Александр Дюма

История знаменитых преступлений

© Shutterstock. com / Creative-HQ, Sibrikov Valery, Stocksnapper, LiliGraphie, обложка, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018

Предисловие

Бремя страстей

Александра Дюма (1802–1870) недаром называют королем историко-приключенческого романа – и в наши дни он остается одним из самых читаемых авторов в мире. О чем бы ни писал прославленный француз – о мушкетерах, о короле Генрихе Наваррском, о Французской революции или о Средневековье – книги его с первых же страниц захватывают и увлекают читателя. Персонажи их ярки и многолики, действие развивается стремительно и причудливо, а стремление к свободе и утверждению человеческого достоинства неизменно торжествует над низменными побуждениями и происками врагов правды и добра.

В юности Дюма не получил практически никакого образования, и тем не менее уже в 20 лет с двумя луидорами в кармане отправился «завоевывать» Париж. Юноша мечтал стать драматургом. Для этого ему пришлось заняться самообразованием: один из друзей составил для него список книг, которые следовало непременно прочитать. Дюма часто посещал театры, изучая законы сценического действия, и в конце концов вместе с приятелем сочинил водевиль «Охота и любовь», который был принят к постановке. Молодой драматург вошел в круг литераторов романтического направления.

В 1830 г. во Франции произошла Июльская революция. Король Карл X был свергнут, а на престол взошел герцог Орлеанский, принявший имя Луи-Филипп. Дюма был в рядах повстанцев, штурмовавших королевский дворец Тюильри, он также выполнил ряд важных поручений генерала Лафайета, возглавлявшего национальную гвардию. А в 1832 г. Дюма пришлось бежать в Швейцарию, так как ему угрожали арест и суд. В Швейцарии были написаны новые драмы – «Наполеон Бонапарт, или Тридцать лет истории Франции» (1831), «Нельская башня» (1832), «Кин» (1836), которые принесли писателю широкую известность на родине.

Тем временем у Дюма родился грандиозный замысел: воскресить историю Франции в обширной серии романов. Первый из них – «Шевалье д’Арманталь» – был написан в соавторстве с Огюстом Маке и печатался из номера в номер в одной из парижских газет. Но вскоре Дюма наткнулся в лавке у букиниста на поддельные мемуары капитана-лейтенанта королевских мушкетеров, дворянина из Гаскони д’Артаньяна, служившего при дворе во второй половине XVII в. Авантюрист-мушкетер превратился в легендарного героя.

Роман «Три мушкетера» (1844) стал «супербестселлером» своего времени. Тогда даже ходила шутка: если и живет на каком-нибудь необитаемом острове Робинзон Крузо, то он наверняка читает исключительно «Трех мушкетеров». Вскоре на читателей обрушилась настоящая «литературная лавина»: c 1845 по 1855 гг. Дюма публиковал по 7–8 томов в год. За «Тремя мушкетерами» последовали «Двадцать лет спустя» (1845) и «Виконт де Бражелон» (1848–1850), «Королева Марго» (1845), «Графиня де Монсоро» (1846) и «Сорок пять» (1847–1848), затем – серия книг, описывавших закат французской монархии. А «Граф Монте-Кристо» (1845–1846), приключенческий роман из современной жизни, принес Дюма небывалую славу и крупное состояние.

Историки литературы утверждают, что из-под пера Дюма вышло в общей сложности около шестисот томов. Цифра невероятная, иному человеку даже за всю жизнь не прочитать столько книг. Все это многообразное и неравноценное литературное наследие было создано человеком, который не получил никакого систематического образования, зато обладал невероятным творческим потенциалом, жизнелюбием, пламенным воображением и способностью «оживлять» написанное на бумаге.

Говорят, что, достигнув пика популярности, Дюма обзавелся множеством помощников. Сегодня их имена известны: среди литературных сотрудников Дюма были маркиз де Шервиль, Бенедикт Ревуаль, Огюст Маке и Ипполит Оже. Все эти люди были литераторами средней руки, а их довольно бесцветные писания приобретали живость и блеск лишь после того, как проходили через руки мэтра. И это лишь подтверждает, насколько могуч был талант прославленного француза.

В промежутках между большими романами Дюма создал ряд повестей и новелл, героями которых стали полулегендарные личности Средневековья, эпохи Возрождения и Нового времени. «История знаменитых преступлений» – обширный цикл, созданный писателем между 1839 и 1856 годами. В данное издание вошли три повести этого цикла. Каждая из повестей – это полновесная жестокая драма, полная страстей, интриг, тайных умыслов и хладнокровных убийств. Изощренная жестокость позднего Средневековья, борьба за власть, инцест, гнетущий разврат и месть в атмосфере итальянского Ренессанса и, наконец, история немецкого студента-романтика, чей кинжал, ставший символом борьбы за гражданские свободы, когда-то воспел Александр Пушкин…

Разумеется, современные исследователи по-иному смотрят на многие события и обстоятельства, описанные Дюма в этих повестях. Хорошо известно, что он вольно обращался с историческими фактами, а недруги постоянно обвиняли писателя в том, что он слишком «легковесен». Но не в том состояла его цель. Задача Дюма – обнажить и предъявить читателю архитектуру человеческой души и непреодолимую силу страстей и обстоятельств, толкающих героя к преступлению. И это ему удается практически всегда. Свидетельством тому – неувядающая слава Александра Дюма.

А. Климов

Иоанна Неаполитанская

1343–1382

В ночь на 16 января 1343 года мирный сон неаполитанцев был внезапно нарушен колокольным звоном всех трех сотен церквей этой благословенной столицы. Посреди всеобщей растерянности, причиненной столь внезапным пробуждением, легко было вообразить, что Неаполь с четырех концов охвачен огнем или что вражеская армия, таинственным образом высадившаяся на берег под покровом ночи, намеревается вырезать всех его жителей до единого. Однако очень скоро стало известно, что этот скорбный, повторяющийся через равные промежутки времени перезвон призывает верующих помолиться за умирающего и городу ничто не угрожает – в опасности один лишь король.

Уже не первый день в замке Кастель-Нуово царило сильное беспокойство: высочайшие сановники королевства дважды в день собирались на совет, а вельможи, наделенные привилегией посещать монаршие покои, выходили оттуда обремененные глубочайшей грустью. Смерть короля – неизбежное зло, однако, когда не осталось сомнений в том, что он умирает, неаполитанцы испытали искреннее огорчение, которое читателю будет легче понять, если мы добавим, что тот, кому вот-вот предстояло отойти в мир иной после тридцати трех лет и неполных девяти месяцев правления, был Роберт Анжуйский – самый справедливый, мудрейший и славнейший монарх из всех когда-либо занимавших трон Сицилии. С собой в могилу он уносил сожаления и похвалы всех своих подданных.

Солдаты с воодушевлением вспоминали продолжительные войны, которые он вел против Федериго и Педро Арагонских, Генриха VII и Людвига VI Баварского, и сердца их стучали в унисон при воспоминании о славных походах в Ломбардию и Тоскану; духовенство превозносило короля Роберта в благодарность за то, что он неизменно защищал Святой престол от атак гибеллинов, и за все те монастыри, больницы и церкви, которые он основал в своем королевстве; мужи науки считали его самым просвещенным королем христианского мира, и только лишь из его рук Петрарка пожелал принять лавровый венок поэта, а потом три дня отвечал на вопросы касаемо всех отраслей знаний, которыми король Роберт его удостоил; правоведы, восхищенные мудростью законов, которыми благодаря его величеству обогатилось неаполитанское законодательство, нарекли его Соломоном своего времени; аристократия радовалась всем тем мерам, что были им предприняты ради сохранения ее привилегий; простой люд прославлял его великодушие, набожность и доброту. И все они – священники и солдаты, ученые и поэты, вельможи и плебеи – с ужасом думали о том, что бразды правления теперь перейдут в руки чужестранца и юной девушки, и вспоминали слова Роберта, который, следуя за гробом своего единственного сына Карла, на пороге церкви обернулся к баронам королевства и в слезах воскликнул:

– Сегодня корона упала с моей головы! Горе мне! Горе вам!

И пока колокола звонили по умирающему королю, все умы были заняты этим пророчеством. Женщины истово молились, мужчины со всех концов города сходились к монаршему дворцу за самыми последними и достоверными новостями. Однако после недолгого ожидания, едва успев поделиться друг с другом своими печальными размышлениями, они были вынуждены разойтись – что в эти минуты происходило в лоне королевской семьи, так и осталось тайной за семью печатями. Замок погружен был в полнейшую темноту, мост, как обычно, поднят, и все стражники находились на посту.

Однако, если читателю любопытно узнать, как прошли последние минуты жизни этого короля, приходившегося племянником Людовику Святому и внуком Карлу I Анжуйскому, мы можем ввести его в покои умирающего. Подвешенная к потолку алебастровая лампа освещает просторную и угрюмую комнату со стенами, обтянутыми черным бархатом с вышитыми на нем золотыми геральдическими лилиями… У стены, которая смотрит на две двери, ведущие в другие комнаты и в данный момент закрытые, под парчовым балдахином стоит кровать из эбенового дерева с четырьмя витыми, выточенными в виде символических фигур столбиками. Король, изнуренный жестоким приступом, без чувств упал на руки неотлучно находящимся при нем исповеднику и лекарю, которые, стоя по разные стороны кровати, держат его за запястья и, обмениваясь понимающими взглядами, с тревогой подсчитывают пульс. У изножья кровати, соединив руки в молитвенном жесте и воздев очи горе с выражением скорбного смирения, замерла женщина лет пятидесяти. Это королева. В глазах ее нет слез, а впалые щеки приобрели желтоватый восковой оттенок, какой мы видим у святых, чьи останки чудом остаются нетленными. Под внешним ее спокойствием сложно угадать страдания, которые возвышают душу, истерзанную болью и укрощенную религией. На протяжении часа никто и шорохом не нарушил глубокой тишины, повисшей над ложем умирающего. Наконец король едва заметно вздрогнул, открыл глаза и попытался поднять голову. Улыбкой поблагодарив лекаря со священником, бросившихся поправлять подушки, он попросил королеву приблизиться и взволнованным голосом сказал, что хотел бы ненадолго остаться с ней наедине. Лекарь и исповедник с низким поклоном удалились, и король провожал их взглядом, пока за ними не закрылась одна из двух дверей. Тогда он провел рукой по лбу, словно желая прогнать слишком навязчивую мысль, и, собрав последние силы, произнес такие слова:

– То, что я хочу вам сказать, сеньора, не предназначено для ушей достопочтенных господ, только что покинувших эту опочивальню; их труды окончены. Один из них сделал для моего тела все, что человеческое знание ему подсказывало, но не получил иных результатов, а только продлил еще ненадолго мои мучения; другой освободил мою душу от всех грехов и пообещал прощение Всевышнего, не сумев при этом избавить меня от зловещих видений, встающих перед моим взором в этот роковой час. Дважды вы видели, как я содрогался под гнетом нечеловеческой боли. Лоб мой был весь в поту, руки и ноги одеревенели, рот словно бы зажала чья-то железная рука… Не злой ли это дух, которому Господь наш позволил испытать меня? Не угрызения ли совести, принявшие вид призрака? Как бы то ни было, две битвы, которые я выдержал, настолько подорвали мои силы, что в третьей мне не устоять. Слушайте же меня, моя Санча! Я хочу оставить вам кое-какие распоряжения, от исполнения которых, возможно, будет зависеть вечный покой моей души.

– Мой господин и повелитель, – заговорила королева голосом, исполненным нежнейшей покорности, – приказывайте, я внимательно слушаю. И если Господь, чьи глубочайшие помыслы от нас сокрыты, пожелает призвать вас в горний мир, а нас повергнуть в скорбь, ваша последняя воля будет исполнена на земле со всем возможным тщанием. Но позвольте мне, – продолжала она со всей заботой и искренней верой в могущество высших сил, – позвольте окропить святой водой эту комнату, чтобы изгнать из нее зло, а после я прочитаю отрывок из молебна, сложенного вами в честь вашего святого брата, моля его о покровительстве, когда мы так отчаянно в нем нуждаемся!

И, открыв книгу в богатом переплете, она с самым искренним благоговением прочла несколько строф молитвы, написанной Робертом на изящной латыни для брата Людовика, епископа Тулузы, – той самой, которую читали в церквях вплоть до Тридентского собора.

Убаюканный благозвучием стихов, им же сложенных, король едва не забыл о предмете разговора, которого просил с такой величавой настойчивостью. Предавшись безотчетной грусти, он глухо прошептал:

– О да, правда ваша! Помолитесь за меня, сеньора, ведь вы – святая, а я – всего лишь бедный грешник!

– Не говорите так, ваше величество, – перебила его донна Санча. – Вы – величайший из монархов, самый мудрый и самый справедливый из тех, кто когда-либо восходил на трон Неаполитанского королевства!

– Но трон этот узурпирован, – хмуро продолжал Роберт. – Как вам известно, королевство это предназначалось Карлу Мартеллу, моему старшему брату, но, раз уж при посредстве матери он стал королем Венгрии, неаполитанская корона должна была отойти к его старшему сыну Кароберу, а не ко мне, поскольку я третий сын в семье. И я позволил короновать себя вместо своего племянника, единственного законного короля, оттеснив от престола старшую ветвь династии, и в течение тридцати трех лет подавлял в себе укоры совести. Я выигрывал сражения, писал законы, закладывал церкви – все это правда; но одно-единственное слово опровергает все пышные титулы, которыми восхищенный народ окружил мое имя, и слово это звучит в моей душе громче, нежели все льстивые речи придворных, все песни поэтов и все овации толпы, – я узурпатор!

– Вы несправедливы к себе, государь. Если вы и приняли корону в ущемление прав законного наследника, то только потому, что хотели спасти людей от величайших несчастий! Более того, – продолжала королева с глубокой убежденностью в том, что доводы ее неопровержимы, – вы взошли на престол с согласия и позволения Папы Римского, который волен распоряжаться им как принадлежащим Церкви феодом.

– Долго я утешал себя этими резонами, – сказал умирающий, – и мое уважение к Святому престолу вынуждало мою совесть молчать; но, сколь бы человек ни притворялся уверенным в собственной правоте, приходит торжественный и ужасный час, когда все иллюзии развеиваются; и для меня этот час настал: скоро я предстану перед Всевышним, нашим единственным непогрешимым судией.

– Справедливость его непогрешима, но разве не бесконечно его милосердие? – отвечала королева с благочестивым воодушевлением. – Даже если бы страхи, тревожащие вашу душу, имели обоснование, разве есть на свете грех, который столь благородное раскаяние не способно искупить? И разве не загладили вы свою вину перед вашим племянником Каробером, если даже и были виноваты, призвав в свое королевство его младшего сына Андрея и выдав за него замуж Иоанну, старшую дочь вашего несчастного Карла? Не они ли унаследуют вашу корону?

– Увы! – Роберт глубоко вздохнул. – Быть может, Господь накажет меня за то, что я слишком поздно задумался о восстановлении справедливости. О моя великодушная и добрая Санча, вы задели болезненную струну моей души и, сами того не чая, подвели меня к грустному признанию, которое я хотел вам сделать. У меня ужасное предчувствие – из тех, нашептанных нам смертью, что оказываются пророческими, – у меня предчувствие, что оба сына моего племянника – Людовик, унаследовавший от отца венгерскую корону, и Андрей, которого я хочу сделать королем Неаполя, – привнесут в мою семью большие несчастья. С тех пор как Андрей переступил порог этого замка, неведомый рок преследует меня, мешая исполнению всех моих планов. Я надеялся, что, если дети, Иоанна и Андрей, вырастут вместе, между ними завяжется нежная дружба и красота нашего неба, кротость наших нравов и утонченность придворной жизни в конце концов смягчат грубоватый нрав молодого венгра. Но, несмотря на мои усилия, все это только поспособствовало охлаждению отношений между молодыми супругами. Иоанне едва исполнилось пятнадцать, но она развита не по годам. Моя внучка очень умна и сметлива, у нее возвышенные принципы и живое, пылкое воображение; то свободная и радостная, как дитя, то величавая и гордая, как королева, доверчивая и наивная, как все девушки, страстная и чувственная, как взрослая женщина, она составляет Андрею разительный контраст, а он, живя уже десять лет при нашем дворе, стал еще более нелюдимым, хмурым и неуступчивым, чем раньше. Его холодные правильные черты, эта внешняя невозмутимость, это отвращение ко всем удовольствиям, которые предпочитает супруга, воздвигли между ним и Иоанной стену безразличия и неприязни. На нежнейшие излияния чувств он отвечает сурово и кратко, пренебрежительно усмехается либо хмурится и выглядит счастливым, лишь когда, под предлогом охоты, уезжает подальше от королевского двора. И эта молодая чета, сеньора, вскорости взойдет на мой престол и с этого момента попадет под власть всех страстей, глухо рокочущих под покровом обманчивого спокойствия и ожидающих своего часа, чтобы выплеснуться наружу, – часа, когда я испущу последний вздох!

– Господи! Господи! – твердила удрученная королева. Руки ее бессильно опустились, придавая ей сходство со скорбной кладбищенской статуей, вечно оплакивающей умершего.

– Выслушайте меня, донна Санча! Знаю, сердце ваше никогда не привязано было к благам этого суетного мира и вы ждете, когда Господь призовет меня к себе, чтобы удалиться в монастырь Санта Мария делла Кроче, основанный вами в надежде окончить там свои дни. Будучи сам на пороге смерти, я настолько убежден в тщетности земного величия, что не стану и пытаться отвратить вас от этого возвышенного намерения. Прошу лишь, чтобы прежде, чем стать Христовой невестой, вы даровали мне год вдовства. Носите по мне траур и приглядывайте за Иоанной и ее мужем, дабы отвести от них все опасности, им грозящие. Уже сейчас вдова великого сенешаля и ее сын взяли над нашей внучкой слишком много власти. Помните об этом, сеньора, и среди всех корыстных интересов, интриг и соблазнов, которые вскоре окружат юную королеву, более всего опасайтесь нежности Бертрана дʼАртуа, красоты Людовика Тарентского и честолюбия Карла Дураццо.

Король умолк, ибо разговор этот стоил ему больших усилий, а потом обратил к жене умоляющий взгляд, протянул исхудалую руку и едва слышным голосом добавил:

– Умоляю вас снова и снова – останьтесь при дворе еще на год! Ваше величество, вы обещаете?

– Обещаю, мой государь.

– А теперь, – продолжал Роберт, чье лицо просветлело при этих словах, – прикажите вернуться исповеднику и лекарю и соберите все мое семейство. Времени осталось мало, и скоро у меня уже не останется сил объявить им свою последнюю волю.

Вскорости священник с лекарем, обливаясь слезами, вошли в опочивальню. Король со всей сердечностью поблагодарил их за усердие, с каким они пользовали его во время этой последней болезни, и попросил помочь ему переодеться в грубое одеяние монаха-францисканца, «чтобы Господь увидел, что умер я в бедности, смирении и покаянии, и по доброте своей скорее даровал мне прощение». Исповедник с лекарем надели на его босые ноги сандалии, какие носят монахи нищенствующего ордена, облачили его в сутану святого Франциска и подвязали веревкой. И теперь, вытянувшись на постели, с челом, обрамленным поредевшими волосами, длинной белой бородой и со скрещенными на груди руками, неаполитанский король похож был на отшельника преклонных лет, истощившего силы свои на умерщвление плоти, чья душа, поглощенная созерцанием небесных сфер, незаметно для себя переходит от своего последнего экстаза к вечному блаженству. Так он лежал некоторое время с закрытыми глазами, беззвучно читая молитву; потом приказал осветить просторную комнату, как это приличествовало торжеству момента, и подал знак доктору со священником, один из которых стоял у него в головах, а другой – у изножья кровати. В тот же миг обе двустворчатые двери распахнулись, и в опочивальню, вслед за королевой, вошли члены монаршей семьи и самые знатные бароны королевства. Они молча окружили ложе умирающего, чтобы услышать его последнюю волю.

Взгляд короля задержался на Иоанне, стоявшей первой по правую руку от него с выражением неизъяснимой нежности и скорби на лице. Девушка была необычайно, ошеломляюще красива, и дед ее, завороженный этим ослепительным видением, готов был поверить, что это ангел небесный, посланный Господом утешить его в смертный час. Идеальной мягкости профиль, большие черные глаза с поволокой, высокий чистый лоб, блестящие волосы цвета воронова крыла, деликатный рот… Одним словом, прелестные черты ее любому казались исполненными глубокой грусти и нежности и навсегда оставались запечатленными в его сердце. Высокая, стройная, со станом чуть менее хрупким и угловатым, чем это обычно бывает у юных девушек, она, тем не менее, сохранила девичью же плавную небрежность движений, которая придает фигуре сходство с покачивающимся на ветру цветочным стебельком. Однако уже сейчас под улыбчивой и наивной прелестью в наследнице Роберта угадывались железная воля и решимость в преодолении препятствий, а темные круги под прекрасными ее глазами говорили о том, что ее душа прежде времени познала разрушительное влияние страстей.

Рядом с Иоанной стояла ее младшая сестра Мария, которой шел тринадцатый год. Она была второй дочкой Карла, герцога Калабрийского, не дожившего до ее рождения, и Марии де Валуа, также умершей, когда малышка еще была в колыбели. Очень миловидная и робкая, девочка совершенно растерялась в обществе столь важных особ и потихоньку прижималась к вдове великого сенешаля, донне Филиппе, по прозванию Катанийка[1], воспитательнице обеих принцесс, почитавших ее как собственную мать. За спиной у принцесс, рядом с матерью, стоял сын покойного великого сенешаля Роберт Кабанский, молодой мужчина с горделивой статью. Одной рукой он поглаживал тонкие усики и время от времени бросал беззастенчиво дерзостные взгляды на Иоанну. Замыкали группу донна Канция, молодая камеристка[2] принцесс, и граф Терлицци, обменивавшийся с этой последней то быстрым взглядом, то едва сдерживаемой улыбкой.

Вторую группу составляли молодой принц Андрей, супруг Иоанны, и брат Роберт, его наставник, последовавший за своим воспитанником в Неаполь из Буды и ни на мгновение его не покидавший. Андрею на тот момент шел восемнадцатый год. Черты у молодого принца были очень правильные, и благородная красота этого лица, обрамленного прекрасными белокурыми волосами, поражала воображение. Однако стоило принцу оказаться в окружении итальянцев с их оживленными, обаятельными физиономиями, как весь облик его терял выразительность, глаза казались потухшими, а в лице проявлялось нечто суровое, леденящее кровь, и каждый понимал, что перед ним – человек нелюдимый и чужеземец. Что до его наставника, великий Петрарка позаботился оставить нам его портрет: красное лицо, рыжие волосы и борода, невысокого роста, сутулый; надменный при всем своем убожестве, способный на любую мерзость, он, подобно Диогену, скрывал под сутаной свои нескладные, безобразные телеса.

В третьей группе находились Катерина, вдова Филиппа, князя Тарентского и брата короля, которую при неаполитанском королевском дворе все именовали по титулу императрицы Константинопольской, унаследованному ею от деда, Балдуина II де Куртене. Человеку, способному заглянуть в потаенные глубины человеческой души, с первого взгляда стало бы ясно, что за мертвенной бледностью лица этой женщины таится неумолимая ненависть, злобная зависть и ненасытное тщеславие. Рядом с нею были три ее сына: Роберт, Филипп и самый младший, Людовик. Если бы король захотел выбрать из числа своих племянников самого красивого, щедрого и храброго, корону, бесспорно, получил бы Людовик Тарентский. В свои двадцать три в ратном мастерстве он превзошел славнейших рыцарей своего времени; прямодушный, верный своему слову, отважный, для него замыслить план означало тотчас же приступить к его исполнению. Чело его сияло тем ясным светом, каким высшие силы отмечают лишь немногих избранных: то было сияние удачи; одним взглядом своих черных бархатных глаз он подчинял ду́ши, так что никто не мог ему противиться, а ласковая улыбка его утешала побежденных в их несчастьях. Баловню судьбы, ему достаточно было только захотеть, и какая-то неведомая сила, какая-то добрая фея, баюкавшая его еще в колыбели, тотчас же снимала все препоны и исполняла все его желания.

В паре шагов от Людовика, в четвертой группе, хмурил брови его кузен Карл, герцог Дураццо. Мать его, Агнесса, вдова еще одного брата короля, Иоанна, герцога Дураццо и Албании, взирала на него с опасением и инстинктивно прижимала к груди двух младших сыновей: Людовика, графа Гравины, и Роберта, князя Ахейского. Карл, бледнолицый, с коротко остриженными волосами и густой бородкой, недоверчиво поглядывал то на умирающего дядюшку, то на принцессу Иоанну, то на маленькую Марию, то на своих кузенов. Он явно думал о чем-то своем и был настолько взбудоражен, что с трудом стоял на месте. Его лихорадочное возбуждение и тревога составляли яркий контраст со спокойствием Бертрана дʼАртуа, стоящего тут же с мечтательным выражением на лице. Своего отца Карла он пропустил вперед, приблизившись таким образом к королеве, которая так и осталась стоять в изножье кровати, и оказался прямо напротив Иоанны. Он не сводил с нее восхищенных глаз, как если бы в комнате кроме них двоих никого и не было.

Как только Иоанна, Андрей, князь Тарентский, герцог Дураццо, графы дʼАртуа и королева Санча заняли свои места у постели умирающего, разместившись полукругом в порядке, который мы только что описали, королевский вице-канцлер пробрался через ряды баронов, столпившихся, как того и требовал церемониал, позади особ королевской крови, поклонился королю, развернул пергамент, скрепленный королевской печатью, и торжественным голосом, в полнейшей тишине, начал читать:

«Роберт, Божьей милостью король Иерусалима и Сицилии, граф прованса, Форкалькье и Пьемонта, викарий святой Римской церкви, нарекает и объявляет своей полноправной наследницей в королевстве Сицилия, до маяка и за маяком[3], и в графствах Прованс, Форкалькье и Пьемонт, а также во всех прочих своих землях Иоанну, герцогиню Калабрийскую, старшую дочь приснопамятного сеньора Карла, герцога Калабрийского, да покоится он с миром!

Помимо этого, он нарекает и объявляет ее высочество принцессу Марию, младшую дочь покойного герцога Калабрийского Карла, своей наследницей в графстве Альба и наших владениях в долине Грати и в Джордано, со всеми замками и прилегающими к ним угодьями, и повелевает, чтобы вышеупомянутая девица получила их в полноправное ленное владение от вышеупомянутой герцогини и ее наследников с одним-единственным условием: если сеньора герцогиня назначит и выплатит своей высокородной сестре или ее правопреемникам десять тысяч унций золота отступных, вышеупомянутые графство и владения останутся собственностью герцогини и ее наследников.

Также он желает и приказывает, имея на то свои тайные причины, чтобы вышеозначенная девица Мария связала себя брачными узами с высокочтимым принцем Людовиком, нынешним королем Венгрии. Если же свадьба эта не состоится по причине существования брачного договора, якобы заключенного и подписанного между венгерским королем и дочерью короля Богемии, его величество король повелевает, чтобы высокородная девица Мария вступила в брак со старшим сыном[4] высокочтимого сеньора Иоанна, герцога Нормандского, старшего сына нынешнего короля Франции».

В этом месте Карл, герцог Дураццо, бросил многозначительный взгляд на Марию, однако никто из собравшихся этого не заметил – с таким вниманием все внимали вице-канцлеру. Что же касается юной принцессы, едва услышав свое имя, она смутилась, зарделась и больше не смела поднять глаза. Вице-канцлер стал читать дальше:

«Также он желает и приказывает, чтобы отныне и навечно графства Форкалькье и Прованс оставались частью его королевства, составляя единое неделимое владение с другими его землями, под единым названием, сколько бы ни было сыновей или дочерей и какие бы причины ни вынуждали к разделу, поскольку это объединение продиктовано высшими интересами безопасности и процветания как королевства в целом, так и вышеозначенных графств.

Также он постановляет и приказывает, чтобы в случае, если герцогиня Иоанна – не приведи Господи! – скоропостижно скончается, не оставив законных наследников, плоть от плоти своей, сиятельный сеньор Андрей, герцог Калабрийский, ее супруг, получил в свое владение княжество Салерно вместе с титулом, всеми доходами, рентами и всеми правами, и помимо этого – ренту в две тысячи унций золотом на свое содержание.

Помимо этого, согласно его королевской воле, преподобному отцу дону Филиппо ди Кабассоле, епископу Кавайонскому, вице-канцлеру королевства Сицилия, и владетельным сеньорам Филиппу де Сангинетто, сенешалю Прованса, Годфруа де Марсану, графу Сквилачче, адмиралу королевства, и Карлу дʼАртуа, графу Эрскому, а более всех прочих – королеве надлежит стать наставниками, регентами и управителями при вышеозначенном сеньоре Андрее и вышеозначенных дамах Иоанне и Марии до достижения сеньором герцогом, сеньорой герцогиней и высокородной девицей Марией двадцатипятилетия, и проч., и проч…»

Когда завещание было прочитано полностью, король привстал на ложе и обвел взглядом свое красивое и многочисленное семейство:

– Дети мои, – сказал он, – вы услышали мою последнюю волю. Я призвал вас всех к своему смертному одру с тем, чтобы вы увидели своими глазами: мирская слава и почести преходящи. Те, кого народ именует сильными мира сего, при жизни влачат тяжкое бремя обязательств, а после смерти держат за свои деяния ответ – вот и все их величие. Я правил тридцать три года, и только Всевышнему, перед кем я вот-вот предстану и кто часто внимал моим вздохам за многие лета этого долгого и утомительного правления, только ему известны помыслы, кои сейчас, перед смертью, надрывают мне душу. Скоро я упокоюсь в могиле и останусь жить только в памяти тех, кто будет за меня молиться. Но прежде, чем расстаться с вами навсегда, вы, внучки мои, которые мне как дочери, ибо я любил вас и за отца, и за деда, и вы, мои племянники, о ком я заботился по мере сил и к кому питал отеческую нежность, – обещайте мне всегда быть едины душою и намерениями, каковыми я вижу вас в своем сердце! Я пережил ваших отцов – я, самый старый из всех! – и Господь, без сомнения, распорядился так, дабы вы привыкли жить единой семьей и покоряться одному владыке. Всех вас я любил одинаково, как и подобает отцу, никого не обижал и не превозносил над другими. Своей короной я распорядился, как того требуют законы кровного родства и согласно велениям моей совести. Трон Неаполя принадлежит вам, Иоанна, и вам, Андрей! Всегда помните, что долг супругов – уважать и любить друг друга, и вы поклялись в этом перед алтарем. А вы, мои племянники, и вы, мои бароны и сановники, дайте клятву верности вашим законным государям. Андрей Венгерский, Людовик Тарентский и Карл Дураццо – помните, что вы братья, и горе тому, кто в гнусности своей уподобится Каину! Да падет кровь на голову его и да будет он проклят небом, как я его сейчас проклинаю, и да пребудет благословение Отца, и Сына, и Святого Духа на всех людях доброй воли, когда милостивый Господь призовет к себе мою душу!

Король замер, воздев руки и обратив очи к небу, и щеки его пылали. Принцы крови, бароны и сановники королевства поспешили поклясться Иоанне и ее супругу в преданности и верности. Когда же настал черед Карла, герцога Дураццо, он с презрительным видом прошел мимо Андрея, чтобы преклонить колено перед принцессой.

– Вам, моя королева, я клянусь служить верой и правдой! – проговорил он звучным голосом, целуя Иоанне руку.

Все в испуге посмотрели на умирающего. Но добрый король уже ничего не слышал. Видя, что он упал на подушки и остался недвижим, донна Санча залилась слезами и скорбно воскликнула:

– Король умер! Помолимся за душу его.

Однако уже в следующее мгновение племянники и приближенные покойного бросились вон из опочивальни, и все душевные порывы, доселе сдерживаемые присутствием короля, вырвались наружу, словно снесший плотину речной поток.

– Да здравствует Иоанна! – первыми закричали Роберт Кабанский, Людовик Тарентский и Бертран дʼАртуа, в то время как разъяренный наставник принца Андрея пробирался через толпу, взывая к членам регентского совета и повторяя на все лады:

– Господа, вы забываете последнюю волю короля! Нужно кричать не только «Да здравствует Иоанна!», но и «Да здравствует Андрей!».

И, подкрепляя увещевания практикой, он в одиночку поднял столько шума, сколько все бароны вместе взятые, громогласным голосом провозглашая:

– Да здравствует неаполитанский король!

Однако славословие это так никем и не было подхвачено. Карл Дураццо, смерив доминиканца уничижительным взглядом, приблизился к королеве, взял ее за руку и тотчас же отдернул занавесь на балконе, с которого открывался вид на площадь и на весь город. В свете факелов всюду, куда ни глянь, толпились люди. Тысячи глаз были обращены к балкону Кастель-Нуово. Толпа застыла в ожидании новостей. И тогда Карл, почтительно отступив в сторону, указал на свою прелестную кузину:

– Жители Неаполя, король умер! – провозгласил он. – Да здравствует королева!

– Да здравствует Иоанна, королева Неаполя! – ответила толпа в едином порыве, и этот громогласный возглас эхом отозвался во всех кварталах города.

События этой ночи, сменявшие друг друга с поразительной быстротой, как во сне, произвели на Иоанну столь глубокое впечатление, что, раздираемая тысячей противоречивых эмоций, она удалилась в свои покои и заперлась в опочивальне, чтобы дать выход своему горю. И пока ее родичи и царедворцы со своими амбициями и притязаниями суетились у гроба неаполитанского монарха, юная королева, отвергнув утешения, которые были ей предложены, горькими слезами оплакивала смерть своего любящего деда, потакавшего едва ли не всем ее капризам. Усопшего с почестями похоронили в церкви Санта Кьяра, посвященной Святому Причастию, им же основанной и благодаря ему украсившейся великолепными фресками Джотто и многочисленными драгоценными реликвиями, в числе которых – стоящие позади главного алтаря две колонны белого мрамора, вывезенные якобы из храма царя Соломона и сохранившиеся доныне. Здесь король Роберт Неаполитанский покоится по сей день, справа от усыпальницы своего сына Карла, герцога Калабрийского, и здесь же мы можем увидеть два его изображения: на одном он представлен в королевском одеянии, на другом – в монашеской сутане. Сразу после похорон наставник принца Андрея спешно собрал представителей венгерской знати, и на этом совете, в присутствии принца и с его согласия, было решено немедленно отправить письма матери, Елизавете Польской, и родному брату Людовику Венгерскому, в коих изложить все подробности завещания короля Роберта, а еще – пожаловаться в папскую резиденцию в Авиньоне на поведение принцев крови и неаполитанский люд, которые, презрев права ее супруга, провозгласили Иоанну единовластной королевой Неаполя, и испросить позволения понтифика короновать также и Андрея. Поднаторевший в придворных интригах брат Роберт, который вдобавок к чисто монашеской хитрости обладал также и сноровкой ученого, подвел своего подопечного к мысли, что следует воспользоваться унынием, в кое, по всей видимости, повергла Иоанну кончина деда, не дав ее фаворитам времени оплести ее своими соблазнами и советами.

Но чем острее и громкозвучней наша скорбь, тем скорее она сменяется утешением. Так случилось и с Иоанной. Рыдания, грозившие разорвать ей сердце, внезапно смолкли, и новые помыслы, уже не такие мрачные и даже приятные, стали занимать королеву. Слезы высохли, и во влажных глазах ее, словно лучик солнца после грозы, снова стала проблескивать улыбка. Эта перемена, столь желанная и с таким нетерпением ожидаемая, скоро была замечена молоденькой камеристкой Иоанны. Она проскользнула к королеве в опочивальню и, упав на колени, самым вкрадчивым тоном и в самых ласковых выражениях принесла своей прекрасной госпоже первые поздравления. Иоанна распахнула ей свои объятия и долго не отпускала, потому что донна Канция была для нее не просто прислугой, она была подругой детства, хранительницей всех ее секретов, наперсницей, которой королева поверяла свои самые потаенные мысли. Достаточно было взглянуть на эту девушку, чтобы понять, почему привязанность к ней Иоанны так велика. Улыбчивое, открытое лицо из тех, что внушают доверие и моментально покоряют душу, золотистые светлые волосы, глаза ярчайшей и чистейшей голубизны, лукаво вздернутые уголки рта, точеный подбородок – все это придавало облику донны Канции неотразимое очарование. Бесшабашная, веселая, легкомысленная, живущая только ради удовольствий, слепо следующая своим сердечным порывам, восхитительная в своем остроумии и очаровательная в своем коварстве, в возрасте шестнадцати лет она была красива, как ангел, и порочна, как демон. При дворе все ее обожали, а сама Иоанна относилась к своей камеристке с большей сердечностью, чем к собственной сестре.

