озарив сияньем

Весь долгий, грустный день.

VIII

Шло время. Снова лето

С лазоревых небес

Излило зной полудня

На город, сад и лес;

Вновь звуки сельской жизни

Раздались за окном,

Принесены медовым

Июньским ветерком.

IX

В вечерний час, услышав

Благоуханье роз,

Вмиг догадалась Берта

Кто и кому принес

Цветы. В закатный сумрак

Их аромат вошел

И сладостью манящей

Ее наверх повел.

X

Он здесь. Застыв у дальней

Незапертой двери,

Она узнала голос –

И замерла внутри.

Он отвечает Доре,

И Берта все верней

Угадывает речи,

Что так знакомы ей.

XI

«Простит ли меня Берта?» –

«Ее суровый ум

Излишне благороден

Для столь житейских дум». –

«Ужели ты и вправду

Любил ее тогда?» –

«Да, как впервые любят:

Однажды – навсегда!»

XII

Дрожащий шепот: «Знаешь,

Я слышала, что ты

И Берта…» – «Дорогая,

Холóдны и пусты

Ее душа и сердце.

Я – глуп и молод был;

Но вырос из иллюзий

И юный вздор забыл».

XIII

Меж Будущим и Прошлым,

В пустыне ледяной

Она стоит. Так путник

При вспышке грозовой

Вдруг замечает море,

В испуге отступив,

Но за спиной – лишь бездна,

Зияющий обрыв.

XIV

Час сумерек усилил

Цветочный аромат;

На небе блещут звезды,

Внизу – огни горят.

За разговором двое,

Забыв и тьму, и свет,

Лишь в полночь спохватились,

Что Берты в доме нет.

XV

Но вот – пришла: ни взглядом

В мерцающую даль

О Герберте несчастном

Не выказав печаль.

Вины ли, сожаленья

Не видно было в ней;

Был голос тверд и верен,

Слова – еще верней.

XVI

Не выдавал страданий

Бестрепетный покой,

Скрывавший стон: «Мой Герберт –

Отныне снова мой!»

Да, смерть их разлучила,

Но пробил час воззвать

Из света – к милой тени:

«Мой Герберт – мой опять!»

XVII

Настал Сочельник. Берта –

Одна близ алтаря,

Где Дора, вновь невеста,

Стоит, благодаря

Судьбу. Но в тот же вечер,

Себе поклявшись в том,

Она навек исчезнет,

Оставив старый дом.

XVIII

Исчезнет? – Нет. Мученья

Произведут свой труд,

И, закалив ей душу,

Упорства придадут.

Она найдет призванье,

Воспрянет к жизни вновь;

И да пребудут с нею

Бог – и ее любовь!

* * *

Мне оставалось лишь искренне и тепло похвалить стихотворение, после того как Джарбер закончил читать его; но при этом я не взялась бы утверждать, что оно хотя бы на шаг приблизило нас к разгадке тайны пустующего Дома.

То ли из-за того, что с нами не было несносного Троттла, то ли просто в силу усталости, однако Джарбер в тот вечер показался мне не похожим сам на себя. И, хотя он заявил, что отсутствие успеха в розысках ничуть его не обескураживает и он решительно настроен совершить еще несколько открытий, держался Джарбер с каким-то небрежно-рассеянным видом, а вскоре после этого откланялся в непривычно ранний час.

Когда наконец вернулся Троттл, я устроила ему настоящую взбучку по поводу его волокитства, однако он не только отверг все выдвинутые мной обвинения, но еще и заявил, что выполнял мое поручение, после чего самым беспардонным образом попросил соизволения отлучиться на два дня и даже вытребовал для себя еще и следующее утро, дабы завершить дело, в коем, по его торжественному уверению, я была заинтересована самым непосредственным образом. В память о долгой и беспорочной службе Троттла я, сделав над собой усилие, удовлетворила его просьбу. А он, со своей стороны, подрядился объяснить собственное поведение, к полной моей сатисфакции, ровно через неделю – в понедельник, двадцатого числа, вечером.

За день или два до этого я отправила Джарберу приглашение заглянуть ко мне на чай. Его хозяйка прислала мне извинения от его имени, прочтя которые, я ощутила, как волосы на моей голове встают дыбом. Оказывается, он парит ноги в горячей воде, голова у него обмотана фланелевой нижней юбкой, на глаза ему надвинут зеленый колпак, колени его сводит ревматизмом, а к груди приложены горчичники. Кроме того, его мучает лихорадка и он бормочет нечто бессвязное насчет женитьбы в Манчестере, карлика и трех вечеров (или вечеринок) – его хозяйка не совсем поняла, о чем речь, – в пустом Доме, да еще при неоплаченном налоге на воду.

Учитывая столь огорчительные обстоятельства, мне в силу необходимости пришлось довольствоваться обществом Троттла. Обещанное им объяснение, как и все открытия Джарбера, началось с зачитывания письменного документа. Единственное отличие заключалось в том, что Троттл представил свой манускрипт в качестве отчета.

Отчет Троттла

Любопытные события, о которых пойдет речь ниже, во всяком случае, большинство из них, никогда бы не произошли, если бы некий господин по имени Троттл, вопреки своему обыкновению, не начал думать собственной головой.

Вопрос, в отношении которого вышеупомянутый господин вызвался, причем впервые в жизни, составить собственное мнение, уже успел породить чрезвычайный интерес у его уважаемой хозяйки. Или, говоря простым и понятным языком, вопрос этот заключался ни в чем ином, как в загадке пустующего Дома.

Никоим образом не возражая против того, чтобы восполнить своим успехом неудачу мистера Джарбера, однажды вечером в понедельник Троттл решил приложить все усилия к тому, чтобы самостоятельно разгадать тайну необитаемого Дома. Решительно отбросив все досужие домыслы насчет бывших съемщиков, а также их историй и сосредоточившись лишь на одном вопросе, он пошел к намеченной цели кратчайшим путем, то есть направился прямиком к Дому и встретился лицом к лицу с первым же человеком, отворившим ему дверь.

В понедельник вечером, тринадцатого числа, уже смеркалось, когда Троттл впервые переступил порог Дома. Постучав в дверь, он еще не знал ничего о том деле, которое собирался расследовать, за исключением того, что владельцем Дома был почтенный состоятельный вдовец по имени Форли. Но, как говорится, лиха беда начало!

Опустив дверной молоточек, он первым делом осторожно покосился краем правого глаза на окно кухни, дабы убедиться в наличии либо отсутствии результата своих действий. В окне незамедлительно появилась фигура женщины, вопросительно уставившейся на незнакомца, стоявшего на ступенях; она поспешно отступила от окна, но потом вернулась к нему с развернутым письмом в руке и поднесла его к тускнеющему в сумерках свету. Поспешно пробежав письмо глазами, женщина вновь исчезла.

Затем Троттл услышал чьи-то шаркающие шаги, гулко отдающиеся в пустом холле. Внезапно они затихли и до его слуха донеслись звуки двух голосов – пронзительного, настойчивого и хриплого, ворчливого. Спустя некоторое время голоса смолкли – звякнула снимаемая цепочка, заскрежетал отодвигаемый засов, дверь отворилась, и Троттл оказался лицом к лицу с двумя людьми: женщиной, стоявшей впереди, и мужчиной за ее спиной, прижавшимся к стене.

– Добрый вечер, сэр, – поздоровалась женщина столь неожиданно и таким надтреснутым голосом, что он способен был испугать кого угодно. – Прохладная погода, не правда ли? Входите, прошу вас. Вы пришли от славного мистера Форли, не так ли, сэр?

– Это так, сэр? – хрипло присоединился к разговору мужчина, словно эхом вторя ворчливому голосу, и коротко рассмеялся, будто только что отпустил забавную шутку.

Скажи Троттл «нет», и дверь, скорее всего, тут же захлопнулась бы у него перед носом. Посему, принимая обстоятельства таковыми, какие они есть, и смело идя на риск, чем бы тот в итоге ни обернулся, он просто ответил:

– Да.

– Очень хорошо, сэр, – промолвила женщина. – В своем письме славный мистер Форли известил нас о том, что вечером в понедельник, тринадцатого числа, к нам пожалует его добрый друг, который и будет представлять его интересы. А если не в понедельник тринадцатого, то в понедельник двадцатого, в то же самое время, в обязательном порядке. И вот вы появляетесь в понедельник тринадцатого, не правда ли, сэр? Добрый друг мистера Форли, и одеты в черное – все верно, сэр! Прошу вас проследовать в столовую – там всегда чисто прибрано на случай появления мистера Форли, а я через полминутки принесу свечу. Теперь по вечерам уже так темно, хоть глаз выколи, не правда ли, сэр? Как здоровье славного мистера Форли? Мы надеемся, ему стало лучше, верно, Бенджамин? Нам очень жаль, что мы больше не видим его, как раньше, правда, Бенджамин? Через полминутки, сэр, если вы соблаговолите подождать, я вернусь со свечой. Идем, Бенджамин.

– Идем, Бенджамин, – ответил тот эхом и вновь усмехнулся; похоже, собственные слова казались ему очень удачной шуткой.

Оставшись в одиночестве в пустой прихожей, Троттл ждал, что же будет дальше, вслушиваясь в шарканье шагов, медленно удаляющихся по лестнице в сторону кухни. После того как он переступил порог, входную дверь за его спиной тщательно заперли на засов и накинули на нее цепочку; так что он, даже очень желая этого, уже не мог улизнуть, не произведя при этом никакого шума.

К счастью, будучи решительно настроенным против Джарбера, Троттл спокойно отнесся к своему положению и принялся, пока есть возможность, обдумывать то немногое, что ему уже удалось узнать. Во-первых, он выяснил, что мистер Форли имел привычку регулярно наведываться в дом. Во-вторых, поскольку недомогание лишило мистера Форли возможности видеться с людьми, управлящими домом, назначил своего друга выступать в качестве представителя его интересов и даже написал им об этом. В-третьих, этому другу для выполнения поручения были предоставлены вечера двух понедельников на выбор, и сам Троттл совершенно случайно явился именно в назначенное время, причем в первый из двух понедельников, дабы начать собственное расследование. В-четвертых, сходство темной одежды Троттла, как слуги без ливреи, и платья посланца (кем бы он ни был) усугубило недоразумение и пошло ему на пользу. Что ж, пока все складывалось весьма недурно. Но в чем же заключалось поручение посредника? И что делать, если сейчас он вдруг явится собственной персоной и постучит в дверь?

Пока Троттл раздумывал над последним соображением, на лестнице вновь раздались шаркающие шаги и появился огонек свечи. Прихода женщины он поджидал с некоторой опаской; сумерки за окном сгустились настолько, что он не смог ясно разобрать лиц этих людей.

Первой вошла женщина, за ней по пятам следовал мужчина, коего эта особа называла Бенджамином. Она водрузила свечу на полку над камином. Троттл рассмотрел в женщине оскорбительно жизнерадостную пожилую особу, ужасно худую, жилистую и острую во всех остальных местах – глазах, носу и подбородке, дьявольски проворную, улыбающуюся и суетливую, с грязным неискренним лицом и грязным же черным капором, с короткими беспокойными ручками и длинными кривыми ногтями. Она представляла собой неестественно здоровую и крепкую старуху, передвигавшуюся пружинистой походкой и разговаривающую с ухмылкой, приклеенной на ее плутовском обличье, – то есть особу того сорта (по мнению Троттла), коей полагалось бы жить в Средние века и быть утопленной в пруду для купания лошадей, вместо того чтобы процветать в девятнадцатом столетии, управляя домом доброго христианина.

– Вы ведь извините моего сына Бенджамина, не правда ли, сэр? – сказала эта ведьма без помела, кивая на мужчину у себя за спиной, прислонившегося к голой стене столовой точно так же, как он прижимался к голой стене коридора. – У него опять стряслась беда внутри, у моего сына Бенджамина. И он не желает улечься в кровать, и ходит за мной следом по всему дому, вверх и вниз по ступенькам, и даже в уборную, как в песне поется, ну, вы понимаете, о чем я. У него, бедняжки, вновь приключилось несварение желудка, которое портит ему настроение и делает его ужасно надоедливым, – ведь несварение желудка способно довести до белого каления даже лучших из нас, не так ли, сэр?

– Не так ли, сэр? – подхватил навязчивый Бенджамин, подслеповато щурясь на свет свечи, словно сова, разбуженная ясным солнечным днем.

Троттл с любопытством рассматривал мужчину, пока ужасная старуха-мать оправдывала его. Он обнаружил, что «сын-Бенджамин» невысок и худощав, к тому же одет в кое-как застегнутое на все пуговицы грязное пальто, полы которого ниспадают до самых кончиков его поношенных теплых домашних туфель. Глазки у него выглядели водянистыми, щеки – очень бледными, а губы, наоборот, очень красными. Дыхание мужчины было необычайно шумным и напоминало скорее храп. Голова его бессильно перекатывалась в ужасно просторном воротнике пальто; а его вялые, ленивые ручонки шарили по стене с обеих сторон от него, словно искали воображаемую бутылку. Говоря понятным английским языком, недуг «сына-Бенджамина» заключался в пьянстве, тупом и беспробудном. Придя к такому выводу после недолгого наблюдения за мужчиной, Троттл тем не менее поймал себя на том, что продолжает рассматривать уродливое пьяное лицо, кривляющееся в устрашающе огромном воротнике пальто, причем смотрит на него с любопытством, которое поначалу показалось Троттлу необъяснимым. Неужели в чертах лица мужчины он увидел нечто знакомое? На миг отведя глаза, он вновь вперил в него свой взгляд. Теперь он уже не сомневался в том, что где-то видел лицо, чьей неопрятной копией являлась рожа этого пьяницы. «Но где? – мысленно спрашивал он себя, – где я мог видеть человека, которого мне так сильно напоминает этот противный Бенджамин?»

Однако в тот момент, когда жизнерадостная старуха обшаривала его проницательным взглядом и болтала без умолку, у Троттла просто не было времени рыться в памяти в поисках воспоминаний, затаившихся в самых неожиданных местах. Впрочем, он сделал себе мысленную зарубку при первой же возможности вновь вернуться к этому весьма любопытному обстоятельству, касающемуся лица Бенджамина, а пока постарался не растеряться и сохранить ясную голову для куда более насущных нужд.

– Вы не хотели бы сойти вниз, в кухню? – произнесла ведьма без помела таким фамильярным тоном, словно была матерью Троттла, а не Бенджамина. – Там горит огонь в очаге, да и запах из раковины сегодня не то чтобы очень сильный, а здесь, наверху, как-то необычайно прохладно, особенно когда худосочное мясо едва прикрывает кости. Но ведь вам, судя по всему, совсем не холодно, сэр, правда? В таком случае, да простит меня Господь, поскольку дело наше очень-очень маленькое, мы, пожалуй, можем обойтись и без кухни. Сущий пустяк, а не дельце, не так ли, сэр? Я называю его «дать и взять», не больше и не меньше – дать и взять.

С этими словами она вперила жадный взгляд своих хитрых глазок в область жилетного кармашка Троттла и начала посмеиваться, совсем как ее сын, после чего протянула к нему костлявую руку и принялась жизнерадостно постукивать по ладони костяшками другой. Надоедливый Бенджамин, заметив действия старухи, несколько оживился, захихикал и начал подражать ее движениям. Но тут в его одурманенную голову пришла одна мысль, которую он, на счастье Троттла, тут же и выложил.

– Послушайте! – сказал Бенджамин, вновь приваливаясь к стене и яростно тряся головой в сторону матери. – Послушайте меня! Будьте осторожны. Иначе она обдерет вас как липку.

С помощью столь недвусмысленных жестов и предупреждений Троттл без труда сообразил: маленькое дельце, о котором идет речь, заключается в передаче и получении денег, причем давать их должен именно он. Ситуация начала развиваться таким образом, что он впервые ощутил некоторый дискомфорт, отчаянно желая вновь оказаться по другую сторону двери, на улице.