– Моя милая Канция, – со вздохом прошептала королева, – как видишь, я несчастна и мне очень грустно.

– А я, моя прекрасная государыня, как видите, наоборот, очень счастлива, потому что могу, прежде всех других, смиренно поведать вашему величеству, как радуется сейчас народ Неаполя! – отвечала камеристка, взирая на нее с восхищением. – Найдутся те, кто позавидует короне, сияющей на вашем челе, и трону, одному из самых величественных в мире, и приветственным кликам целого города, который, скорее, боготворит свою королеву, а не просто ее почитает; но я, сеньора, я завидую вашим прекрасным черным волосам, сиянию ваших глаз и непередаваемой грации, перед которой не устоит ни один мужчина!

– Нет, моя Канция, тебе стоило бы меня пожалеть и как женщину, и как королеву: когда тебе пятнадцать, корона кажется тяжкой ношей. К тому же я лишена той свободы, какой пользуется нижайший из моих подданных, – свободы любить по своему выбору. Прежде чем я достигла разумного возраста, меня принесли в жертву человеку, которого я никогда не смогу полюбить!

– Госпожа, а ведь при дворе есть один молодой рыцарь, – еще более вкрадчивым голосом, чем прежде, продолжала камеристка, – способный своим почитанием, своей преданностью и любовью заставить вас забыть все обиды, нанесенные этим чужеземцем, не достойным ни быть нашим королем, ни вашим супругом.

Из груди королевы вырвался глубокий вздох.

– С каких пор ты разучилась читать у меня в душе, Канция? Неужели тебе должна я признаваться в том, что эта любовь делает меня несчастной? Глупо отрицать, в первое время это преступное чувство завладело мной; мне чудилось, будто новая жизнь пробуждается в моей душе, и я дала себя увлечь мольбам, слезам, отчаянию этого юноши, тем более что и его матушка, которую я всегда любила, как родную, была к нам так снисходительна… Я любила его. Господи, я так молода, но сколько горя довелось мне изведать! Временами я ловлю себя на ужасной мысли, что он меня больше не любит и никогда не любил. Честолюбие, корысть и бог знает какие еще гнусные мотивы побудили его изображать страсть, которой он никогда не испытывал. Я к нему охладела, и сама не знаю почему. Его присутствие стесняет меня, взгляд тревожит, от звука его голоса меня бросает в дрожь, я боюсь его и отдала бы год своей молодости за то, лишь бы никогда его не встречать и не слышать!

Эти слова, по всей видимости, растрогали королевскую наперсницу до глубины души. Чело донны Канции омрачилось грустью, она опустила глаза и какое-то время молчала, показывая больше печали, нежели удивления. Наконец она медленно подняла голову и заговорила с очевидным смущением:

– Я бы не осмелилась так строго порицать человека, которого моя государыня одним только своим благосклонным взглядом вознесла выше всех смертных. Но, если упреки в непостоянстве и неблагодарности Робертом Кабанским заслужены, если он нарушил свои клятвы, участь его незавидна, ибо он презрел счастье, о котором иные всю жизнь молят Господа и за которое готовы отдать свою бессмертную душу! И я знаю того, кто день и ночь неутешно проливает слезы, страдает и сгорает от долговременного и жестокого недуга, притом что одно-единственное слово сострадания может еще его спасти, если только это слово сорвется с губ моей благородной госпожи!

– Ничего больше не желаю слушать! – вскричала Иоанна, вскакивая с места. – Совесть и так обременяет меня упреками, новых я не хочу. Несчастье постигло меня и в любви законной, и в любви преступной. Увы! Я не стану больше бороться с жестокой судьбой, я покорно склоню перед ней голову. Я – королева, и обязана посвятить себя заботам о благополучии подданных!

– Неужели вы запретите мне, сеньора, – снова заговорила донна Канция ласковым, проникновенным голосом, – произносить при вас имя Бертрана дʼАртуа, этого злополучного юноши, красивого, как ангел, и робкого, как девица? Теперь вы – повелительница, жизнь и смерть подданных – в ваших руках, но неужто не найдется в вашей душе и капли милосердия к несчастному, не совершившему никакого прегрешения, кроме любви к вам, и призывающему все силы своей души, чтобы не умереть от счастья всякий раз, когда вы с ним встречаетесь взглядом?

– Знала бы ты, какое усилие мне приходится делать над собой, чтобы отвести от него взгляд! – воскликнула королева в сердечном порыве, с которым не смогла совладать.

Желая смягчить впечатление, которое это признание могло произвести на служанку, она поспешила добавить строгим тоном:

– Я запрещаю упоминать о нем в моем присутствии, а если он посмеет жаловаться, я прикажу передать ему от моего имени, что в тот день, когда мне откроется причина его печали, я прогоню его с глаз моих навечно!

– Что ж, госпожа, тогда уж и верную свою Канцию прогоните, ибо у нее не станет сил исполнить столь жестокий приказ! И если этот несчастный не смог пробудить в вашем сердце сострадания, вы можете сами выместить на нем свой гнев, ведь он здесь, он пришел, чтобы услышать ваш приговор и умереть у ваших ног!

При этих словах, произнесенных донной Канцией достаточно громко, чтобы быть услышанными в соседней комнате, Бертран дʼАртуа вбежал в опочивальню и упал на колени перед королевой. Молодая камеристка давно заметила, что Роберт Кабанский по собственной вине лишился благосклонности Иоанны и что его тирания стала для нее столь же невыносима, как и тирания супруга. Не укрылось от Канции и то, что госпожа часто останавливает взгляд, исполненный нежной грусти, на Бертране, меланхоличном и мечтательном юноше; и если она и решилась говорить от его имени, то лишь потому, что была уверена – королева уже его любит. Как бы то ни было, кровь прилила к лицу королевы, и ее гнев уже готов был обрушиться на обе повинные головы, когда в смежной комнате послышались шаги и голос вдовы великого сенешаля, разговаривавшей с сыном, поразил их, как удар молнии. Камеристка покачнулась и побелела как смерть; Бертран в отчаянии думал о том, что своим пребыванием в спальне королевы погубил не только себя, но и ее; и только Иоанна с этим восхитительным хладнокровием, не покидавшим ее в самые трудные моменты жизни, подтолкнула юношу к резному изголовью своего ложа и прикрыла сборчатой занавесью балдахина, после чего сделала донне Канции знак выйти к своей воспитательнице и ее сыну.

Но, прежде чем мы введем в опочивальню королевы этих двух персонажей, которых наш читатель уже встречал в свите Иоанны, у кровати умирающего, сто́ит рассказать, благодаря какому необычайному стечению обстоятельств и с какой невероятной быстротой семья Катанийки вознеслась из народных низов к самым высоким чинам в королевстве.

Когда донна Виоланта Арагонская, первая супруга Роберта Анжуйского, произвела на свет Карла, которому предстояло умереть герцогом Калабрийским, кормилицу ему решили подыскать среди самых красивых представительниц простонародья. Из всех претенденток, не уступающих друг другу в красоте, молодости и телесной крепости, принцесса выбрала молодую катанийку по имени Филиппа, жену рыбака из Трапани и прачку по ремеслу. Полоща в ручье белье, эта молодая особа часто предавалась несбыточным мечтаниям: она видела себя при королевском дворе всеми почитаемой знатной дамой и супругой какого-нибудь вельможи. Когда же ее призвали в Кастель-Нуово, радость ее была безграничной – грезы, казалось, уже начали сбываться. Филиппа обосновалась при дворе и стала кормить королевское дитя. Спустя малое количество месяцев она овдовела. В это же время Раймонд Кабанский, мажордом короля Карла II, купил у корсаров негра, крестил его, дал ему свое имя и вольную, а потом, убедившись, что Господь не обидел юношу ни проворством, ни рассудительностью, поставил его распоряжаться королевской кухней, после чего отбыл на войну. В отсутствие своего покровителя негр оставался при дворе и так славно обделывал свои дела, что за короткое время купил земельные наделы, дома, усадьбы, серебряную посуду и лошадей, так что мог соперничать в роскоши с самыми богатыми баронами королевства. Благосклонность правящей семьи к нему возрастала, и вскоре из кухни он переместился в гардеробную короля. Кормилица тоже сумела заслужить любовь своих господ, и, желая вознаградить ее за заботы о наследнике, принцесса выдала ее за негра замуж, а в качестве свадебного подарка молодожена посвятили в рыцари. С этого дня Раймонд Кабанский и прачка Филиппа взлетели так стремительно и высоко, что никто и не пытался бороться с ними за влияние при дворе. После кончины донны Виоланты Катанийка стала наперсницей донны Санчи, второй жены Роберта, которая предстала перед читателем в самом начале этой истории. Выкормленный ею принц Карл любил Филиппу, как родную мать, и она по очереди становилась доверенным лицом обеих его жен. Особенно ее жаловала вторая, Мария де Валуа. И поскольку за многие годы бывшая прачка поднаторела в придворных обычаях и манерах, когда родились принцессы Иоанна и Мария, ее назначили их воспитательницей и наставницей. Раймонда по этому случаю произвели в мажордомы. Будучи на смертном одре, Мария де Валуа поручила донне Филиппе своих дочерей, умоляя любить их, как родных. Вскоре Катанийка, которую отныне окружили почтением, достойным матери наследницы неаполитанской короны, добилась для мужа должности великого сенешаля – одной из семи высших придворных должностей в королевстве, а для своих трех сыновей – рыцарского звания. Раймонда Кабанского похоронили по-королевски в мраморной усыпальнице церкви Святого Причастия, и двое сыновей его через малое время к нему присоединились. Третий, Роберт, юноша исключительной силы и красоты, сбросил монашескую сутану и в свою очередь стал королевским мажордомом, а двух дочерей его старшего брата выдали замуж: одну за графа Терлицци, вторую – за графа Морконе. Многие уверовали в то, что могущество вдовы великого сенешаля отныне непоколебимо, но случилось нечто непредвиденное, разом ослабившее ее влияние при дворе и едва не разрушившее будущность, которую она выстраивала годами ценой огромных усилий, кирпичик за кирпичиком: подорванная у самого основания, она едва не рассыпалась в один день. Неожиданное прибытие брата Роберта, последовавшего из Рима в Неаполь за своим воспитанником, которого с детства готовили в мужья Иоанне, нарушило все планы Катанийки и составило серьезную угрозу ее будущему. Монах очень быстро уразумел: пока вдова великого сенешаля остается при дворе, Андрей будет рабом, а может, и жертвой своей супруги. Отныне все помыслы брата Роберта были подчинены одной цели – удалить Катанийку или хотя бы ослабить ее позиции. Наставник принца и воспитательница наследницы трона обменялись одним лишь взглядом – холодным, прозорливым, беспристрастным, и взгляды эти скрестились подобно зигзагам молнии, исполненным ненависти и жажды мести. Поняв, что ее разгадали, и не смея выступить против этого человека в открытую, Катанийка задумала укрепить свое ослабевшее было влияние посредством разврата и чувственных излишеств. Мало-помалу она отравила душу своей подопечной ядом порока, населила ее юношеское воображение преждевременными желаниями, посеяла в ее сердце семена необоримого отвращения к мужу, окружила бедняжку падшими женщинами, из которых особую приязнь Иоанна питала к красивой и соблазнительной донне Канции, современными авторами заклейменной званием куртизанки, и, дабы одним махом подвести черту под этими уроками бесчестья, определила к ней в любовники собственного сына. И бедная девочка, ничего не знающая о жизни, но уже осквернившая себя преступлением, бросилась в пучину своей первой страсти со всем жаром юности. Ее чувства к Роберту Кабанскому были так необузданны и жарки, что хитрая Филиппа, мысленно аплодируя своим гнусным трудам, решила, что свою жертву она держит крепко и та никогда не попытается вырваться.

Прошел год, и Иоанна, опьяненная любовью, ни на минуту не заподозрила своего любовника в неискренности. Роберт Кабанский, по своей натуре скорее тщеславный, чем нежный, ловко прятал свою холодность за братской заботой, слепой покорностью и преданностью, готовой на любые жертвы. И, может статься, ему удавалось бы еще долго держать любовницу в неведении, если бы молодой граф дʼАртуа в свою очередь безумно в нее не влюбился. У принцессы словно пелена спала с глаз. Она стала сравнивать чувства двух своих воздыхателей, и чутье, которое никогда не обманывает женщину, если она любима, подсказало Иоанне, что Роберт Кабанский любит ее ради своей выгоды, в то время как Бертран дʼАртуа отдаст жизнь, лишь бы видеть ее счастливой. Луч света осветил ее прошлое, она перебрала в памяти обстоятельства, предшествовавшие и сопровождавшие ее первое увлечение, и холод разлился по жилам Иоанны при мысли, что ее отдали на растерзание низкому соблазнителю, и кто? – женщина, которую она любила больше всех на свете и называла своей матерью!

Сжавшись в комок, принцесса горько расплакалась. В один момент лишившись всего, что было дорого сердцу, она сумела совладать с болью, а потом, охваченная внезапной яростью, гордо подняла голову и подменила любовь презрением. Роберт, не ожидавший такого высокомерного и равнодушного приема, в особенности после былой приязни, удивился и стал ревновать. Самолюбие его было уязвлено, и он разразился горькими упреками и жестокими встречными обвинениями. Слетели маски, и сердце принцессы было теперь для него навсегда потеряно.

Вдова великого сенешаля поняла, что пришло время вмешаться. Она выбранила сына и обвинила в том, что своей неуклюжестью он поставил под удар исполнение всех ее замыслов.

– Раз уж ты не сумел обуздать ее душу любовью, – сказала она Роберту, – придется призвать на помощь страх. Честь Иоанны в наших руках, и она никогда не посмеет нам перечить. Думается, она влюблена в Бертрана дʼАртуа, чьи томные взоры и смиренные вздохи так несхожи с твоей горделивой беззаботностью и деспотическими порывами. Мать князей Тарентских, императрица Константинопольская, не упустит возможности поспособствовать амурным похождениям принцессы, лишь бы постепенно отдалить ее от мужа. В качестве посредницы выберут Канцию, и рано или поздно мы застанем дʼАртуа у ног Иоанны. И тогда она ни в чем не сможет нам отказать.

В скором времени престарелый король умер, и прозорливая Катанийка стала ждать момента, который должен был решить дело. Чутье ее не обмануло: увидев, как граф дʼАртуа входит в апартаменты королевы, она громким голосом позвала сына и повлекла за собой.

– Идем, – сказала она Роберту. – Теперь королева в наших руках.

Такова была цель прихода матери и сына в опочивальню Иоанны.

Королева стояла посреди комнаты. Она была бледна и не сводила глаз с балдахина над кроватью, хоть и пыталась скрыть свое волнение за улыбкой. Иоанна сделала шаг навстречу своей воспитательнице и наклонила голову, чтобы та могла поцеловать ее, как это было у них заведено по утрам. Катанийка с наигранной сердечностью запечатлела на ее челе поцелуй, а потом посмотрела на сына, стоящего тут же, преклонив колено.

– Моя прекрасная государыня, позвольте смиреннейшему из ваших подданных, – заговорила она, указывая на Роберта, – принести свои искренние поздравления и засвидетельствовать вам свое глубочайшее почтение!

– Встаньте, Роберт, – сказала Иоанна, благожелательно протягивая ему руку. В голосе ее не было ни намека на горечь. – Мы выросли вместе, и я никогда не забуду, что в детстве, в эти счастливые годы, когда мы с вами оба были чисты и беспорочны, я называла вас своим братом.

– Раз уж вы заговорили об этом, сударыня, – отвечал Роберт с ироничной усмешкой, – знайте, что и я никогда не забуду все те ласковые имена, которыми вы удостаивали меня в былые времена.

– А я забуду, что говорю с неаполитанской королевой, – подхватила вдова великого сенешаля, – и еще раз поцелую мою любимую доченьку! Сударыня, прошу, прогоните прочь тоску! Довольно вам плакать! Все мы чтим вашу скорбь, но не пора ли вам показаться добрейшему неаполитанскому люду, не перестающему благословлять небеса за то, что послали им такую красивую и великодушную королеву? Пришло время излить свою милость на ваших верных подданных, и мой сын, который преданностью всех превосходит, в своем желании служить вам с еще бо́льшим усердием, прежде других явился просить вас о благодеянии!

Иоанна с укором посмотрела на Роберта и, обращаясь к Катанийке, добавила с глубочайшим презрением:

– Я ни в чем не могу отказать вашему сыну, моя наставница, и вы это знаете.

– Он просит даровать ему звание, принадлежащее ему по праву, ибо он наследует его от отца, – звание великого сенешаля Королевства Двух Сицилий! – парировала та. – Смею надеяться, доченька, вам это не доставит ни малейших затруднений.

– Мне нужно посоветоваться с регентским советом.

– Совет утвердит любое волеизъявление королевы, – сказал Роберт, повелительным жестом протягивая Иоанне пергамент. – Попросите посодействовать вам… ну хотя бы графа дʼАртуа!

И он грозно посмотрел на покачнувшуюся занавесь балдахина.

– Ваша правда, – поспешила согласиться с ним королева.

Она подошла к столу и дрожащей рукой подписала пергамент.

– А теперь, доченька, в благодарность за всю ту заботу, которую я дарила вам в детстве, во имя любви, что нежнее и сильнее материнской, я умоляю вас оказать нам милость, о которой наша семья будет помнить вечно.

Королева отшатнулась. Щеки ее порозовели от изумления и гнева. Но прежде чем она сообразила, что ответить, вдова великого сенешаля продолжала бесстрастным голосом:

– Прошу вас сделать моего сына графом Эболи.

– Это не в моей власти, сударыня. Все неаполитанские бароны придут в негодование, если я, исключительно по своей прихоти, возвышу до дворянского звания, причем одного из самых высоких в королевстве, сына…

– …прачки и негра? Это вы хотели сказать, сударыня? – ухмыльнулся Роберт. – Что ж, Бертран дʼАртуа и вправду может оскорбиться, если я, как и он, стану именоваться графом!

И, схватившись за эфес шпаги, он шагнул к королевскому ложу.

– Бога ради, Роберт! – вскричала королева, останавливая его. – Я сделаю все, что вы просите.

И она поставила свою подпись на пергаменте, провозглашающем Роберта Кабанского графом Эболи.

– А теперь, дабы мой новый титул не казался иллюзорным, – продолжал Роберт с циничной дерзостью, – почему бы вам не подписать еще один указ? Удостойте меня привилегии быть членом королевского совета и распорядитесь, если вам это будет угодно, чтобы всякий раз, когда речь пойдет о чем-то важном, голос мой и моей матери на совете считался решающим!

– Никогда! – вскричала Иоанна, бледнея. – Филиппа, Роберт, вы злоупотребляете моей слабостью, вы дурно поступаете со своей королевой, дурно и недостойно! В эти дни я пролила столько слез, вытерпела столько боли, ибо скорбь моя велика! У меня нет сил сейчас заниматься делами. Уходите, прошу! Еще немного, и силы оставят меня!

– Что я слышу! – воскликнула лицемерная Катанийка. – Доченька, неужели вы нездоровы? Немедленно прилягте!

Она быстро подошла к кровати и схватилась за край занавеси, скрывавшей графа дʼАртуа.

Королева пронзительно вскрикнула и, как львица, накинулась на свою наставницу.

– Прекратите! – глухим голосом проговорила она. – Вот привилегии, которых вы требуете. А теперь уходите, если вам дорога жизнь!

Катанийка с сыном тотчас же молча покинули опочивальню – они получили все, что хотели. Растерянная Иоанна, дрожа всем телом, устремилась навстречу Бертрану дʼАртуа, который, не помня себя от ярости, обнажил кинжал и хотел было броситься вслед за бывшим фаворитом и его матерью, чтобы отомстить за снесенные королевой оскорбления. Но уже в следующее мгновение сияние умоляющих глаз Иоанны, прикосновение ее рук и ее слезы обезоружили его. Он упал к ее ногам и в исступлении целовал их, позабыв попросить прощения за свое неурочное появление и не говоря ни слова о своей страсти, как если бы они давно уже любили друг друга. Расточая нежнейшие ласки, утирая слезы, целуя дрожащими губами ее волосы, он мало-помалу заставил Иоанну забыть и ее гнев, и клятвы, и раскаяние. Убаюканная мелодичными словесами возлюбленного, она отвечала односложно, плохо понимая, что происходит, и сердце ее билось так, словно хотело вырваться из груди. Словом, королева снова поддалась неодолимому очарованию любви, когда шум шагов внезапно оборвал ее восторги. Но на этот раз юный граф успел без излишней поспешности удалиться в смежную комнату, и Иоанна приготовилась встретить незваного гостя с холодным и строгим достоинством.

Этим нежданным посетителем, явившимся, чтобы отвести грозу, омрачившую чело королевы, был Карл, наследник герцогов Дураццо. С тех пор как он представил свою очаровательную кузину неаполитанцам в качестве единственной законной государыни, Карл неоднократно искал возможности поговорить с ней, ибо у него были все основания полагать, что разговор этот станет решающим. Герцог Дураццо был из тех людей, кто использует все средства для достижения своей цели. Ненасытный в своем честолюбии, он с младых ногтей привык скрывать самые горячие чаяния под маской беззаботности и плести интриги, лишь бы получить желаемое, не отклоняясь при этом ни на шаг от намеченного пути, удваивая бдительность при каждой победе и выдержку – при каждом поражении. Он не улыбался в радости и ненавидел с улыбкой на устах, и самые пылкие порывы его всегда и от всех оставались сокрыты. Он дал себе клятву взойти на трон Неаполя, законным наследником коего привык считать себя, самого близкого по крови племянника короля Роберта. И это ему отдали бы в жены Иоанну, если бы король на старости лет не передумал и не призвал в свою страну венгерского принца Андрея, дабы восстановить на престоле позабытую всеми старшую ветвь Анжуйской династии Капетингов. И несмотря на то, что венгерский принц явился в Неаполь, а Иоанна, увлеченная другим кавалером, знаки внимания от него, своего кузена, встречала полнейшим равнодушием, решимость Карла Дураццо не ослабела ни на секунду: ибо любовь женщины и жизнь мужчины ничего не стоили в его глазах, если на другой чаше весов – королевская корона.

Все то время, пока королева не показывалась никому на глаза, он бродил вокруг ее покоев, пока наконец не решился предстать перед ней с уважительной поспешностью, дабы осведомиться о ее здоровье. Благородство черт и стройность своего стана герцог подчеркнул великолепным одеянием, расшитым золотыми геральдическими лилиями и усыпанным сверкающими самоцветами. Алый бархатный камзол и ток[5] того же цвета сообщали его смуглому лицу еще большую выразительность, а орлиный взор черных глаз метал молнии и оживлял его физиономию.

Карл долго рассказывал кузине о том воодушевлении, с которым жители Неаполя встретили ее восшествие на престол, и о будущих ее блестящих деяниях. В немногих чертах и достоверно он обрисовал текущее положение дел в королевстве и, не забывая превозносить мудрость королевы, ловко указал ей на те изменения, в коих страна нуждалась самым неотложным образом. Речи герцога были проникнуты таким пылом и в то же время отличались таким здравомыслием, что неприятное впечатление, произведенное на Иоанну его неожиданным появлением, вскорости было забыто. Невзирая на ошибки юности, которые стали следствием попустительства и скверного воспитания, благие устремления были свойственны ее природе. Когда дело касалось благополучия подданных, она проявляла рассудительность, поразительную для создания столь юного и к тому же представительницы слабого пола. Поэтому, позабыв ненадолго все свои трудности и огорчения, она выслушала своего кузена с самым живым интересом и благожелательным вниманием. Отважился герцог Дураццо и намекнуть на угрожающие юной королеве опасности: как трудно отличить истинную преданность от услужливости подлецов и лицемерного обожания корыстолюбцев и как те, кого мы осыпаем благодеяниями и кому более всех доверяем, часто отвечают черной неблагодарностью. Сцена, которую Иоанне только что довелось пережить, как нельзя лучше подтверждала справедливость его слов. Королева вздохнула и после короткого молчания произнесла:

– Я молю, чтобы Господь, коего я призываю в свидетели чистоты и благости моих намерений, разоблачил изменщиков и дал мне знать, кто мои истинные друзья! Я знаю, что ноша, на меня возложенная, тяжела, и не переоцениваю своих сил. Но умудренность советников, назначенных дедом мне в опекуны, содействие семьи и в особенности ваша бескорыстная и сердечная дружба, мой кузен, надеюсь, помогут мне в исполнении моих обязанностей.

– Я искренне желаю вам преуспеть во всем, прекрасная кузина, и не хочу омрачать такой счастливый день, как сегодня, разговорами о недоверии и подозрениях. Я не хочу чернить радость, царящую всюду по случаю вашей коронации, напрасными упреками в адрес слепой судьбы, которая женщине, обожаемой всеми нами, – я говорю о вас, моя кузина! – женщине, чей единственный взгляд способен осчастливить мужчину, вознеся его выше всех ангелов небесных, дала в супруги чужестранца, недостойного ни пребывать в вашем сердце, ни рядом с вами на троне!

– Вы забываете, Карл, – сказала королева, протягивая руку словно бы для того, чтобы заставить его замолчать, – вы забываете, что Андрей – мой муж и что такова была воля нашего деда, который призвал его править вместе со мной!

– Этому не бывать! – в возмущении вскричал герцог. – Андрей – король Неаполя? Знайте же: город содрогнется, население его восстанет и колокола наших церквей прозвонят к новой Сицилийской вечерне[6] прежде, чем неаполитанцы позволят управлять собой горстке венгерских пьяниц и дикарей, двуличному и уродливому монаху и принцу, которого все ненавидят так же пылко, как любят вас!

– Но в чем его обвиняют? В чем его провинность?

– В чем провинность? В чем его обвиняют? Народ обвиняет его в том, что он бездарный правитель, грубиян и дикарь. Знать возмущена тем, что он попирает ее привилегии и открыто покровительствует особам темного происхождения. А я, сударыня, – продолжал Карл Дураццо, понизив голос, – я обвиняю его в том, что он делает вас несчастной.

Иоанна вздрогнула так, словно чья-то грубая рука коснулась открытой раны. И все же она предпочла спрятать волнение под внешним спокойствием и с полнейшим безразличием ответила:

– Вы несете чушь, Карл. Кто дал вам основания полагать меня несчастной?

– Не пытайтесь оправдать его, кузина, – живо возразил герцог. – Вы погубите себя, но его не спасете!

Королева пристально посмотрела на кузена, как будто желая проникнуть в самую его душу и в полной мере уяснить смысл этих слов. Ужасная мысль промелькнула в ее сознании, однако принять ее было невозможно. И чтобы разузнать побольше о его планах, Иоанна сделала вид, что полностью полагается на его суждения и лояльность и готова излить перед ним душу.

– Ну хорошо, предположим, что я несчастлива, Карл. Что вы можете мне предложить, какое средство переменит мою судьбу к лучшему?

– Кузина, вы еще спрашиваете? Разве не все средства хороши, когда вы страдаете и эти муки требуют отмщения?

– Нужно еще иметь в своем распоряжении такие средства. Андрей от своих притязаний так легко не откажется: у него есть сторонники, и, если я решусь на открытый разрыв, его брат, венгерский король, может объявить нам войну и разорить Неаполитанское королевство!

Герцог Дураццо слабо улыбнулся, вслед за чем его лицо приняло зловещее выражение.

– Кузина, вы не понимаете…

– Объяснитесь, Карл! Говорите напрямик! – сказала королева, делая над собой усилие, чтобы не выдать конвульсивной дрожи, сотрясавшей ее тело.

– Выслушайте меня, Иоанна, – сказал Карл Дураццо, прикладывая ее руку к своей груди. – Чувствуете этот кинжал?

– Чувствую, – отвечала королева, бледнея.

– Одно ваше слово, и…

– И что же?

– И завтра вы будете свободны.

– Убийство! – вскричала королева, в ужасе отступая назад. – Выходит, я не ошиблась! Вы пришли предложить мне убийство!

– Это необходимая мера, – спокойно продолжал герцог. – Сегодня ее рекомендую вам я, но пройдет совсем немного времени, и вы распорядитесь об этом сами.

– Замолчите, несчастный! Не знаю, чего в вас больше – подлости или дерзновения; подлости, потому что вы поверяете мне свои преступные планы с уверенностью, что я вас не выдам; дерзновения, потому что, открывшись мне, вы не знаете, есть ли в моих покоях посторонние, которые нас слушают!

– Что ж, сударыня, раз уж я открыл перед вами душу… Как вы понимаете, я не могу уйти, не узнав, относите вы меня к числу своих друзей или к числу врагов.

– Подите вон! – презрительно вскричала Иоанна, указывая ему на дверь. – Вы оскорбляете свою королеву!

– Вы забываете, кузина, что однажды я могу предъявить права на вашу корону.

– Не вынуждайте меня звать слуг, чтобы вас выставили силой, – проговорила Иоанна, направляясь к двери.

– Умерьте гнев, прелестная кузина, я вас покидаю. И все-таки прошу вас не забывать, что это я протянул вам руку помощи и вы сами ее отталкиваете. Запомните и то, что я скажу вам в этот решающий момент: сегодня я – злоумышленник, но, возможно, настанет день, когда я стану судьей!

Карл Дураццо неспешно пошел прочь. Дважды он оглядывался, чтобы жестом, издалека, напомнить ей о своем зловещем пророчестве. Иоанна закрыла лицо руками и долго стояла, погрузившись в мучительные размышления. Со временем гнев возобладал над всеми другими чувствами. Она позвала донну Канцию и приказала больше никого к себе не впускать, ни под каким предлогом.

Запрет этот не распространялся на графа дʼАртуа, который, как помнит читатель, все это время находился в соседней комнате.

Тем временем в Неаполе настала ночь, и на всем пространстве – от мола до квартала Маржелинна, от замка Кастель-Капуано до холма святого Эльма – полнейшая тишина пришла на смену многоголосью этого самого шумного города во Вселенной. Карл Дураццо пересек площадь Корреджие и, бросив последний мстительный взгляд на Кастель-Нуово, углубился в лабиринт темных, извилистых, перепутавшихся между собой улиц старого города. Дорога до герцогского дворца на площади Сан-Джованни-а-Маре заняла четверть часа, и за это время он несколько раз замедлял шаг, а потом ускорял его, что свидетельствовало о беспокойстве, в котором пребывал его ум. Оказавшись дома, он резким, злым голосом отдал одному из пажей свои распоряжения, сбросил ему на руки шпагу и плащ и заперся в своих покоях, даже не подумав навестить несчастную мать, которая в эту минуту плакала от одиночества и печали, упрекая сына в неблагодарности, и, по обыкновению всех матерей, чтобы с ним поквитаться, молилась за него Господу.

Герцог Дураццо какое-то время кружил по комнате, как лев в клетке, считая минуты и сгорая от нетерпения. И вот, когда он вознамерился позвать слугу и повторить приказ, два глухих удара в дверь известили его о том, что посетитель наконец явился. Карл поспешил его впустить. Посетителем этим оказался мужчина лет пятидесяти, с ног до головы одетый в черное. Он поприветствовал герцога с самым униженным почтением и аккуратно притворил за собой дверь. Карл упал в кресло и, не сводя глаз с этого человека, который застыл перед ним, глядя в пол и скрестив руки на груди с выражением глубочайшего уважения и полнейшей, слепой покорности, заговорил медленно, взвешивая каждое слово:

– Мессир Никколо ди Мелаццо, вы еще не забыли об услуге, которую я оказал вам?

Посетитель, к коему и были обращены эти слова, вздрогнул всем телом, словно услышал голос самого Сатаны, требующий отдать ему свою бессмертную душу. Он поднял испуганные глаза на собеседника и печально спросил:

– Ваша светлость, чем я заслужил такой упрек?

– Я ни в чем вас не упрекаю, господин нотариус, я всего лишь спрашиваю.

– Неужели вы, ваша светлость, хотя бы на мгновение усомнились в моей вечной признательности? Как мог я забыть ваши благодеяния? Но даже если бы я и утратил до такой степени разум и память, присутствие жены и сына ежедневно напоминает мне, что это вам мы обязаны всем – достатком, жизнью, своим добрым именем. Я совершил бесчестный поступок, – продолжал нотариус, понижая голос, – подлог… За это я мог не только поплатиться головой, но и все мое имущество было бы конфисковано, семья – разорена, единственный сын – обречен на нищету и бесчестье. Сын, которому я, злосчастный, хотел обеспечить блестящее будущее своим чудовищным преступлением. Доказательства этого преступления были в ваших руках…

– Они до сих пор у меня.

– Но вы же не погубите меня, ваша светлость, – продолжал нотариус трепеща. – Я у ваших ног! Молю, возьмите мою жизнь! Я умру в муках, не проронив ни единой жалобы, только спасите моего сына, ведь до сих пор вы так милосердно щадили его. Сжальтесь над его матерью! Сжальтесь, ваша светлость!

– Не тревожьтесь, – сказал Карл, зна́ком веля ему подняться, – речь не идет о вашей жизни, по меньшей мере пока… То, о чем я хочу вас попросить, куда легче и проще.

– Приказывайте, ваша светлость!

– Для начала вы составите мой брачный контракт – со всеми тонкостями, как полагается. – В шутливом тоне герцога сквозила ирония.

– Сделаю это немедленно!

– И укажете первым же пунктом, что супруга, в качестве приданого, приносит мне графство Альба и владения Грати и Джордано со всеми замками, фьефами и прилегающими землями.

– Но как же это, сударь… – Бедный нотариус совершенно растерялся.

– Для вас это представляет какие-то затруднения, мэтр Никколо?

– Упаси господи, нет! Но, ваша светлость…

– В чем дело?

– С позволения вашей светлости… дело в том, что в Неаполе только одна персона обладает приданым, о котором вы только что изволили упомянуть.

– Продолжайте…

– И персона эта, – бормотал нотариус, все больше путаясь в словах, – сестра нашей королевы!

– В текст брачного договора вы впишете имя Марии Анжуйской.

– Но разве девица, на которой ваша светлость желает жениться, не предназначена в супруги венгерскому королю или внуку короля Франции, о чем наш покойный король – вечная ему память! – упомянул в своем завещании? – робко возразил мэтр Никколо.

– Мне понятно ваше удивление, мой дорогой нотариус! Это будет вам отличным уроком: не всегда воля дядюшек совпадает с устремлениями их племянников.

– Что ж, если так обстоит дело… Смею спросить… С позволения вашей светлости… Если бы мне было позволено высказать свое мнение, я бы нижайшим образом просил вашу светлость еще раз все хорошенько обдумать, ведь речь идет о похищении несовершеннолетней…

– Мэтр Никколо, с каких это пор вы стали таким щепетильным?

Это резкое замечание сопровождал взгляд столь угрожающий, что бедный нотариус моментально поник и едва нашел в себе силы ответить:

– Через час договор будет готов.

– С первым поручением мы разобрались, – продолжал Карл своим обычным тоном. – Перейдем ко второму. Полагаю, вы давно и довольно-таки близко знакомы с лакеем герцога Калабрийского.

– С Томмасо Паче? Мы с ним лучшие друзья.

– Чудесно! Теперь слушайте меня внимательно и помните: от вашего умения держать язык за зубами зависит благополучие вашей семьи. Против супруга королевы зреет заговор, и его устроители наверняка заручатся поддержкой слуги Андрея, того самого Томмасо, которого вы называете своим лучшим другом. Не расставайтесь с ним ни на минуту, следуйте за ним тенью, день за днем, час за часом! Мне будете докладывать в мельчайших подробностях все, что вам удастся узнать о действиях заговорщиков, и их имена.

– Это все, что ваша светлость соизволит мне приказать?

– Это все.