Он все еще ломал голову над тем, под каким предлогом избежать кровопускания, на которое, судя по всему, был обречен его кошелек, но тут неожиданно тишину нарушил странный звук, донесшийся с верхнего этажа. Он был совсем негромким – тихим и скребущим – и прозвучал настолько слабо, что даже самый тонкий слух не уловил бы его, если бы в ту минуту в пустом доме не воцарилась тишина.

– Слышишь, Бенджамин? – сказала старуха. – Он вновь принялся за старое, даже в темноте, верно? Быть может, вы желаете взглянуть на него, сэр? – спросила она, поворачиваясь к Троттлу и приближая к нему свое ухмыляющееся лицо. – Одно ваше слово; только скажите, что желаете взглянуть на него, прежде чем мы покончим с нашим маленьким дельцем, и я провожу доброго друга мистера Форли наверх, как если бы он сам был славным мистером Форли. Ноги меня еще носят, что бы вы там ни думали насчет Бенджамина. Я становлюсь все моложе и моложе, крепче и сильнее, веселее и веселее с каждым днем – можете мне поверить! Так что не беспокойтесь насчет того, что мне будет трудно подняться по лестнице, сэр, коль желаете взглянуть на него.

– Его? – спросил Троттл, подумав про себя, а что означает это «его» – мужчину, мальчика или домашнее животное мужского рода? Но, кем бы оно ни было, у него появился шанс на некоторое время отсрочить столь неловкое дельце «дать и взять», да еще, пожалуй, и раскрыть одну из тайн этого загадочного Дома.

Троттл вновь воспрянул духом и с уверенностью человека, который знает, что делает, ответил:

– Да!

Мать Бенджамина тут же вооружилась свечой и проворно повела Троттла к лестнице; Бенджамин, по своему обыкновению, попытался последовать за ней. Но в его состоянии преодолеть несколько лестничных пролетов, даже снабженных перилами, оказалось ему не под силу. Он упрямо уселся на нижнюю ступеньку, уперся затылком в стену, и полы его огромного пальто раскинулись на ступенях вокруг него, словно грязное подобие шлейфа дамского придворного платья.

– Не сиди там, дорогой, – сказала его любящая мать, остановившись на первой же лестничной площадке, чтобы снять нагар со свечи.

– Я буду сидеть здесь, – ответил несносный Бенджамин, – пока утром не доставят молоко.

Жизнерадостная старуха проворно поднялась по ступенькам на второй этаж, и Троттл постарался не отставать от нее ни на шаг, глядя в оба и держа ухо востро. Пока что ни в прихожей, ни на лестнице он не заметил ничего необычного. Дом выглядел грязным, заброшенным и вонючим – но в нем не было решительно ничего, способного возбудить любопытство, если не считать слабого скребущего звука, который теперь чуточку усилился – хотя по-прежнему оставался негромким, – пока Троттл восходил вслед за своей провожатой на третий этаж.

На лестничной площадке Троттл увидел только паутину да куски штукатурки, отвалившейся с потолка. Мать Бенджамина ничуточки не запыхалась и выглядела готовой подняться хоть на самую крышу, если в том будет надобность. Слабый скрежет стал еще отчетливее, однако Троттл, в сравнении с тем, как впервые услышал его в прихожей внизу, по-прежнему ни на йоту не приблизился к разгадке того, что бы это могло быть.

На четвертом – и последнем – этаже обнаружились две двери; одна, запертая, вела на чердак в передней части дома; за второй, приоткрытой, виднелся вход на чердак в задней его части. Над лестничной площадкой в потолке был проделан лаз; но обвивавшая его паутина со всей очевидностью свидетельствовала, что им не пользуются уже долгое время. Скребущий звук теперь вполне отчетливо доносился из-за двери, ведущей на задний чердак; к величайшему облегчению Троттла, именно ее и распахнула жизнерадостная старуха.

Троттл последовал за ней, переступив порог, и впервые в жизни лишился дара речи от изумления при виде того зрелища, что поджидало его внутри комнаты.

На чердаке совершенно отсутствовала мебель. Должно быть, одно время его использовал тот, кому по роду деятельности требовался свет, причем в больших количествах, поскольку единственное окно, выходившее на задний двор, размерами в три или четыре раза превосходило те, что обычно прорубаются в таких помещениях. И под самым окном, на голых досках пола, лицом к двери стояло на коленях создание, увидеть которое в подобном месте и в такое время можно было ожидать меньше всего, – крошечный малыш, одинокий, худенький до невозможности, странно одетый, на вид ему было никак не больше пяти лет от роду. Грудь его крест-накрест перехватывала старая грязная голубая шаль, завязанная узлом на спине. Из-под нее выглядывали остатки того, что прежде, видимо, было женской нижней юбкой из фланели, а еще ниже ноги и его босые ступни обтягивали когда-то черные, а теперь порыжевшие чулки, которые были ему велики. Пара старых неудобных шерстяных манжет, покрывавших его худенькие ручонки до самого локтя, и большой хлопчатобумажный ночной колпак, сползший ему едва не на нос, довершали странный наряд, который был достаточно велик даже для того, чтобы в нем поместились двое таких же тщедушных мальчуганов, но недостаточно прочен, чтобы в нем можно было ходить или гулять.

Но здесь было и еще кое-что, поражавшее даже сильнее, нежели те лохмотья, в которые был закутан малыш, – игра, которой он забавлялся в полном одиночестве; именно это его занятие и производило, пусть и самым неожиданным образом, те самые скребущие звуки, долетавшие вниз через полуоткрытую дверь и раздававшиеся в тишине пустого дома.

Мы уже говорили, что ребенок, когда Троттл впервые увидел его, стоял на чердаке на коленях. Он не молился и не сжался в комочек от ужаса, оставшись один в темноте. Каким бы странным и необъяснимым это ни казалось, но малыш занимался тем, что, взяв на себя обязанности уборщицы или служанки, отскребал пол. Обеими своими маленькими ручонками мальчик сжимал старую обтрепанную щетку, в которой почти не осталось щетины и коей он елозил взад-вперед по доскам с такой серьезностью и сосредоточенностью, как если бы проделывал это долгие годы, чтобы заработать на пропитание себе и своей большой семье. Появление Троттла и старухи ничуть не напугало и не отвлекло его. По одну сторону от него стояла ободранная кастрюля объемом в пинту с отломанной ручкой, заменявшая ему ведро; а по другую валялась тряпка синевато-серого цвета, которой он, очевидно, мыл пол. Еще минуту-другую малыш сосредоточенно скреб доски, после чего взял в руки тряпку и стал протирать ею пол, а затем выжал воображаемую воду из своего импровизированного ведра с серьезностью судьи, выносящего смертный приговор. Решив, что вытер пол насухо, он выпрямился, стоя на коленях, шумно выдохнул и, уперев в поясницу свои маленькие красные ручонки, кивнул Троттлу.

– Готово! – сказал малыш, сведя тоненькие ниточки бровей на переносице в нахмуренную гримаску. – Черт бы побрал эту грязь! Еле управился. Где мое пиво?

Мать Бенджамина закудахтала от смеха так, что Троттл даже испугался, как бы она не подавилась.

– Да смилуется над нами Господь! – прошамкала она. – Вы только послушайте этого постреленка. Никогда бы не подумали, что ему всего-то пять лет от роду, верно, сэр? Пожалуйста, передайте славному мистеру Форли, что с мальчиком все в порядке, что он по-прежнему изображает меня, скребущую пол в гостиной и требующую потом пива. Это его обычная игра утром, днем и вечером, она никогда ему не надоедает. Нет, вы только посмотрите, как мы расстарались и приодели его. Моя шаль согревает его драгоценное тельце, ночной колпак Бенджамина не дает замерзнуть его маленькой ненаглядной головке, а чулки Бенджамина, надетые поверх штанишек, держат в тепле его маленькие бесценные ножки. Он доволен, одет и счастлив – что еще нужно постреленку? «Где мое пиво?» – умоляю тебя, малыш, скажи это еще раз, пожалуйста!