Нотариус почтительно поклонился и вышел, дабы без промедления приступить к исполнению приказов, только что им полученных. Карл же до утра писал письмо своему дяде, кардиналу Перигорскому, одному из самых влиятельных прелатов при Авиньонском дворе. В первую очередь он умолял дядюшку не допустить, чтобы Климент VI подписал коронационную буллу для Андрея, употребив для этого все мыслимые средства, а заканчивалось послание настоятельными просьбами добиться от Папы позволения ему, герцогу Дураццо, взять в жены сестру неаполитанской королевы.

– Мы еще увидим, дорогая кузина, кто из нас лучше понимает свои интересы, – проговорил он, запечатывая письмо. – Не желаете быть моим другом? Что ж, тогда мы станем врагами. Спите спокойно в объятиях своих любовников, когда придет время, я вас разбужу! Однажды я могу стать герцогом Калабрийским, и вам прекрасно известно, моя кузина, что это – титул наследника трона!

Начиная со следующего дня отношение Карла к принцу Андрею разительным образом переменилось. Он принялся осыпать венгра знаками самой живейшей симпатии и так искусно угождал его желаниям и вкусам, что даже брат Роберт поверил, будто герцог Дураццо не только не является противником коронации Андрея, но и всем сердцем желает, чтобы последняя воля его покойного дяди была исполнена. А если кому-то и могло почудиться, что он действует против принца, то оправдание было у Карла наготове: нужно было утихомирить неаполитанский люд, который в первом порыве ликования мог восстать против венгров. Герцог со всей горячностью заявил, что от души ненавидит многих придворных, своими советами вводящих Иоанну в заблуждение, и готов всячески содействовать брату Роберту в том, что касается свержения ее фаворитов, любыми средствами, какие бы судьба ему ни предоставила. Доминиканский монах едва ли поверил в искренность этого нового союзника, но с радостью принял его предложение всячески поддерживать принца Андрея, которое могло оказаться его воспитаннику очень полезным. Столь внезапную перемену в герцоге Дураццо он приписал их с королевой недавней ссоре и решил извлечь пользу из его мстительных чувств. Как бы то ни было, Карл в считанные дни сумел настолько расположить к себе принца, что они стали неразлучны. Когда Андрей отправлялся на охоту – развлечение, которое он предпочитал всем другим, – Карл Дураццо с радостью одалживал ему свою свору и соколов, а когда верхом прогуливался по городу, герцог гарцевал рядом с ним. Карл потакал всем капризам принца, подталкивал к излишествам, распалял его гнев. Одним словом, он уподобился гению-хранителю, временами доброму, а временами – наоборот, который направлял помыслы Андрея в нужное ему русло и руководил его поступками.

Иоанна вскорости разгадала этот маневр, поскольку ждала чего-то подобного. Одного ее слова хватило бы, чтобы погубить герцога Дураццо, однако опускаться до столь мелочной мести она не пожелала, ограничившись глубочайшим презрением. Придворные разделились на две партии: с одной стороны венгры под предводительством брата Роберта, открыто поддерживаемые Карлом Дураццо, с другой – вся неаполитанская знать, во главе которой встали князья Тарентские. Иоанна, подпавшая под влияние вдовы великого сенешаля и двух ее дочек, графинь Терлицци и Морконе, а также донны Канции и императрицы Константинопольской, встала на сторону неаполитанской партии, несогласной с претензиями ее супруга. Первой заботой приверженцев королевы было вписать ее имя во все государственные акты, не упоминая при этом имени ее супруга. Но Иоанна, руководствуясь врожденной порядочностью и чувством справедливости, поначалу отвергала все настояния своей свиты и дала себя уговорить лишь Андреа Изернийскому, одному из самых именитых правоведов своего времени, прославившемуся своими возвышенными принципами и мудростью. Видя, что его устраняют от дел, принц Андрей разозлился и ответил насилием и деспотизмом: по собственному почину освободил заключенных, щедро наградил своих соратников-венгров и осы́пал почестями и богатствами Джанни Пипино, графа Альтамуру, – самого опасного и непримиримого врага неаполитанских баронов. Тогда-то графья Сан-Северино и Милето, Терлицци и Бальцо, Катанцаро и Сан-Анжело и бо́льшая часть вельмож королевства, которым фаворит Андрея досаждал своим высокомерием, и условились погубить этого последнего вместе с его покровителем, если тот, не считаясь с их гневом, не перестанет ограничивать их привилегии.

Со своей стороны, дамы из свиты королевы, преследуя каждая свои интересы, всячески поощряли ее новую любовную страсть. И несчастная Иоанна, покинутая мужем, преданная Робертом Кабанским и влачащая бремя обязанностей, которое было ей не по силам, забылась в любви Бертрана дʼАртуа, даже не попытавшись ей противиться, – ибо в ее душе все религиозные и нравственные принципы были уничтожены в зародыше и она поддавалась пороку с той же легкостью, с какой изгибаются тела несчастных созданий, которым жонглеры переломали кости. Что касается Бертрана, он обожал королеву с пылом, превосходившим все мыслимые пределы людской страсти. Вкусив счастья, которое не могло привидеться ему в самых дерзких мечтах, юный граф едва не лишился разума. Какими бы суровыми увещеваниями отец, Карл дʼАртуа, происходивший по прямой линии от Филиппа Смелого, один из регентов королевства, ни пытался остановить сына на краю пропасти, Бертран слушался только своей любви к Иоанне и неумолимой ненависти ко всем ее врагам. Часто на закате дня, когда ветерок со стороны Позилиппо или Сорренто прилетал поиграть его волосами, стоял он, бледный, недвижный, в проеме одного из окон Кастель-Нуово, облокотившись о подоконник, и пристально смотрел в сторону площади, где в это время, довольные собой, герцоги Калабрийский и Дураццо скакали рука об руку в облаке пыли, возвращаясь с вечернего променада. И тогда молодой граф в гневе хмурил брови, взгляд ясных голубых глаз его становился хищным и угрожающим и мысль об отмщении и смерти на мгновение искажала его черты. Но уже в следующее мгновение он вздрагивал, и легкая рука ложилась ему на плечо. Он медленно оборачивался – из страха, чтобы божественное виденье не вспорхнуло к небесам, – и видел перед собой девушку с раскрасневшимися ланитами, бурно вздымающейся грудью и сияющим, влажным взглядом, которая пришла, чтобы рассказать ему свой день и подставить чело для поцелуя в награду за все ее труды и за те часы разлуки, которые ей пришлось пережить. Девушке этой, еще минуту назад диктовавшей законы и выносившей приговоры перед суровыми судьями и строгими министрами, было пятнадцать; юноше, утешавшему ее в печалях и, в своем стремлении отомстить за любимую, замыслившему убийство принца крови, еще не исполнилось и двадцати – дети, посланные на землю, чтобы стать игрушками ужасной судьбы!

Два с лишним месяца прошло после смерти престарелого монарха, и вот, утром 28 марта 1343 года, Филиппа, вдова великого сенешаля, которая уже изыскала способ добиться у государыни прощения за подлую западню, устроенную ею ради того, чтобы сын получил все мыслимые привилегии, вошла в покои королевы, бледная, растрепанная и непритворно напуганная. Она принесла новость, обещавшую посеять при дворе тревогу и скорбь: пропала Мария, младшая сестра Иоанны. Обыскали все сады и дворики, силясь найти хоть какой-то след, обошли все закоулки замка и допросили стражников, угрожая пытками добиться от них правды, но принцессу никто не видел и не было обнаружено ни единого свидетельства, которое позволило бы утверждать, что она сбежала или была похищена. Королева, у которой забот и без того было предостаточно, услышав об этом новом огорчении, совершенно пала духом. Однако, оправившись от первого изумления, она, по примеру всех несчастных, у коих отчаяние отнимает разум, впала в ярость и стала раздавать приказы, к тому времени уже исполненные, и в сотый раз спрашивать об одном и том же, чтобы выслушивать одни и те же ответы, сопровождая их бесполезными сожалениями и несправедливыми упреками. Скоро новость распространилась по городу, изумив многих. В замке поднялся переполох, спешно собрали регентский совет и во все концы разослали гонцов с обещанием трех тысяч золотых дукатов тому, кто сообщит, где прячут принцессу. В отношении солдат, охранявших Кастель-Нуово в ту ночь, когда принцесса пропала, было начато расследование.

Бертран дʼАртуа, отведя королеву в сторону, поделился с ней своими подозрениями относительно Карла Дураццо. Однако Иоанна без раздумий сочла его предположение неправдоподобным: во-первых, Карл не появлялся в королевской резиденции с того самого дня, как между ними состоялось бурное объяснение; когда же они вместе с принцем Андреем выезжали в город, герцог Дураццо демонстративно прощался со спутником у моста, и ни шагом далее; а еще никто и никогда не замечал, чтобы молодой герцог разговаривал с Марией или хотя бы обменялся с ней взглядом. В конце концов, когда опросили всех очевидцев, выяснилось, что накануне исчезновения чужаков в замке не было – за исключением одного нотариуса, чудаковатого и помешанного на благочестии старика по имени Никколо ди Мелаццо, за которого Томмасо Паче, лакей герцога Калабрийского, поручился головой. Бертран вынужден был согласиться с королевой и день за днем выдвигал все менее вероятные предположения, лишь бы поддержать в ней надежду, хотя сам ее не разделял.

И вот, через месяц после исчезновения юной принцессы, в понедельник 30 апреля, поутру, случилось нечто невероятное, небывалое, по своей дерзости превосходящее все догадки. Город застыл в ошеломлении, а горе Иоанны и ее приближенных переросло в негодование. Едва колокола церкви Сан Джованни прозвонили полдень, ворота великолепного дворца герцогов Дураццо распахнулись и оттуда под звуки труб, на конях под богатыми попонами, выехали две колонны всадников с гербом герцога на щитах. Они окружили дворец с тем, чтобы никто из посторонних не нарушил обряд, который вот-вот должен был произойти на глазах у огромной толпы, в мгновение ока, как по волшебству, собравшейся на площади. Во дворе высился алтарь, а рядом – помост с двумя подушками из красного бархата, расшитого золотыми геральдическими лилиями, символизирующими французский королевский дом, и герцогскими коронами. Вскоре появился роскошно наряженный Карл рука об руку с принцессой Марией, сестрой королевы, которой на тот момент не могло быть больше тринадцати лет. Она покорно преклонила колени на подушку, Карл сделал то же самое, и старший капеллан дома Дураццо торжественным голосом спросил у него, с каким намерением склоняется он столь смиренно перед служителем Церкви. Тотчас же мэтр Никколо ди Мелаццо встал слева от алтаря и твердым, отчетливым голосом зачитал сперва акт о бракосочетании Карла и Марии, а затем – послания от его святейшества суверенного понтифика Климента VI, сообщавшие, что своею властью он снимает все препятствия к этому союзу, в числе коих малолетство невесты и близкая степень родства между будущими супругами, дозволяет своему возлюбленному сыну Карлу, герцогу Дураццо и Албании, взять в жены сиятельную Марию Анжуйскую, сестру Иоанны, королевы Неаполя и Иерусалима, и дает им свое святое благословение.

Капеллан соединил руки брачующихся и прочитал приличествующие случаю молитвы, после чего Карл повернулся вполоборота к толпе и громко провозгласил:

– Перед Господом нашим и перед людьми – вот моя супруга!

– Вот супруг мой! – дрожащим голосом вымолвила Мария.

– Долгие лета герцогу и герцогине Дураццо! – стали кричать люди, хлопая в ладоши.

Молодожены тотчас же сели на невиданной красоты лошадей и в сопровождении рыцарей и пажей торжественно объехали город, после чего вернулись во дворец под гром рукоплесканий и звуки фанфар.

Когда невероятная новость достигла ушей королевы, первым движением души ее была огромная радость, что сестра наконец нашлась. Она удержала за руку Бертрана дʼАртуа, намеревавшегося вскочить в седло и во главе баронов напасть на кавалькаду, чтобы наказать похитителя. Иоанна устремила на него взгляд, исполненный глубокой печали.

– Увы, слишком поздно! – грустно проговорила она. – Карл и Мария – законные супруги, раз уж первосвященник Церкви, который, по воле моего деда, является и главой нашей семьи, дал им свое согласие. Мне только жаль мою злосчастную сестрицу, ведь, будучи еще совсем юной, она угодила в сети к мерзавцу, принесшему ее в жертву своим амбициям, мерзавцу, который рассчитывает благодаря этому браку получить права на мою корону. Бог мой! Странный рок довлеет над Анжуйской династией! Отец мой умер молодым, в самом расцвете славы. Моя мать вскоре сошла в могилу за ним следом. И обе мы, Мария и я, последние потомки Карла I, едва вступив в пору отрочества, были отданы подлецам, для которых мы – всего лишь ступеньки, ведущие к власти!

Опустошенная, Иоанна упала в кресло, и на ресницах у нее задрожали обжигающе горячие слезы.

– Дважды обнажал я шпагу, чтобы покарать ваших обидчиков, – укоризненным тоном заговорил Бертран, – и дважды вы приказывали мне вернуть ее в ножны. Знайте же, Иоанна, в третий раз я уже не буду таким послушным, и месть моя не коснется ни Роберта Кабанского, ни Карла Дураццо, но падет на человека, от коего проистекают все ваши мучения.

– Сжальтесь надо мной, Бертран, я не хочу, чтобы и вы произнесли эти слова! Позвольте приходить к вам всякий раз, когда эта ужасная мысль овладеет моей душой, эта кровавая угроза зазвучит у меня в ушах и эта жуткая картина предстанет перед глазами! Позвольте прийти к вам, возлюбленный мой, и поплакать у вас на груди, чтобы вы своим дыханием развеяли жар моих мыслей, чтобы в ваших глазах смогла я почерпнуть хоть немного мужества, которое оживит мою увядшую душу! Разве мало мне несчастий, чтобы и будущность свою отравить ядом вечных укоров совести? Прошу, поговорим о прощении и забытье, а не о ненависти и об отмщении. Покажите мне лучик надежды посреди окружившего меня мрака, поддержите меня, ибо неверны мои шаги, вместо того чтобы подталкивать к пропасти!

Словесные эти баталии повторялись ежедневно, при каждом новом проступке со стороны Андрея и его приверженцев. И по мере того, как ответные выпады Бертрана и друзей королевы становились все более решительными и, надо признать, более оправданными, сопротивление Иоанны ослабевало. Господство венгров, их невыносимое самоуправство, с каждым днем набиравшее силу, настолько возмущало умы, что жители Неаполя возроптали, а вельможи и вовсе в голос заговорили о своем недовольстве. У солдат Андрея вошло в обычай устраивать в городе такие бесчинства, коих покоренный народ не простил бы и своим завоевателям. Шагу невозможно было ступить, чтобы на кого-то из них не наткнуться. Они дрались в тавернах и валялись мертвецки пьяные у источников, а принц, вместо того чтобы хоть как-то пресечь подобное непотребство, по слухам, охотно составлял им компанию. Казалось бы, кому, как не брату Роберту, его наставнику и воспитателю, полагалось отвлечь Андрея от столь недостойного времяпрепровождения. Но нет, этот прелат нарочно поощрял его тягу к отупляющим удовольствиям, дабы вернее отстранить его от дел. Сам того не подозревая, он лишь приблизил развязку ужасной драмы, тайно вызревавшей в покоях Кастель-Нуово.

Вдова Роберта, донна Санча Арагонская, эта достойнейшая и святая женщина, о которой читатель, по всей вероятности, позабыл, как и ее собственное семейство, видя, что гнев небесный довлеет над всем Анжуйским домом и отвратить его она не сможет ни советами, ни мольбами, ни слезами, на протяжении года носила по венценосному супругу траур и, исполнив этот обет, приняла постриг в монастыре Санта Мария делла Кроче, предоставив злосчастных царедворцев их необузданным страстям. Пророки в древности поступали так же – выходили из проклятого города, отряхивали пыль с сандалий и, не оглядываясь, шли прочь. Отъезд донны Санчи явился печальным предзнаменованием, ибо скоро дали о себе знать раздоры и межусобицы, улаживать которые становилось все труднее; гроза, ворчавшая где-то за горизонтом, внезапно обрушилась на город, и молнии не заставили себя ждать.

В последний день августа 1344 года Иоанна принесла оммаж Амери́ку, кардиналу Сен-Мартен-де-Мон и легату Климента VI. Понтифик этот привык считать Неаполитанское королевство феодом католической церкви с тех самых пор, как Карл Анжуйский получил из рук его предшественника Климента IV инвеституру на эти земли – того самого Климента IV, который отлучил от церкви и лишил сицилийской короны наследника дома Гогенштауфенов. Торжественная церемония прошла в церкви Санта Кьяра, избранной неаполитанскими монархами своей усыпальницей, где ныне, в свежих могилах, справа и слева от главного алтаря, покоились дед и отец молодой королевы. Иоанна в королевской мантии и короне, вложив ладони в руки папского легата, принесла клятву верности в присутствии супруга, стоявшего у нее за спиной в качестве простого очевидца, наравне с остальными принцами крови. В числе прелатов, обремененных всеми епископскими регалиями и составлявших блестящую свиту папского посланника, находились архиепископы Пизы, Бари, Капуи и Бриндизи, преподобные отцы Уголино, епископ Кастеллы и канцлер королевы Филипп, епископ Кавайона. Вся неаполитанская и венгерская знать присутствовала на этой церемонии, официально и безоговорочно отстранявшей Андрея от престола. Стоит ли удивляться, что на выходе из церкви неприязнь противоборствующих партий едва не выплеснулась в открытую конфронтацию? Последовал обмен взглядами столь враждебными и речами столь угрожающими, что принц, рассудив, что ему недостает сил, чтобы сражаться с врагами, в тот же вечер написал письмо матери и объявил, что намеревается уехать из страны, где с самого детства он не видел ничего, кроме разочарований и несчастий.

Те, кто знает силу материнской любви, легко угадают, что было дальше: услышав, что сыну грозит опасность, Елизавета Польская без промедления отправилась в Неаполь. Прибытие сановной гостьи для всех стало полнейшей неожиданностью. В городе тут же заговорили о том, что венгерская королева хочет увезти сына с собой, и это неожиданное намерение породило множество удивленных комментариев и придало новое направление лихорадочному брожению умов. Императрица Константинопольская, Катанийка с дочерьми и все остальные царедворцы, чьи планы мог расстроить внезапный отъезд Андрея, поспешили отпраздновать прибытие венгерской королевы и оказать ей самый сердечный и уважительный прием, тем самым показав, что отчужденность и недовольство молодого принца, живущего в окружении особ столь предупредительных и преданных, объясняется несправедливым недоверием с его стороны, гордыней и природной замкнутостью. Иоанна приняла свою свекровь с приличествующим случаю почтением, и Елизавета, как бы предвзято она ни относилась к невестке, не могла не восхититься ее благородной серьезностью и глубокой восприимчивостью. Дабы сделать пребывание венценосной чужестранки в Неаполе более приятным, были устроены праздники и турниры, на которых бароны королевства соперничали друг с другом в роскоши и ратном мастерстве. Императрица Константинопольская, Катанийка, Карл Дураццо и его юная супруга старались предвосхитить все желания гостьи. Мария, которая была еще слишком молода и обладала слишком податливым нравом, а потому не участвовала ни в каких интригах, скорее по велению сердца, нежели по настоянию мужа перенесла на венгерскую королеву всю ту нежность и заботу, какие питала бы к родной матери. Однако, несмотря на эти изъявления приязни и почтения, Елизавета Польская, опасаясь за сына и руководствуясь своим материнским чутьем, не отказалась от своего первоначального намерения. Ее не оставляло чувство, что вздохнуть свободно она сможет лишь тогда, когда увезет Андрея подальше от королевы и ее придворных, таких любезных с виду и вероломных на деле.

Никого известие об отъезде герцога Калабрийского не расстроило больше, чем брата Роберта, его наставника, и теперь он всеми силами старался этому помешать. Слишком глубоко он увяз в политических интригах, слишком долго с ожесточением игрока, рассчитывающего вот-вот схватить фортуну за хвост, корпел он над своими планами, чтобы сдаться теперь, когда все чаяния обещали осуществиться! Еще немного, и силой его хитрости, упорных усилий и терпения враги будут наконец повержены, а сам он станет полновластным правителем… Отрезвление было болезненным, и брат Роберт, собрав последние силы, попытался переубедить Елизавету. Но страх говорил в ее сердце громче, чем все увещевания монаха, и на каждый довод брата Роберта у нее был лишь один ответ: пока сын не станет королем и не получит полную и безграничную власть, неразумно оставлять его на растерзание недругам. Уразумев, что настаивать бесполезно и победить страхи венгерской королевы не удастся, брат Роберт попросил у нее еще три дня и пообещал, что, если за это время не получит известия, коего с нетерпением ждет, он не только не станет возражать против отъезда своего воспитанника, но даже последует за ним и навсегда откажется от планов, стоивших ему столько крови и пота.

На третий день, ближе к вечеру, когда Елизавета стала готовиться к отъезду, монах вошел в ее покои и, светясь от радости, показал письмо с печатями, кои он только что в спешке сломал.

– Благодарение господу, наконец-то я могу предоставить вам, сударыня, неопровержимые доказательства моего усердия и прозорливости! – торжествующе воскликнул он.

Мать принца Андрея с жадным вниманием прочла документ, а потом перевела на монаха взгляд, в котором читались остатки недоверия, – она все еще не решалась предаться переполнявшей ее сердце радости.

– Да, сударыня, поверьте своим глазам, раз уж моим речам вы довериться не пожелали, – горделиво вскинув голову, продолжал монах. В оживлении и радости лицо его казалось менее уродливым, чем обычно. – И это не игра чрезмерно пылкого воображения, не иллюзия слишком доверчивого сознания и не предрассудок слишком ограниченного разума. Этот план я долго обдумывал, со всей тщательностью подготавливал и ловко провел в жизнь! Это плод моих ночных бдений, предмет дневных размышлений и дело всей моей жизни! Я прекрасно понимал, что в Авиньоне у вашего сына много врагов, которые не желают, чтобы он властвовал, но знал я и другое: в тот день, когда я, от имени нашего принца, торжественно пообещаю упразднить законы, ставшие причиной охлаждения между Папой Римским и королем Робертом, несмотря на истинную набожность последнего, предложение мое будет принято, однако откладывал этот решающий шаг до последнего момента. И как видите, сударыня, расчет мой оказался верен: наши враги в замешательстве, а ваш сын торжествует!

Он повернулся к Андрею, вошедшему в это самое мгновение. Принц услышал последние несколько слов своего наставника, а потому в недоумении застыл на пороге.

– Входите, дитя мое! – обратился к нему монах. – Наконец-то наши чаяния исполнились, вы – король!

– Король! – повторил Андрей, не зная, радоваться ему, сомневаться или удивляться.

– Король Иерусалима и Сицилии! Сударь, вам нет необходимости читать этот документ, принесший нам известие столь же счастливое, сколь и неожиданное. Узрите правду в слезах вашей матушки, посмотрите, как она торопится обнять вас и прижать к своей груди! Узрите ее в восторженной радости вашего старого наставника, готового пасть к вашим ногам и поздравить с титулом, который он узаконил бы и своею кровью, лишь бы вы поскорее получили желаемое!

– И все же, – заговорила Елизавета, отрываясь от своих печальных размышлений, – моя тревога нисколько не утихла, и известие, о котором вы говорите, ничего не меняет в наших планах. Мы уезжаем!

– Нет, матушка, ведь вы же не хотите, чтобы я покинул королевство в ущерб своей чести, – заговорил Андрей с воодушевлением. – Если я и излил в ваше сердце ту горечь и недовольство, которыми подлые враги отравили мою юность, не уныние руководило мной, а чувство собственного бессилия. Я желал, но не мог отомстить им жестоко и безжалостно за все их тайные оскорбления, унижения и подковерные интриги! Не силы недоставало моей руке, моему челу недоставало короны! Я мог уничтожить одного-двух из числа этих презренных – быть может, самых дерзких либо наименее опасных. Но пришлось бы действовать скрытно, и зачинщики остались бы целы и невредимы, а мне – мне бы ни за что не ударить в сердце этого дьявольского заговора! Возмущение кипело во мне, я стыдился самого себя, но был вынужден молчать. Зато теперь мои священные права признаны Церковью, и вы увидите, матушка, как все эти грозные бароны, все эти советчики королевы, все эти регенты королевства будут низвергнуты. Ибо теперь не шпага им угрожает, не битва им предстоит и не равный говорит с ними: их обвиняет король, закон выносит им приговор, а карает – топор палача!

– О мой возлюбленный сын, – в слезах вскричала королева, – ни на мгновение не усомнилась я в благородстве твоих порывов и законности прав. Но если твоя жизнь в опасности, разве могу я слушать голос иной, нежели голос страха? Могу ли дать совет иной, нежели мне нашептывает материнская любовь?

– Поверьте, матушка, если бы рука этих мерзавцев не дрожала, как и их сердца, вы давно бы уже оплакивали своего сына!

– Не открытого нападения я страшусь, но предательства!

– Моя жизнь – в руках Господа, как и жизни всех нас, и самый последний наемник может отнять ее у меня за поворотом дороги. Но король – он прежде думает не о себе, а о своем народе!

Долго еще пыталась несчастная мать увещеваниями и мольбами заставить сына передумать, но, когда прозвучал последний довод и пролилась последняя слезинка, видя, что разлука неминуема, Елизавета призвала пред свои очи Бертрама де Бо, верховного судью королевства, и Марию, герцогиню Дураццо. Доверившись мудрости старца и невинности юной девушки, она вверила сына их заботам в самых нежных и трогательных выражениях, после чего сняла с пальца кольцо искусной работы и, отведя принца в сторонку, надела его ему на указательный палец. Обнимая его, она заговорила дрожащим от волнения голосом:

– Сын мой, раз уж ты отказываешься последовать за мной, прими этот магический талисман, который я приберегала до самой отчаянной минуты. Пока ты носишь на пальце это кольцо, ни сталь, ни яд не причинят тебе вреда!

– Вы сами видите, матушка, – отвечал принц с улыбкой, – с такой защитой мне ничего не страшно!

– Погибнуть можно не только от яда или клинка, – вздохнула королева.

– Не тревожьтесь обо мне! Самый могущественный талисман от всех опасностей – это молитвы, которые вы возносите за меня Господу. Воспоминания о вашей нежности поддержат меня на пути долга и справедливости, а ваша материнская любовь будет хранить меня, как бы далеко мы ни были друг от друга, и, подобно ангелу-хранителю, укроет меня своими крыла́ми.

Рыдая, Елизавета расцеловала сына, и, когда пришла пора расставаться, сердце ее готово было разорваться в груди. Услыхав, что гостья уезжает, все царедворцы явились ее проводить, и до последнего все были с ней по-рыцарски учтивы, почтительны и услужливы. Несчастная мать была бледна и так опечалена, что едва стояла на ногах. Чтобы не упасть, ей пришлось опереться на руку сына. Когда они взошли на корабль, которому было суждено разлучить их с Андреем навсегда, королева Елизавета в последний раз прильнула к его груди и долго-долго так стояла – безмолвная, недвижимая, и ни слезинки не упало с ее ресниц. Когда же дали сигнал к отплытию, она в полубесчувственном состоянии упала на руки своих придворных дам. Андрей остался на причале. В тоске смотрел он на парус стремительно удаляющегося судна, уносившего то единственное, что он любил в этом мире. И вдруг ему почудилось, что вдалеке трепещет белое пятнышко: то его мать, собрав последние силы, поднялась на мостик, чтобы на прощание помахать ему платком: сердце подсказывало ей, горемычной, что сына она больше не увидит.

Едва ли не в тот же самый миг, когда мать Андрея покинула Неаполь, вдова короля Роберта донна Санча Арагонская испустила свой последний вздох. Ее похоронили в монастыре Санта Мария делла Кроче под именем сестры Клары, которое она приняла при пострижении, и на могиле поместили следующую эпитафию:

«Здесь, примером великого смирения, покоится прах приснопамятной святой сестры Клары, в миру Санчи, королевы Иерусалима и Сицилии; каковая королева, после смерти царственного супруга своего, по истечении года вдовства сменила преходящие блага на блага вечные и ради любви к Господу, по своей воле, избрала бедность, раздала имущество свое беднякам и приняла монашество в славной обители Святого Креста Господня, ее трудами учрежденной, в году 1344 от Рождества Христова, 21 января ХІІ индикта[7], где вела жизнь блаженную по закону святого Франциска, отца всех неимущих, и почила благоговейно в году 1345-м, 28 июля ХІІІ индикта, и на следующий день была похоронена в этой могиле».

Смерть донны Санчи ускорила катастрофу, которой суждено было обагрить неаполитанский престол кровью. Должно быть, Всевышний пожелал избавить от жуткого зрелища этого ангела смирения и любви, пожертвовавшего собой ради искупления прегрешений своего семейства.

Через неделю после похорон вдовствующей королевы Бертран дʼАртуа вошел в покои Иоанны. Он был бледен, небрежно одет и кое-как причесан. Было очевидно, что мысли его пребывают в беспорядке и ажитации, не поддающихся описанию. Иоанна в испуге бросилась навстречу возлюбленному, взглядом вопрошая его о причине такого волнения.

– Я предупреждал, сударыня, – запальчиво вскричал молодой граф, – что в конце концов вы всех нас погубите, если не послушаетесь моих советов!

– Бога ради, Бертран, объяснитесь! Что случилось и каких советов я не послушалась?

– А случилось, сударыня, вот что: вашего высокородного супруга, Андрея Венгерского, папская курия только что признала королем Иерусалима и Сицилии, и отныне вы – не более чем его рабыня!

– Вы бредите, граф дʼАртуа!

– Это не бред, сударыня, и чтобы вы поверили, что каждое мое слово – правда, добавлю, что папские легаты привезли коронационную буллу в Капую, и если бы не их желание дать новому королю время как следует подготовиться, они бы уже этим вечером были в Кастель-Нуово!

Королева склонила голову, как если бы к ее ногам пала молния.

– Когда я говорил вам, – продолжал граф с нарастающей яростью, – что на насилие нужно отвечать насилием, что надо сбросить иго этой позорной тирании, избавиться от этого человека прежде, чем у него появится возможность вам навредить, вы каждый раз шли на попятную, слушались своих глупых страхов, своей женской трусливой нерешительности!

Иоанна подняла на возлюбленного глаза, полные слез.

– Боже мой! Боже мой! – вскричала она, складывая ладони в жесте отчаяния. – Неужели я обречена слышать отовсюду этот роковой клич смерти? Теперь и от вас, Бертран, я слышу его, как прежде слышала от Карла Дураццо и Роберта Кабанского! Почему желаете вы, несчастный, чтобы окровавленный призрак встал между нами и заглушил своей ледяной рукой наши грешные поцелуи? Довольно с нас и тех преступлений, что уже совершены. Пусть себе правит, если это – предел его жалких устремлений. К чему мне власть, если у меня есть ваша любовь?

– Не думаю, что нашей любви отмерен долгий срок.

– Что вы этим хотите сказать, Бетран? Вам доставляет удовольствие так безжалостно меня мучить!

– Я хочу сказать, сударыня, что новый король Неаполя уже приготовил черное знамя[8], которое понесет перед собой в день своей коронации!

– И вы полагаете, – проговорила Иоанна, становясь бледной, как покойница, вышедшая из гроба, – вы полагаете, что знамя это – угроза?

– Которая уже приведена в действие.

Королева пошатнулась и вынуждена была опереться о стол, чтобы не упасть.

– Расскажите мне все, – глухим голосом сказала она. – И не бойтесь меня напугать. Посмотрите, я совсем не дрожу! О Бертран, умоляю вас, говорите!

– Эти предатели начали с человека, которого вы уважаете более всех других, с мудрейшего советника короны, самого порядочного из судей, самого благородного сердцем, самого добродетельного…

– Андреа Изернийский!

– Его больше нет на свете, сударыня!

По тому, как закричала Иоанна, можно было подумать, что почтенного старца, к которому она питала поистине дочернее уважение, убили у нее на глазах. Плечи молодой королевы поникли, и она надолго погрузилась в тягостные размышления.

– Как он умер? – спросила она наконец, устремляя на графа взгляд своих больших испуганных глаз.

– Вчера вечером, когда он шел из Кастель-Нуово к себе домой, близ ворот Порта-Петруччиа к нему подошел мужчина. То был Конрад де Готтис, один из фаворитов Андрея. Его выбрали неслучайно: у Готтиса есть основания быть недовольным приговором, который неподкупный Андреа Изернийский вынес по его делу, поэтому убийство это многие сочтут актом личной мести. Так вот, приблизившись к судье, этот трус знаком подозвал двух или трех своих подручных, и они окружили жертву, так что возможности спастись у нее не осталось. Несчастный старик пристально посмотрел на убийцу и спокойным голосом спросил, чего он хочет. «Я хочу, чтобы ты лишился жизни точно так же, как из-за тебя я лишился своей собственности!» – вскричал злоумышленник. И, не дав судье времени ответить, Конрад де Готтис пронзил его шпагой. И тогда сообщники его напали на несчастного, который даже не пытался позвать на помощь, и осы́пали его ударами, так что мертвое тело, оставленное ими в луже крови, было обезображено.

– Ужасно! – прошептала королева, закрывая лицо руками.

– И это всего лишь начало! Проскрипция составлена, и имен в ней указано немало: Андрей желает кровопролитием отметить свое восшествие на неаполитанский престол! И знаете ли вы, Иоанна, кто стоит во главе этого перечня обреченных?

– Кто же? – спросила королева, и дрожь пробежала по ее телу.

– Я, – как ни в чем не бывало ответил граф.

– Ты? – вскричала Иоанна, выпрямляясь во весь рост. – Это тебя они теперь хотят убить? О! Остерегайся, Андрей! Ты только что сам себе вынес смертный приговор! Долго я отвращала сверкающий клинок от твоей груди, но теперь мое терпение исчерпано. Горе тебе, венгерский принц! Кровь, тобой пролитая, падет на твою же голову!

Когда слова эти были произнесены, королева уже не выглядела такой бледной: красивое лицо ее оживил огонь мести, очи ее метали молнии. На это шестнадцатилетнее дитя невозможно было сейчас смотреть без трепета. В порыве нежности Иоанна сжала руку возлюбленного, прильнула к нему так, словно хотела заслонить собою от всех опасностей.

– Твой гнев немного запоздал, – продолжал молодой граф ласково и печально. В это мгновение Иоанна показалась ему такой прекрасной, что ему не достало сил ее упрекнуть. – Разве ты не знаешь, что мать, Елизавета Польская, оставила Андрею талисман, так что ни яд, ни клинок ему теперь не страшны?

– Он умрет, – повторила Иоанна решительно.

Странная улыбка осветила ее черты, и граф, испугавшись, вынужден был отвести взгляд.

На следующий день молодая королева Неаполя, еще более прекрасная и улыбчивая, чем когда-либо, с небрежным изяществом присела у окна с чудесным видом на залив и стала своими белоснежными руками плести шелковый с золотом шнурок. Солнце, пробежав две трети своего пламенного пути по небу, неспешно омывало лучи в прозрачных синих водах, подобно зеркалу отражавших увенчанную цветами и зеленью вершину холма Позилиппо. Мягкий бриз, напоенный ароматами апельсиновых рощ Сорренто и Амальфи, дарил восхитительную прохладу жителям столицы, охваченным сладостной истомой. Всё в городе пробуждалось от долгой сиесты, вздыхало с облегчением и размыкало отяжелевшие веки. На мол выходило все больше людей, шумных и пестро наряженных. Радостные крики, веселые песни и любовные серенады слышались со всех сторон обширного амфитеатра, представлявшего собой одно из удивительнейших чудес света, и достигали ушей Иоанны, которая слушала их, склонившись в глубокой задумчивости над своим рукоделием. И вдруг, в самый неожиданный момент, когда она особенно увлеклась плетением, неуловимый шум сдерживаемого вздоха, едва ощутимое касание ткани к плечу заставили ее вздрогнуть. Королева обернулась с таким видом, будто прикосновение змеи пробудило ее ото сна, и увидела мужа. Облаченный в богатое платье, он стоял, небрежно опершись о спинку ее кресла. Принц давно уже не подходил к супруге вот так, по-свойски. Это изъявление приязни и доверия показалось королеве дурным предзнаменованием. Андрей, казалось, не заметил взгляда, полного ненависти и страха, которым, сама того не желая, его встретила жена, и, придав своему холодному красивому лицу выражение нежности, приличествующее моменту, спросил с улыбкой:

– Для чего вы плетете этот красивый шнурок, моя дражайшая и верная супруга?

– Чтобы вас повесить, сударь! – улыбкой на улыбку отвечала королева.

Андрей пожал плечами. В этой невероятно дерзкой угрозе он увидел лишь грубую шутку. Видя, что Иоанна снова взялась за рукоделие, он попытался возобновить беседу:

– Спешу признать, – продолжал он с безмятежным спокойствием, – с моей стороны глупо было об этом спрашивать. По тому, как вы торопитесь закончить эту чудесную вещь, я должен был догадаться, что предназначена она какому-нибудь красавцу рыцарю, которого вы намереваетесь услать с опасным поручением, дабы ваши цвета служили ему защитой. В таком случае, моя прекрасная государыня, приказывайте, я готов на все! Назовите лишь место, где состоится турнир, и время, и я заранее уверен – награда будет моей, даже если мне придется оспаривать ее у всех ваших воздыхателей!

– На вашем месте я бы не была столь самонадеянна, – отвечала Иоанна. – Если в ратном деле вы так же доблестны, как и в любви…

И она смерила Андрея взглядом столь сладострастным и презрительным, что тот моментально покраснел до корней волос.

– Я рассчитываю в ближайшем будущем предоставить вам такие доказательства своей приязни, что вы больше не сможете в ней усомниться! – сказал он, сдерживая себя.

– И что же дает вам основания на это надеяться, сударь?

– Я скажу, если вы готовы выслушать меня со всей внимательностью.

– Я вас слушаю!

– Что ж… Основания быть уверенным в моей будущности у меня есть, и это – сновидение, которое я видел прошлой ночью.

– Сновидение? Извольте объяснить подробнее!

– Мне снилось, что в городе большой праздник. Огромная толпа заполняет улицы, подобно вышедшей из берегов реке, и крики радости возносятся к небу. Темные мраморные и гранитные фасады домов укрываются шелковыми драпировками и гирляндами цветов, церкви украшены, как это обычно бывает по случаю какого-нибудь большого торжества. Я еду верхом рядом с вами…

Горделивым жестом Иоанна показала свое неудовольствие.

– Простите, сударыня, но это всего лишь сон! Так вот, я еду на великолепном белом скакуне под богатой попоной по правую руку от вас, и верховный судья королевства, в знак особого почтения, несет передо мной развернутое знамя. Проехав с триумфом по главным кварталам города, под пение рожков и труб мы прибываем к королевской церкви Санта Кьяра, где похоронены ваш дед и мой дядя, и там, перед главным алтарем, папский легат соединяет наши руки, произносит длинную речь и поочередно венчает нас короной Иерусалима и Сицилии, после чего вельможи и простой люд в один голос восклицают: «Долгие лета королю и королеве Неаполя!» И я, желая увековечить память об этом славном дне, посвящаю в рыцари самых ревностных наших слуг из числа придворных…

– Не припомните ли вы имена этих избранных, которых вы сочли достойными вашей королевской милости?

– Разумеется, припоминаю, сударыня! Бертран, граф дʼАртуа…

– Довольно, сударь! Не трудитесь называть остальных. Я всегда верила, что вы – властелин щедрый и великодушный, и вот вы снова доказываете это на деле, осыпая своими милостями тех, кому я более всех доверяю. Я не знаю, исполнятся ли в скором времени ваши чаяния, но, что бы ни случилось, моя признательность вам была и будет вечной!

В голосе Иоанны не было и намека на волнение. На мужа она теперь смотрела ласково, и на губах у нее играла нежнейшая улыбка. Но с этой минуты участь Андрея была в ее сердце решена. Принц же был слишком озабочен собственными мстительными замыслами и слишком верил во всемогущество своего талисмана и личную отвагу, а потому в душе его не зародилось и тени подозрения, которое могло бы его предостеречь. Еще довольно долго он беседовал с супругой в дружеском и даже игривом тоне, пытаясь выведать ее тайны и выдавая свои собственные посредством недомолвок и уклончивых фраз. Наконец, уверившись, что тени горьких воспоминаний и враждебности не омрачают более чела Иоанны, он любезно предложил ей со всею свитой поучаствовать в великолепной охоте, назначенной на 20 августа, упомянув при этом, что снисходительное согласие королевы будет им истолковано как вернейший залог их примирения и готовности забыть все прошлые обиды. Иоанна обещала с очаровательным изяществом, после чего принц, полностью удовлетворенный разговором, удалился в уверенности, что достаточно будет расправиться с фаворитами королевы, чтобы добиться от нее покорности, а быть может, и любви.

Однако накануне 20 августа странная и ужасная сцена разыгралась в одной из боковых башен Кастель-Нуово. Карл Дураццо, днем и ночью корпевший над своим адским тайным замыслом, был извещен нотариусом, который по его поручению следил за заговорщиками, что сегодня же вечером состоится решающая встреча. Завернувшись в черный плащ, он прошел по подземному коридору и, спрятавшись за колонной, стал ждать, когда они начнут расходиться. После скучного двухчасового ожидания, считая секунды по биению своего сердца, Карл наконец услышал звук с превеликой осторожностью открываемой двери. Слабый свет, падавший сквозь прорезь фонаря, задрожал под сводчатым потолком, но темноты не рассеял. От стены, подобно ожившему барельефу, отделился человек и направился к нему. Карл едва слышно кашлянул – то был условный сигнал. Мужчина погасил свет и спрятал кинжал, который держал наготове на случай внезапного нападения.

– Это вы, мэтр Никколо? – тихо спросил герцог.

– Я, сударь.

– Что же вам стало известно?

– Только что было решено, что принц умрет завтра, на охоте.

– Вы узнали всех заговорщиков?

– Всех до единого, хотя они и были в масках. Когда пришло время голосовать, каждый говорил за себя, и я узнал голос каждого.

– И можете назвать мне имена?

– Сделаю это незамедлительно, тем более… вот они, как раз проходят по коридору! Смотрите, вот Томмасо Паче, он идет первым, освещая путь.

И действительно, длинная тень, черная с головы до ног, с лицом, спрятанным за бархатной черной маской, и факелом в руке, прошла по коридору и остановилась у первого пролета винтовой лестницы, ведущей на верхние этажи. Заговорщики шли медленно, по парам, словно процессия ду́хов, на мгновение возникая в пятне факельного света и снова исчезая во мраке.

– Вот это – Карл и Бертран дʼАртуа, – продолжал нотариус, – а это – графы Терлицци и Катанцаро. Далее – верховный адмирал и верховный же сенешаль королевства Годфруа де Марсан, граф Сквилачче, и Роберт Кабанский, граф Эболи. А эти дамы, которые переговариваются шепотом и чьи жесты так красноречивы, – Катерина Тарентская, императрица Константинопольская, и Филиппа Катанийка, наставница и первая придворная дама королевы. Следом идет донна Канция, камеристка и наперсница Иоанны, и графиня Морконе…

Нотариус умолк при появлении еще одной тени, шедшей в одиночестве, понурив голову и бессильно уронив руки. Из-под капюшона ее длинной черной пелерины слышались приглушенные рыдания.

– Кто эта женщина, ступающая так тяжело? Она с трудом поспевает за этим похоронным кортежем… – спросил герцог, сжимая руку своего спутника.

– Эта женщина – королева! – прошептал нотариус.

«А! Теперь она в моих руках!» – подумал Карл, вздыхая полной грудью с тем неподдельным удовлетворением, какое должен испытывать Сатана в минуты, когда самые желанные души оказываются наконец в его власти.

– А теперь, сударь, – заговорил мэтр Никколо, когда в коридоре снова стало темно и тихо, – если следить за действиями заговорщиков вы поручили мне затем, чтобы спасти молодого принца, коего вы оберегаете своей бдительной дружбой, поспешите! Его нужно предупредить, потому что завтра может быть слишком поздно!

– Следуйте за мной! – распорядился герцог повелительным тоном. – Пришло время вам узнать мои истинные намерения, чтобы я мог приказывать, а вы – исполнять все с самой скрупулезной точностью.

Сказав так, он увел нотариуса прочь от лестницы, которой только что воспользовались заговорщики. Мэтр Никколо машинально следовал за своим господином по лабиринтам темных коридоров и потайных лестниц, будучи не в силах объяснить себе столь резкую перемену в настроении герцога, когда в одном из проходных покоев замка они неожиданно встретили принца Андрея. Тот пребывал в прекрасном расположении духа и с обычным своим дружелюбием пожал руку своему кузену Дураццо, вслед за чем спросил с уверенностью, не допускавшей возражений:

– Герцог, вы ведь едете завтра с нами на охоту?

– Прошу меня извинить, сударь, – отвечал Карл, кланяясь до земли. – Я не могу сопровождать вас завтра: моя жена нездорова. Смею предложить вам своего лучшего сокола…

И он бросил на нотариуса взгляд, пригвоздивший того к месту.

Утро 20 августа выдалось ясным и безмятежным, словно по капризу природы, часто обрамляющей людские муки декорациями, в которых они предстают еще более жестокими. С рассветом вельможи и слуги, пажи и рыцари, принцы и придворные – словом, все – были уже на ногах. Радостные возгласы зазвучали со всех сторон, когда появилась королева – на белоснежном коне и во главе столь блистательной молодежи. Возможно, Иоанна и была бледнее, чем обычно, однако бледность эта легко объяснялась ранним пробуждением ото сна. Андрей, сжимая шенкелями бока самого норовистого скакуна, которого ему в жизни довелось обуздать, и гордо расправив плечи, гарцевал рядом с женой и чувствовал себя счастливым – и от собственной силы, и молодости, и тысячи радужных надежд, самыми яркими красками расцвечивавших его будущее. Никогда еще неаполитанский двор не блистал таким великолепием. Ненависть и подозрительность, казалось, забылись навсегда, и даже брат Роберт, этот подозрительный ментор, глядя в окно на эту радостную кавалькаду, просветлел лицом и горделиво погладил бороду.

Андрей намеревался несколько дней охотиться в окрестностях Капуи и Аверсы и вернуться в Неаполь, когда все будет готово к коронации. Так вышло, что в первый день они провели некоторое время возле Милето, а потом проехали через пару-тройку деревенек в Терра-ди-Лаворо. Ближе к вечеру было решено, что на ночлег королева с супругом и придворные остановятся в Аверсе. Поскольку в те времена в этом городе не было замка, достойного принять королевскую чету с ее многочисленной свитой, приют гостям предложил монастырь Сан Пьетро а Маджелла, построенный Карлом II в 1309 году от Рождества Христова.

Пока великий сенешаль отдавал распоряжения относительно ужина и надзирал за спешными приготовлениями в монарших покоях, принц Андрей, целый день, невзирая на удушающую жару, предававшийся своему любимому удовольствию со всем воодушевлением юности, поднялся на террасу подышать свежим вечерним воздухом в сопровождении добрейшей Изольды – преданной своей кормилицы, которая любила его крепче матери и ни на мгновение с ним не расставалась. Никогда еще ее любимец не выглядел таким оживленным и довольным: он восторгался красотами природы, прозрачностью неба и благоуханием цветов и засыпа́л кормилицу вопросами, не ожидая услышать ответ, с которым она и вправду не спешила, слушая принца с той восторженной растерянностью, с какой матери обычно внимают своим любимым чадам. Андрей в восхищенных красках описывал, как утром, в лесу, он преследовал громадного вепря, пока не повалил его, исходящего пеной, к своим ногам; Изольда перебивала воспитанника, приметив у него в уголке глаза соринку. Андрей заводил речь о своих планах на будущее; Изольда, поглаживая его по белокурым волосам, заботливо спрашивала, не слишком ли он утомился. Когда же молодой принц, не слушая ничего, помимо собственных восторгов, бросил вызов судьбе и призвал на себя все опасности, заявляя, что ничто его не сломит, несчастная кормилица залилась слезами:

– Дитя мое, вы совсем меня не любите!

Андрей, которого ее неуместные возгласы уже успели утомить, мягко выбранил кормилицу, высмеял ее глупые страхи, а потом, все больше поддаваясь меланхоличной нежности и сам того не замечая, он попросил ее вспомнить что-нибудь забавное из его детства, долго рассказывал о своем брате Людовике и о матери, которая далеко. Слеза скатилась у него по щеке, когда он вспомнил их последнее прощание. Изольда слушала его с радостью, охотно отвечала на все вопросы, однако и тени дурного предчувствия не промелькнуло в ее душе, хотя несчастная и любила Андрея всем сердцем. Она не раздумывая отдала бы за него свою жизнь в этом мире и свое место в мире горнем, но, увы, она не была его матерью!

Когда все было готово, Роберт Кабанский пришел сказать принцу, что королева ждет его. Андрей в последний раз обвел взглядом прекрасные ландшафты, которые ночь укрыла своей звездчатой вуалью, поднес сперва к губам, а потом и к сердцу руку кормилицы и неспешно, даже как-то неохотно, последовал за великим сенешалем. Однако уже скоро яркие огни залы, вино, льющееся рекой, оживленные речи и шумные рассказы о сегодняшних подвигах прогнали облачко грусти, на миг омрачившее чело принца. Одна лишь королева сидела, облокотившись о стол, и смотрела прямо перед собой невидящим взором. Губы ее были сжаты, и казалась она на этом странном празднестве бледной и холодной, словно зловещий призрак, вставший из могилы, чтобы нарушить веселье сотрапезников. Андрею, чей разум уже начал тонуть в море каприйского и сиракузского вина, выражение лица жены показалось оскорбительным, поскольку он приписал его пренебрежению. Наполнив кубок до краев, он преподнес его Иоанне. Королева вздрогнула всем телом, и губы ее произнесли несколько поспешных слов, однако громкие голоса заговорщиков заглушили этот шепот, невольно вырвавшийся из ее груди. Посреди всеобщего оживления Роберт Кабанский предложил не скупясь угостить венгерских солдат, несших дозор в коридорах монастыря, винами с королевского стола, и этот экстравагантный жест вызвал в зале настоящую бурю рукоплесканий. Скоро к овациям пирующих присоединились и возгласы стражи, выражавшей таким образом свою благодарность за столь щедрое и неожиданное подношение. И, дабы привести принца в состояние полнейшего восторга, со всех сторон понеслись восхваления:

– Да здравствует королева! Да здравствует его величество король Неаполя!

Застолье не закончилось с наступлением ночи. Гости с воодушевлением обсуждали удовольствия дня грядущего, и Бертран дʼАртуа во всеуслышание провозгласил, что после такого продолжительного праздника вряд ли кто-нибудь пробудится в условленный час. Андрей тут же заявил, что ему одного-двух часов отдыха хватит, чтобы всецело оправиться от усталости, и он очень надеется, что отыщутся желающие последовать его примеру. Граф Терлицци сказал, что, при всем уважении, это вряд ли возможно. Андрей громко возмутился и, заявив баронам, что утром он непременно встанет раньше их всех, в сопровождении королевы удалился в приготовленные для них покои, где и заснул спустя короткое время сном тяжелым и глубоким. Около двух ночи Томмасо Паче, лакей принца и первый привратник королевских покоев, постучал в дверь опочивальни, чтобы разбудить господина на охоту. После первого удара в покоях по-прежнему было тихо. После второго Иоанна, за всю ночь не сомкнувшая глаз, потянулась было разбудить мужа и предупредить о грозящей ему опасности. После третьего злосчастный принц проснулся сам и, услышав в соседней комнате чей-то смех и шепот, решил, что это придворные перешучиваются на предмет его лености. Он спрыгнул с кровати и с непокрытой головой, в одной сорочке и наспех надетых туфлях, распахнул дверь. Здесь мы передаем слово Доминику Гравине, одному из самых уважаемых хроникеров, и приводим его рассказ слово в слово.

Стоило принцу выйти, как заговорщики сообща накинулись на него, дабы задушить голыми руками, раз уж он не мог умереть ни от стали, ни от яда благодаря кольцу, подаренному его бедной матерью. Но Андрею крепости и проворства было не занимать. Видя такое подлое предательство, он стал защищаться с невероятной силой и громко кричать. С окровавленным лицом он все-таки вырвался из смертоносных объятий заговорщиков, оставив в их пальцах клоки своих белокурых волос. Несчастный попытался вернуться в опочивальню за оружием, дабы отразить нападение, но нотариус Никколо ди Мелаццо уже успел продеть сквозь кольца замка свой нож, как засов, и дверь не открылась. Не переставая взывать к своим приверженцам, моля о помощи, принц вернулся назад. Но все двери оказались заперты и никто не спешил протянуть ему руку помощи, а королева молчала, не выказывая ни малейшего беспокойства оттого, что ее мужа убивают.

Между тем, кормилица Изольда услышала крики своего любимого сына и повелителя и, соскочив с постели, подбежала к окну. Монастырский двор огласился ее душераздирающими криками. Злоумышленники испугались шума и, невзирая на тот факт, что окрестности монастыря были пустынны и находился он так далеко от центра города, что вряд ли кто-то мог прибежать на крик, уже вознамерились отпустить свою жертву, когда Бертран дʼАртуа, чье чувство вины за содеянное было острее, чем у других, вдруг воспылал адской яростью – обхватил принца руками и после отчаянной потасовки повалил на землю, а потом за волосы вытащил на балкон, выходивший в сад, и, прижав ему грудь коленом, позвал:

– Ко мне, бароны! У меня есть чем его удавить!

Он накинул несчастному Андрею на шею длинный, шелковый с золотом шнурок, хотя тот и отбивался, насколько хватало сил. Но Бертран быстро затянул петлю и при содействии остальных заговорщиков перебросил принца через перила, так что он повис между небом и землей и висел до тех пор, пока не умер. Роберт Кабанский, заметив, что граф Терлицци отводит глаза, чтобы не видеть ужасающей агонии умирающего, вскричал повелительно:

– Что же это вы отлыниваете, любезный зятюшка? Шнурок длинный, всем есть за что схватиться. Нам нужны сообщники, а не свидетели!

Почти тотчас же конвульсии умирающего прекратились, и они сбросили труп с высоты трех этажей, а потом открыли все двери в комнате и удалились как ни в чем не бывало.

К этому времени Изольда раздобыла огня и бегом поднялась в покои королевы. Дверь оказалась запертой изнутри, и тогда кормилица стала громко звать своего воспитанника по имени. Ответа не последовало, хотя королева и находилась в опочивальне. Бедная, испуганная и растерянная, кормилица нетвердым шагом прошла по всем коридорам и постучала во все двери, одного за другим поднимая монахов ото сна. На ее мольбы присоединиться к поискам принца монахи отвечали, что какие-то крики они и вправду слышали, но, рассудив, что это дерутся и голосят пьяные или недовольные чем-то солдаты, предпочли не вмешиваться. Изольда продолжала умолять их о помощи и вскоре переполошила весь монастырь. И вот монахи следуют за кормилицей, идущей впереди с факелом. Она спускается в сад, видит на траве что-то белое, боязливо подходит ближе и вдруг с пронзительным криком падает навзничь…

Несчастный Андрей лежал в луже крови и со шнурком на шее, как вор. Голова его разбилась при падении с высоты. Двое монахов поднялись в покои королевы и, почтительно постучав в двери, спросили замогильными голосами:

– Ваше величество, что прикажете делать с останками вашего супруга?

Ответа из королевской опочивальни не последовало, и они вернулись в сад, встали на колени – один в головах, другой у ног покойника – и приглушенными голосами начали читать заупокойные молитвы. По прошествии часа два других монаха пришли к дверям Иоанны, спросили ее о том же и, не дождавшись ответа, спустились в сад и сменили первых двух. Через время третья пара каноников явилась к королеве, но опочивальня и им ответила неумолимым молчанием. Когда они возвращались, удрученные тем, что и эта попытка не увенчалась успехом, вокруг монастыря уже начал собираться люд и клич смерти уже витал над этой возмущенной толпой. Люди сплачивали свои ряды, голоса принимали угрожающие ноты, и поток этот грозил вот-вот затопить временное пристанище венценосной четы, когда ворота распахнулись и вышла королевская стража с копьями. Затем из монастыря вынесли закрытые носилки, по обе стороны которых шли бароны королевства. Процессия двинулась сквозь притихшую от удивления толпу. Иоанна под черным покрывалом, в окружении своей свиты, отправилась в Кастель-Нуово, и никто, по уверениям историков, говорить об этой смерти более не осмелился.

Но не будем забывать о Карле Дураццо, который рассчитывал вступить в игру, как только преступление будет совершено. Герцог на два дня отложил погребение и все сопутствующие обряды, оставив под открытым небом останки того, кто Папой Римским уже был объявлен королем Иерусалима и Сицилии, дабы этим плачевным зрелищем еще больше распалить возмущение толпы. На третий день он распорядился с величайшей помпезностью перенести тело в главный собор Неаполя и, собрав у гроба всех венгров, громовым голосом провозгласил:

– Дворяне и люди простого звания! Вот наш король, подло задушенный гнусными предателями. Всевышний не замедлит открыть нам имена всех виновных. Пускай же все, кто желает, чтобы правосудие свершилось, поднимут руку и поклянутся, что будут преследовать убийц своей кровью, своей неумолимой ненавистью, своим вечным возмездием!

Все возгласы толпы слились в единый крик, посеявший опустошение и смерть в сердцах заговорщиков. Горожане же рассеялись по улицам Неаполя с криками: «Отмщение! Отмщение!»

Божественное правосудие, не знающее привилегий и в равной степени карающее принцев и простолюдинов, настигло и Иоанну. Первый удар приняла их с Бертраном страсть. Стоило любовникам оказаться наедине, как неукротимое отвращение и ужас охватили обоих, заставили отшатнуться друг от друга. Отныне королева видела в нем лишь убийцу мужа, а Бертран в ней – причину своего преступления, а может, и неминуемого наказания. Граф дʼАртуа переменился в лице, щеки его запали, под глазами залегли черные тени. Рот его искривился в жуткой гримасе, он протянул руку и погрозил пальцем своей соучастнице, хотя видел перед собой не ее, а чудовищный призрак. Шнурок, которым он удавил Андрея, – теперь этот самый шнурок петлей захлестнул шею королевы и глубоко впился в тело; и это он, Бертран, повинуясь какому-то бесовскому наваждению, своими собственными руками душит женщину, которую так любил и некогда, коленопреклоненный, так благоговел перед нею! В отчаянии размахивая руками и бессвязно бормоча, граф выбежал из комнаты, и, поскольку у него проявились все признаки помутнения разума, отец, Карл дʼАртуа, в тот же вечер увез его в свои владения в Сант-Агате, где и укрепился на случай нападения.

Но терзания Иоанны, медленные и ужасные, которым суждено было продлиться тридцать семь лет и закончиться страшной смертью, только лишь начинались. Все ее презренные союзники, запятнавшие себя кровью Андрея Венгерского, по очереди явились к ней истребовать цену этой крови. Жадность и притязания Катанийки с сыном, державших в своих руках уже не только честь, но и самое жизнь королевы, возросли сверх всякой меры. Донна Канция отныне предавалась распутству, ничего и никого не стесняясь, а императрица Константинопольская потребовала, чтобы племянница вышла замуж за ее старшего сына Роберта, князя Тарентского. Мучимая запоздалым раскаянием и возмущенная наглостью приближенных, Иоанна не смела теперь поднять головы. Стыд жестоко терзал ее, когда, опустившись до уговоров, она наконец вымолила для себя несколько дней отсрочки. Императрица согласилась с условием, что сын ее поселится в Кастель-Нуово и получит позволение видеться с королевой хотя бы раз в день. Иоанна молча кивнула, и Роберту Тарентскому в замке были отведены отдельные покои.

Со стороны Карла Дураццо, который со смертью Андрея стал считаться чуть ли не главой семьи и по завещанию покойного короля Роберта мог унаследовать корону благодаря браку с принцессой Марией, если, конечно, Иоанна не оставит после себя законных наследников, требований было два: во-первых, чтобы королева и думать не смела о новом супружестве, не спросив у него совета в выборе мужа; во-вторых, чтобы немедленно даровала ему титул герцога Калабрийского. Дабы вернее склонить кузину к этой двойной жертве, он прибавил, что, если она вздумает отказать хоть в одной его просьбе, он передаст в руки законников доказательства убийства и имена преступников. Иоанна, склонившись под тяжестью этого нового несчастья, тщетно искала способ его отвратить. На помощь ей пришла Катерина, императрица Константинопольская. У нее одной достало сил противостоять племяннику. Для начала следовало сообщить Карлу, что королева беременна, умерив тем самым его амбиции и омрачив надежды, а если, несмотря на это известие, которое, кстати, было правдой, он станет упорствовать, она, императрица Константинопольская, придумает какую-нибудь уловку, которая посеет в семье племянника волнение и раздор, уязвив тем самым его самые сокровенные привязанности и интересы, и унизит его в глазах матери и жены.

Карл холодно усмехнулся, когда Катерина явилась, чтобы от имени королевы сообщить ему, что та носит под сердцем дитя принца Андрея. И действительно, какую ценность представлял этот не рожденный еще малыш, который и прожил-то несколько месяцев, в глазах человека, с таким восхитительным хладнокровием – и руками своих же врагов! – избавляющегося от всех, кто препятствует его возвышению? Катерине он ответил, что счастливая новость, которую она соизволила лично ему сообщить, не только не уменьшает его снисходительности к кузине, а наоборот, обязывает отнестись к ней с еще большей добротой и вниманием. Пользуясь случаем, он просит напомнить ей о своих просьбах и заверяет, что не станет мстить за смерть дорогого его сердцу принца, поскольку, если родится ребенок, получится, что своей цели убийцы не добились, однако в случае отказа будет непреклонен. Он очень тонко дал Катерине Тарентской понять, что, раз уж и она в некоторой мере причастна к смерти Андрея, в ее интересах уговорить королеву замять дело.

Угрозы племянника, по всей видимости, потрясли императрицу, и она обещала сделать все возможное, чтобы убедить королеву удовлетворить его требования, но с условием, что Карл даст ей время уладить это деликатное дело. Отсрочкой, которую ей удалось вырвать вопреки честолюбивым замыслам герцога Дураццо, Катерина Тарентская воспользовалась, чтобы продумать как следует план мести и обеспечить себе верный успех. Не один замысел был ею сперва с воодушевлением измышлен, а потом с сожалением отринут, пока наконец она не придумала нечто дьявольское, чудовищное, во что невозможно было бы поверить, не сойдись историки во мнении, что это – правда. К тому моменту Агнесса Дураццо уже много дней изнемогала от загадочной хвори, и, надо думать, беспокойный, тревожный нрав сына был не последней причиной этого продолжительного и мучительного недуга. Вот эта несчастная мать и должна была, по замыслу императрицы Константинопольской, пасть первой жертвой ее мстительных замыслов. Она призвала к себе графа Терлицци и его любовницу донну Канцию, которая по приказу королевы ухаживала за недужной Агнессой, и предложила молодой камеристке, в ту пору беременной, подменить урину больной своею и тем самым ввести в заблуждение лекаря, чтобы тот вынужден был оповестить Карла Дураццо о провинности и бесчестьи его матери. Будучи непосредственным участником убийства принца Андрея, граф Терлицци жил в постоянном страхе, что кто-нибудь его выдаст, а потому возражать императрице не стал. Донне Канции, столь же легкомысленной, сколь и жестокосердной, задумка понравилась, ибо давала возможность поквитаться с излишне стыдливой принцессой крови, которой вздумалось оставаться добродетельной при дворе, славившемся своей свободой нравов. Заручившись их согласием и взяв с графа и королевской камеристки обещание молчать, Катерина стала распространять слухи, туманные и сомнительные, но при этом очень опасные для Агнессы Дураццо, если бы им вдруг нашлось подтверждение. И очень быстро вероломные обвинения, передаваемые из уст в уста, достигли ушей Карла.

Ошеломляющее разоблачение повергло герцога в конвульсивный трепет. Он тут же велел явиться лекарю семьи и настоятельно стал его расспрашивать о причинах болезни своей матушки. Лекарь побледнел и толком ничего не мог сказать, но, когда Карл перешел к угрозам, признался, что имеет довольно-таки веские основания полагать, что герцогиня беременна. Впрочем, первые подозрения могут быть обманчивы, поэтому, прежде чем заявить об этом со всей уверенностью, ему нужно осмотреть ее еще раз. На следующий день, стоило лекарю выйти из опочивальни Агнессы, герцог, терзаемый подспудным страхом, приступил к нему с расспросами. Ответом ему стало молчание, и Карл понял, что опасения его более чем правдивы. Однако лекарь, полагая, что лучше принять больше предосторожностей, сказал, что желал бы и в третий раз все проверить. Для осужденных на вечные муки время не тянется так, как тянулось оно для Карла Дураццо, – до того рокового мгновения, когда он уверился в греховности матери. На третий день лекарь, положа руку на сердце, сказал, что Агнесса Дураццо ждет ребенка.

– Хорошо, – ответил на это Карл и, не выказав ни малейшего волнения, отослал его.

Вечером герцогине дали предписанное лекарем снадобье, и спустя полчаса она пожаловалась на сильнейшие боли. К герцогу приступили с мольбами спросить совета у более сведущих людей, если уж лечение, назначенное простым лекарем, не только не улучшило состояния больной, но, наоборот, лишь приумножило ее страдания.

Карл неспешным шагом поднялся к матери, услал всех из ее опочивальни под тем предлогом, что своей неуклюжестью они только лишь отягчают муки герцогини, и запер дверь. Оставшись наедине с сыном, Агнесса позабыла о боли, раздиравшей ее внутренности, с нежностью сжала его руку и улыбнулась сквозь слезы.

Холодный пот выступил на лбу у герцога, смуглое лицо его залила бледность, глаза ужасающим образом расширились. Он склонился над больной и спросил печально:

– Матушка, вам стало лучше?

– Бедный мой Карл, мне плохо! Очень плохо! Такое чувство, будто жидкий свинец течет по моим жилам! О сын мой! Прикажите, пускай приведут ваших братьев, чтобы я могла благословить вас в последний раз, ибо недолго смогу я терпеть такую боль. Я вся горю. О, бога ради, быстрее позовите лекаря, я умираю от яда!

Карл не ступил и шагу от кровати.

– Воды! – прерывающимся голосом попросила умирающая. – Дайте мне воды! Лекаря… Исповедника… Мои дети, я хочу увидеть сыновей!

Герцог взирал на все это не шевелясь, в мрачном молчании, и несчастная мать, ослабленная до крайности своими страданиями, подумала, что от горя он не может ни шевельнуться, ни заговорить, с отчаянным усилием привстала на ложе, схватила сына за руку и крикнула изо всех сил, что у нее еще оставались:

– Карл, сын мой! Что с вами? Бедное мое дитя, не нужно отчаиваться! Я поправлюсь, это безделица, это пройдет! Только мешкать нельзя! Позовите на помощь, позовите моего лекаря! О, вы представить не можете, как мучительна эта боль!

– Ваш лекарь, – заговорил Карл протяжным и холодным голосом, и каждое слово его ударом кинжала пронзало сердце Агнессы Дураццо, – не сможет прийти.

– Почему? – спросила ошеломленная герцогиня.

– Человек, который узнал постыдную нашу тайну, не должен жить.

– Несчастный! – вскричала умирающая, не помня себя от ужаса и скорби. – Вы убили его! Вы, может статься, отравили свою мать! О Карл! Карл! Да помилует Господь вашу душу!

– Вы сами этого хотели, – глухо продолжал Карл, – это вы толкнули меня на преступление и отчаяние. Это вы стали причиной моего бесчестья в этом мире и погибели в мире ином!

– Что вы такое говорите? Карл, милый, сжальтесь, не дайте мне умереть в этих ужасных сомнениях! Говорите, мой сын, говорите же! Я уже не ощущаю яда, снедающего меня. В чем вы меня упрекаете? Чем я виновата?

И она устремила на сына растерянный взгляд, в котором материнская любовь еще боролась с жутким подозрением, что умирает она от его руки. Видя, что Карл остается глух к ее мольбам, она повторила с душераздирающим криком:

– Говорите! Заклинаю небом, говорите, пока я еще жива!

– Вы носите дитя, матушка.

– Я? – вскричала Агнесса с надрывом, едва не разорвавшим ей грудь. – Господи, прости его! Карл, ваша мать вас прощает и на пороге смерти благословляет вас!

Карл обнял ее и в исступлении стал звать на помощь. В этот миг он готов был спасти ее ценою собственной жизни, но было поздно. Крик вырвался из глубины его души, и он упал на бездыханное тело матери. В таком положении его и нашли слуги.

Странные слухи ходили при дворе о смерти герцогини Дураццо и исчезновении ее лекаря. Единственное, что не вызывало сомнений, – это угрюмая скорбь, прорезавшая глубокие морщины на челе Карла Дураццо, и без того печальном. Одна лишь Катерина Тарентская понимала, сколь ужасна причина его уныния, зная наверняка, что племянник одним ударом убил своего лекаря и отравил мать. Не ожидала она увидеть таких жестоких и искренних терзаний в человеке, которому никакое преступление не чуждо: в ее глазах Карл был способен на все, за исключением угрызений совести. И эту его мрачную, сосредоточенную печаль она сочла дурным предзнаменованием для собственных планов. Ее целью было внести раздор в семью племянника, чтобы занять его на время и не дать ему помешать свадьбе Роберта Тарентского с королевой. Что ж, результат превзошел все ожидания: Карл, разорвав узы нежнейшей любви, выше которой нет, сделал очередной страшный шаг на своем преступном пути и теперь, с горячечным пылом и жгучей жаждой мести, предался своим самым дурным страстям.

И тогда Катерина решила разыграть карту покорности и братской любви. Она дала понять своему сыну, что руку королевы он может получить лишь одним путем – если будет всячески льстить самолюбию Карла и, насколько возможно, заручится его покровительством. Роберт Тарентский понял, что от него требуется, и перестал добиваться расположения Иоанны, принимавшей его ухаживания с благосклонным равнодушием, с тем, чтобы теперь неотступно следовать за кузеном Дураццо. К этому последнему он выказывал такую же почтительность и уважение, какими Карл, вознамерившись его погубить, в свое время ввел в заблуждение принца Андрея. Вот только герцог Дураццо не дал себя обмануть дружескому расположению и лояльности со стороны наследника Тарентского дома. Он сделал вид, что тронут этой внезапно проснувшейся приязнью, но доверять излияниям Роберта не спешил.

И тут случилось нечто, чего никто не мог предположить, и планы обоих кузенов полетели в тартарары. В один из дней, когда Карл с Робертом выехали на конную прогулку (после их лицемерного примирения это случалось довольно часто), младший брат последнего, Людовик, всегда обожавший Иоанну с той рыцарской и наивной преданностью, какую юноша бережет в своем сердце, словно сокровище, когда ему двадцать и он красив, как ангел, так вот, этот самый Людовик, который остался в стороне от подлых злоумышлений семьи и не обагрил своих рук кровью Андрея, поддавшись уж не знаю какому сумасбродному порыву, явился пред ворота Кастель-Нуово и, пока старший брат терял драгоценное время, ища благословения Карла Дураццо, приказал впустившим его солдатам более никому не отворять. Затем, ни на мгновение не устрашившись гнева Карла и ревности Роберта, он вбежал в покои королевы и там, по свидетельствам Доменико Гравины, без лишних слов вступил с нею в супружеские отношения.

Вернувшись с прогулки, Роберт Тарентский сперва удивился, что стражники не торопятся опустить для него мост, и стал громким голосом звать их и грозить наказанием за столь непростительный недосмотр. Однако ворота замка по-прежнему оставались заперты, и солдаты не выказывали ни малейшего страха или раскаяния. Князь рассердился уже не на шутку и поклялся, что перевешает, как собак, всех тех мерзавцев, которые имели наглость его не впускать. И тогда императрица Константинопольская, опасаясь кровавой ссоры, которая неминуемо разгорелась бы между сыновьями, без всякой свиты, пешком, вышла навстречу сыну и, призвав на помощь все свое материнское влияние и упросив его не показывать своего гнева перед шумной толпой, собравшейся посмотреть на это странное представление, шепотом поведала, что случилось в его отсутствие.

Рык раненого тигра вырвался из груди Роберта. Ослепленный гневом, он едва не затоптал мать копытами коня, который, переняв настроение хозяина, яростно вскинулся на дыбы и из ноздрей его пошла кровавая пена. Призвав на голову брата все мыслимые проклятия, Роберт Тарентский натянул поводья и галопом унесся прочь от злополучного замка. Направился он, конечно же, к своему кузену Дураццо, с которым недавно распрощался, чтобы рассказать о нанесенном оскорблении и потребовать мести.