Если бы Троттл увидел этого ребенка в ярко освещенной комнате, в которой горел бы камин, одетого, как подобает детям, и забавляющегося с юлой, оловянными солдатиками или большим каучуковым мячом, то, наверное, явил бы тогда столько же веселья и жизнерадостности, как и мать Бенджамина. Но, узрев малыша, лишенного (как он сразу же заподозрил) нормальных игрушек и общества других детей, подражающего старухе, скребущей пол, что, по идее, должно было заменить ему детские игры, Троттл, хотя и не был человеком семейным, не мог отделаться от ощущения, будто глазам его предстало самое печальное и достойное жалости зрелище, какое он только видел в своей жизни.

– Ну, малыш, – сказал он, – ты самый храбрый мальчуган во всей Англии. Похоже, нисколько не боишься оставаться тут один, в полной темноте.

– Большое окно, – ответил мальчик, тыча в него пальцем, – видит в темноте; а я вижу с его помощью. – Он умолк, затем поднялся на ноги и в упор уставился на мать Бенджамина. – Я хороший, – сказал он, – правда? Я экономлю свечи.

Троттл подумал про себя, а без чего еще приучено обходиться это маленькое несчастное создание, помимо свечей; и даже рискнул вслух задать вопрос о том, а бегает ли он когда-либо на свежем воздухе ради забавы? О да, он бегает время от времени, причем снаружи (не говоря уже о беготне по дому), маленький шустрый сверчок, – в полном соответствии с указаниями славного мистера Форли, которые выполняются неукоснительно, вплоть до последней буковки, что будет наверняка рад услышать добрый друг мистера Форли.

У Троттла мог найтись на это лишь один ответ, а именно: указания славного мистера Форли, по его мнению, являлись инструкциями отъявленного мерзавца; но поскольку он понимал, что такой выпад окончательно погубит его надежды на дальнейшие открытия, ему пришлось обуздать свои чувства прежде, чем они бы окончательно им завладели, и придержать язык. Вместо этого он огляделся по сторонам и вновь поднял глаза к окну, чтобы посмотреть, как же будет развлекаться одинокий несчастный малыш дальше.

А тот тем временем собрал тряпку, щетку и сунул их в старую оловянную кастрюлю; после чего, прижимая к груди импровизированное ведро, направился, насколько позволяла ему одежка, к двери в большой мир, ведшей из одной части чердака на другую.

– Послушайте, – промолвил он, внезапно оглянувшись через плечо, – чего вы там застряли? Я иду спать, говорю вам!

С этими словами он отворил дверь и вышел в переднюю комнату. Видя, что Троттл уже намерен последовать за ним, мать Бенджамина в изумлении вытаращила свои старые хитрые глазки.

– Господь с вами! – сказала она. – Вы что же, еще не насмотрелись на него?

– Нет, – ответил Троттл. – Я хочу взглянуть, как он ляжет спать.

Мать Бенджамина вновь зашлась своим кудахчущим смехом, так что гасильник для свечей, привязанный к подсвечнику, задребезжал, ударяясь о него в такт дрожанию ее руки. Подумать только – добрый друг мистера Форли беспокоится о постреленке в десять раз больше, чем сам славный мистер Форли! Нечасто матери Бенджамина доводилось слышать подобные шутки, и она попросила прощения за то, что позволила себе рассмеяться.

Оставив ее хохотать сколько ей вздумается и придя к выводу о том, что после всего, чему он только что стал свидетелем, интерес мистера Форли к ребенку никак нельзя было назвать любящим, Троттл вышел в переднюю комнату, и мать Бенджамина, получая несказанное удовольствие от происходящего, последовала за ним.

В передней части чердака имелось сразу два предмета мебели. Одним из них являлся старый табурет – из тех, на который ставят бочонок с пивом, другим – большая расшатанная низенькая кровать на колесиках. Посреди этого ложа, среди груды коричневого от грязи тряпья, располагался крошечный островок жалких постельных принадлежностей – старая подушка, из которой вылезли почти все перья, свернутая в три или четыре раза, обрывок стеганого покрывала и одеяло; под ними же, с обеих сторон заваленные кучкой неопрятного белья, выглядывали уголки двух вылинявших диванных подушечек, набитых конским волосом и уложенных рядом наподобие матраса. Когда Троттл вошел в комнату, мальчуган уже успел забраться на кровать с помощью табурета и теперь стоял на коленях с одного ее края, расправляя обрывок стеганого покрывала, чтобы укрыться им и подоткнуть его под подушки из конского волоса.

– Давай я помогу тебе, малыш, – сказал Троттл. – Прыгай в постель, а остальное предоставь мне.

– Я собираюсь завернуться в него, – ответил бедный одинокий ребенок, – а прыгать вовсе не желаю. Я хочу заползти под него, говорю вам!

С этими словами он принялся за дело, плотно подоткнув стеганое покрывало со всех сторон под подушки, но оставив лаз в ногах. Затем, опустившись на колени и пристально глядя на Троттла, словно дразня его: «Какая еще помощь может понадобиться такому маленькому ловкачу, как я?!» – он начал развязывать большую шаль, справившись с этим меньше чем за полминуты. Потом, свернув шаль вдвое и сложив ее в ногах кровати, сказал:

– Смотрите, как я умею, – и нырнул под груду белья головой вперед, после чего, извиваясь, прополз под покрывалом и одеялом, пока Троттл не увидел, как кончик его колпака медленно высунулся у подушки. Этот слишком большой по размеру головной убор настолько съехал вниз во время его путешествия, что, когда голова мальчика показалась из-под покрывала, нижний край колпака закрывал ему все лицо вплоть до самого подбородка. Впрочем, вскоре он избавился от сего неудобства, водрузив колпак на прежнее место – над бровями, а затем взглянул на Троттла и заявил: – Здорово, верно? Покойной ночи! – и вновь зарылся с головой под одеяло, так что на виду остался один лишь торчащий колпак.

– Что за непослушный ребенок, не правда ли? – обронила мать Бенджамина, жизнерадостно толкнув Троттла острым локтем в бок. – Идемте! Больше вы его сегодня не увидите!

– Ага, точно вам говорю! – донесся до них пронзительный голосок из-под одеяла, словно завершающий аккорд последних слов старухи.

Не будь Троттл решительно настроен разгадать дьявольский секрет, с которым волею случая свела его судьба, то наверняка схватил бы мальчугана в охапку и унес бы подальше от тюрьмы на чердаке, грязного постельного белья и всего прочего. Но так уж вышло, что он взял себя в руки, пообещав вернуться сюда при первой же возможности, и позволил матери Бенджамина увести себя вниз.

– Осторожнее с этими верхними перилами, – сказала она, когда Троттл оперся на них ладонью. – Они прогнили до основания, причем все до единого.

– Когда люди приходят взглянуть на помещения, – спросил Троттл, пытаясь проникнуть хоть на капельку дальше в тайну Дома, – вы ведь нечасто водите их наверх, да?

– Скажете тоже, – ответила она, – больше уже давно никто не приходит. Одного вида фасада достаточно, чтобы всех отпугнуть. И очень жаль, если хотите знать мое мнение. Обычно я получала истинное удовольствие, разгоняя потенциальных клиентов друг за дружкой невероятно высокой арендной платой – особенно женщин, будь они неладны. «И сколько же вы хотите за этот дом?» – спрашивали они. «Сто двадцать фунтов в год!» – говорила я. «Сто двадцать фунтов?! Как же так? На этой улице не найти дома дороже, чем за восемьдесят!» – «Вполне возможно, мадам; прочие домовладельцы могут снижать плату, если им приходит такая блажь; но наш намерен стоять на своем и получать за дом столько, сколько получал еще его батюшка!» – «Однако с тех пор район стал ведь значительно хуже!» – «Сто двадцать фунтов, мадам». – «Должно быть, ваш хозяин повредился рассудком!» – «Сто двадцать фунтов, мадам». – «Откройте дверь, невозможная вы особа!» Господи, какое счастье было видеть, как они бегут отсюда со всех ног и ужасно высокая цифра звенит у них в ушах до самого конца улицы!