Карл непринужденно беседовал с юной супругой, которая вовсе не приучена была к разговорам столь спокойным и столь доверительным, когда князь Тарентский, расстроенный, задыхающийся, весь в поту, явился, чтобы поведать им свою невероятную историю. По просьбе Карла он дважды повторил рассказ от начала и до конца, настолько немыслимой казалась тому дерзость молодого Луи. На смену сомнениям быстро пришла ярость, и, ударяя себя по лбу стальною ратной рукавицей, герцог воскликнул, что, раз уж королева бросает ему вызов, он сумеет повергнуть ее в трепет – будь то в королевском замке или в объятиях ее любовника. Бросив уничижительный взгляд на Марию, со слезами на глазах молившую пощадить сестру, он крепко пожал руку Роберту и пообещал, что, пока жив, Людовику Тарентскому мужем Иоанны не быть.

В тот же вечер он заперся у себя в кабинете и написал письма в Авиньон, которые вскоре возымели свой эффект. Одна булла, датированная 2 июня 1346 года, была адресована Бертраму де Бо, графу Монтескальозо, верховному судье королевства Сицилия, и содержала приказ тщательнейшим образом изучить дело об убийстве Андрея, выявить убийц, которых Папа заранее предает анафеме, и строжайшим образом их наказать. К этому посланию прилагалось еще одно, секретное. Вот оно-то и внесло серьезные коррективы в планы Карла Дураццо. Суверенный понтифик настоятельнейшим образом рекомендовал верховному судье всемерно избегать упоминания на процессе имени королевы и принцев крови во избежание всяческих беспорядков, оставляя за собой, верховным владыкой Церкви и сеньором Неаполитанского королевства, право осудить их впоследствии по собственному усмотрению.

Бертрам де Бо обставил это внушающее ужас судилище с большой пышностью. В просторном зале суда возведен был помост, и всем офицерам короны, высшим сановникам государства, виднейшим баронам королевства отведено было место за судейской загородкой. По прошествии трех дней после оглашения в столице буллы Климента VI верховный судья смог приступить к прилюдному допросу двух обвиняемых. Первыми угодили в руки правосудия, как это водится, те, кто по рангу были всех ниже и чья жизнь имела меньшую ценность, – Томмасо Паче и Никколо ди Мелаццо. Они предстали перед судьями, чтобы, как это было в те времена заведено, подвергнуться предварительной пытке. Когда нотариуса вели на допрос, на улице, проходя мимо Карла Дураццо, он успел шепнуть:

– Сударь, пришло время отдать за вас жизнь. Свой долг я исполню. Прошу, позаботьтесь о моей жене и детях!

Герцог кивнул, и мэтр Никколо, приободрившись, с непринужденным видом и решительной поступью пошел дальше. Верховный судья, установив личность обвиняемых, передал их палачу с помощниками, дабы те подвергли их пытке на площади, на потеху и в назидание толпе. Но один из обвиняемых, Томмасо Паче, едва его связали пыточной веревкой, объявил, к величайшему разочарованию зрителей, что готов во всем сознаться, и попросил, чтобы его немедленно отвели назад, к судьям. Едва граф Терлицци, следивший за каждым движением обвиняемых со смертельной тревогой, это услышал, то решил, что теперь для него и остальных заговорщиков все кончено. Воспользовавшись своею властью, в тот момент, когда два стражника повели Томмасо Паче и нотариуса со связанными за спиной руками назад, в большой зал суда, он завел несчастного в стоящий особняком дом и там, стиснув ему горло и заставив высунуть язык, он этот язык бритвой и отрезал.

Вопли бедолаги, подвергшегося такому жестокому надругательству, достигли ушей герцога Дураццо. Он проник в дом, где свершилось это варварское деяние, когда граф Терлицци был уже в шаге от нотариуса, который весь этот ужас видел, но ничем не выдал ни страха, ни волнения. Мэтр Никколо ди Мелаццо, полагая, что и ему уготована та же участь, с безмятежным видом повернулся к герцогу и сказал ему, грустно улыбаясь:

– Ваша светлость, нет нужды в таких предосторожностях. Не обязательно отрезать мне язык, как благородный граф только что проделал это с моим товарищем по несчастью. Палачи сдерут с меня последний лоскут плоти, но ни одного слова не услышат! Клянусь вам в этом, сударь, и залогом послужит жизнь моей жены и будущее детей.

– Не молчание твое мне нужно, – мрачно отвечал герцог. – Наоборот, своими откровениями ты можешь избавить меня от всех врагов разом, поэтому я приказываю тебе выдать их судьям!

Нотариус понурил было голову в скорбном смирении, но потом с испугом поднял глаза на герцога, шагнул ему навстречу и пробормотал глухим голосом:

– А как же королева?

– Никто тебе не поверит, посмей ты на нее донести. Но если Катанийка с сыном, граф и графиня Терлицци, если все приближенные к ней особы, которых ты выдашь суду, под пытками в один голос укажут на нее…

– Понимаю, ваша светлость. Вы хотите взять не только жизнь мою, но и душу. Что ж, прошу вас еще раз – позаботьтесь о моих детях!

И с глубоким вздохом он направился к зданию суда. Верховный судья стал задавать Томмасо Паче подходящие случаю вопросы. Когда же несчастный, отчаянно жестикулируя, открыл окровавленный рот, все присутствующие в смятении затрепетали. Но удивление их и ужас достигли апогея, когда мэтр Никколо ди Мелаццо голосом размеренным и твердым назвал поименно всех участников убийства Андрея, за исключением королевы и принцев крови, и во всех подробностях описал, как это было.

Тут же, на месте, арестовали великого сенешаля Роберта Кабанского и графов Терлицци и Морконе, находившихся в зале и не посмевших и слова сказать в свою защиту. Часом позже, уже в тюрьме, к ним присоединились Филиппа с двумя дочерьми и донна Канция. Они молили королеву о защите – тщетно. Еще двое заговорщиков, Карл и Бертран дʼАртуа, бросив вызов правосудию, заперлись в своей крепости в Сант-Агате. Остальные, в том числе графы Милето и Катанцаро, спаслись бегством.

Как только мэтр Никколо заявил, что добавить ему больше нечего и что он рассказал суду всю правду, как она есть, верховный судья в полнейшей тишине вынес ему приговор, который и был без проволочек исполнен: нотариуса и Томмасо Паче по отдельности привязали к хвосту лошади и протащили по главным улицам города, вслед за чем повесили на рыночной площади.

Остальных пленников бросили в подземелье, отложив допрос и пытки на следующий день. Оказавшись в тюремной камере все вместе, они начали осыпать друг дружку обвинениями, и каждый заявлял, что на преступление пошел против своей воли, поддавшись на чужие уговоры. Донна Канция и в застенках осталась верна своей поразительной натуре: даже перед лицом пыток и смерти она беспечно расхохоталась, заглушая голоса своих товарищей, и воскликнула:

– Милые мои, к чему все это? К чему горькие упреки и неучтивые обличительные речи? Нам нет прощения, и все мы в равной степени виноваты. Из всех присутствующих я – самая молодая и, да простят меня дамы, не самая безобразная, но если меня и обрекут на казнь, по меньшей мере я умру довольной, ибо нет в этом мире наслаждения, которое я бы не испробовала, и я льщу себя надеждой, что многое мне простится, ведь я любила многих и много – вам ли, господа, этого не знать! А ты, злобный старик, – продолжала она, обращаясь к графу Терлицци, – разве ты не помнишь, как забавлялся со мной в приемной королевских покоев? Ну-ну, не надо стесняться перед своими благородными родственниками! Облегчите душу, ваше сиятельство, не скромничайте! Вам ведь прекрасно известно, что я ношу ваше дитя. Знаете вы и то, к какому средству мы прибегли, подделывая доказательства беременности несчастной Агнессы Дураццо, да упокоится ее душа с миром! Я и предположить не могла, что шутка кончится так скоро и так дурно. Всё это вы знаете, и много чего еще. Так что оставьте при себе свои сетования, они, право же, скучны! Лучше приготовимся умереть так же весело, как жили!

Сказав так, молодая камеристка легонько зевнула и прилегла на солому. Она уснула быстро и крепко и видела сладчайшие в своей жизни сны.

На следующий день, с рассветом, на берегу моря собралась огромная толпа. Ночью построена была длинная изгородь, дабы зрители могли видеть осужденных, но не слышать их речи. Карл Дураццо, во главе блистательного кортежа из рыцарей и пажей, на великолепном коне и одетый по случаю траура во все черное, остановился у загородки. Лицо его просияло свирепой радостью при виде преступников, которых вели сквозь толпу попарно, со стянутыми веревкой запястьями, – он дождаться не мог, когда с их губ сорвется имя королевы. Однако верховный судья был человек искушенный и знал, как упредить излишнюю болтливость: к языку каждого осужденного прицеплен был рыболовный крючок. Пытали несчастных на палубе одной из галер, так что никто не услышал ни слова из ужасных признаний, которые вырвала у них боль.

Между тем, в душе Иоанны, несмотря на все обиды, которые ей пришлось стерпеть от своих пособников, мало-помалу пробудилось сострадание к той, кого она почитала, как родную мать, к подругам детства и наперсницам. Всколыхнулась и давно забытая нежность к Роберту Кабанскому. С нижайшей просьбой помиловать осужденных королева отправила двух гонцов к Бертраму де Бо. Но верховный судья приказал схватить и их. Отданные палачам, они сознались в соучастии и были приговорены к тому же наказанию, что и остальные. Одна лишь донна Канция ввиду своей беременности избегла пыток, но не наказания: приговор отсрочили до того дня, когда она разрешится от бремени.

Прелестную камеристку повели назад в тюрьму. И вот, раздаривая улыбки самым привлекательным кавалерам, которых она только могла рассмотреть в толпе, Канция оказалась недалеко от герцога Дураццо и знаком подозвала его к себе. По причине, о которой уже было сказано, язык ее не был продырявлен железным крючком, а потому она смогла шепотом поведать ему все, что пожелала.

Карл побледнел как смерть и, схватившись за эфес шпаги, воскликнул:

– Презренная!

– Вы забываете, сударь, что я нахожусь под защитой закона.

– Матушка! Бедная моя матушка! – глухо прошептал Карл и упал навзничь.

На следующий день городской люд, проснувшийся прежде палачей, стал громкими воплями требовать жертвы. Все королевские войска и отряды наемников, пребывавшие в распоряжении судейских, расставлены были на улицах, дабы сдерживать напор толпы. Ненасытная жестокость, слишком часто принижающая человеческую натуру, пробудилась в горожанах. Опьянение ненавистью, безумие крови кружили людям голову, подогревая и без того разгоряченные жаждой мести умы. Толпы мужчин и женщин, ревущих, словно дикие звери, подступили к стенам тюрьмы и грозились их разрушить, если им не позволят сопроводить осужденных к месту казни, и громкий однообразный ропот вздымался над городом, подобно рычанию грома, ужасом леденя самое сердце королевы.

Случилось так, что, невзирая на все усердие со стороны мессира Бертрама де Бо, графа Монтескальозо, с каким он старался удовлетворить желания черни, приготовления для торжественной казни завершились только к полудню, когда солнце самым нещадным образом пали́т город. Громогласный крик вырвался из груди десяти тысяч задыхающихся горожан, когда в толпе заговорили о том, что осужденных вот-вот выведут. На мгновение все умолкли, и двери тюрьмы под скрип и скрежет проржавевших петель медленно отворились. Первыми, в три шеренги, выехали всадники с опущенными забралами, держа копья в упоре[9]. Вслед за ними, под гиканье и проклятия толпы, на повозках, одного за другим, стали вывозить заключенных. Они были обнажены до пояса, связаны и с кляпом во рту. Каждую повозку сопровождала пара палачей, чтобы пытать несчастных по дороге. На первой повозке везли бывшую прачку из Катании, возвысившуюся до звания вдовы великого сенешаля и королевской наставницы, – донну Филиппу Кабанскую, и палачи, держась чуть позади нее, один по правую руку от нее, другой – по левую, бичевали ее с таким ожесточением, что кровь, брызжущая из ран, оставляла длинный след на мостовой по ходу процессии.

Следом за матерью, на двух повозках, ехали графини Терлицци и Морконе, старшей из которых было всего девятнадцать. И так восхитительно красивы они были, что шепот изумления прокатился по толпе, жадно созерцавшей их обнаженные, трепещущие тела. И только заплечных дел мастера, которым поручено было истязать девушек, взирая на эти прелестные, обольстительные формы, кровожадно усмехались. Бритвой, со сладострастной неспешностью, срезали они лоскуты плоти и бросали зрителям, а те с ожесточением рвали их друг у друга из рук и кричали палачам, с какой части тела жертвы отхватить еще кусочек.

Роберта Кабанского, великого сенешаля Неаполитанского королевства, графов Терлицци и Морконе, Раймона Паче, приходившегося братом лакею, которого казнили два дня назад, и многих других осужденных тоже везли на повозках. Палачи стегали их кнутами, полосовали бритвами кожу и швыряли на раскаленные уголья жаровен. За все то время, пока везли его, великий сенешаль не проронил ни стона, ни разу не дернулся от боли, как ни страшны были его страдания, хотя приставленный к нему палач терзал его с такой неистовой злобой, что по прибытии на место казни несчастный был уже мертв.

Посреди площади Сант-Элиджо развели огромный костер. Туда-то и везли приговоренных, в этом пламени и предстояло сгинуть останкам их истерзанных тел. Граф Терлицци и вдова великого сенешаля были еще живы, и две кровавые слезы скатились по щекам несчастной матери, когда увидела она, как швыряют в огонь бездыханное тело сына и трепещущие останки двух ее дочерей, которые слабо вскрикивали, а значит, мучения их еще не кончились. И тут чудовищный шум заглушил вопли умирающих: неистовствующая чернь сломала, смела все заграждения. Люди бежали к костру, кто с саблей, кто – с топором или ножом, чтобы вырвать из пламени тело преступника, мертвое или живое, и растащить его по кускам, по костям, которые пойдут на свистки и рукояти кинжалов – на память об этом ужасном дне.

Как ни ужасно было это зрелище, мстительности Карла Дураццо оно не утолило. Призвав себе в помощники верховного судью, он, что ни день, устраивал новые казни, пока смерть принца Андрея не превратилась в элементарный предлог для оправданного законом истребления всех, кто когда-либо вставал у него на пути. Однако Людовик Тарентский, уже завладевший душою Иоанны и стремившийся как можно скорее узаконить их брак, с некоторых пор рассматривал как личное оскорбление все решения сеньориального суда, которые вершились вопреки его воле и с очевидным нарушением прав королевы, поэтому вооружил всех своих сторонников, а также всех авантюристов, которых сумел купить. В итоге в его распоряжении появилась сила, достаточная для того, чтобы отстаивать его интересы и противостоять захватническим маневрам кузена. Неаполь разделился на два вражеских лагеря. Дрались стороны по малейшему поводу, и заканчивались эти ежедневные потасовки всегда либо грабежами, либо убийством.

При всем при том, дабы удовлетворить требования наемников и поддерживать междоусобную войну против герцога Дураццо и своего собственного брата Роберта, Людовику Тарентскому нужны были деньги. Настал день, когда сундуки королевы опустели. Иоанной снова стало овладевать прежнее мрачное отчаяние, и ее любовник, человек мужественный и щедрый, как мог, постарался ее утешить, хоть и сам понятия не имел, что ему теперь делать. Неожиданно на помощь ему пришла мать, Катерина Тарентская. Вершиной ее устремлений было увидеть на неаполитанском престоле своего сына, не важно, которого из трех, а потому она торжественно пообещала, что в короткий срок бросит к ногам своей племянницы богатства, какие Иоанне, взращенной в роскоши королевского дворца, и не снились.

Прихватив с собой половину армии своего сына Людовика, императрица Константинопольская прибыла к городку Сант-Агата и приказала осадить крепость, в которой укрывались от судебного преследования Карл и Бертран дʼАртуа. Пожилой граф изумился при виде дамы, которая была вдохновительницей заговора против Андрея, и, озадаченный ее враждебным демаршем, отправил к ней гонцов с просьбой пояснить, ради какой цели устроено это бряцание оружием. Если верить историкам, Катерина Тарентская ответила ему буквально следующее:

«Дорогие мои, передайте от нас Карлу, нашему преданному другу, что мы желаем тайным образом побеседовать с ним о деле, интересующем нас обоих, и пусть не страшится, мы пришли не с войной, ибо сделано это умышленно, и на то есть свои причины, которые мы объясним при личной встрече. Нам известно, что он прикован к постели подагрой, потому-то мы нисколько не удивились, что он не вышел к нам навстречу. Поприветствуйте его от нас и уверьте в благости наших намерений, и скажите, что мы просим позволения войти в его земли, если ему это будет угодно, с мессиром Никколо Аччайоли, нашим ближайшим советником, и десятком солдат, не более, дабы обсудить с ним важное дело, которое невозможно доверить посланцу».

Получив заверения столь искренние и дружеские, Карл дʼАртуа отослал к императрице Константинопольской своего сына Бертрана, который и встретил ее с почтением, приличествующим ее сану и высокому положению, занимаемому при неаполитанском дворе. Катерина живо поднялась в замок, показывая самую сердечную и неподдельную радость, и, справившись о здоровье графа и уверив его в своем дружеском расположении, попросила удалить всех из покоев, чтобы они могли побеседовать наедине. Тогда-то таинственным шепотом она и объяснила, что приехала искать у него, человека многоопытного и сведущего в делах Неаполитанского государства, совета и просить его по мере сил помочь королеве. А поскольку Иоанна ни в коей мере не торопит его прибытия в Неаполь, она, императрица Константинопольская, будет дожидаться выздоровления графа Карла здесь, в Сант-Агате, внимая его мудрым наставлениям, а сама поведает ему, что случилось при дворе с тех пор, как отец с сыном его покинули. В конце концов она сумела настолько заручиться доверием Карла дʼАртуа и так ловко развеять его подозрения, что он сам попросил ее удостоить замок своим присутствием и оставаться так долго, как пожелает. Мало-помалу в крепость вошли и сопровождавшие Катерину солдаты. Этого она и дожидалась. В тот день, когда ее армия обосновалась в Сант-Агате, императрица вошла в покои графа с рассерженным видом в сопровождении четырех солдат и схватила старика за горло:

– Презренный предатель! – вскричала она сурово. – Тебе не уйти из наших рук, не получив наказания, тобою заслуженного! Если не хочешь, чтобы я приказала бросить твои останки на потраву воронам, кои во множестве слетаются на башни этой крепости, указывай немедленно место, где хранятся твои богатства!

Графа крепко связали, приставили к горлу кинжал, так что он и не пытался позвать на помощь – упал на колени и стал умолять императрицу Константинопольскую пощадить хотя бы сына, Бертрана, который еще не оправился от черной меланхолии, омрачившей его рассудок после той ужасной драмы. С трудом волоча ноги, старик добрался до места, где было спрятано самое ценное его имущество, и указал на него пальцем, с рыданием повторяя одну и ту же фразу:

– Возьмите все, возьмите жизнь мою, только спасите сына!

У Катерины от радости голова пошла кругом, когда к ее ногам сложили вазы изысканной работы и баснословной стоимости, ларчики с бесценными жемчугами, бриллиантами и рубинами, сундуки, полные золотых слитков, и множество азиатских редкостей, красота которых затмевает разум. Однако когда старый граф дрожащим голосом попытался напомнить ей, что цена его богатств и жизни – это свобода сына, императрица с присущей ей безжалостной холодностью ответила:

– Я уже распорядилась, чтобы Бертрана привели сюда. Готовьтесь распрощаться с ним навсегда, ибо его с минуты на минуту увезут в крепость Мельфи, а вы, вернее всего, кончите свои дни здесь, в замке Сант-Агаты.

И настолько велики были душевные терзания бедного графа при этом жестоком расставании, что по прошествии малого времени его нашли мертвым в подземелье – с кровавой пеной на губах и искусанными в отчаянии запястьями. Бертран дʼАртуа ненадолго пережил отца. Узнав, что старый граф умер, он окончательно утратил рассудок и повесился на тюремной решетке. Так убийцы принца Андрея стали изничтожать друг дружку, подобно запертым в одной клетке ядовитым зверям.

Катерина Тарентская с сокровищами, обретенными таким вот благородным путем, прибыла ко двору Иоанны, гордясь своим триумфом и лелея обширные планы, чтобы узнать, что новые несчастья случились в ее отсутствие. Карл Дураццо в очередной – и последний! – раз потребовал от королевы пожаловать ему титул герцога Калабрийского, носимый по обычаю наследником неаполитанской короны, и, уязвленный отказом, написал Людовику Венгерскому и пригласил его прийти и захватить королевство, пообещав всемерно ему в этом помогать, а еще – выдать главных зачинщиков убийства принца Андрея, которые так и не попали в руки правосудия.

Венгерский король с готовностью принял предложение, собрал армию и, желая отомстить за смерть Андрея, отправился завоевывать Неаполь. Слезы матери, Елизаветы Польской, и советы брата Роберта, наставника погибшего принца, нашедшего пристанище в Буде, укрепили его мстительную решимость. К этому времени он уже отправил к папскому двору в Авиньон жалобу, с горечью указывая, что власти Неаполя, покарав второстепенных участников убийства, оставили жить в возмутительной безнаказанности главную виновницу, которая, будучи запятнанной кровью своего супруга, погрязла в разврате и прелюбодеянии. В ответном послании понтифик со всем благодушием уверил Людовика, что, со своей стороны, готов удовлетворить все его законные жалобы, однако сперва просит выразить их как можно точнее и сопроводить доказательствами; что поведение Иоанны до смерти супруга и после, безусловно, заслуживает порицания, однако его величеству королю венгерскому следует принять во внимание тот факт, что для Римской курии первостепенную ценность представляют истина и справедливость, а потому действует она всегда с величайшей осмотрительностью, и что в деле такой важности видимость может быть обманчива.

Со своей стороны Иоанна, напуганная этими приготовлениями к войне, отправила послов во Флорентийскую республику, дабы оправдаться в преступлении, вменяемом ей в вину людской молвой, и, ничтоже сумняшеся, принесла свои извинения венгерскому королевскому двору. Брат Андрея ответил ей сокрушительно лаконичным письмом:

«То, что ты и прежде вела разнузданную жизнь, узурпировала власть в королевстве, не покарала убийц мужа своего и взяла себе нового, и извинения твои не оставляют сомнения в том, что ты приложила руку к убийству супруга!»

Катерину Тарентскую угрозы Людовика Венгерского не слишком впечатлили. С прозорливостью и хладнокровием, никогда ей не изменявшими, она оценила ситуацию, в коей оказались ее сын и королева, и поняла, что спасти их может лишь примирение с Карлом Дураццо, смертельным врагом, чьи требования как можно скорее следует удовлетворить. Пускай выбирает: либо он поможет им отразить нападение венгров и, когда опасность минует, они сочтутся, либо поступит иначе и все равно окажется в проигрыше, поскольку они погибнут, но в своем падении увлекут и его.

Соглашение заключили в саду Кастель-Нуово, куда Карл явился по приглашению королевы и тетушки Катерины. Иоанна пожаловала кузену Дураццо вожделенный титул герцога Калабрийского, и Карл, удостоверившись, что теперь он – наследник престола, немедленно выступил на Аквиллу, к этому времени поднявшую знамя венгерского короля. Злосчастный герцог и помыслить не мог, что спешит навстречу своей погибели.

Императрица Константинопольская печально смотрела, как человек, которого она ненавидела более всех других, удаляется с радостью в сердце, ибо женское ее сердце предсказывало ему несчастье. Прошло совсем немного времени, и она сама, совершив все предательства, на этой земле ей отмеренные, и утолив свою жажду мести, слегла от неведомой хвори и угасла стремительно, не обронив ни единой жалобы и ни в ком не вызвав сочувствия.

К этому времени венгерский король с грозной армией пересек Италию и вошел в королевство со стороны Апулии. Всюду на своем пути он получал от владетельных сеньоров знаки сочувствия и симпатии, и правители Вероны Альберто и Мартино делла Скала, желая доказать, что считают его дело правым, предоставили ему три сотни конников. Известие о приближении венгров повергло неаполитанский двор в неописуемое смятение. Оставалась надежда, что Людовика остановит папский легат, прибывший в город Фолиньо, дабы именем Папы и под страхом отлучения воспрепятствовать его дальнейшему продвижению, если Святой престол не даст на то своего позволения. Но Людовик Венгерский ответил легату Климента, что, утвердившись на троне Неаполя, который является фьефом римской Церкви, будет исполнять все, что предписывает ему оммаж, но, пока этого не случилось, отчет намерен держать только перед Богом и своею совестью. И вот, армия короля-мстителя с молниеносной быстротой оказалась в самом сердце королевства, прежде чем в столице успели принять хоть сколько-нибудь серьезные меры, чтобы отразить вторжение. Мешкать было нельзя: королева, собрав самых преданных баронов, заставила их присягнуть на верность Людовику Тарентскому, коего она объявила своим супругом, и, со слезами на глазах распрощавшись с верными своими подданными, тайно среди ночи взошла на борт провансальской галеры и отплыла в Марсель. Людовик Тарентский, как и пристало доблестному рыцарю, вышел из Неаполя во главе трех тысяч конников и значительного отряда пехоты и расположился на берегах реки Вольтурно, преградив тем самым противнику путь. Однако венгерский король упредил этот стратегический маневр и, пока неаполитанцы ожидали его в Капуе, перевалил через горы в области Алифе и Морконе, прибыл в Беневенто, где и принял в тот же день неаполитанских послов. Те в изысканных и красноречивых выражениях поздравили его с прибытием в страну, поднесли ключи от города и поклялись повиноваться ему, законному наследнику Карла I Анжуйского. Новость о капитуляции Неаполя быстро достигла войск королевы, и все принцы крови и военачальники, покинув Людовика Тарентского, поспешили укрыться в столице. Дальнейшее сопротивление не имело смысла. Людовик с ближайшим своим советником Никколо Аччайоли тоже отправился в Неаполь – в тот же вечер, когда родичи его покинули, спасаясь от захватчиков. Надежды на спасение таяли с каждым часом. Братья и кузены принялись умолять Людовика побыстрее уехать, чтобы не навлекать на целый город мстительной ярости венгерского короля. К несчастью, в порту не оказалось судна, способного тотчас же поднять паруса. Принцы крови переполошились не на шутку, и тогда Людовик, доверившись судьбе, вместе с верным своим Аччайоли сел в полуразвалившуюся лодку и приказал четверке матросов грести что есть сил. Через малое время суденышко исчезло из виду, оставив родичей в огорчении, которое развеялось с известием, что он благополучно прибыл в Пизу, чтобы оттуда направить свои стопы в Прованс, где в это время пребывала королева Иоанна.

Карл Дураццо и Роберт Тарентский, будучи главами двух приближенных к короне родов, спешно посоветовались и решили, что смягчить гнев венгерского монарха можно лишь полнейшей покорностью, и, оставив в Неаполе младших братьев, тотчас же отправились в Аверсу, где были расквартированы его силы. Людовик принял кузенов с живейшим радушием и спросил участливо, почему братья не приехали вместе с ними. Принцы отвечали, что младшие братья их остались в Неаполе, дабы устроить его величеству достойную встречу. Людовик поблагодарил их за столь благие намерения и тут же самым настоятельным образом попросил, чтобы юные принцы приехали к нему, ибо для него не может быть ничего приятнее, чем войти в неаполитанскую столицу в окружении всех своих родичей, и ему не терпится обнять своих младших кузенов. Карл с Робертом послушались и тотчас же отправили своих оруженосцев с поручением доставить братьев в Аверсу. Старший из этих детей, Людовик Дураццо, обливаясь горючими слезами, стал умолять остальных не ехать, а посланникам ответил, что сам по причине сильнейшей мигрени не может покинуть Неаполь. Такое ребячество, разумеется, навлекло на Людовика гнев старшего брата, и в тот же день лаконичный и прямой приказ, не допускающий никаких промедлений, обязал несчастных детей предстать перед монархом. Людовик Венгерский по очереди сердечно их обнял, ласковым тоном расспрашивал, усадил с собою ужинать и отпустил спать далеко за полночь.

Когда герцог Дураццо уединился в своей опочивальне, Лелло де лʼАквила и граф Фонди неожиданно появились подле его ложа и, уверившись, что никто их не может подслушать, поведали герцогу следующее: на утреннем совете король постановил его умертвить, а остальных принцев крови оставить при себе пленниками. Судя по тому, с каким видом Карл их выслушал, было ясно, что он не верит ни единому слову. Заподозрив предательство, он сухо отвечал, что слишком полагается на благородство кузена, чтобы поверить в такие черные наветы. Как Лелло ни настаивал, как ни умолял именем родных, которые были Карлу всего дороже, поверить и сделать, как его просят, герцог скоро потерял терпение и приказал ему убираться.

На следующий день король был с родней так же нежен – расточал ласки детям и всех пригласил с собой отужинать. То была великолепная трапеза: потоки света затопили залу, отбрасывая во все стороны ослепительные отблески; столы уставлены были золотыми вазами с цветами, распространявшими пьянящие ароматы; пенилось в кубках и рубиновым потоком лилось из амфор вино; шумным разговорам не было ни конца ни края, и лица сотрапезников раскраснелись от радостного оживления.

Карл Дураццо с братьями ужинал за отдельным столом, напротив королевского. Мало-помалу взгляд его становился все более отстраненным и мечтательным. Он думал о том, что в этой самой зале накануне своей трагической гибели ужинал принц Андрей и что те, кто приложил руку к убийству, либо умерли мучительной смертью, либо томились в тюрьмах. Королева в изгнании и вынуждена умолять чужаков о сострадании… Свободен только он, Карл Дураццо. Эта мысль заставила его содрогнуться. В душе Карл рукоплескал той утонченной изобретательности, с какой сплетены были его инфернальные интриги, а потому, стряхнув с себя грусть, улыбнулся и посмотрел вокруг себя с невыразимо гордым видом. Глупец! В этот самый миг он усомнился в неотвратимости божественного возмездия… Лелло де лʼАквила, прислуживавший за столом, склонился к нему и печально прошептал:

– Несчастный, почему не захотели вы мне поверить? Бегите, еще есть время…

Настойчивость этого человека взбесила Карла, и он пригрозил, что, если тот еще раз заговорит с ним, повторит его слова королю.

– Свой долг я исполнил, – прошептал Лелло, кланяясь. – Пусть случится все по замыслу Божьему.

Еще не затихли его последние слова, как король поднялся и, когда герцог подошел пожелать ему доброй ночи, внезапно переменился в лице и вскричал громогласно:

– Предатель! Наконец-то ты в наших руках и умрешь той смертью, которую заслужил! Но, прежде чем я отдам тебя палачу, я хочу, чтобы ты сам сознался в предательстве, совершенном тобою против нашего королевского величества, дабы могли мы не искать других свидетельств, приговаривая тебя к каре, сообразной твоим преступлениям! Послушаем, что скажешь ты, герцог Дураццо, в свою защиту. Ответь мне перво-наперво, зачем своими гнусными кознями, при содействии твоего дядюшки кардинала Перигорского, помешал ты коронации моего брата и отстранил его от власти, тем самым приблизив его злосчастную кончину? О, не пытайся отрицать! Вот письмо с твоей печатью, ты написал его тайком, однако оно публично тебя уличает. Почему, призвав нас в эти земли с целью отомстить за смерть нашего брата, смерть, которую ты сам и устроил, ты вдруг перекинулся на сторону королевы и выступил на наш город Аквилу, осмелившись поднять армию против наших верных подданных? Предатель, ты надеялся при нашем содействии взойти на трон, устранив всех прочих соперников! Ты дождался бы нашего отъезда и приказал убить наместника, оставленного нами в королевстве, и захватил бы власть в свои руки. Но на этот раз ты обманулся в своих расчетах… Совершено тобою и другое преступление, превосходящее все прочие, – государственная измена, и карать за это я буду без всякой жалости! Ты отнял у нас супругу, которую Роберт, наш дед, предназначил нам в своем завещании, о чем ты прекрасно знал. Отвечай, презренный, чем оправдаешься ты за то, что украл у нас принцессу Марию?

В гневе голос короля Людовика изменился до того, что последние слова его были похожи на рычание дикого зверя. Глаза его сверкали лихорадочным блеском, трясущиеся губы побелели. Карл и братья его пали на колени, скованные смертельным ужасом. Злосчастный герцог дважды пытался заговорить, но зубы у него стучали так сильно, что он не смог выговорить ни слова. В конце концов, бросив взгляд по сторонам и узрев своих бедных, ни в чем не повинных братьев, которых он сам же и погубил, он взял себя в руки и обратился к королю с такоюй речью:

– Сир, взгляд ваш, обращенный на меня, грозен, он страшит и обращает в трепет. На коленях умоляю, если я чем-то вас прогневил, сжальтесь, ибо Господь мне свидетель, что я не призывал вас в Неаполь с преступным намерением, но всегда, всей душой, желал и желаю вашего владычества! Не сомневаюсь, что своими злокозненными советами враги мои навлекли на меня вашу ненависть. Если я и привел армию к Аквиле, о чем вы только что упомянули, то не мог поступить по-иному, ибо таково было повеление королевы Иоанны. Но как только мне сообщили, что вы в Фермо, я отвел войска. На Господа нашего Иисуса Христа уповая, молю вас о пощаде и снисхождении в память о прошлых моих заслугах и верности перед лицом любых испытаний! Но вы рассержены и не желаете слушать, а потому я умолкаю до тех пор, пока гнев ваш не остынет. Заклинаю вас, сир, сжальтесь, ибо судьбы наши в руках вашего величества!

Король отвернулся и медленною поступью удалился. Пленников поручили Стефану Вайводе и графу Зорницу, которые и стерегли их всю ночь в комнате, смежной с опочивальней Людовика. На следующий день король еще раз выслушал советников и распорядился, чтобы Карла Дураццо зарезали на том самом месте, где удушен был бедный принц Андрей, а остальных принцев крови в кандалах отправили в Венгрию, где они впоследствии долго жили пленниками. У Карла от всех этих нечаянных несчастий помутился разум, и, раздавленный сознанием своих преступлений, страшась смерти, он совершенно потерял почву под ногами. Пав на колени и закрыв лицо руками, он содрогался в конвульсивных рыданиях, и мысли мелькали в голове его, как в чудовищном сновидении, так что он никак не мог сосредоточиться. На душе было черно, но внутренний этот мрак ежесекундно разрывали молнии, и на темном фоне отчаяния появлялись золотые видения, чтобы, одарив его насмешливой улыбкой, тут же исчезнуть снова. Потом в ушах его зазвучали потусторонние голоса. Перед глазами возникла длинная вереница призраков – совсем как в ту ночь, когда мэтр Никколо ди Мелаццо показал ему заговорщиков, одного за другим исчезавших в подземелье Кастель-Нуово. Только на этот раз каждый призрак держал в руке свою голову и тряс ее за волосы – так, чтобы обрызгать его, Карла Дураццо, своею кровью. Иное привидение размахивало кнутом или бритвой, грозя поразить его орудием своих мучений. Преследуемый этой адской толпой, несчастный открывал рот, чтобы в ужасе закричать, и тут же начинал задыхаться, так что вопль этот замирал на губах. И тогда перед мысленным взором его возникла мать. Издалека она протягивала руки, и в помрачении ему казалось, что если он с нею воссоединится, то будет спасен. Но с каждым шагом дорога сжималась, а он все бежал и бежал, оставляя на камнях по обе стороны лоскутья кожи, пока наконец, обнаженный, окровавленный, задыхающийся, не добирался до цели. И тогда мать исчезала вдали, и все начиналось сначала. А призраки неслись за ним по пятам, ухмыляясь и визжа: «Будь проклят, мерзавец, умертвивший собственную мать!..»

Очнулся от этих жутких видений Карл, когда услышал плач братьев. Они пришли, чтобы в последний раз его обнять, прежде чем взойти на борт галеры, которая должна была отвезти их к месту назначения. Герцог глухим голосом попросил у них прощения и снова впал в отчаяние. Дети упали на землю и стали громко кричать и просить, чтобы им позволили разделить участь брата и умереть, ибо в смерти видели они облегчение своих страданий. В конце концов детей увели, но их стенания долго еще звучали в сердце приговоренного. После нескольких недолгих минут тишины в комнату вошли четверо венгров – два солдата и два оруженосца, дабы объявить герцогу Дураццо, что час его пробил.

Даже не попытавшись сопротивляться, Карл последовал за ними на балкон, где заговорщики задушили Андрея. Там его спросили, хочет ли он исповедаться. Последовал положительный ответ, и к герцогу привели монаха из того самого монастыря, где и разыгралась та ужасная трагедия. Выслушав все его прегрешения, монах дал герцогу отпущение, после чего Карл Дураццо поднялся на ноги и подошел к тому месту, где в свое время Андрея повалили на пол, чтобы накинуть на шею шнурок. Здесь он снова встал на колени и спросил у палачей:

– Друзья мои, заклинаю милосердием Божьим, скажите, остается ли у меня хоть тень надежды на помилование?

Услышав в ответ, что надежды нет, Карл вскричал:

– Делайте же, что вам приказано!

В тот же миг один оруженосец вонзил шпагу ему в грудь, а другой ножом отрезал ему голову. Труп они сбросили с балкона в сад, где тело Андрея пролежало три дня без погребения.

Покончив с этим делом, венгерский король под смертоносным своим знаменем двинулся на Неаполь, отвергнув все почести, которые ему желали оказать жители столицы, и отослав обратно балдахин, по обыкновению несомый над головою монарха при вступлении в город. Также не захотел он и говорить с посланниками неаполитанских властей, не отвечал и на приветственные клики населения. Со всем своим войском Людовик прошел прямиком к Кастель-Нуово, оставляя позади себя лишь уныние и страх. Первым повелением, которым отметил он свое вступление в столицу, было немедленно сжечь донну Канцию, хотя кара над нею и была отложена до родов. Ее, как и остальных, привезли на повозке на площадь Сант-Элиджо и бросили в костер. Молодая королевская камеристка, чью прелесть не омрачили страдания, нарядилась как на праздник и до последнего издыхания своего улыбалась с бесшабашной веселостью, насмешничала над палачами и посылала воздушные поцелуи в толпу.

Несколько дней спустя по приказу короля арестован был Годфруа де Марсан, граф Сквилачче, верховный адмирал королевства. Людовик пообещал сохранить ему жизнь при условии, что тот поможет ему захватить своего родича Корадо Катанцаро, также участвовавшего в заговоре против принца Андрея. И верховный адмирал купил свое помилование ценою подлого предательства и даже не побоялся отправить к Конраду собственного сына, дабы уговорить его вернуться в столицу. Несчастного по прибытии выдали королевским палачам, которые и четвертовали его на колесе, утыканном бритвами. Эти жестокие зрелища не только не усмирили королевский гнев; кажется, они озлобили короля еще больше. Что ни день, новые доносы приводили к новым казням, тюрьмы переполнились подсудимыми, а Людовик свирепствовал со все возрастающим запалом. Скоро люди стали опасаться, что с целым городом, а то и страной он поступит так, словно все и каждый приложили руку к убийству принца Андрея. Неаполитанцы возроптали против столь варварского владычества, и взоры их вновь обратились к королеве-изгнаннице. Баронам против воли пришлось присягнуть в верности новому сеньору, и, когда настал черед графов ди Сан-Северино, они отказались явиться к венгерскому королю все вместе, ибо опасались какой-нибудь бесчестной уловки с его стороны. Укрепившись в Салерно, они отправили к Людовику своего брата, архиепископа Руджеро, выяснить, какую участь король им готовит. Людовик Венгерский принял архиепископа c необыкновенной пышностью, назначил своим приближенным советником и протонотарием королевства. Тогда пред очи его осмелились явиться Роберто ди Сан-Северино и Руджеро, граф Кьярамонте. Принеся ему присягу, они тотчас же удалились в свои владения. Остальные бароны последовали их примеру и, пряча недовольство под личиной почтения, стали дожидаться благоприятного момента, чтобы сбросить с себя чужеземное иго.

Тем временем, не встретив никаких препятствий на своем пути, после пятидневного плавания королева Иоанна прибыла в Ниццу. Ее шествие по землям Прованса было поистине триумфальным: ее красота, молодость и пережитые несчастья – все это, включая загадочные слухи о ее похождениях, вызвало у местного населения живейший интерес. Дабы развеселить королеву-изгнанницу, всюду устраивались игрища и празднества, но и приветственные славословия, которыми Иоанну встречали в любом поселке, замке и городе, не могли развеять ее тягостной грусти, всепожирающей немой тоски и болезненных воспоминаний.

К воротам Экса ее вышли встречать местное духовенство, знать и первые лица городской управы. Они были почтительны, однако особого энтузиазма не выказали. Горожане встретили ее такой холодностью, что королева не могла не удивиться, тем более что и сопровождающие ее сановники вид имели мрачный и вымученный. Тысяча тревожных мыслей промелькнула в ее уме. Включая и самую страшную – что причиной всему козни венгерского короля. Как только королевский кортеж прибыл в крепость Шато-Арно, вельможи расступились, пропуская вперед Иоанну, ее советника Спинелли и двух придворных дам, и тут же сомкнули свои ряды, отрезав ее от остальной свиты. После чего стали по очереди охранять ворота крепости.

Сомнений не оставалось: королева отныне пленница, однако причины столь странного поступка со стороны провансальцев она понять не могла. Сколько ни расспрашивала она сановников, те, не переставая заверять ее в полнейшем своем почтении и преданности, отказывались что-либо объяснять, пока не получат новостей из Авиньона. В ожидании этих животрепещущих известий они оказывали Иоанне все почести, на какие вправе рассчитывать королева, но при этом не сводили с нее глаз и никуда из крепости не выпускали. Это новое препятствие немало огорчило Иоанну. Ей ничего не было известно о судьбе Людовика Тарентского, и в своем воображении, склонном во всем видеть новые несчастья, она то и дело представляла, как будет оплакивать его гибель.

В это время Людовик Тарентский с преданным ему мессиром Аччайоли после утомительного путешествия сошел на берег в порту Пизы, откуда отправился во Флоренцию просить вооруженной помощи и денег. Однако флорентийцы решили соблюдать абсолютный нейтралитет и, как следствие, отказались впустить его в пределы города. Утратив последнюю надежду, князь Тарентский уже готов был прибегнуть к крайним мерам, когда Никколо Аччайоли сказал ему решительным тоном:

– Сударь, людям не дано постоянно наслаждаться благополучием, ибо не счесть напастей, кои нельзя ни упредить, ни предвидеть. Вы были богаты и могущественны, а теперь вынуждены скрываться и просить других о помощи. Поберегите силы для лучших дней. Я по-прежнему богат, и у меня есть родственники и друзья, чьим имуществом я могу распорядиться по своему усмотрению. Перво-наперво попытаемся увидеться с королевой, а потом решим, что делать дальше. Сам я никогда не перестану вас защищать и повиноваться вам как своему сеньору и повелителю!

Князь принял с живейшей признательностью столь щедрые подношения и ответил своему советнику, что отдает в руки его и себя, и свое будущее, каким бы оно ни было. Приверженность мессира Аччайоли господину была столь велика, что он уговорил и своего брата Анжело, архиепископа Флорентийского, пользовавшегося большим влиянием при дворе Климента VI, склонить понтифика на сторону Людовика Тарентского. И, не тратя времени понапрасну, князь с советником и добрейший этот прелат взошли на корабль и отплыли в Марсель. Но, узнав, что королеву содержат пленницей в Эксе, они высадились в городе Эг-Морт и направились прямиком в Авиньон. Очень скоро возымели эффект личная приязнь и уважение, которое Климент VI питал к архиепископу Флорентийскому: при папском дворе Людовика приняли с отеческой добротой, на что тот вовсе и не рассчитывал. Когда пришло время преклонить перед суверенным понтификом колено, его святейшество наклонился к нему, помог подняться и поздравил с обретением королевского титула.

По прошествии двух дней другой прелат, архиепископ Эксский, явился к королеве, почтительно ей поклонился и сказал следующее:

– Милостивая и горячо любимая наша повелительница, позвольте смиреннейшему и преданнейшему вашему слуге, от имени всех ваших подданных, просить вас о снисхождении и прощении за те тягостные, но необходимые меры, которые мы сочли должным принять по отношению к вашему величеству. К моменту вашего прибытия в Прованс совету верного вам города Экса из надежных источников стало известно, что французский король задумал отдать наши земли одному из своих сыновей, а вам возместить эту потерю другими владениями и что герцог Нормандский лично отправился в Авиньон, дабы об этом договориться. Все мы преисполнились решимости, сударыня, и Господь нам в том свидетель, сражаться до последнего издыхания, но не допустить над собой ненавистной тирании французов. Но, прежде чем начнется кровопролитие, мы пожелали сохранить вашу монаршую персону в качестве священного залога, которого никто не посмеет коснуться из страха кары небесной и который должен был отдалить от наших стен угрозу войны. Только что мы узнали, что эти гнусные претензии французами отозваны, из бреве, присланного его святейшеством из Авиньона, в коем Папа также ручается за ваше королевское слово. Мы возвращаем вам полнейшую свободу, и отныне если и попытаемся вас удержать в стенах Экса, то лишь своими пожеланиями и мольбами. Уезжайте, ваше величество, если таково ваше желание. Но, прежде чем покинуть эти земли, кои с вашим отъездом погрузятся в траур, даруйте нам надежду, что вы когда-нибудь простите то очевидное насилие, которое мы применили к вам из опасения вас лишиться, и помните: в тот день, когда вы перестанете быть нашей королевой, вы подпишете всем своим подданным смертный приговор!

Иоанна утешила архиепископа и депутацию славных жителей Экса улыбкой, исполненной грусти, и пообещала, что унесет в своем сердце вечное воспоминание об их любви и верности. В этот раз невозможно было обмануться в истинных чувствах знати и простого люда. И эта редчайшая преданность, выразившаяся в искренних слезах, тронула Иоанну до глубины души и заставила с горечью вспомнить свои прошлые заблуждения. В Авиньоне королеву ждал великолепный и триумфальный прием. Людовик Тарентский и все кардиналы, присутствующие на тот момент при папском дворе, выехали ей навстречу. Разряженные в пух и прах пажи несли у нее над головой красный бархатный балдахин, расшитый золотыми геральдическими лилиями и украшенный перьями. Красивые юноши и девушки в венках из цветов шествовали впереди, восхваляя ее на все лады. Улицы, по которым должен был пройти кортеж, были огорожены двойной живой изгородью, дома изукрашены флагами, в церквях звонили в тройной набор колоколов, как в самые большие праздники. Климент VI встретил королеву в авиньонском замке со всей пышностью, какой он умел себя окружить в торжественных случаях. Расположилась она во дворце кардинала Наполеона Орсини, который, вернувшись с перуджийского конклава, приказал построить в пригороде Авиньона, Вильнёве, это достойное королей жилище, где с тех пор и проживали понтифики.

Трудно вообразить, насколько своеобычной и шумной была в те времена столица Прованса. С тех пор как Климент V избрал его своею резиденцией, Авиньон, этот соперник Рима, успел взрастить в своих стенах площади, храмы и дворцы, в которых кардиналы и обустроились с неописуемой роскошью. Интересы целых народов и королей обсуждались в авиньонском замке. Послы всех монарших дворов, торговцы всех национальностей, авантюристы из всех стран мира, итальянцы, испанцы, венгры, арабы, иудеи, солдаты, цыгане, шуты, поэты, монахи, куртизанки – все это сонмище сновало, гудело и копошилось на городских улицах. Здесь переплелись, перепутались донельзя наречия, обычаи и традиции, помпезность и лохмотья, роскошь и нищета, продажная любовь и истинное величие. Не потому ли высоконравные поэты Средневековья в своих стихах именовали этот город не иначе как проклятым новым Вавилоном?

О пребывании Иоанны в Авиньоне и исполнении ею своих суверенных обязанностей правительницы осталось одно любопытное свидетельство. Возмущенная бесстыдством падших женщин, с которым те опошляют все чистое и достойное уважения, что есть в городе, неаполитанская королева издала знаменитый указ, первый в своем роде и послуживший образцом для законов того же толка: несчастным, торговавшим своею женской честью, отныне предписывалось жить под одной крышей и доступ в этот приют должен быть открыт во все дни года, за исключением трех последних дней Страстной недели, всем желающим, но только не иудеям, коим путь сюда был навеки заказан. Распоряжаться в этой своеобразной обители должна была избираемая ежегодно аббатиса. Также указом были установлены правила порядка и суровые наказания для ослушниц. Законники того времени подняли вокруг этого спасительного заведения большой шум. Прекрасные обитательницы Авиньона встали на защиту королевы, опровергая клеветнические слухи, сеявшие сомнения в ее собственном целомудрии; словом, все в один голос прославляли мудрость вдовы Андрея. И все бы хорошо, если бы этому хору славословий не мешал шепот несчастных затворниц, которые, не стесняясь в выражениях, обвинили Иоанну Неаполитанскую, что она препятствует их промыслу лишь затем, чтобы стать в нем монополисткой.

Вскоре к сестре, в Авиньон, прибыла и Мария Дураццо. После смерти мужа ей с двумя дочерьми посчастливилось укрыться в монастыре Креста Господня, и пока Людовик Венгерский сжигал преступников на кострах, вдова Карла облачилась в сутану, какую обычно носят престарелые монахи, и чудом села на корабль, отплывавший к берегам Прованса. Мария во всех подробностях поведала сестре о жестоких расправах венгерского короля, и скоро пришло новое подтверждение неумолимой ненависти последнего, вторя рассказу безутешной вдовы: посланцы Людовика явились к авиньонскому двору с требованием прилюдно осудить королеву.

То был великий день: Иоанна Неаполитанская выступила в свою защиту перед Папой, всеми кардиналами, в то время пребывавшими в Авиньоне, послами иноземных держав и прочими видными деятелями эпохи, которые съехались со всех концов Европы, дабы присутствовать при этом разбирательстве, не имевшем аналогов в судебной практике. Попросим читателя представить себе огромное помещение суда. В самом центре залы на высоком троне восседает, подобно главе имперского совета, наместник самого Господа, верховный и непогрешимый судья, облеченный властью светской и божественной, на земле и на небе. По правую руку его и по левую, в расставленных по кругу креслах, расположились кардиналы в пурпурных мантиях. Позади этих полновластных представителей Священной коллегии, сколько хватает глаз, теснится их свита: епископы, викарии, каноники, дьяконы, архидьяконы и все остальные чины Церкви. Перед троном понтифика установлен помост для неаполитанской королевы и ее придворных. У подножия его стоят послы венгерского короля, коим доверена роль смиренных и безгласных обвинителей, поскольку обстоятельства преступления и доказательства вины заранее обсудила комиссия, специально для этого созданная. Оставшееся место занимают, в роскоши одеяний и высокомерии соперничая друг с другом, блистательные сановники, прославленные военачальники и благородные посланники. Затаив дыхание, все, не отрываясь, смотрят на помост, откуда королева должна произнести защитительную речь. Тревожное любопытство как будто бы влечет к центру залы всю эту сплоченную массу людей, над коей кардиналы возвышаются так, как высятся великолепные красные маки над колышущимися на ветру золотыми пшеничными колосьями…

Наконец, рука об руку со своим дядюшкой, кардиналом Перигорским, и тетушкой Агнессой, появилась Иоанна. Весь облик ее был так скромен и в то же самое время горделив, лик так печален и ясен, а взгляд исполнен такой искренности и доверия, что, даже не успев еще заговорить, она покорила сердца всех присутствующих. Иоанне в ту пору было двадцать, и она находилась в самом расцвете своей величественной красоты, вот только бледность отняла краски у ее атласной, прозрачной кожи, а запавшие щеки наводили на мысль об искупительных страданиях. Среди зрителей, жадно пожиравших ее взглядом, выделялся молодой брюнет с огнем во взоре и резкими чертами лица. Он еще появится в нашем повествовании, и, дабы не отвлекать внимания читателей, скажем только, что звали этого юношу Хайме Арагонский, был он наследным принцем Майорки и охотно отдал бы жизнь за дозволение смахнуть хотя бы одну слезинку, дрожащую на ресницах королевы. Иоанна заговорила взволнованным голосом, время от времени замолкая, чтобы утереть слезы с влажных и блестящих глаз или исторгнуть вздох, который переворачивал душу. Королева рассказала с такой живой болью о смерти супруга, описала с такой ужасающей правдивостью растерянность и страх, повергшие ее в ошеломление, стоило ей узнать об этом страшном событии, поднесла руки к своему челу с таким жгучим отчаянием, как если бы хотела вырвать оттуда остатки безумия, что аудитория содрогнулась от ужаса и сострадания. Даже если в этот миг она и лукавила, смятение ее было истинным и внушало трепет. Ангел, обезображенный преступлениями, она лгала, как сам Сатана, и так же, как Сатане, ей уготована была бесконечная пытка гордыней и угрызениями совести! И вот, когда к концу своей речи королева расплакалась и попросила помощи и защиты от узурпатора своих земель, вопль всеобщего одобрения заглушил ее последние слова, многие схватились за эфес своей шпаги, и венгерские послы удалились из залы, понурившись от смущения и стыда.

В тот же вечер, к величайшему удовлетворению всех ее подданных, был обнародован приговор, объявлявший Иоанну Неаполитанскую невиновной и непричастной к заговору и убийству супруга. С одной оговоркой: поскольку ни под каким предлогом невозможно было извинить поведение королевы после убийства и то, что она нисколько не спешила найти и покарать виновных, Клименту VI пришлось признать, что в этом деле замешана магия и что прегрешения, в коих обвиняют Иоанну, – не что иное, как вынужденные последствия колдовских чар, на нее наведенных, от которых она никак не могла защититься[10]. Также его святейшество узаконил брак королевы с Людовиком Тарентским, одарил его Золотой розой[11] и удостоил титула короля Иерусалима и Сицилии.

Нелишним будет упомянуть, что за день до вынесения оправдательного приговора королева Иоанна уступила Папе Авиньон за восемьдесят тысяч флоринов.

В то время, пока королева защищала себя перед двором Климента VI, страшная эпидемия чумы, оставшаяся в истории под именем черной смерти, о которой Боккаччо оставил нам столь красноречивые свидетельства, свирепствовала в Неаполитанском королевстве и в других землях Италии. По подсчетам хроникера Маттео Виллани, Флоренция потеряла три пятых своего населения, Болонья – две трети. Почти столь же разительными были потери других стран Европы. Неаполитанцы устали от зверств и алчности венгров и только и ждали случая восстать против чужеземных угнетателей и призвать назад свою законную государыню, которую, несмотря на все ее провинности, никогда не переставали любить – таково было влияние красоты и молодости на этот эмоциональный народ. И вот, стоило заразе посеять смятение в рядах войск и беспокойство в городе, как в адрес тирана и его палачей полетели проклятия. Людовик Венгерский под страхом божественного гнева и мести населения, опасаясь эпидемии и мятежа, покинул Неаполь среди ночи, оставив наместником своего военачальника Коррадо Лупо, а сам в Барлетте сел на корабль и уплыл из королевства, как это сделал несколько месяцев тому назад Людовик Тарентский.

Эти известия достигли Авиньона вскоре после того, как Папа передал королеве буллу об отпущении всех ее прегрешений. Тут же было решено отвоевать королевство у наместника Людовика Венгерского. Никколо Аччайоли отбыл в Неаполь, прихватив с собою чудодейственную буллу, которая должна была оправдать королеву в глазах подданных, развеять все сомнения и пробудить в них энтузиазм. Первым делом советник направился в замок Мельци, где распоряжался его сын Лоренцо. То была единственная крепость, так и не сдавшаяся врагу. Отец и сын обнялись с чувством заслуженной гордости, которую испытывают, глядя друг на друга, кровные родичи, только что героически исполнившие свой долг. Комендант крепости Мельци сообщил доверенному советнику Людовика Тарентского, что беспардонность, с какой захватчики оскорбляют королеву, в конце концов всем надоела и заговор в пользу Иоанны и ее супруга созрел в стенах Неаполитанского университета, чтобы распространиться по всему королевству, и что в армии захватчиков начались беспорядки. Неутомимый мессир Аччайоли из Апулии отправился в Неаполь и, проезжая по городам и весям, всюду громко объявлял, что королева оправдана, что теперь они с Людовиком Тарентским супруги и что Папа обещает снисхождение всем, кто окажет своей законной государыне хороший прием. Удостоверившись, что народ встречает эти известия приветственными кликами: «Да здравствует Иоанна!» и «Смерть венграм!», он вернулся к своим господам и рассказал о настроениях неаполитанцев.

Иоанна, набрав в долг денег, где только могла, вооружила галеры и с мужем, сестрой и двумя верными советниками, Аччайоли и Спинелли, 10 сентября 1348 года отплыла из Марселя. Неаполитанский порт оставался в руках захватчиков, поэтому король с королевой высадились в Санта-Мария-дель-Кармине, у реки Себето, под бешеные рукоплескания тысяч горожан и, в сопровождении всей неаполитанской знати, направились ко дворцу мессира Аюторио, располагавшемуся возле площади Порта-Капуана, поскольку венгры укрепились во всех замках столицы. Однако Никколо Аччайоли во главе приверженцев королевы так искусно организовал осаду этих замков, что одна половина вражеского войска была вынуждена сдаться, а вторая, спасаясь бегством, рассеялась по землям королевства. Мы не последуем за Людовиком Тарентским в его тягостном походе через Апулию, Калабрию и Абруццо, где он обнаружил множество крепостей с венгерским гарнизоном. Благодаря беспримерной доблести и терпению он отвоевал почти все важные твердыни, когда обстоятельства внезапно переменились и воинская удача во второй раз от него отвернулась. Немецкий военачальник по фамилии Вернер, дезертировавший из венгерской армии, чтобы продаться королеве, предательским образом снова переметнулся на сторону венгров. Он позволил наместнику Неаполя Коррадо Лупо застать себя врасплох в Корнето, а потом в открытую присоединился к нему, увлекая за собой многочисленный отряд авантюристов, сражавшихся под его началом. Это неожиданное вероломство вынудило Людовика Тарентского вернуться в столицу, и в скором времени король Венгрии, узнав, что войска снова сплотились вокруг его знамени и ожидают его возвращения, чтобы двинуться на Неаполь, высадился с большими силами кавалерии в порту Манфредонии и, захватив Трани, Канозу и Салерно, осадил Аверсу.

Для Иоанны и ее мужа это стало полнейшей неожиданностью. Венгерская армия насчитывала десять тысяч конников и более семи тысяч пехотинцев, а в Аверсе осталось всего пять сотен солдат под командованием Джакомо Пиньятелли. Невзирая на столь устрашающий перевес противника, неаполитанский генерал стойко отразил атаку, и венгерский король, сражавшийся в первых рядах, был ранен стрелой в ногу. Удостоверившись, что приступом Аверсу не возьмешь, Людовик решил взять ее голодом. На протяжении трех месяцев осажденные демонстрировали чудеса героизма, но далее сопротивляться было невозможно, и все ожидали, что гарнизон Аверсы с минуты на минуту сдастся, если, конечно, они не решат сгинуть все до последнего. Рено де Бо[12], который должен был явиться из Марселя с эскадрой из десяти галер, чтобы защищать порт столицы и принять на борт королеву в случае, если венгерская армия все-таки захватит Неаполь, задерживался в пути из-за встречных ветров. Казалось, все обстоятельства складывались в пользу противника. Людовик Тарентский, которому претила мысль, что кровь его бравых солдат прольется в столь неравной и отчаянной битве, решился на поступок рыцарственный и благородный – предложил венгерскому королю решить спор в личной схватке. Приводим аутентичный текст письма, адресованного супругом Иоанны к брату Андрея, и его ответ.

«Сиятельный король венгерский, явившийся, дабы завоевать наше королевство, мы, Господним благословением король Иерусалима и Сицилии, вызываем вас на поединок. Нам известно, что гибель копейщиков ваших и остальных язычников, коих вы привели с собой, заботит вас не более, нежели это были бы псы; но мы страшимся несчастий для наших солдат и рыцарей и желаем сразиться с вами один на один, дабы кончить эту войну и вернуть мир нашему королевству. Тот из нас, кто переживет другого, станет королем. И, чтобы поединку этому ничто не воспрепятствовало, предлагаем провести его либо в Париже, в присутствии короля французов, либо в Перудже, либо в Авиньоне, или в Неаполе. Выберите один из четырех этих городов и сообщите нам».

Выслушав своих советников, король Венгрии ответил так:

«Великий король, мы прочли и ознакомились с вашим посланием, которое вы передали нам с подателями сего, и ваше приглашение на поединок нам в высшей степени понравилось; однако мы не одобряем ни одно из указанных вами мест, поскольку находим их подозрительными, и по множеству причин. Король Франции – сводный брат вашей матушки, и, хотя мы с ним тоже связаны кровными узами, нам он не столь близкий родственник. Город Авиньон, который номинально принадлежит суверенному понтифику, – столица Прованса, и по-прежнему подчиняется вам. Не более мы доверяем и городу Перудже, поскольку он вам предан. Что касается Неаполя, не считаем нужным писать, что мы его отвергаем, поскольку, как вам прекрасно известно, он восстал против нас и вы сейчас им правите. Но если вы желаете сразиться с нами, это будет в присутствии германского короля, верховного владыки, или короля английского, нашего общего друга, или патриарха Аквилы, доброго католика. Но если вас не устроит ни одно из мест, которые мы, со своей стороны, предлагаем, во избежание любых предлогов и задержек, мы с нашей армией скоро будем рядом с вами. И тогда вы выйдете к нам, и мы сможем завершить поединок в присутствии наших воинств».

После этого обмена письмами более Людовик Тарентский своего соперника на поединок не вызывал. После героического сопротивления гарнизон Аверсы капитулировал, и стало ясно, что, если венгерский король придет с армией под стены Неаполя, ему не придется подвергать свою жизнь опасности, чтобы захватить город. К счастью, провансальские галеры наконец вошли в порт. Королева с мужем едва успели взойти на борт и укрыться в Гаэте. Венгерская армия приступила к Неаполю. Город намеревался уже сдаться и отправил к королю ораторов, дабы униженно просить о мире, но венгры встретили их речами столь наглыми, что горожане, разъярившись, схватились за оружие и приготовились защищать свои дома со всем пылом отчаяния.

И пока неаполитанцы давали отпор противнику у ворот Порта-Капуана, на другом конце города произошло нечто странное, и рассказ об этом событии даст читателю представление о варварском насилии и подлых предательствах, коими насыщено было то время. Вдова Карла Дураццо жила уединенно в замке Кастель-дель-Ово, в смертельной тревоге ожидая прибытия галеры, которая должна была доставить ее к сестре Иоанне. Несчастная принцесса Мария, прижимая к груди двух своих малолетних заплаканных дочек, бледная, с растрепавшимися волосами и неподвижным взором, прислушивалась к каждому шороху, не зная, страшиться ей или надеяться. И вдруг в коридоре загрохотали шаги. Услышав голос друга, Мария с радостным возгласом пала на колени – то был ее спаситель.

Рено де Бо, адмирал провансальской эскадры, почтительно приблизился. Следом за ним шли его старший сын Роберт и капеллан.

– Благодарю Тебя, Господи! – вскричала Мария, поднимаясь на ноги. – Мы спасены!

– Минутку, сударыня! – жестом остановил ее Рено. – Вы спасены, но при одном условии.

– При условии? – удивленно прошептала принцесса.

– Слушайте меня внимательно, сударыня. Венгерский король, покаравший убийц своего брата и сам убийца вашего мужа, сейчас у ворот Неаполя. Народные ополченцы и солдаты скоро падут, невзирая на все свое мужество. Скоро, очень скоро армия-победительница начнет огнем и мечом сеять всюду опустошение и смерть. И на этот раз венгерский палач не пощадит своих жертв: он будет убивать матерей при детях и детей на руках у матери. Подъемный мост этого замка поднят, и никто его не охраняет: все мужчины, способные держать оружие, сейчас на другом конце города. И горе вам, Мария Дураццо, если Людовик Венгерский вспомнит, что вы предпочли ему соперника!

– Но разве не явились вы меня спасти? – с тревогой спросила Мария. – Иоанна, сестра моя, разве не приказала вам доставить меня в Гаэту?

– Ваша сестра не в том положении, чтобы отдавать приказы, – презрительно усмехнулся Рено. – Слова благодарности – вот все, что я получил от королевы за то, что спас ей жизнь, ей и ее мужу, который трусливо бежал, узнав о приходе противника, которого сам посмел вызвать на поединок!

Мария пристально вгляделась в лицо адмирала, дабы увериться, что это он и никто другой говорит с таким пренебрежением о своих монархах, и, напуганная непроницаемостью этого лица, продолжала мягко:

– Если вам одному я буду обязана своею жизнью и жизнью детей, благодарности моей не будет границ. Но сейчас поспешим, ваша светлость, ибо я боюсь в следующую минуту услышать мстительный клич! Вы же не хотите оставить меня на растерзание моему жесточайшему врагу?

– Что вы, сударыня! Я спасу вас ценой своей жизни, но, как я уже сказал, есть одно условие.

– Какое же? – спросила Мария, смиряясь с неизбежным.

– Вы сейчас же станете супругой моего сына, и этот вот святой отец вас обвенчает.

– Безумец! – Мария отшатнулась, и лицо ее покраснело от возмущения и стыда. – Как ты смеешь предлагать это мне, сестре своей законной государыни? Поблагодари Всевышнего за то, что я согласна простить это оскорбление, ибо ты нанес его в момент умопомрачения, и постарайся преданностью искупить свою вину!

Не удостоив ее ответом, граф знаком приказал сыну и священнику следовать за ним и направился к двери. Но не успел он переступить порог, как Мария бросилась вслед и, соединив ладони в молитвенном жесте, стала именем Господа умолять не оставлять ее. Рено остановился.

– Я мог бы отомстить за оскорбление, которое вы нанесли мне, с таким высокомерием отказав моему сыну, – сказал он. – Но я предоставлю эту заботу Людовику Венгерскому, он чудно со всем справится.

– Сжальтесь над моими бедными дочерьми! – твердила принцесса. – Сжальтесь хотя бы над детьми, если мои слезы вас не трогают!

– Если бы вы любили дочерей, – отвечал адмирал, хмуря брови, – вы бы сделали, что от вас требуется.

– Но я не люблю вашего сына! – вскричала Мария голосом гордым и в то же время дрожащим. – О Господи, мыслимо ли это – с такой жестокостью осквернять чувства беззащитной женщины? Но вы, отче, вы, служитель истины и справедливости, объясните этому человеку, что недопустимо призывать Всевышнего в свидетели союза, заключенного под угрозой слабости и отчаяния!

И, обращаясь к сыну адмирала, она добавила, глотая слезы:

– Вы молоды, вы любили, быть может; и, вне всяких сомнений, еще полюбите. О, я взываю к вашей юношеской верности, рыцарскому великодушию, ко всем благородным порывам вашей души: помогите же мне отвратить вашего отца от этого гибельного замысла! Вы никогда меня прежде не видели и не знаете, люблю ли я в сердце моем другого. Ваша гордость должна восстать при виде несчастной женщины, подвергшейся столь грубому обращению, которая пала к вашим ногам и умоляет о снисхождении и защите! Одно ваше слово, Роберт, и я стану благословлять вас каждую минуту, пока жива, и стану вспоминать вас как ангела-хранителя, и детей научу каждый вечер молить за вас Господа, чтобы ниспослал он вам исполнение всех ваших чаяний! Говорите же, хотите вы меня спасти? Кто знает, может, со временем моя благодарность станет любовью!

– Я должен исполнить волю отца, – ответил Роберт, не поднимая глаз на прекрасную просительницу.

За все это время священник не проронил ни слова. На пару минут участники этой сцены, погрузившись каждый в свои размышления, застыли, словно четыре изваяния, стоящие по углам гробницы. В эти ужасные для нее минуты Мария трижды склонялась к мысли броситься в море, когда ушей ее коснулся неотчетливый, далекий ропот. Мало-помалу он приблизился, и можно уже было различить голоса женщин, испускавших отчаянные крики:

– Бегите! Спасайтесь! Господь нас оставил! Венгры в городе!

Дочки Марии отвечали на эти крики плачем. Маленькая Маргарита, протягивая ручки к матери, заговорила с нею о своих страхах, и слова ее были не по возрасту серьезны. Рено, не обращая внимания на эту трогательную картину, увлек сына к двери.

– Остановитесь! – сказала принцесса, торжественно простирая руку. – Если Господь не посылает моим детям иной помощи, значит, такова его воля и жертва должна быть принесена!

Она упала на колени перед священником и уронила голову, уподобляясь жертве, обнажающей свою шею перед палачом. Роберт де Бо встал с ней рядом, и капеллан произнес молитвы, связавшие их навсегда, тем самым узаконив бесчестное насилие кощунственным своим благословением.

– Все кончено! – прошептала вдова герцога Дураццо, глядя на дочерей глазами, полными слез.

– Нет, не совсем, – грубо заметил адмирал, подталкивая ее ко входу в смежную комнату. – Прежде чем мы уедем, брак должен свершиться!

– Боже милосердный! – вскричала принцесса душераздирающим голосом.

И упала без чувств.

Рено де Бо направил свои галеры к Марселю, где рассчитывал вскорости объявить сына графом Прованским, ради чего и заключен был этот странный брак с Марией Дураццо. Но такое подлое предательство не могло остаться безнаказанным: поднялся сильный ветер и флот отнесло к Гаэте, куда незадолго до того прибыли королева с супругом. Рено приказал матросам держать корабли подальше от берега, пригрозив, что любого ослушника вышвырнет за борт. Экипаж сперва отвечал ропотом, но скоро со всех сторон взметнулся клич смерти, и адмирал, осознав, что все пропало, перешел от угроз к мольбам. И тут принцесса, которая пришла в себя с первыми раскатами грома, с трудом волоча ноги, вышла на палубу и стала звать на помощь.

– Ко мне, Людовик! Ко мне, бароны! Смерть негодяям, надругавшимся надо мною!

Людовик Тарентский запрыгнул в шлюпку, а за ним – еще десяток смельчаков. Они приналегли на весла и скоро подплыли к галере. Рассказ Марии не занял много времени. Она повернулась к адмиралу, словно желая увидеть, посмеет ли он оправдываться, и смерила его гневным взглядом.

– Презренный! – вскричал король, накидываясь на предателя и пронзая его шпагой.

Людовик приказал заковать в кандалы Роберта де Бо и бесчестного каноника, ставшего соучастником столь гнусного насилия, за которое адмирал только что поплатился жизнью, и, приняв на борт принцессу с дочерьми, вернулся в порт.

В это время венгры, взяв приступом одни ворота Неаполя, с ликованием направились к Кастель-Нуово. Когда они переходили площадь Корреджие, горожане увидели, что лошади очень ослабли, а всадники измотаны до предела тяготами, которые им пришлось вынести при осаде Аверсы, и, кажется, дуновения ветерка хватит, чтобы развеять эту армию призраков. И тогда страх сменился дерзостью: неаполитанцы набросились на своих захватчиков и вытолкали их за стены столицы, которую те только что снова завоевали. Столь ярый отпор населения сбил спесь с венгерского короля и заставил его прислушаться к советам Климента VI, ибо Папа наконец счел нужным вмешаться. Сперва перемирие должно было продлиться с февраля 1350-го до начала апреля 1351-го, но прошел год, и был заключен мирный договор по всей форме. Иоанне это стоило трехсот тысяч флоринов, которые она уплатила Людовику Венгерскому в счет военных издержек.

Когда венгры убрались восвояси, Папа прислал своего легата короновать Иоанну и Людовика Тарентского, и для этой церемонии выбрали 25 мая, день Святой Троицы. Историки того времени хором прославляют это пышное празднество, увековеченное кистью Джотто во фресках церкви, по случаю названной «Incoronata». Была объявлена амнистия всем, кто в недавних войнах сражался на стороне неаполитанцев или их противников, и радостными кликами встречал народ короля и королеву, когда они торжественно ехали верхом под балдахином в сопровождении всех баронов королевства.