Она приостановилась на площадке третьего этажа, чтобы еще раз разразиться кудахчущим смехом, а Троттл постарался получше запомнить все, что только что услышал. «Две вещи мне совершенно ясны, – подумал он про себя. – Дом пустует намеренно, а достигается это требованием такой арендной платы, которую никто платить не станет».

– Ах, черт возьми! – воскликнула мать Бенджамина, внезапно меняя тему разговора и с непомерной жадностью стремительно возвращаясь к скользкому вопросу о деньгах, который она поднимала внизу, в прихожей. – То, что мы так или иначе сделали для мистера Форли, не передать словами! Это наше маленькое дельце, по идее, должно стать большим, учитывая, каких хлопот нам, мне и Бенджамину, стоит обустроить того проказника наверху и сделать его счастливым. Если бы славный мистер Форли проявил такую любезность и задумался бы о том, чем он обязан Бенджамину и мне…

– В этом все и дело, – собравшись с мужеством, прервал ее Троттл, усмотревший в последних словах старухи возможность ловко выскользнуть из ее цепких рук. – Что бы вы сказали, если бы узнали, что мистер Форли как раз и задумался над тем маленьким дельцем, которое так дорого вашему сердцу? Вы бы наверняка расстроились, если бы я сказал вам, что сегодня пришел без денег?

Ее худая нижняя челюсть отвисла, а жадные глазки злобно вспыхнули – слова Троттла повергли старуху в настоящую панику.

– Но что вы скажете, если я сообщу вам, что мистер Форли всего лишь ожидает моего доклада, чтобы прислать меня сюда в будущий понедельник, в сумерках, с куда бóльшим дельцем, чем вы могли бы предполагать? Что вы на это скажете?

Старая карга, прежде чем ответить, придвинулась так близко к Троттлу, зажав его в углу лестничной площадки, что его в буквальном смысле едва не стошнило.

– Как по-вашему, могу я рассчитывать на чуточку больше, чем вот столько? – сказала она, растопырив прямо у него перед носом четыре дрожащих худющих пальца, а также искривленный длинный большой в качестве пятого.

– А что вы скажете насчет обеих рук вместо одной? – парировал он, выскальзывая из угла и спускаясь по лестнице со всей возможной быстротой.

О том, что она ему ответила, Троттл благоразумно решил не упоминать в своем отчете, подразумевая, что старая ханжа, которой вскружили голову раскинувшиеся перед ней радужные перспективы, дала себе волю и прибегла к таким выражениям, коим не стоило слетать с ее губ, и обрушила на голову Троттла ураган благословений, отчего у него волосы встали дыбом, пока он слушал ее. Он сбежал вниз по лестнице так быстро, насколько были способны его ноги, но на нижней ступеньке он, как говорят моряки, наскочил на мель, так как прямо поперек дороги лежал надоедливый Бенджамин, коего, о чем нетрудно догадаться, свалил пьяный беспробудный сон.

При виде его в памяти Троттла вновь всплыл вопрос о том любопытном сходстве между Бенджамином и каким-то другим человеком, которого он видел раньше при иных обстоятельствах. Поэтому перед тем, как покинуть Дом, он вознамерился лишний раз хорошенько взглянуть в лицо убогого создания, для чего сильно встряхнул мужчину и приподнял, привалив к стене, прежде чем подоспела его мать.

– Оставьте его мне; я приведу его в чувство, – обратился Троттл к старухе, пристально вглядываясь в черты Бенджамина.

От страха и удивления, вызванного неожиданным пробуждением, тот даже протрезвел, правда ненадолго, всего на четверть минуты. Но стоило ему широко открыть глаза, как в них на миг промелькнуло новое выражение, которое словно удар молнии озарило Троттла и вызвало в нем нужные воспоминания. В следующую секунду лицо Бенджамина обрело прежний сентиментально-пьяный вид, размывая все признаки и улики прошлого. Но за прошедшее мгновение Троттл увидел достаточно; посему не стал тревожить Бенджамина дальнейшими дознаниями.

– В будущий понедельник, на закате, – пробормотал он, обрывая пустую болтовню старухи насчет несварения желудка сына. – А сегодня я решительно не имею времени, мадам; прошу вас, выпустите меня наружу.

Получив напоследок еще парочку благословений, пожеланий здоровья славному мистеру Форли и дружеских намеков не забыть насчет заката будущего понедельника, Троттл сумел-таки отделаться от тошнотворного прощания и, к своему неописуемому облегчению, вновь оказался с наружной стороны Дома-на-продажу.

Наконец-то продан

– Вот так-то, мадам! – заключил Троттл, сложив написанный от руки отчет и торжествующе хлопнув им по столу. – Могу я полюбопытствовать, что вы думаете об этом откровенном заявлении, под которым я имею в виду свою (а вовсе не мистера Джарбера) догадку относительно тайны пустующего Дома?

Несколько мгновений я не могла вымолвить ни слова. Но, когда немного пришла в себя, первый же мой вопрос касался бедного одинокого мальчугана.

– Сегодня понедельник, двадцатое, – сказала я. – Вы ведь наверняка не стали терять даром целую неделю и попытались узнать что-либо еще?

– Если не считать времени на сон и трапезу, мадам, – ответил Троттл, – то я не терял ни минуты. Прошу вас иметь в виду, я всего лишь дочитал до конца то, что написал, но вовсе не дошел до конца того, что сделал. Эти первые сведения я записал только из-за их чрезвычайно большого значения, а еще потому, что намеревался представить вам письменный отчет, раз уж мистеру Джарберу было угодно представить вам свой. Теперь я готов поведать вторую часть моей истории, коротко и ясно, насколько это возможно, однако уже в устной форме. Первое, на чем я бы хотел остановиться, с вашего позволения, – это вопрос о семейных отношениях мистера Форли. Вы сами изволили несколько раз упомянуть о них; судя по тому, что я сумел понять, у мистера Форли осталось двое детей от его ныне покойной супруги, и обе – дочери. Старшая, к вящему удовлетворению отца, вышла замуж за некоего мистера Бейна, человека богатого и занимающего важный пост в правительстве Канады. В настоящее время она проживает там вместе с супругом и единственным ребенком, маленькой девочкой лет восьми или девяти от роду. Пока вам все ясно, мадам, я полагаю?

– Абсолютно, – ответила я.

– Вторая дочь, – продолжал Троттл, – любимица мистера Форли, пренебрегла пожеланиями своего отца и мнением остального света, сбежав из дому с человеком низкого происхождения – помощником капитана торгового судна по имени Киркланд. Мистер Форли не только не простил их скандальный брак, но и поклялся, что он самым пагубным образом отразится на будущем молодоженов. Но им удалось избежать его мести, что бы под ней ни подразумевалось. Муж утонул в первом же рейсе после свадьбы, а жена умерла при родах. И вновь, мадам, вам, полагаю, все понятно?

– И снова вы совершенно правы.

– Итак, прояснив вопрос с делами семейными, мадам, предлагаю вернуться к тому, чем занимался я. В прошлый понедельник я испросил у вас отпуск на два дня и использовал это время, чтобы разобраться в ситуации с внешним сходством Бенджамина. В минувшую субботу, когда я вам понадобился, меня не оказалось поблизости. Этот день, мадам, я провел в обществе своего друга, секретаря-распорядителя одной адвокатской конторы; все утро мы с ним просидели в «Докторз-Коммонз»[22], изучая последнюю волю и завещание отца мистера Форли. Давайте, с вашего позволения, отложим ненадолго деловую часть документа и вникнем поглубже в неприятный вопрос о сходстве Бенджамина. Лет шесть или семь назад (благодаря вашей доброте) я провел недельный отпуск вместе с несколькими своими друзьями, которые проживают в городке Пендлбери. Один из них (и единственный, кто до сих пор живет там) держал в городе аптеку, именно в ней я и свел знакомство с одним из двух докторов, практикующих в Пендлбери, которого звали Баршем. Этот самый Баршем был первоклассным хирургом и мог бы стать признанным авторитетом в своей профессии, не будь он при том еще и отъявленным мерзавцем. Так уж получилось, что он сильно пил и играл; в Пендлбери никто не желал иметь с ним дела; и к тому времени, как меня с ним познакомили, мистер Дикс, второй доктор, который даже в подметки ему не годился во врачебных вопросах, но при этом оставался респектабельным человеком, завладел всей практикой. Баршем же вместе со своей старухой-матерью жили в столь унизительной бедности, что все только диву давались, как они до сих пор не угодили в приходской работный дом.