К несчастью, радостный день этот омрачило происшествие, показавшееся суеверному люду дурным предзнаменованием. Не успел Людовик Тарентский на коне с богатой сбруей въехать в ворота Порта-Петруччиа, как дамы, любовавшиеся кортежем из окон, стали забрасывать короля цветами. Королевский скакун в испуге встал на дыбы. Уздечка порвалась, и Людовик, не совладав с конем, легко спрыгнул на землю, но при этом уронил корону, которая разбилась на три части. В тот же день умерла и их с Иоанной единственная дочь.

Король не пожелал омрачать столь блистательную церемонию знаками траура, и рыцарские турниры и состязания на копьях продолжались еще три дня. Помимо этого, в память о своей коронации Людовик учредил рыцарский орден Узла. Но с этого дня, ознаменованного столькими печальными приметами, жизнь его превратилась в длинную череду разочарований. Он воевал в Сицилии и Апулии и укротил мятеж Людовика Дураццо, кончившего свои дни в подземелье Кастель-дель-Ово, чтобы, пресытившись удовольствиями, гнетомый разладом в семье и затяжным недугом, слечь с приступом горячки и 5 июня 1362 года, в возрасте сорока двух лет, отдать богу душу. И не успел еще его прах упокоиться в королевской усыпальнице церкви Сан Доменико Маджоре, как несколько претендентов, в том числе и дофин Франции, стали оспаривать друг у друга руку королевы.

Счастливым избранником Иоанны стал Хайме Арагонский, инфант Майорки, – тот самый молодой красавец, о котором мы уже упоминали. Он обладал наружностью приятной и меланхоличной, перед которой женщине трудно устоять. Величайшие несчастья, стойко им перенесенные, траурной вуалью омрачили его юность: он тринадцать лет просидел в железной клетке и освободился из страшной этой тюрьмы при помощи отмычки; он скитался от одного монаршего двора к другому, ища поддержки, которая помогла бы ему отвоевать наследство; и поговаривали даже, что он настолько обнищал, что вынужден жить подаянием. Красота этого молодого чужестранца и рассказ о том, что ему довелось пережить, ошеломили Иоанну и Марию еще в их пребывание в Авиньоне. Мария полюбила инфанта всем сердцем, и положение ее, и без того незавидное, отягчалось тем обстоятельством, что эту страсть ей приходилось ото всех скрывать. И вот, по прибытии Хайме Арагонского в Неаполь, эта несчастная принцесса, выданная замуж, что называется, с ножом у горла, пожелала ценою преступления купить себе свободу. В сопровождении четверых вооруженных мужчин она вошла в камеру, где Роберт де Бо искупал прегрешение, совершенное скорее отцом его, чем им самим, и, скрестив руки на груди, бледная, с трясущимися губами, остановилась перед пленником. То, что за этим последовало, было ужасно. На этот раз угрожала принцесса, а молодой граф молил ее о снисхождении. Мария осталась глуха к его мольбам, и окровавленная голова несчастного скатилась к ее ногам, а тело его палачи сбросили в море. Однако Господь не оставил ее без наказания: Хайме предпочел Иоанну. Вышло так, что своим преступлением вдова герцога Дураццо заслужила лишь презрение человека, которого любила, и жгучее раскаяние, сведшее ее, совсем еще молодую, в могилу.

Иоанна еще дважды выходила замуж – за Хайме Арагонского, сына короля Майорки, и Отто Брауншвейгского из Саксонского королевского дома. Мы лишь вскользь упомянем эти годы, спеша к развязке этой истории о преступлениях и возмездии. Жизнь Хайме, протекавшая вдали от супруги, оставалась все такой же бурной, и после затяжного конфликта с королем Кастилии Педро I Жестоким, захватившим его королевство, он умер под Наваррой в 1375 году. Божественное отмщение, тяготевшее над Неаполитанским королевским домом, не обошло и Оттона, который мужественно, до самого конца разделял участь королевы. Когда стало ясно, что законных наследников у Иоанны не будет, она усыновила племянника, Карла Дураццо, прозванного Мирным после заключения мира в Тревино. Этот юноша был сыном Людовика Дураццо, который в свое время восстал против Людовика Тарентского и был заключен в тюрьму замка Кастель-дель-Ово, где и кончил свои дни. Сыну его была уготована та же участь, если бы Иоанна за него не вступилась. Королева осыпала племянника благодеяниями и женила на Маргарите, дочери своей сестры Марии и Карла Дураццо, казненного по приказу венгерского короля.

Серьезные разногласия возникли между королевой и Бартоломео Приньяно, избранным Папой под именем Урбана VI, в прошлом – подданным неаполитанской короны. Возмущенный непокорностью Иоанны, в припадке гнева Папа сказал однажды, что отправит ее в монастырь прясть пряжу. Неаполитанская королева, в отместку за такие оскорбления, открыто поддержала антипапу Климента VII и приютила его в своем замке, когда, преследуемый войсками Урбана, он укрылся в Фонди. Однако население взбунтовалось против Климента, и был убит архиепископ Неаполитанский, поспособствовавший его избранию. Толпа разбила крест, который несли перед антипапой во время торжественной процессии, и этот последний едва успел сесть на галеру и уплыть в Прованс. Урбан низложил Иоанну, освободил ее подданных от клятвы верности и даровал корону Иерусалима и Сицилии Карлу Мирному, который с восьмитысячной венгерской армией двинулся на Неаполь. Королева, все еще не веря в такую черную неблагодарность, отправила навстречу приемному сыну его жену Маргариту, которую могла бы оставить у себя заложницей, и двух детей супружеской четы – Владислава и Жанну, впоследствии вступившую на трон Неаполя под именем Иоанны II. Но скоро победоносная армия пришла под стены столицы, и Карл, неблагодарный, осадил королеву в ее замке, позабыв, что эта женщина когда-то спасла ему жизнь и относилась к нему с материнской нежностью.

Во время этой осады Иоанне пришлось пережить тяготы, которые часто оказываются не по силам и закаленным в боях солдатам. Самые верные ее приверженцы гибли у королевы на глазах – кто от голода, а кто и от лихорадки. Лишив осажденных пищи, захватчики стали забрасывать в крепость разлагающиеся трупы, дабы отравить сам воздух, которым они дышат. Оттон с войсками задерживался в Аверсе, брат французского короля Людовик Анжуйский, которого она назначила своим новым наследником вместо племянника, не спешил на помощь, да и провансальские галеры, обещанные Климентом VII, также могли появиться в порту, когда все было бы уже потеряно. Иоанна попросила о пятидневном перемирии, пообещав, что по прошествии этого срока, если не явится Оттон, она сдаст крепость.

На пятый день армия Оттона подошла со стороны Пьедигротты. Противники ожесточенно бились, и Иоанна с башни следила глазами за облаком пыли, вздымаемым лошадью мужа, когда он находился в самой гуще сражения. Долгое время исход битвы оставался открытым. В конце концов принц Оттон, спеша сойтись с врагом врукопашную, бесстрашно устремился к королевскому знамени венгров и в своем порыве так глубоко врезался в ряды неприятеля, что, весь в крови и поту, со сломанной шпагой в руке, был вынужден сдаться. Через час Карл уже писал своему дядюшке, венгерскому королю, что Иоанна в его власти и распорядиться ее судьбой предстоит его величеству.

Все решилось в прекрасное майское утро. Королеву под неусыпным надзором держали в замке Аверсы. Оттон получил свободу при условии, что уедет из Неаполя, а Людовику Анжуйскому, в конце концов собравшему пятидесятитысячную армию, не терпелось отвоевать свое королевство. Но Иоанна об этом не догадывалась, поскольку с некоторых пор жила в полнейшем уединении. Весна украсила пышной зеленью живописные равнины, недаром прозванные землей счастливой и благословенной – Campania felice[13]. Апельсиновые деревья укрылись подобным снегу благоуханным цветом, стройные вишни – рубиновыми плодами, оливы – листочками изумрудного оттенка, деревья граната – красными колокольцами цветов. Не менее прекрасны были и дикие шелковицы, и вечнозеленый лавр. И вся эта обильная, густая растительность совершенно не нуждалась в руке землепашца, чтобы благоденствовать в этой чудесной местности, самой природой превращенной в просторный сад, тут и там прорезанный безмолвными тенистыми тропками в обрамлении зеленых, питаемых подземными водами изгородей, – ни дать ни взять Эдем, затерянный в этом прелестном уголке земли… Иоанна, подперев голову рукой, стояла у окна и вдыхала ароматы весны, а ее затуманенный слезами взор блуждал по зеленым, усеянным цветами просторам. Легкий бриз, напоенный островатым запахом листвы, овевал ее горящий лоб и сладкой прохладой касался влажных от испарины щек. Мелодичные далекие голоса, давно знакомые напевы – более ничего не нарушало тишину ее бедно обставленной комнатушки, этого одинокого гнезда, в котором затухала в слезах и муках совести жизнь самой незаурядной и деятельной государыни столетия, запомнившегося потомкам своими треволнениями и блеском.

Королева неспешно перебирала в памяти события своей жизни, начиная с самого юного возраста – пятьдесят лет разочарований и страдания. Вспомнила детство, столь счастливое и беззаботное, слепую любовь деда, чистые и наивные радости этих невинных лет, их с сестренкой и старшими кузенами шумные игры… Вспомнила, как содрогнулась когда-то, узнав, что ее хотят выдать замуж, и принуждение, и потерянную свободу, и горькие сожаления. С ужасом вспомнила лукавые речи, которые нашептывали ей на ушко те, кто хотел посеять в ее девичьем сердце семена распутства и порока, отравившие всю ее последующую жизнь, и свою первую любовь, клятвопреступление и предательство со стороны Роберта Кабанского, и моменты сладостного забытья, похожего на сон, которые познала в объятиях Бертрана дʼАртуа, – все эти истории с трагическим концом огненными чертами вырисовывались на фоне печальных размышлений королевы. И вдруг крик ужаса прозвучал в ее душе – совсем как в ту темную роковую ночь. То был голос умирающего Андрея, молившего убийц о снисхождении. Долгая, мертвая тишина последовала за этой ужасной агонией, и перед мысленным взором королевы потянулись позорные повозки, на которых палачи везли на казнь ее сообщников… Всё, что случилось с нею после, – преследования, бегство, изгнание, угрызения совести, Божьи кары, земные несчастья. Королева осталась совсем одна: мужья, любовники, родичи, друзья – всё, что ее когда-то окружало, умерло; всё, что она когда-то любила или ненавидела, более не существовало; ее радости, горести, желания и надежды – всё сгинуло навеки. Силясь прогнать одолевавшие ее скорбные мысли, несчастная королева преклонила колени на молитвенную скамеечку и, проливая горькие слезы, стала молиться. Она все еще была хороша, несмотря на болезненную бледность. Лицо ее не утратило своих благородных, чистых очертаний, прекрасные черные глаза горели огнем возвышающего душу раскаяния, а уста улыбались улыбкой поистине небесной, ибо надежда на прощение еще не была ею утрачена.

Неожиданно дверь в комнату, где Иоанна с такой отрешенностью молилась, с глухим стуком распахнулась. Два закованных в латы венгерских барона предстали перед королевой и знаком попросили следовать за ними. Иоанна молча поднялась и исполнила, что от нее хотели. Крик боли вырвался из глубины ее сердца, когда узнала она место, где приняли насильственную смерть Андрей и Карл Дураццо. Собрав последние силы, она спросила ровным голосом, зачем ее сюда привели. Вместо ответа барон показал ей шелковый с золотом шнурок.

– Да свершится правосудие Господне! – вскричала Иоанна, падая на колени.

Очень скоро страдания ее окончились, и третий труп был сброшен с балкона замка Аверсы…[14]

Семейство Ченчи

1598

Если, будучи в Риме, вы посетите виллу Памфили с ее прекрасными водоемами и величественными соснами, дарящими гостям прохладу и свежесть, столь редкие в столице христианского мира, а затем спуститесь с Яникульского холма, живописная дорога непременно приведет вас к фонтану Аква-Паола, а оттуда – к возвышающейся над городом церкви Сан Пьетро ин Монторио. Постояв с минуту на террасе, вы пройдете во внутренний дворик, посреди которого, на том самом месте, где был распят святой Петр, великий Браманте построил маленькую полугреческую-полухристианскую часовню, а затем, через боковую дверь, вернетесь в главную церковь. Наемный цицерон непременно покажет вам «Бичевание Христа» Себастьяно дель Пьомбо в первой капелле справа, а в третьей слева – «Христа во гробе» работы Фьяминго. Дав вам вволю полюбоваться этими шедеврами, он проведет вас к поперечному нефу с его двумя апсидами, одну из которых украшает картина Сальвиати на сланце, а другую – живописное полотно Вазари, после чего с грустным видом укажет на копию «Мученичества святого Петра» Гвидо Рени над главным алтарем и сообщит, что на ее месте целых три столетия находилось столь любимое всеми «Преображение» божественного Рафаэля, конфискованное французами в 1809 году и в 1814-м возвращенное Папе союзниками. Поскольку вы наверняка уже имели счастье лицезреть этот шедевр в Ватикане, оставьте вашего чичероне упражняться в красноречии, а сами отыщите у подножия алтаря могильную плиту с изображением креста и одним-единственным словом «Orate»[15]. Под этой плитой покоится Беатриче Ченчи, чья трагическая история, несомненно, произведет на вас глубокое впечатление.

Она была дочерью Франческо Ченчи… И пусть многим покажется спорным утверждение, что эпоха порождает созвучных себе людей, только одни вбирают все лучшие ее черты, а другие – все наихудшие, быть может, читателю будет любопытно окинуть мысленным взором период, предшествовавший событиям, о которых мы намерены рассказать, и его героев. Франческо Ченчи предстанет перед ним чуть ли не дьявольским воплощением своего времени.

Одиннадцатого августа 1492 года, после длительной агонии Иннокентия VIII, за время которой в Риме было совершено двести двадцать убийств, на Святой престол взошел Александр VI. Сын одной из сестер Папы Каликста III, Родриго Лансол-и-де-Борджиа, прежде чем стать кардиналом, прижил пятерых детей с Ваноццой деи Каттанеи, которую впоследствии выдал замуж за богатого римлянина. Вот их имена:

Джованни, герцог Гандийский;

Чезаре, епископ и кардинал католической церкви, впоследствии – герцог Валанский;

Лукреция, делившая ложе с отцом и братьями и четырежды выданная ими замуж. Первого супруга, Джованни Сфорца, властителя Пезаро, она покинула по причине его мужского бессилия. Второго, Альфонсо, герцога Бише́лье, умертвили по приказу Чезаре Борджиа. После развода с третьим мужем, Альфонсо д’Эсте, герцогом Феррарским, ее отдали в жены Альфонсо Арагонскому[16], который, получив удар кинжалом на ступенях собора святого Петра, все никак не желал умирать от ран, хотя они и были признаны смертельными, а потому три недели спустя был задушен;

Джоффре, князь Сквиллаче, о котором нам мало что известно;

и наконец, младший сын, о котором история вообще умалчивает.

Из трех братьев Борджиа выше всех вознесся Чезаре. Он все подготовил к тому, чтобы после смерти отца стать королем Италии, и принял на этот счет столько предосторожностей, что успеху его, казалось, уже ничто не могло помешать. Все было предусмотрено, за исключением одной безделицы, но нужно было быть самим Сатаной, чтобы предвосхитить и ее. Впрочем, предлагаю читателю составить об этом собственное суждение.

Папа пригласил Адриана, кардинала Корнето, отужинать на свой виноградник в Бельведерском дворце. Этот служитель церкви владел большими богатствами, и Александр VI рассчитывал их унаследовать, как это уже случилось с кардиналами Сан-Анджело, Капуи и Модены. По этому случаю Чезаре Борджиа отправил отцовскому виночерпию пару бутылок отравленного вина. В свои планы он прислугу, разумеется, не посвятил, сказав только, что вино следует подавать на стол лишь по его приказу. К несчастью, во время трапезы виночерпий ненадолго отлучился, и, пока его не было, кто-то из слуг по незнанию наполнил этим вином бокалы самого Папы, Чезаре и кардинала Корнето[17].

Через несколько часов Александр VI умер, а Чезаре Борджиа оказался надолго прикован к постели, так что о своих амбициозных намерениях ему пришлось забыть. Что касается кардинала Корнето, то несчастный ослеп, утратил способность пользоваться всеми другими органами чувств и уже не чаял поправиться.

Пий III сменил Александра VI на Святом престоле. Правление его продлилось двадцать пять дней; на двадцать шестой его отравили.

В распоряжении Чезаре Борджиа было восемнадцать кардиналов, обязанных ему своим избранием в Священную коллегию. На их преданность он мог вполне рассчитывать, а потому использовал в своих интригах, как ему заблагорассудится. Будучи на смертном одре и не имея возможности сделать что-либо для себя, Чезаре продал их голоса Джулианно дела Ровере, который и был избран новым понтификом под именем Юлия II. На смену Риму императора Нерона пришли Афины времен Перикла.

Лев Х продолжил политику Юлия II. При этом Папе христианство приняло языческий характер, что, конечно же, нашло свое отражение в произведениях искусства и людских нравах, придав эпохе в целом своеобразный, ни с чем не схожий колорит. На смену преступлениям пришли пороки, но пороки изысканные, утонченные, сродни тем, которым предавался Алкивиад и воспевал Катулл. Лев Х умер, успев за восемь лет, восемь месяцев и девятнадцать дней своего правления собрать под своим крылом Микеланджело, Рафаэля, Леонардо да Винчи, Корреджо, Тициана, Андреа дель Сарто, Фра Бартоломео, Джулио Романо, Ариосто, Гвиччардини и Макиавелли.

Главными претендентами на папство стали кардиналы Джулио Медичи и Помпео Колонна. Поднаторевшие в политике и придворных интригах, эти достойные мужи не уступали друг другу ни в уме, ни в заслугах, однако ни тот, ни другой не имели в Священной коллегии большинства. К превеликому огорчению кардиналов, заседанию не было видно конца. И вот наконец наступил день, когда одному из святых отцов это настолько наскучило, что он предложил избрать вместо Медичи или Колонны сына то ли утрехтского ткача, то ли пивовара, о котором прежде никто и не вспоминал и который на тот момент правил Испанией по поручению временно отсутствующего Карла V. Остальным кардиналам шутка понравилась. Так, волей случая, новым понтификом стал Адриан.

То был истинный фламандец, ни слова не знавший по-итальянски. По приезде, увидев на улицах Рима античные скульптуры, на сбор которых Лев Х потратил немало усилий и денег, Адриан вскричал: «Sunt idola anticorum!»[18] – и хотел распорядиться, чтобы их разбили. Первой заботой нового Папы было отправить своего нунция Франческо Керигатто на заседание сейма в Нюрнберг, где в очередной раз обсуждался вопрос о признании Лютера вероотступником, с наставлениями, дающими некоторое представление о нравах того времени: «Чистосердечно признайте, – говорит Папа, – что Господь допустил этот раскол и эти гонения по причине людской греховности, и наипаче греховности священнослужителей и прелатов католической церкви; ибо известно нам, что и при Святом престоле совершено немало мерзостных деяний…»

Адриан хотел установить в Риме порядки простые и строгие, подобные тем, что существовали на заре христианства, и с этой целью подготовил очень обстоятельную реформу. Так, из ста конюхов, служивших Льву Х, он оставил себе дюжину – «…и то лишь затем, чтобы иметь на два конюха больше, чем полагается кардиналу».

Правление такого Папы не могло продолжаться долго; через год Адриан умер. На следующий день после кончины понтифика двери дома, где жил лекарь, его пользовавший, кто-то украсил цветочной гирляндой и надписью: «Освободителю Отечества!»

Между Джулио Медичи и Помпео Колонной снова разгорелось соперничество. Возобновились интриги и распри, и конклав оказался в положении настолько плачевном, что иные стали подумывать о том, а не прибегнуть ли к уже испытанному трюку – выбрать кого-либо третьего. Благосклонный отклик вызвала кандидатура кардинала Орсини, но тут недюжинную ловкость проявил Джулио Медичи. Для его избрания недоставало пяти голосов. И вот пять его сторонников предложили пяти приверженцам кардинала Колонны пари: сто тысяч дукатов против десяти, что Джулио Медичи не изберут. И что же? Пять недостающих голосов Медичи получил в первом же туре выборов. Упрекнуть кардиналов было не в чем – никакого подкупа не случилось, они всего лишь заключили пари и выиграли.

Восемнадцатого ноября 1523 года Джулио Медичи взошел на папский престол под именем Климента VII и в тот же день великодушно возместил своим приверженцам потраченные на спор пятьсот тысяч дукатов.

В его понтификат, в один из тех семи месяцев, на протяжении которых Рим, завоеванный солдатами-лютеранами коннетабля Шарля де Бурбона, с ужасом взирал на осквернение своих святынь, и появился на свет Франческо Ченчи.

Он был сыном монсеньора Николо Ченчи, занимавшего при Папе Пии V должность главного ватиканского казначея. Сей достопочтенный понтифик уделял больше внимания вопросам власти духовной, нежели управлению имуществом Церкви, и Николо Ченчи воспользовался этой отчужденностью Папы от всего мирского, дабы обеспечить себе доход в шестьсот тысяч пиастров, что, в пересчете на нынешние деньги, составляет два миллиона пятьсот тысяч франков. Франческо Ченчи, его единственный сын, унаследовал отцовское состояние.

Юность его пришлась на правление пап, слишком занятых борьбой с реформаторством Лютера, чтобы обращать внимание на что-либо еще. Как следствие, Франческо Ченчи, рожденный с дурными наклонностями и к тому же обладатель неисчислимых богатств, позволявших купить себе полную безнаказанность, предался всем порокам, к которым его подталкивал страстный, необузданный темперамент. Он трижды попадал в тюрьму за разврат и так же легко выходил оттуда, уплатив двести тысяч пиастров (порядка пяти миллионов франков). Нелишним будет упомянуть, что в эти годы папство особенно нуждалось в деньгах.

И только при Папе Григории ХIII за Франческо Ченчи взялись всерьез. Правду сказать, во время этого понтификата обстоятельства всячески способствовали обретению дурной славы, к какой стремился этот странный донжуан. При болонце Бонкомпаньи в Риме было дозволено все – при условии, что денег хватит и на наемных убийц, и на судей. Насилие и даже душегубство стали делом привычным, и, если родственники жертвы не горели идеей отмщения, судейских подобные пустяки тем более не интересовали. Такая снисходительность была вознаграждена: Господь даровал Григорию ХIII радость – Варфоломеевскую ночь.

В ту пору Франческо Ченчи исполнилось не то сорок четыре, не то сорок пять лет. Росту в нем было пять футов и четыре дюйма, и был он хорошо сложен и наделен большой физической силой, хоть и несколько худощав. Волосы с проседью, большие и выразительные глаза с чуть нависающим верхним веком, длинный нос, тонкие губы, располагающая улыбка… Однако эта улыбка легко меняла выражение и становилась ужасной, стоило Франческо заметить своего недруга. Малейшее раздражение или волнение вызывало у него нервную дрожь во всем теле, которая не утихала на протяжении долгого времени после того, как приступ, ее породивший, сходил на нет. Мессир Ченчи не пренебрегал физическими упражнениями и был отличным наездником, фехтовальщиком и стрелком. Ему ничего не стоило проскакать без остановки расстояние в сорок один лье, разделяющее Рим и Неаполь, по дороге, которая пролегала через лес Сан-Жермано и Понтийские болота, не опасаясь встречи с разбойниками, – и это в одиночку, не имея другого оружия, кроме шпаги или кинжала. Когда лошадь валилась с ног, он покупал другую. Если владелец не желал ее продавать, Франческо отнимал ее силой. Несогласных он усмирял при помощи оружия, причем если и наносил удар, то исключительно острием клинка, а не рукоятью. Впрочем, во владениях его святейшества все хорошо знали и самого Ченчи, и его щедрость, а потому не противились его воле; одни повиновались ему из страха, другие – ради выгоды. Будучи нечестивцем, святотатцем и безбожником, он избегал храмов и церквей, а если и входил туда, то только для того, чтобы возвести на Всевышнего хулу. Ходили слухи, что он падок на все необычное и что нет такого преступления, которого он бы не совершил в своей неистовой погоне за новыми впечатлениями.

В свои сорок пять, а может, годом позже или раньше, Франческо Ченчи женился на богатой женщине, имени которой летописные источники нам, увы, не сообщают. Супруга умерла, оставив ему семерых детей – пятерых сыновей и двух дочерей. Вторым браком он сочетался с Лукрецией Петрони, которая славилась в Риме своей красотой и ослепительной белизною кожи. Этот союз оказался бездетным.

Складывается впечатление, что чувства, присущие обычным людям, Франческо Ченчи были чужды: он люто ненавидел своих детей и не считал нужным это скрывать. Задумав построить во дворе своего великолепного дворца на берегу Тибра церковь, посвященную святому Фоме, он призвал архитектора и потребовал включить в план постройки просторный склеп: «Надеюсь, тут всем моим отпрыскам хватит места!» Архитектор нескоро забыл жуткий хохот, сопровождавший эти слова, и не раз говорил, что, если бы не обещанное ему мессиром Ченчи щедрое вознаграждение, он бы тут же отказался от заказа.

Едва три старших его сына, Джакомо, Кристофоро и Рокко, вышли из отрочества, Франческо отправил их в университет Саламанки, в Испанию. Должно быть, он свято верил, что, отослав юношей подальше, навсегда избавит себя от всех хлопот, с ними связанных. Он и думать забыл о сыновьях, не говоря уже о том, чтобы посылать деньги на постой и пропитание. Несколько месяцев злополучные юноши управлялись в незнакомом городе, как могли, однако нужда все же заставила их покинуть Саламанку. Побираясь, босые и в обносках, они скитались по дорогам Франции и Италии, пока наконец не оказались в Риме, где и нашли отца еще более жестоким, непреклонным и суровым, чем прежде.

Случилось это в первые годы правления Папы Климента VIII, столь превозносимого за свою справедливость. Вот к нему-то и решили обратиться братья Ченчи с прошением назначить им хотя бы скромное содержание из тех несметных богатств, которыми владеет их родной отец. Климент VIII в то время пребывал в городке под названием Фраскати, где по его приказу строилась прекрасная вилла Альдобрандини. Признав притязания юных Ченчи законными, Папа обязал Франческо выплачивать каждому по две тысячи ску́до пенсиона. Последний перебрал все доступные ему средства, дабы обязательство это осталось невыполненным, однако распоряжения его святейшества не допускали экивоков и ему пришлось подчиниться.

Вскоре после этого Франческо Ченчи в третий раз угодил в тюрьму за свои постыдные пристрастия в любви. Старшие сыновья вновь воззвали к Папе, прося наказать отца, позорящего семейное имя, по всей строгости закона. Однако это деяние братьев понтифик счел отвратительным и распорядился с позором их прогнать. Франческо же скоро вышел на свободу, купив ее, как и в прошлые два раза, за деньги.

Поступок сыновей был не из тех, что способны ярую ненависть, которую мессир Ченчи испытывал к своим детям, превратить в любовь. И поскольку регулярно выплачиваемый пенсион дал трем юношам некоторую независимость и возможность избежать отцовского гнева, последствия его пали на головы двух несчастных дочерей. Скоро положение их стало настолько невыносимым, что старшая, невзирая на постоянный надзор, сумела передать его святейшеству прошение, в котором, помимо жалоб на дурное обращение, содержалась слезная просьба выдать ее замуж или поместить в монастырь. Климент VIII девушку пожалел. Он заставил старшего Ченчи дать дочери в приданое шестьдесят тысяч скудо, после чего сосватал ее за Карло Габриелли, родовитого уроженца Губбио. Франческо чуть не обезумел от ярости, лишившись этой своей жертвы.

Спустя малое время смерть отняла у него еще две заботы: Рокко Ченчи погиб от руки какого-то безвестного колбасника, а его брат Кристофоро год спустя – от руки Паоло Корсо-ди-Масса. Это несколько утешило Франческо, чья скупость преследовала сыновей и в могиле: церковникам он заявил, что не потратит и байокко[19] на погребальный обряд. Их похоронили в семейном склепе, в гробах самого убогого вида. Отец, присутствовавший при этом, сказал, что и от двух выродков избавиться – большая удача, но счастье его будет полным, когда остальные пятеро лягут рядом с этими двумя, и что, когда последний из его детей испустит дух, он на радостях подожжет свой дворец.

Наученный горьким опытом, Франческо предпринял все предосторожности, чтобы вторая дочь, Беатриче, не последовала примеру первой. В то время она была совсем юной девушкой лет двенадцати или тринадцати, прелестной и невинной, как ангел. У нее были длинные белокурые волосы (столь редкие у итальянок, что Рафаэль, сочтя их божественным даром, наделил таковыми всех своих мадонн), крупными локонами спускавшиеся ей на плечи, красивый лоб, а выражение ее лазурно-синих глаз казалось поистине небесным. Роста она была среднего, прекрасно сложена, и в те короткие моменты, когда нрав, дарованный ей природой, не проявлялся сквозь слезы, становилось ясно, что ей присуща не только живость ума, жизнерадостность и сострадание, но и твердость духа.

Для надежности Франческо содержал дочь взаперти, в дальней комнате своего дворца, и ключ всегда носил при себе. В ее покои этот непостижимый и непреклонный тюремщик являлся ежедневно, чтобы принести ей еду. Беатриче с ранних лет привыкла к грубому и жестокому обращению, но, как только ей исполнилось тринадцать, к ее огромному изумлению, отец внезапно смягчился. Объяснялось это просто: девочка постепенно превращалась в девушку. Красота ее раскрывалась подобно цветку, и Франческо, которому никакое преступление не было чуждо, воспылал к ней кровосмесительной страстью.

Легко представить, какого рода воспитание получила несчастная Беатриче. Отец ограждал ее от всякого общества, в том числе и от влияния мачехи, а потому дитя это выросло в полном неведении относительно того, что есть добро и что – зло. Погубить ее было легче, чем любую другую, однако Франческо обставил это демоническое деяние со всей изобретательностью и ухищрениями, на которые только был способен.

Несколько ночей подряд Беатриче просыпалась под звуки упоительной музыки, подобную которой можно услышать разве что в раю. Она рассказала об этом отцу, и тот не стал разубеждать дочь, прибавив только, что, если она будет послушной и покорной, Господь явит еще бо́льшую милость и она сможет не только слушать, но и увидит нечто чудесное.

И вот однажды ночью, когда Беатриче, опершись на локоток, внимала божественной музыке, дверь ее спальни отворилась и изумленному взору ее предстала просторная, ярко освещенная зала, напоенная ароматами, тоньше которых невозможно и представить. Полуобнаженные прекрасные юноши и девы редкой красоты, словно сошедшие с полотен Гвидо и Рафаэля, прохаживались тут же с видом радостным и беззаботным. То были фавориты и куртизанки Франческо: богатый, как Крез, он еженощно устраивал в своем доме оргии, наследуя пример Папы Александра, вакханалией отметившего бракосочетание своей дочки Лукреции, и Тиберия с его дебошами на острове Капри. По прошествии часа двери затворились, и обольстительное видение исчезло, оставив удивленную Беатриче в приятном волнении.

С наступлением ночи все повторилось. Правда, на этот раз Франческо Ченчи вошел в покои дочери и предложил ей поучаствовать в празднестве. Он был в костюме Адама. Беатриче, сама не зная почему, решила, что поступит дурно, если все же подчинится настояниям отца. Ответ ее был таков: среди присутствующих дам она не видит мачехи, Лукреции Петрони, а потому не осмеливается встать с кровати и разделить общество людей, ей не знакомых. Все угрозы и мольбы Франческо пропали втуне: Беатриче закуталась в простыни и наотрез отказалась выходить.

На следующий день девушка легла спать одетая. В привычный уже час дверь распахнулась, и возобновилось еженощное представление. Среди других женщин, прогуливавшихся перед ее покоями, была и Лукреция Петрони; жестокими угрозами супруг принудил ее к этому унижению. Беатриче была далеко, а потому не могла видеть ни румянец стыда у нее на лице, ни ее слезы. Франческо указал ей на мачеху, которую вчера девушка тщетно искала взглядом. Теперь сказать ей было нечего, и он вывел ее, зардевшуюся и смущенную, к своим миньонам.

О, сколько неведомых доселе гнусностей и непотребства довелось увидеть Беатриче!

Сломить сопротивление девушки оказалось непросто, ибо внутренний голос подсказывал ей, что все, происходящее у нее на глазах, ужасно. Однако Франческо обладал поистине демоническим терпением и упорством. К зрелищам, призванным распалить чувственность Беатриче, он прибавил увещевания, дабы уловить и запутать ее разум. Послушать его, самые почитаемые Церковью святые произошли на свет от интимных сношений отца с дочкой! И Беатриче предалась пороку, не разумея, что это грех[20].

С тех пор жестокость Франческо не знала границ. Он принуждал Лукрецию и Беатриче одновременно делить с ним ложе, пригрозив жене смертью, если та хоть словом обмолвится его дочери о том, как мерзостно это сожительство. Такое положение дел сохранялось еще три года.

Наконец настал день, когда Франческо пришлось надолго отлучиться из дома. Как только женщины поняли, что свободны и предоставлены самим себе, Лукреция рассказала падчерице, насколько постыдно их существование. Сообща они составили прошение к Папе, описав все издевательства и побои, которые им пришлось претерпеть. Но разве могли несчастные узницы знать, что Франческо Ченчи перед отъездом принял свои предосторожности и в папском окружении все либо им подкуплены, либо надеются продаться? Ходатайство не попало в руки его святейшеству. По прошествии времени женщины, припомнив, как Климент VIII прогнал Джакомо, Кристофоро и Рокко, рассудили, что и они всеми забыты и милости им ждать неоткуда.

Между тем Джакомо, пользуясь отлучкой отца, пришел их навестить и привел с собой друга, аббата Гуэрру. Это был молодой человек лет двадцати пяти – двадцати шести, принадлежавший к очень знатному римскому семейству. Пылкого нрава, решительный и отважный, он слыл красавцем и вызывал немало дамских вздохов. Лицо его с крупными римскими чертами красиво обрамляли длинные светлые волосы, бородка и брови у него были темно-русые, а синие глаза смотрели очень ласково. Прибавьте к этому обширную эрудицию, завораживающее природное красноречие и мягкий, проникновенный голос, и вы получите представление о том, каков был монсеньор Гуэрра.

Едва увидев Беатриче, он в нее влюбился. Девушка, со своей стороны, тоже прониклась к привлекательному прелату симпатией. Тридентский собор в ту пору еще не состоялся, а значит, духовным лицам было позволено жениться. Было решено, что по возвращении Франческо аббат Гуэрра попросит у него руки Беатриче, и отныне жизнь женщин, помимо радости, которую им доставляло отсутствие в доме хозяина и повелителя, украсилась мечтами о лучшем будущем.

На протяжении трех или четырех месяцев о Франческо ничего не было слышно, но потом он вернулся и в первую же ночь пожелал снова утолить с дочкой свои кровосмесительные капризы. Однако Беатриче была уже не та, что прежде: робкая и послушная девочка превратилась в оскорбленную молодую женщину. Просьбы, угрозы и побои не возымели никакого действия – Беатриче черпала силы и выдержку в своей любви.

Франческо обрушил свой гнев на супругу, обвинив ее в предательстве, и жестоко избил палкой. Лукреция Петрони была настоящей римской волчицей, пылкой как в любви, так и в отмщении: она стерпела все, но ничего не простила.

И вот через день или два к Франческо Ченчи явился аббат Гуэрра и почтительно попросил отдать ему в жены Беатриче. Гуэрра был богат, молод, родовит и красив, то есть обладал всеми преимуществами, дававшими ему право надеяться на счастливый исход дела. Франческо грубо выпроводил его. Однако этот первый отказ влюбленного не обескуражил. Аббат Гуэрра пришел к отцу возлюбленной во второй, а потом и в третий раз, настаивая на преимуществах этого союза. Наконец Франческо это надоело, и он заявил настойчивому жениху, что есть одна причина, по которой Беатриче не может быть отдана в супруги ни ему, ни кому-либо другому. Гуэрра спросил, что же это за причина. «Она – моя любовница!» – ответствовал Франческо.

Услыхав такое, монсеньор Гуэрра побледнел. Сперва он не поверил Франческо Ченчи, но, когда увидел усмешку, которой тот сопроводил свои слова, ему пришлось признать, что, сколь ужасным бы это ни казалось, это правда.