– Бенджамин и мать Бенджамина?!

– В самую точку, мадам. В минувший четверг, утром (вновь благодаря вашей доброте), я съездил в Пендлбери к своему другу аптекарю, чтобы задать ему несколько вопросов насчет Баршема и его матери, и узнал, что они покинули город примерно пять лет назад. Когда же я принялся подробно расспрашивать аптекаря, всплыли некоторые любопытные детали. Как вам известно, мадам, я не сомневаюсь в том, что миссис Киркланд пришлось рожать в то время, когда ее супруг находился в море, и что жила она в деревне под названием Флэтфилд, там же она умерла и похоронена. Но вот чего вы можете не знать, так это того, что Флэтфилд находится всего в трех милях от Пендлбери; доктором, оказывавшим помощь миссис Киркланд, был Баршем, а сиделкой, ухаживавшей за ней, была мать Баршема; и послал за ними не кто иной, как мистер Форли. То ли его дочь написала ему, то ли он каким-то иным способом узнал об этом – неизвестно; однако он навещал ее где-то за месяц до родов (хотя и клятвенно уверял, что не виделся с ней после ее замужества) и часто ездил из Пендлбери во Флэтфилд и обратно. Как ему удалось договориться обо всем с Баршемами, установить сейчас не представляется возможным; но, ко всеобщему изумлению, он сумел оградить доктора от пьянства. Также общеизвестно, что за здоровьем бедной женщины Баршем наблюдал в здравом уме и трезвом сознании. Кроме того, не подлежит сомнению, что после смерти миссис Киркланд он и его мать вернулись из Флэтфилда, собрали те немногие вещи, что у них были, и таинственным образом исчезли из города под покровом ночи. Более того, установлено, что второго доктора, мистера Дикса, на помощь позвали только спустя неделю после рождения и похорон ребенка, когда мать уже угасала от истощения и обильного кровотечения, вызванных (следует отдать должное этому негодяю Баршему), по мнению доктора Дикса, общей слабостью несчастной женщины, а вовсе не ошибочным медицинским лечением…

– Похороны ребенка? – перебила я его, дрожа всем телом. – Троттл! Слово «похороны» вы произнесли очень странным тоном… А сейчас и смотрите на меня очень странно…

Троттл подался ко мне и указал в окно на Дом.

– Смерть ребенка надлежащим образом зарегистрирована в Пендлбери, – произнес он, – в выписанном Баршемом свидетельстве, где указано: «Ребенок мужского пола, мертворожденный». Гробик младенца покоится в могиле матери, на кладбище Флэтфилда. Но сам ребенок – жив и здоров, голову даю на отсечение, и пребывает на положении парии[23] и затворника в этом богомерзком Доме!

Я откинулась на спинку кресла.

– Разумеется, это всего лишь мои догадки, но я уверен в своей правоте. Соберитесь, мадам, и подумайте сами. Когда я в последний раз услышал о Баршеме, он навещал непокорную дочь мистера Форли. Когда я увидел его снова, он жил в доме мистера Форли и ему была доверена тайна. Вместе с матерью он внезапно и подозрительно уехал из Пендлбери пять лет назад; а теперь на его (вместе со старухой) попечении находится пятилетний ребенок, которого держат взаперти. Подождите! Умоляю вас, подождите, я еще не закончил. Завещание, оставленное отцом мистера Форли, лишь усиливает эти подозрения. Тот мой друг, с которым я побывал в Докторз-Коммонз, сумел ознакомиться с условиями этого документа; после чего я задал ему пару вопросов. Может ли мистер Форли по собственной прихоти завещать свое состояние кому угодно? «Нет, – ответил мой друг, – отец оставил ему всего лишь право на пожизненное пользование им». Предположим, у одной из замужних дочерей мистера Форли рождается девочка, а у другой – мальчик, кому из них достанутся деньги? «Вся сумма, – сказал мой друг, – переходит к мальчику, хотя из нее и будет вычтено некоторое ежегодное пособие на содержание его кузины. После ее смерти деньги переходят в полную собственность наследника мужского пола, а затем – к его потомкам». Обратите внимание, мадам! Ребенок дочери, которую мистер Форли возненавидел и мужа коей уберегла от его мести скоропостижная смерть, получает против его воли все его состояние; а ребенок дочери, которую он любит, остается пансионером, всю жизнь живущим за счет своего низкорожденного кузена! Это послужило достаточно веской причиной для того, чтобы зарегистрировать малыша миссис Киркланд как умершего при рождении. А если, насколько я полагаю, запись в метрической книге сделана на основании подложного свидетельства, то появляется еще куда более веская причина скрыть существование этого ребенка и уничтожить все сведения о его родителях, заперев малыша в мансарде пустого Дома.

Он умолк и во второй раз указал на мрачные, покрытые пылью чердачные окна напротив. В следующий миг я вздрогнула – теперь меня способен выбить из колеи любой пустяк, – заслышав стук в дверь комнаты, где мы сидели.

Вошла моя горничная с конвертом на подносе. Я взяла его. Извещение о смерти, лежавшее внутри, выпало у меня из рук.

Джордж Форли скончался. Он покинул этот бренный мир три дня назад, в пятницу вечером.

– И что же, с его смертью мы потеряли последний шанс узнать правду? – спросила я у Троттла. – И он унес эту тайну с собой в могилу?

– Не отчаивайтесь, мадам! Полагаю, что нет. Наш шанс заключается в том, что мы должны вырвать признание у Баршема и его матери; а смерть мистера Форли оставила их беспомощными и продоставила нам такую возможность. С вашего позволения, я не стану сегодня дожидаться сумерек, как намеревался поначалу, а немедля отправлюсь к этим двоим. Пусть полицейский в штатском наблюдает за Домом, чтобы они не сбежали; с собой я возьму эту карточку, как подтверждение смерти мистера Форли, и прямо заявлю им, что разгадал их тайну и готов применить ее против них в случае необходимости. Полагаю, не составит особого труда вынудить Баршема и его мать принять мои условия. Если же мне не удастся вернуться обратно до наступления сумерек… Прошу вас, мадам, сесть подле окна и наблюдать за Домом до тех пор, пока не зажгутся уличные фонари. И ежели вы увидите, как входная дверь откроется и вновь закроется, то не будете ли вы столь добры надеть свою шляпку и тут же отправиться туда? Смерть мистера Форли может помешать его посланцу прийти в назначенный час, а может и нет. Но если этот человек все-таки явится, вам, как родственнице мистера Форли, крайне желательно присутствовать при этом, дабы оказать на него должное влияние, чего я не смогу сделать при всем желании.

Единственное, что я успела крикнуть вслед Троттлу, когда он вышел за дверь и оставил меня одну, – это чтобы он приложил все силы к тому, дабы несчастный малыш не пострадал.

Оставшись в одиночестве, я подтащила кресло к окну и с бешено бьющимся сердцем стала наблюдать за проклятым Домом. Мне казалось, будто я жду уже целую вечность, как вдруг я услышала, что на углу улицы остановился кэб. Взглянув в ту сторону, я увидела, как из экипажа в одиночестве вылез Троттл, подошел к дому и постучал в дверь. Мать Бенджамина впустила его. Через минуту-другую мимо дома фланирующей походкой прошествовал какой-то прилично одетый человек, на мгновение приостановился, разглядывая его, после чего продолжил свой путь до угла соседней улицы. Там он, прислонившись к фонарному столбу, закурил сигару и принялся небрежно дымить ею, не спуская, правда, при этом глаз со входной двери.

Мне ничего не оставалось, как вновь предаться ожиданию. Я сидела и ждала, но взгляд мой был прикован к двери дома. Наконец мне показалось, будто я вижу в сумерках, как она приоткрывается, а затем я уверилась в том, что расслышала, как она закрылась с негромким щелчком. Хотя я старалась держать себя в руках, меня сотрясала такая сильная дрожь, что пришлось позвать Пегги, дабы она помогла мне надеть шляпку, и, переходя через улицу, была вынуждена опереться на ее руку.

Троттл распахнул перед нами дверь прежде, чем мы успели постучать. Пегги вернулась, а я вошла внутрь. Он держал в руке зажженную свечу.

– Мадам, все вышло именно так, как я и предполагал, – прошептал Троттл, проводя меня в неуютную и пустую прихожую. – Баршем с матерью приняли во внимание собственные интересы, и мы пришли к соглашению. Так что отныне мои догадки перестали быть таковыми, превратившись в то, чем и были с самого начала, – правду!

И вдруг у меня в сердце зазвенела струна – хорошо знакомая, должно быть, тем женщинам, которым повезло стать матерями, отчего на мои глаза навернулись горючие слезы молодости. Взяв своего верного слугу под руку, я попросила отвести меня к ребенку миссис Киркланд, повидать коего мне следовало хотя бы ради его матери.

– Как вам будет угодно, мадам, – отозвался Троттл с кротостью, которой я раньше за ним не замечала. – Не сочтите меня бездушным чудовищем, если я попрошу вас немного подождать. Вы уже и так взволнованны, и первая встреча с ребенком не поможет вам успокоиться, что было бы очень желательно на случай появления посланца мистера Форли. Малыш находится наверху в полной безопасности. Прошу вас, для начала постарайтесь взять себя в руки и подготовиться к встрече с незнакомцем; и поверьте мне, вы не уйдете отсюда без мальчика.

Я почувствовала, что Троттл прав, и терпеливо опустилась в кресло, которое он заботливо приготовил. Безнравственность близких родственников настолько потрясла меня, что, когда Троттл предложил ознакомиться с признанием, которое вырвал у Баршема и его матери, я попросила его избавить меня от всех подробностей и сообщить лишь информацию, непосредственно касающуюся Джорджа Форли.

– О мистере Форли, мадам, можно сказать только то, что в нем осталась хоть капля совести и порядочности, потому что он не стал препятствовать существованию ребенка и не уничтожил все сведения о его происхождении, а ведь мог изначально дать согласие на его смерть или же бросить на произвол судьбы, оставив его, совершенно беспомощного, одиноко прозябать в этом жестоком мире. Обман был произведен с поистине дьявольской хитростью, мадам. Баршемы, став соучастниками задуманного им злодейства, оказались у него в руках еще и потому, что он обеспечивал их средствами к существованию. Он привез их в Лондон, чтобы держать под присмотром. Поселил их в этом пустующем Доме, предварительно отказавшись от услуг агента под тем предлогом, что желает сам подобрать арендатора; и, не сдавая дом внаем, обеспечил ребенку самое надежное укрытие из всех возможных. Мистер Форли мог приходить сюда, когда ему вздумается, дабы убедиться, что бедный малютка не умер от голода и одиночества; наверняка его визиты выглядели как надлежащая забота о своей собственности. Здесь малышу предстояло расти в уверенности, что он – сын Баршема, до тех пор, пока не пришло бы время получать ему вспомоществование, размер коего определила бы нечистая совесть мистера Форли. Быть может, оказавшись на смертном одре, он и раскаялся; но не раньше – в этом я совершенно уверен – ни минутой раньше!

Негромкий двойной стук в дверь заставил нас вздрогнуть.

– Посланец! – едва слышно прошептал Троттл и немедленно отправился отворить дверь. Он вернулся, ведя за собой респектабельного пожилого мужчину, одетого, как и Троттл, в черный костюм с белым шейным платком, но в остальном нисколько на него не похожего.

– Боюсь, тут произошла какая-то ошибка, – проговорил незнакомец.

Троттл, сознательно возложив на себя обязанности по разъяснению сложившегося положения, заверил джентльмена, что никакой ошибки нет, представил ему меня, после чего осведомился о причине его визита – не поручение ли покойного ныне мистера Форли? Джентльмен был поражен до глубины души, однако ответил утвердительно. За сим последовало неловкое молчание. Незнакомец не только выглядел удивленным, но и явно опасался того, что скомпрометировал себя. Заметив это, я сочла за благо попросить Троттла положить конец дальнейшим недоразумениям, правдиво изложив все подробности этой истории в том виде, в каком он представил ее мне; а джентльмену я посоветовала терпеливо выслушать ее ради памяти покойного мистера Форли. Он отвесил мне уважительный поклон и заявил, что готов слушать нас с подобающим вниманием.

Мне, как, впрочем, и Троттлу, стало очевидно, что мы имеем дело, по крайней мере, не с бесчестным человеком.

– Прежде чем я выскажу свое мнение относительно только что услышанного, – искренне и взволнованно сказал он после того, как Троттл умолк, – я прошу, справедливости ради, дать мне возможность объяснить тот факт, каким образом я оказался замешан в этом странном, шокирующем деле. Я был доверенным консультантом по правовым вопросам покойного мистера Форли, а теперь являюсь еще и его душеприказчиком. Чуть более двух недель назад, когда мистер Форли уже был прикован к постели болезнью, он послал за мной и поручил выплатить некоторую сумму мужчине и женщине, присматривающим за этим домом. Он добавил, что у него имеются причины сохранить данное поручение в тайне. Мистер Форли умолял меня устроить мои дела таким образом, чтобы визит сюда я смог нанести или в минувший понедельник, или сегодня вечером; он добавил, что напишет этим людям, дабы предупредить их о моем приходе, не упоминая моего имени (кстати, моя фамилия Далкотт), поскольку не желал, чтобы в будущем эти мужчина и женщина докучали мне. Нечего и говорить, поручение показалось мне весьма странным; но, учитывая природу моих дружеских и длительных отношений с мистером Форли, отказаться я не мог и согласился выполнить его, не задавая лишних вопросов. В противном случае мне пришлось бы расстаться с давним клиентом. Дела помешали мне выполнить это задание в минувший понедельник – таким образом, я оказался здесь сегодня, несмотря на скоропостижную кончину мистера Форли, и, должен подчеркнуть, по-прежнему ничего не знал о происходящем; следовательно, как душеприказчик, считал себя обязанным прояснить все обстоятельства. Клянусь честью, такова правда, во всяком случае, в том, что касается меня лично.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – ответила я.

– Вы только что упомянули о смерти мистера Форли как скоропостижной. Могу я осведомиться: довелось ли вам присутствовать при его последних минутах и не оставил ли он каких-либо заключительных указаний?

– За три часа до кончины мистера Форли, – ответил мистер Далкотт, – его лечащий врач уехал в полной уверенности, что тот находится на пути к выздоровлению. Перемена же к худшему состоялась столь внезапно и сопровождалась столь ужасными страданиями, что они не дали ему возможности сообщить свои последние желания кому бы то ни было. Когда я прибыл к нему домой, он уже лишился чувств. После этого я внимательнейшим образом изучил его бумаги. Ни одна из них не имеет отношения к тому серьезному вопросу, который сейчас занимает нас с вами. При отсутствии конкретных указаний я должен действовать весьма осторожно, учитывая то, что вы мне сообщили; но при этом намерен поступить честно и справедливо. Первое, что следует сделать, – продолжал он, обращаясь к Троттлу, – это выслушать мужчину и женщину, которые находятся внизу. Если вы предоставите в мое распоряжение письменные принадлежности, я в вашем присутствии, равно как и в присутствии полисмена, наблюдающего за домом, запишу показания каждого из них по отдельности. Завтра же я отправлю копии этих сведений, приложив к ним полное изложение всего дела, мистеру и миссис Бейн в Канаду (они хорошо знают меня в качестве доверенного юриста покойного мистера Форли); после чего приостановлю все процедуры со своей стороны, пока не получу известий либо от них самих, либо от их поверенного в Лондоне. Учитывая, как обстоят дела, это все, что я пока в силах сделать с чистой совестью.

Мы не могли не согласиться с ним и поблагодарили его за откровенный и честный разговор. Было решено, что я передам ему письменные принадлежности из своей квартиры; к моему необычайному облегчению и невыразимой радости, все с готовностью согласились с тем, что несчастный маленький сирота нигде не обретет лучшего приюта, чем тот, что готовы были предложить ему мои старческие руки, жаждущие обнять его и прижать к груди, а также защиту от невзгод, которую обещало ему проживание под моей крышей. Словно помолодев на много лет, Троттл поспешил наверх к мальчику.

Он привел его ко мне немедленно, и я опустилась на колени перед бедным малюткой, и обняла его, и спросила, согласен ли он отправиться со мной туда, где живу я? Он на мгновение отстранился от меня, и его погасшие маленькие глазенки, в которых светилась старческая мудрость, пронзительно взглянули на меня в упор. Но затем малыш крепко прижался ко мне всем тельцем и сказал:

– Я пойду с вами, точно вам говорю!

В тот момент я вознесла жаркую благодарность Господу за то, что Он заставил бедного брошенного мальчугана открыть свое сердце и довериться мне, и не устаю и по сей день славить Его!

Укутав бедняжку в мою старую накидку, я на руках отнесла его на другую сторону улицы. Пегги от изумления лишилась дара речи, увидев, как я, совершенно запыхавшись, поднимаюсь по лестнице, а из свертка у меня под мышкой торчат чьи-то ноги; она расплакалась, едва только узрела мальчугана, как и подобает сентиментальной женщине, коей всегда была, и все еще утирала слезы, когда он наконец заснул на кровати Троттла, а я сама подоткнула ему одеяло.

– Троттл, дорогой мой, благослови вас Господь, – сказала я и поцеловала ему руку, пока он не сводил глаз с малыша. – Благодаря вам этот брошенный всеми ребенок обрел свое нынешнее убежище, что непременно зачтется вам на Страшном суде.

На это Троттл ответил, что я – его любимая хозяйка, после чего поспешил к открытому окну на лестничной площадке, высунул голову наружу и добрых четверть часа смотрел куда-то в переулок.

Тем вечером, пока я сидела и думала о бедном малыше, вспоминая других и понимая, что в преддверии Рождества одних воспоминаний мало, мне в голову вдруг пришла одна идея; я, кстати, сумела ее реализовать, и она сделала меня счастливейшей женщиной на свете.

– Душеприказчик намерен продать этот Дом, Троттл? – осведомилась я.

– Вне всякого сомнения, мадам, если только найдет на него покупателя.

– В таком случае я покупаю его.

Мне нередко приходилось видеть Троттла довольным; но еще никогда я не видела его настолько завороженным, как в тот момент, когда призналась ему в том, что задумала тогда.

Короче говоря – а ведь старухи вроде меня коротко говорить не умеют, разве что по велению высших сил! – я купила Дом. В жилах миссис Бейн, как оказалось, все-таки течет кровь ее отца; она пренебрегла прощением и щедрым восполнением ущерба, предложенным ей, и отреклась от мальчика; но я была готова к этому и лишь полюбила его еще сильнее за то, что, кроме меня, о нем больше некому заботиться в этом мире.

Я чувствую себя сейчас чрезвычайно довольной, меня охватывает смятение, мысли путаются, я перескакиваю с одного на другое. Словом, я купила Дом, распорядилась перестроить его сверху донизу и превратила в детскую лечебницу.

Не будем говорить о том, какой ценой мой маленький приемный сынок познакомился с видами и звуками улицы, столь знакомыми другим детям и такими чужими для него; не будем говорить, как ему удалось стать симпатичным, раскованным, любящим и общительным ребенком и как он обрел книжки, игрушки и товарищей по играм… Когда я пишу эти строки, то время от времени поглядываю на больницу на другой стороне улицы, и вот мой дорогой малыш (который отправился туда поиграть) кивает мне из одного некогда славного окошка, и его круглое личико буквально светится от восторга на фоне жилетки Троттла в тот момент, когда старый слуга поднимает моего любимца, чтобы он помахал «бабушке» ручкой.

Теперь в Доме я замечаю множество Глаз, но они больше не бывают одинокими и не выглядят забытыми. Эти Глаза преисполняются радостным сиянием день ото дня, по мере того как здоровье возвращается к ним. Как мой дорогой мальчик неузнаваемо изменился в лучшую сторону, так и другие, не менее драгоценные бедняжки остальных бедных женщин меняются к лучшему с каждым прожитым днем этого года. За что я смиренно благодарю Милосердное Создание, коего все человечество, по настоянию Воскресителя сына Вдовы и дочери Владетеля, называет Отцом.

Сноски

1

Далее в тексте упоминается «Трое Благочестивых». В одном из рассказов автор говорит, что Четвертый Благочестивый, которого звали Меррелл, погиб в Бордо. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

2

Прелиминарии – здесь: предисловие.

3

Имеется в виду, что писал неграмотный человек: awl = all (англ.) – все, for (англ.) – для. (Примеч. пер.)

4

Шетландский пони – один из самых низкорослых представителей пони; вид сформировался на Шетландских островах (север Шотландии).

5

Симплонский тоннель – железнодорожный тоннель в Альпах на дороге, связывающей швейцарский город Бриг с итальянским городом Домодоссола.

6

Коронер – в Великобритании, США и некоторых других странах англосаксонской системы права должностное лицо, в обязанности которого входит установление причин смерти, происшедшей при невыясненных обстоятельствах либо внезапно.

7

Каблограмма – телеграмма, передаваемая по подводному кабелю.

8

Отложенных текучими водами.

9

SOSPRSNRPRKLN (англ.) – SOS! – сигнал бедствия; PRSNR – пленник (prisoner); PRKLN – Парк-лейн (Park-Lane). (Примеч. пер.)

10

Особо надежные ценные бумаги, выпускаемые правительством в качестве средства заимствования и используемые денежнокредитными учреждениями для регулирования денежной массы.

11

Лайон-роу (англ. Lion-row) – аллея (улица) Львов. (Примеч. пер.)

12

Здесь: в британской полиции звание представителя старшего офицерского состава, второе лицо после комиссара городской полиции.

13

Сомерсет-Хаус – здание, в котором размещалась налоговая служба Великобритании. (Примеч. пер.)

14

Олд-Бэйли – Центральный уголовный суд Лондона. (Примеч. пер.)

15

Дартмур – здесь: известная королевская тюрьма в Дартмуре, в графстве Девон. (Примеч. пер.)

16

Лихтер – разновидность баржи, грузовое несамоходное безэкипажное однотрюмное морское судно, используемое для перевозки грузов с помощью буксирных судов и для беспричальных грузовых операций.

17

«Встряска» по-английски «fillip»; игра слов – «Филипп» – имя доктора. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

18

«Олмакс» – привилегированный клуб для избранных в Англии XIX в. (Примеч. ред.)

19

Аффектация – неестественная, обычно преднамеренная возбужденность в поведении и речи. (Примеч. ред.)

20

Плиссированным. (Примеч. ред.)

21

Игра слов: по-английски «stakes» – жердь.

22

«Докторз-Коммонз» – специальная коллегия юристов, судебная инстанция.

23

Отверженного, бесправного, угнетаемого существа. (Примеч. ред.)

Content

Преступники-сыщики (сборник)

Соло Эдгара и великолепная четверка

Эдгар Уоллес Вновь втроем

Чарльз Диккенс, Уилки Коллинз, Элизабет Гаскелл, Аделаида Энн Проктер Дом на продажу

Три вечера в доме

Сноски