Три дня Гуэрра безуспешно искал встречи с возлюбленной, пока наконец ему не представилась такая возможность. Его последней надеждой было, что Беатриче опровергнет гнусные измышления своего отца. Она во всем призналась. С этой минуты у влюбленных не осталось надежды на счастье в этом мире – между ними пролегла неодолимая пропасть. В слезах они расстались, поклявшись вечно любить друг друга.

В ту пору женщины еще не замыслили ничего преступного, и эта история, возможно, не получила бы огласки, если бы однажды ночью Франческо не явился в опочивальню дочери и своей жестокостью не принудил бы ее к новому грехопадению, тем самым подписав свой смертный приговор.

Как уже было сказано, Беатриче была одним из тех созданий, которые способны как на самые светлые, так и на самые ужасные чувства; она могла как вознестись к вершинам совершенства и добродетели, так и пасть на самое дно порока. Она отправилась к мачехе и рассказала о новом оскорблении, жертвой которого стала. Рассказ ее пробудил в Лукреции воспоминания о всех надругательствах, которые ей самой пришлось стерпеть от мужа. Так, растравляя обиды друг дружки, женщины пришли к мысли, что Франческо нужно убить.

На этот смертоносный совет был призван аббат Гуэрра. Сердце его переполняли ненависть к Франческо и желание ему отомстить. Его отправили к Джакомо Ченчи, без которого женщины не желали ничего предпринимать, поскольку он был старшим сыном, а посему и главой семьи. Джакомо уговаривать не пришлось. Читатель помнит, сколько мук ему пришлось стерпеть по вине отца. К тому же за эти годы он успел жениться, и отец, этот непреклонный старик, преспокойно оставил его самого, жену и детей прозябать в нищете. Совет решили устроить в доме у монсеньора Гуэрры. Джакомо нашел одного наемного убийцу, Марцио, а монсеньор Гуэрра – второго, которого звали Олимпио.

У этих двоих были свои причины для совершения убийства: у одного – любовь, у другого – ненависть. Марцио находился в услужении у Джакомо и неоднократно имел возможность видеть Беатриче. Он влюбился в нее, ни на что не надеясь, однако, и будучи безмолвным, это чувство пожирало его душу. Узнав, что преступление, которое ему предлагают совершить, приблизит его к Беатриче, он согласился без раздумий.

Ненависть Олимпио к Франческо Ченчи объяснялась тем, что по вине этого сеньора Олимпио лишился места кастеляна в замке-крепости Рокка-Петрелла, располагавшемся в Неаполитанском королевстве и принадлежавшем князю Колонне. Едва ли не ежегодно Франческо Ченчи с семейством по несколько месяцев гостил в Рокка-Петрелле. Высокородный и великолепный князь Колонна часто нуждался в деньгах и не скупился на милости для своего друга Франческо, который позволял черпать их из своего кошелька. Случилось так, что Олимпио чем-то вызвал неудовольствие гостя, тот пожаловался князю, и незадачливому кастеляну указали на дверь.

Вступив в сговор, Беатриче, ее мачеха, Джакомо, аббат Гуэрра, Марцио и Олимпио встречались еще много раз, и каждый получил возможность высказаться. Вот на чем они порешили.

Близилось время, когда Франческо Ченчи, по своему обыкновению, должен был отправиться в Рокка-Петреллу. Олимпио, который хорошо знал эти края, вызвался собрать дюжину местных головорезов, ради денег готовых на все. Получив известие, что Франческо отправился в путь, они спрячутся в лесу, через который проходит дорога, и захватят его самого и всех домочадцев. Сумма выкупа будет огромной. Сыновей отправят за деньгами в Рим, и те, разумеется, не успеют их собрать к назначенному бандитами сроку. Франческо Ченчи умрет, однако никому и в голову не придет обвинить в соучастии его родню, и истинные виновники избегнут наказания.

Однако, сколь бы ни был хорош план, осуществиться ему было не дано. Когда Франческо покинул Рим, заговорщики отправили к затаившимся в лесу разбойникам гонца, но тот не сумел их разыскать. Не получив предупреждения, разбойники вышли на дорогу слишком поздно, и, конечно же, ничего из задуманного теперь исполниться не могло. Франческо целым и невредимым прибыл в Рокка-Петреллу. Бандиты, пошатавшись бесцельно по лесной дороге, поняли, что добыча от них ускользнула. Оставаться в местах, где они и так уже провели больше недели, они не захотели, а потому отправились на поиски более надежных заказчиков.

К этому времени Франческо уже обосновался в замке и, чтобы никто не помешал ему глумиться над женой и дочкой, отправил Джакомо и двух других своих сыновей назад в Рим. Он возобновил свои гнусные попытки овладеть Беатриче, приведя ее этим в такое отчаяние, что девушка сама решила совершить поступок, который ранее желала доверить другим рукам.

Олимпио и Марцио нечего было опасаться со стороны правосудия, а потому они свободно разъезжали по окрестностям. Однажды Беатриче увидела их в окно и знаком дала понять, что им нужно поговорить. В ту же ночь Олимпио, в свою бытность кастеляном изучивший все входы и выходы из замка, вместе с товарищем пробрались в уединенный дворик, куда выходило низкое окошко, подле которого их ждала Беатриче. Она передала им письма для монсеньора Гуэрры и Джакомо. Как и в первый раз, она желала увериться, что старший брат одобряет задуманный ею план, и ничего не хотела предпринимать, не заручившись его согласием. Монсеньору Гуэрре было поручено уплатить Олимпио тысячу пиастров – половину обещанной суммы. Что до Марцио, то он был готов на все ради любви к Беатриче, которую боготворил, как Мадонну. Узнав об этом, молодая женщина подарила ему красивый алый плащ, расшитый золотым галуном, с просьбой носить его в знак любви к ней. Оставшуюся тысячу Олимпио должен был получить, когда смерть старика сделает женщин наследницами его состояния.

Наемники удалились, оставив прекрасных пленниц в тревоге дожидаться своего возвращения. В назначенный срок они вернулись. Монсеньор Гуэрра дал обещанную тысячу, Джакомо – свое согласие. Теперь ничто не препятствовало исполнению ужасного плана, которое и было назначено на 8 сентября, праздник Рождества Пресвятой Богородицы. Но сеньора Лукреция была женщина очень набожная и, заметив это совпадение, не пожелала совершать два прегрешения вместо одного. На следующий день, 9 сентября, все и должно было решиться.

Итак, вечером 9 сентября 1598 года, за ужином, женщины подлили старику в вино опиуму и обставили это так ловко, что Франческо, обмануть которого было нелегко, ничего не заподозрил, залпом осушил бокал и скоро впал в глубокий сон.

На тот момент Марцио и Олимпио уже пробрались в замок и провели в потайном месте целую ночь и целый день (как мы помним, Франческо отдал бы богу душу днем ранее, если бы не благочестивая щепетильность сеньоры Лукреции Петрони). Около полуночи Беатриче вывела наемников из укрытия и проводила в комнату отца, собственноручно распахнув перед ними двери. Убийцы проникли в опочивальню Франческо, а женщины остались ждать в комнате по соседству.

Не прошло и минуты, как к ним ввалились оба наемника – бледные, с перекошенными лицами. По тому, как те молча мотали головой, женщины догадались, что ничего из задуманного не исполнено.

– Что случилось? – вскричала Беатриче. – Что вам помешало?

– Это низость, – отвечал один, – убивать слабого старика, когда он спит! Мы вспомнили о преклонных летах мессира Ченчи и пожалели его!

И тогда Беатриче, презрительно вскинув голову, своим тихим и глубоким голосом сказала так:

– Стало быть, у вас, мужчин, которые всечасно похваляются своим бесстрашием и силой, не хватило духу убить спящего старика? Но что бы вы запели, если бы он бодрствовал? И за это вы смеете брать с нас плату? Если вы такие трусы, я сама убью отца. Только знайте: после него и вы ненадолго задержитесь на этом свете![21]

Услышав это, наемники устыдились своей слабости и дали женщинам понять, что намереваются довершить начатое. Вчетвером они вошли в покои Франческо Ченчи. Окно было открыто, и лунный свет освещал спокойное лицо старика и его седины, вид которых отвратил убийц от их первоначального намерения.

Однако на этот раз жалость была забыта. Один держал в руке два больших гвоздя, подобных тем, которыми, надо думать, распинали Спасителя, второй – молоток. Первый гвоздь приставили к глазу спящего. Тот, у которого был молоток, ударил, и гвоздь вонзился в глазницу. Второй вогнали ему в горло, и душа, за годы своего земного существования отягчившая себя столькими злодеяниями, была жестоко вырвана из тела, которое скатилось на землю и содрогалось теперь в предсмертных судорогах.

Беатриче, верная своему слову, вручила убийцам увесистый кошель с тысячей монет и отослала прочь.

Оставшись одни, женщины извлекли гвозди из ран, завернули мертвое тело в простыню и потащили через анфиладу комнат на узкую террасу, тянувшуюся над запущенным садом, куда его и решено было сбросить: пускай все думают, что старик убился по неосторожности, когда ночью шел в уборную, расположенную в дальнем конце коридора. До террасы оставались считанные шаги, когда силы им изменили. Заговорщицы остановились перевести дух, и тут Лукреция увидела внизу Олимпио и Марцио, занятых дележом добычи, и призвала их на помощь. Мужчины вернулись, перенесли покойника на террасу и в указанном Беатриче и Лукрецией месте сбросили тело вниз, на куст бузины, где оно и повисло.

Далее события развивались сообразно желаниям Беатриче и ее мачехи. Наутро мертвое тело Франческо Ченчи нашли в ветвях бузины, и все подумали, что он споткнулся, упал и убился. Предположение это было тем вероятнее, что на указанной террасе не имелось перил. К тому же среди множества царапин и ран, которые обнаружились на теле, следы, оставленные гвоздями, стали незаметны. Жена и дочь, получив прискорбное известие, выбежали на улицу, стеная и проливая слезы, так что, если у кого и зародились малейшие подозрения, такое глубокое и искреннее горе мгновенно их развеяло. В конечном счете ни одна живая душа ничего не заподозрила, не считая замковой прачки, которой Беатриче отдала простыню, обильно замаранную отцовской кровью, пояснив, что эти пятна – следы кровотечения, приключившегося с нею той же ночью. Прачка ей поверила или сделала вид, что верит. По меньшей мере, в то время она никому и словом об этой странности не обмолвилась, и после похорон Беатриче с мачехой преспокойно вернулись в Рим, где и намеревались вести жизнь намного более спокойную, чем прежде.

И вот, пока они жили, не тревожимые ничем, кроме разве что угрызений совести, колесо божественного правосудия пришло в движение. Неаполитанские судьи, получив известие о внезапной смерти Франческо Ченчи, заподозрили чей-то злой умысел и отрядили своего поверенного в Петреллу с поручением извлечь покойника из могилы и поискать на нем следы насилия, если таковое над ним было совершено. Тотчас же по прибытии судейского всех обитателей замка поместили под арест, а потом закованными в цепи переправили в Неаполь. Никаких свидетельств насилия обнаружено не было, если не считать показаний прачки. Женщина призналась, что приняла из рук Беатриче запачканную кровью простыню. Улика носила обличающий характер, и когда дознаватель попросил прачку ответить по совести, верит ли она, что пятна попали на простыню вследствие упомянутых Беатриче естественных причин, та ответила, что не верит – уж слишком обильной и красной была кровь.

Показания эти были отправлены блюстителям закона в Рим, однако их сочли недостаточным основанием для ареста семейства Ченчи. На протяжении многих месяцев их никто не тревожил. За это время умер самый младший из братьев, и в живых осталось только двое – старший, Джакомо, и предпоследний, по имени Бернардо. Разумеется, и они, и Беатриче с мачехой могли преспокойно перебраться в Венецию или Флоренцию, где им ничего не угрожало, однако мысль эта никому не пришла в голову. Ожидая дальнейшего развития событий, все они продолжали жить в Риме.

И вот в один из дней монсеньор Гуэрра узнает, что неаполитанская полиция получила приказ арестовать Марцио и Олимпио, замеченных в окрестностях Рокка-Петреллы за несколько дней до гибели Франческо.

Аббат Гуэрра был человек предусмотрительный, из тех, кого нелегко поймать врасплох, особенно если предупреждение было получено вовремя. Он условился еще с двумя головорезами, что те избавят его от Марцио и Олимпио. Первый, чьим заботам был поручен Олимпио, приехал в местечко Терни, где тот в это время находился, и заколол его кинжалом, как и обещал. Второй, которому предстояло убить Марцио, добрался до Неаполя слишком поздно: того уже схватили слуги закона.

Под пытками Марцио во всем признался.

Его показания также переслали в Рим, куда вскоре пришлось отправиться и ему, дабы присутствовать на очной ставке с теми, кого он объявил своими соучастниками. Немедленно было выдано распоряжение арестовать Джакомо, Бернардо и Лукрецию с Беатриче. Сначала их содержали под усиленной стражей в отцовском дворце, но дело обрастало все новыми отягчающими обстоятельствами и вскоре подозреваемых перевели в замок Корте-Савелла. Там четверым Ченчи устроили очные ставки с Марцио. Однако все они, как один, упорствовали в том, что непричастны к преступлению и знать не знают убийцу своего отца. Беатриче, и на этот раз обнаружив поразительную силу духа, пожелала первой встретиться с Марцио. Глядя на него, она спокойно и с достоинством заявила, что этот человек – лгун и доносчик. Марцио она показалась еще более прекрасной, чем прежде. Рассудив, что живым он не сможет быть ей полезен, он решил спасти ее своей смертью. Он сказал, что все показания, данные доселе, – ложь, и попросил прощения у Всевышнего и у Беатриче. Отныне ни угрозами, ни пытками от него ничего невозможно было добиться. Так, в мучениях, Марцио и умер, не проронив больше ни слова. Родичи Франческо Ченчи уверовали было, что спасены.

Но Господь своей небесной волей решил иначе. Пока шло разбирательство по делу Ченчи, полиция арестовала сбира, прикончившего Олимпио. Скрывать одно душегубство более других у наемника не было причин, и он признался, что в свое время монсеньор Гуэрра заплатил ему за то, чтобы он избавил его от беспокойства, которое мог ему причинить один наемный убийца по имени Олимпио.

На свое счастье, аббат Гуэрра вовремя узнал об этом и, будучи человеком находчивым и бесстрашным, не впал в отчаяние, как это случилось бы с любым другим на его месте. В это время в его доме как раз находился угольщик, снабжавший своим товаром все окрестности. Гуэрра позвал его к себе в кабинет, дал приличную сумму за молчание, а потом, на вес золота, купил старые и грязные лохмотья, служившие бедняге одеянием. После чего обрезал свои красивые белокурые волосы, за которыми так тщательно ухаживал, затемнил бороду, испачкал себе лицо, приобрел двух ослов, нагрузил их углем и стал, прихрамывая и откусывая по кусочку попеременно то от краюхи черного хлеба, то от луковицы, расхаживать по улицам Рима и покрикивать: «Продаю уголь! Кому угля?» И пока сыщики, разыскивая его, рыскали по городу, он вышел из городских ворот, затерялся в компании кондотьеров и с ними пришел в Неаполь, где сел на корабль, и никто так и не узнал, что с ним приключилось в дальнейшем. Ходили слухи, правда, ничем не подтвержденные, что он приплыл во Францию и поступил в швейцарский полк, состоявший на службе у Генриха IV.

Признания наемного убийцы и побег монсеньора Гуэрры не оставили никаких сомнений в виновности членов семейства Ченчи. Из замка их переместили в тюрьму. Братьев Джакомо и Бернардо подвергли допросу с пристрастием, и, будучи не в силах больше терпеть, они признали свою вину. Лукреция Петрони была настолько тучной, что не вынесла пытки на дыбе: едва ее подняли от земли, как она взмолилась о пощаде и пообещала рассказать все, что знает.

Беатриче же осталась непреклонной. Ни обещания, ни угрозы, ни допросы не смогли надломить ее жизнестойкий, непоколебимый нрав. Она мужественно снесла все испытания, и судья Улиссе Москати, несмотря на свой опыт в подобных делах, не смог добиться от девушки ни слова помимо того, что она хотела сказать. Он представил подробный отчет Клименту VIII, поскольку не осмелился брать на себя ответственность в таком ужасном деле. Понтифик, из опасения, что следователь прельстился красотой обвиняемой, а потому не проявил должного упорства в пытках, отстранил Москати и передал дело другому дознавателю, известному своей неумолимой суровостью.

Этот новый экзекутор пересмотрел все документы и свидетельства, имевшие отношение к Беатриче, и пришел к заключению, что до сих пор она подверглась только допросу с пристрастием. Эту процедуру было решено повторить, после чего перейти к допросу с особым пристрастием. Как уже понял читатель, речь шла о подвешивании на дыбе – одном из страшнейших видов пытки, придуманных человечеством, проявившим в вопросе издевательств над себе подобными недюжинную изобретательность.

Подвешивание на дыбе… Читатель, полагаю, имеет весьма смутное представление о том, что кроется за этими тремя словами, поэтому некоторые уточнения не покажутся ему излишними. Далее мы приведем протокол допроса по этому делу, хранящийся в Ватикане.

В те времена в Риме в ходу было несколько разновидностей пытки. Чаще других применялись пытка свистками, пытка огнем, пытка бдением и дыба[22].

Пытка свистками, самая мягкая из всех, применялась только к детям и старикам и состояла в том, что под ногти допрашиваемому загоняли тростинки, срезанные наискось, как концы тростниковых же свистков.

Пытка огнем широко использовалась до тех пор, пока не изобрели пытку бдением, и заключалась она в следующем: ноги допрашиваемого совали в огонь – так, как это проделывали наши «поджариватели»[23].

Пытку бдением изобрел болонский палач Ипполито Марсили. Обвиняемого предварительно раздевали, связывали ему руки за спиной и усаживали на специальный станок высотой в пять футов с остроугольным сиденьем. По бокам от него находилось по палачу, сменявших друг друга каждые пять часов, которые расталкивали несчастного, стоило ему закрыть глаза. Марсили утверждал, что никому не по силам снести эту пытку, однако он все-таки немного привирает. По свидетельствам Просперо Фариначчи, именитого адвоката и специалиста по уголовному праву тех времен, из сотни подвергнутых этой пытке пятеро продолжали запираться. Но и такие результаты для изобретателя очень лестны.

И наконец, пытка на дыбе, или виске́, самая распространенная из всех. В былые времена ее применяли и во Франции.

У этой пытки было три степени: легкая, тяжелая и очень тяжелая.

Первая степень, именовавшаяся легкой, представляла собой страх перед самое пыткой. Обвиняемому сообщали, что его ждет, затем препровождали в пыточную, раздевали и связывали ему руки за спиной, как будто бы готовя вздеть на дыбу. Помимо ужаса, который внушали все эти приготовления, было подмечено, что стягивание запястий веревкой многим допрашиваемым уже причиняет боль. Некоторым женщинам и слабовольным мужчинам хватало и первой степени, чтобы признаться в содеянном.

Вторая степень, тяжелая, подразумевала следующее: обвиняемого раздевали, заводили ему руки за спину, связывали запястья и эту веревку сперва продевали через кольцо на потолке, а потом привязывали к рычагу, вращая который подвешенного можно было поднимать или опускать – медленно или рывками, как пожелает следователь. Несчастного оставляли висеть на веревке, пока не прочитают одну из трех молитв: «Отче наш», «Радуйся, Мария» или «Помилуй мя, Боже!». Если же он продолжал все отрицать, его оставляли на время еще одной молитвы. При допросе с пристрастием не применялись пытки тяжелее второй степени, поскольку вина подследственного была вероятна, но ничем не доказана.

Пытка третьей степени, очень тяжелая, которой начинался допрос с особым пристрастием, состояла в том, что палач приступал к допрашиваемому, висящему под потолком уже в течение четверти часа, получаса, трех четвертей часа или целого часа, и начинал либо раскачивать его, как язык в колоколе, либо резко отпускал веревку и останавливал ее, когда подследственный оказывался у самого пола. Если допрашиваемый сносил эту пытку, что невообразимо, поскольку кожа обычно слезала у него с запястий, обнажая кости, и выворачивались суставы, заплечных дел мастер привешивал к ногам жертвы груз, тем самым удваивая ее мучения. Эта последняя степень применялась, когда злодеяние было не только доказано, но и признано особенно отвратительным, поскольку преступник совершил святотатство – посягнул на отца, кардинала, лицо королевской крови или ученого.

Как мы уже поняли, Беатриче подвергли допросу во всех его видах, и знаем теперь, что они собой представляли. Дадим же слово писцу, который при этом присутствовал и записал следующее:

«Сколько ее ни допрашивали, признаваться она не пожелала, поэтому двум стражникам было приказано перевести ее из узилища в камеру пыток, где ее ожидал палач. Он обрил ей голову, усадил ее на низкую скамеечку, раздел, разул, связал руки за спиной веревкой, пропущенной через блок на потолке комнаты и привязанной к колесу с четырьмя рукоятями, вращать которые были приставлены еще двое.

Раньше чем натянуть веревку, мы снова спросили, готова ли она повиниться в отцеубийстве. Однако, презрев показания брата и мачехи, ими подписанные, которые ей снова были предъявлены, она отрицала все, говоря: “Вешайте меня, делайте что хотите! Я сказала правду, и ничего другого вы от меня не услышите, даже если разорвете меня на части!”

И тогда палачи подняли ее на веревке, привязанной к вышеозначенному колесу, на высоту двух футов или около того и оставили так висеть, пока сами читали “Отче наш”, а потом стали заново спрашивать на предмет обстоятельств оного отцеубийства и его участников. Но она не пожелала ничего сказать, кроме того, что уже было сказано, и все повторяла: “Вы убиваете меня! Убиваете!”

Тогда мы приказали поднять ее повыше, на четыре фута, и стали читать “Радуйся, Мария”. Но не дошли и до середины, как она притворилась сомлевшей.

Палач окатил ее ведром воды. Холодная вода привела ее в чувство, и она вскричала: “Господи! Я умерла! Вы убиваете меня! О Господи!” – но, о чем бы ее ни спрашивали, отвечать она не пожелала.

И тогда веревку натянули еще выше и стали читать “Помилуй мя, Боже!”. Во время молитвы она не только не присовокупила свой голос к нашим, но извивалась и кричала, повторяя только эти два слова: “О Господи! О Господи!”

И снова мы стали спрашивать про отцеубийство и не получили другого ответа, кроме того, что она ни в чем не повинна, после чего девица снова впала в забытье.

Пришлось снова облить ее водой. Она пришла в себя, открыла глаза и вскричала: “Проклятые палачи! Вы убиваете меня! Убиваете!” – и не проронила ни слова более.

Уверившись, что она и далее намерена запираться, мы приказали палачу применить встряхивание.

И тогда палач поднял ее на десять футов, и мы призвали ее рассказать правду. Однако то ли у нее отнялась речь, то ли она больше не захотела говорить, а только помотала головой, давая знать, что говорить не может или не хочет.

Раз так, мы приказали палачу отпустить веревку, и она упала всем телом с высоты десяти футов до высоты в два фута, и от сотрясения у нее вывернулись руки. Она громко закричала и тут же сомлела.

Мы приказали плеснуть водой обвиняемой в лицо. Она очнулась и снова крикнула: “Презренные убийцы, вы убиваете меня! Можете вырвать мне руки, но ничего другого я вам не скажу!”

И тогда мы распорядились, чтобы к ее ногам привязали груз весом в пятьдесят фунтов. В этот момент дверь открылась и послышались голоса: “Довольно! Хватит! Не мучьте ее больше!”»

Голоса эти принадлежали братьям Джакомо и Бернардо Ченчи и Лукреции Петрони. Судьи, уверившись в непреклонном упорстве Беатриче, приказали устроить ей очную ставку с сообщниками, которые к этому моменту пять месяцев не видели друг друга.

Родные Беатриче вошли в пыточную и увидели ее на дыбе, с вывернутыми руками и всю залитую кровью, сочащейся из израненных запястий.

– Мы согрешили, – вскричал Джакомо, – и теперь пришло время покаяться ради спасения души и со спокойным сердцем принять смерть, дабы избавить тебя от этой агонии!

И тогда она встряхнула головой, словно отгоняя боль, и сказала:

– Значит, вы хотите умереть! Раз так, пускай! Пусть мы все умрем!

Беатриче посмотрела на своих палачей.

– Отвяжите меня, – сказала она. – Спрашивайте о чем хотите, и все, с чем я должна согласиться, я соглашусь; а что должна отрицать, я отвергну[24].

И тогда ее спустили на землю и развязали. Цирюльник привычным способом вправил ей руки, после чего, как она и просила, ее стали допрашивать и она во всем призналась.

Когда с этим было покончено, по просьбе братьев Ченчи всех четверых заточили в одну тюрьму. Однако уже на следующее утро Джакомо и Бернардо отправили в узилище Тординона, а женщин оставили на прежнем месте.

По прочтении признаний, содержавших все подробности убийства, понтифика охватил такой ужас, что он повелел привязать преступников к хвосту необъезженных лошадей и протащить по улицам Рима. Однако столь свирепый приговор вызвал всеобщее возмущение, и многие сановники, кардиналы и знатные сеньоры смиренно пали ниц перед его святейшеством, в один голос умоляя его отменить вердикт или, по меньшей мере, дать приговоренным возможность привести доводы в свою защиту.

– А разве дали они своему несчастному отцу возможность оправдать свои поступки, когда пришли убить его без всякого снисхождения, самым гнусным образом? – возразил Климент VIII.

Просителей оказалось так много, что Папе пришлось уступить, дав осужденным три дня отсрочки.

Без малейшего промедления за дело, столь взволновавшее всех, взялись лучшие и знаменитейшие адвокаты Рима. Составив бесчисленное множество пояснительных записок и защитительных речей, в назначенный день они предстали перед святым отцом.

Первым выступил ученый муж Никколо Анжели. И с самых первых слов так велико было его красноречие, что собравшиеся затрепетали, выказав тем самым свое сочувствие к осужденным. Встревоженный таким поворотом дела, Климент VIII приказал ему замолчать.

– Выходит, если среди вельмож найдется отцеубийца, то сыщется и адвокат, который возьмется его защищать? – в возмущении вскричал он. – В это просто невозможно поверить! Нам такое и в голову не приходило!

После столь суровой отповеди его святейшества все притихли, за исключением Фариначчи, который, черпая смелость в мысли о священном долге, на него возложенном, ответил почтительно и в то же время твердо:

– Святой отец, мы явились сюда не для того, чтобы защищать преступников, но чтобы спасти невинных. Ведь если нам удастся доказать, что кто-то из обвиняемых был вынужден себя защищать, что не возбраняется законом, надеюсь, ваше святейшество его помилует. Ведь наряду со случаями, когда закон позволяет отцу убить свое дитя[25], есть и случаи, оправдывающие отцеубийство. Об этом и пойдет речь, если, конечно, ваше святейшество позволит нам говорить!

Климент VIII был столь же терпелив, как и вспыльчив. Он выслушал оправдательную речь Фариначчи, особо настаивавшего на том, что Франческо Ченчи перестал быть отцом в тот день, когда совершил насилие над своей дочерью[26]. Доказательством этого насилия было прошение, направленное Беатриче к его святейшеству, в котором она, по примеру сестры, умоляла его вызволить ее из отцовского дома и отдать в монахини. К несчастью, как упоминалось ранее, прошение это исчезло и, невзирая на кропотливые поиски, в папской канцелярии о нем не нашлось ни единого упоминания.

Понтифик затребовал все документы по делу и отправил адвокатов восвояси. Приказание его было исполнено всеми, за исключением Альтьери, шедшего последним. Преклонив колени перед папским троном, он сказал:

– Ваше святейшество, будучи адвокатом бедноты, я не мог не явиться на слушание этого дела и пред ваши очи, но я смиренно прошу у вас за это прощения!

Климент VIII милостиво велел ему подняться:

– Я дивлюсь не вам, а остальным, кто их защищает и оправдывает!

Папа принял происходящее очень близко к сердцу и бодрствовал всю ночь, изучая материалы дела вместе с кардиналом Сан-Марчелло, человеком очень умным и опытным в подобных вопросах. Заключение, к которому он пришел, передано было адвокатам, и те нашли его не только удовлетворительным, но даже дающим приговоренным некоторую надежду на помилование. Из материалов дознания следовало, что, хотя дети и восстали против своего родителя, все обиды и притеснения были на его совести, а те, что выпали на долю Беатриче, были настолько невыносимы, что девушка, можно сказать, вынуждена была преступить закон – и все это из-за тирании, злодейства и жестокости своего отца. И вот, снова поддавшись состраданию, Климент VIII приказал перевести обвиняемых в одну тюрьму и даже дать им хоть слабую, но надежду на прощение.

Рим вздохнул свободно, ибо у него, как и у несчастных Ченчи, пробудилась надежда, и радостно, как если бы этот акт личного снисхождения был равнозначен официальному помилованию. Однако свершилось еще одно преступление, и добрые намерения Папы развеялись, как дым. Паоло Санта-Кроче убил свою мать, шестидесятилетнюю маркизу Санта-Кроче, притом жесточайшим образом: он то ли пятнадцать, то ли даже двадцать раз ударил ее кинжалом за то, что она не пожелала признать его своим единственным наследником. От рук правосудия преступник ускользнул.

Сходство этих двух преступлений ужаснуло Климента VIII. Обстоятельства вынуждали его отправиться в Монте-Кавалло, где на следующее утро было назначено посвящение одного прелата в титулярные кардиналы церкви Санта Мария дельи Анджели. Однако это не помешало ему назначить на послезавтра, то есть на 10 сентября 1599 года, на восемь утра, встречу с монсеньором Таверной, губернатором Рима.

– Мы препоручаем дело Ченчи вам, – сказал ему понтифик, – дабы вы свершили справедливый суд, и как можно скорее.

После этой беседы с его святейшеством монсеньор Таверна вернулся в свой дворец и созвал на совет всех уголовных судей города, который и приговорил всех четырех Ченчи к смертной казни.

Окончательный вердикт был тут же оглашен. И так сильно было всеобщее сочувствие к судьбе этих несчастных, что многие кардиналы спешно отправились в Рим – кто верхом, а кто и в карете, желая, чтобы приговор, по крайней мере для женщин, был приведен в исполнение тайно и в тюремных стенах, а Бернардино, мальчику пятнадцати лет, не совершившему никакого преступления, однако вместе с остальными признанному виновным, было даровано прощение. Наибольшее рвение в этом деле проявил кардинал Сфорца, однако понтифик остался непреклонным, не дав ему ни тени надежды. И только Фариначчи, посеявшему в душе его святейшества угрызения совести, удалось добиться заверений, что Бернардо останется в живых, – и это уже в субботу утром, после продолжительных и настойчивых просьб.

К тому времени в обе тюрьмы, Корта-Савелла и Тординону, уже явились братья-утешители из разных монашеских орденов. Приготовления к этой величайшей трагедии, которая должна была разыграться на мосту Святого Ангела, заняли всю ночь, однако в камеру к Беатриче и сеньоре Лукреции секретарь суда явился только в пять утра, дабы зачитать им приговор.

Обе женщины спали, не подозревая о событиях трех последних дней. Чиновник разбудил их, чтобы сказать, что людьми они осуждены и скоро предстанут перед Всевышним.

Поначалу Беатриче была раздавлена отчаянием. Не проронив ни слова жалобы, позабыв об одежде, она поднялась со своего ложа обнаженная и шатающаяся, как если бы была пьяна. Однако скоро дар речи к ней вернулся, и она стала стенать и вопить. Лукреция приняла известие с бо́льшим самообладанием и стойкостью и начала одеваться, дабы проследовать в часовню. Но, сколько бы она ни уговаривала свою падчерицу смириться, та продолжала буйствовать, ломая руки и ударяясь головой о стену, и твердила: «Умереть! Кончить жизнь так внезапно, на эшафоте! На плахе! Господи! Господи!» Исступление несчастной нарастало, пока не достигло своей ужасающей кульминации, и только когда тело растеряло последние силы, дух ее обрел былую твердость. С этого момента Беатриче сделалась ангелом смирения и образчиком стойкости.

Придя в себя, она сразу же попросила позвать нотариуса, чтобы продиктовать ему завещание. Эта просьба была тотчас же исполнена. Как только законник явился, Беатриче, желая разом покончить со всеми земными делами, продиктовала ему свою последнюю волю, ни на мгновение не утратив спокойствия и трезвости суждений. В последних строках завещания она просила, чтобы ее останки перенесли в церковь Сан Пьетро ин Монторио, которую видно было из окон отцовского дворца и которую она особенно почитала. Пятьсот скудо Беатриче завещала монахиням конгрегации Святых Ран Христовых, а еще распорядилась, чтобы ее приданое, равное пятнадцати тысячам скудо, разделили между пятьюдесятью девушками из бедных семей, дабы те смогли выйти замуж. Место захоронения она тоже выбрала сама: ей предстояло упокоиться у подножия главного алтаря, украшенного великолепной картиной «Преображение» – при жизни она часто ею любовалась.

Вдохновленная примером падчерицы, Лукреция также сделала свои последние распоряжения. Она попросила, чтобы ее останки перенесены были в церковь Сан Джорджо, что в Велабре, тридцать два скудо завещала раздать, как милостыню, а также сделала еще множество других благочестивых пожертвований. Исполнив последние обязанности, женщины обратили свои сердца к Богу и, преклонив колени, стали читать псалмы и предсмертные молитвы.

Они молились до восьми часов ночи[27], а потом пожелали исповедаться и послушать мессу, во время которой причастились. Эти благочестивые приготовления побудили обеих к еще большему смирению, и Беатриче поставила на вид мачехе, что негоже им подниматься на эшафот в нарядных платьях. Она велела сшить два одеяния по примеру монашеских, то есть закрытых до шеи, с глубокими складками и длинными, широкими рукавами, – одно для сеньоры Лукреции, второе для себя. На платье мачехи пошла черная хлопчатобумажная материя, на платье Беатриче – тафта. Кроме прочего, девушка попросила смастерить себе маленький тюрбан – покрыть голову. Все эти одежды были им принесены, а подпоясаться несчастным предстояло простым обрывком бечевы. Вещи по просьбе женщин оставили на стуле, а сами они продолжали молиться.

Наконец женщин известили, что смертный час их близок. Беатриче поднялась с колен, и спокойное лицо ее осветилось радостью: «Достопочтимая моя матушка, вот начало нашего страстно́го пути! Нам остается только приготовиться и оказать друг другу эту последнюю услугу – помочь одеться, как мы это делаем обычно». Они облачились в те платья, что им принесли, подпоясались веревкой. Беатриче надела тюрбан, и они стали ждать, когда за ними придут.

В это время Джакомо и Бернардо также был зачитан приговор, и они также ожидали смерти. Ближе к десяти часам монахи флорентийского братства милосердия со святым распятием прибыли в Тординону и остановились у входа, дожидаясь, когда выведут несчастных братьев. В этом месте и в это время едва не случилось большое несчастье: желающих посмотреть, как будут выводить осужденных, в замке-тюрьме оказалось множество; кто-то, высунувшись в окно, случайно столкнул цветочный вазон с землей, едва не пришибив им монаха, который с горящим факелом в руке выступал перед распятием. Вазон пролетел очень близко от пламени, попутно загасив его.

В этот миг двери распахнулись. Первым на пороге появился Джакомо и тут же упал на колени, преклоняясь перед святым распятием. Он был одет в просторный траурный плащ с капюшоном, под которым не оказалось рубахи: всю дорогу до места казни палачу приказано было терзать своего подопечного раскаленными щипцами. Жаровня находилась тут же, на повозке. На нее Джакомо и поднялся. Палач усадил его, как ему самому было сподручнее, и взялся за щипцы. Пришел черед выходить Бернардино. Но стоило юноше переступить порог, как фискал[28] Рима громко объявил: «Сеньор Бернардо Ченчи, именем всеблагого Искупителя нашего его святейшество Папа Римский Климент VIII дарует вам жизнь, с тем лишь условием, чтобы вы прошли весь путь, уготованный вашим кровным родичам, от эшафота до смерти, не переставая молиться за тех, чей удел вам суждено было разделить!» Это неожиданное известие обрадовало большинство собравшихся, и монахи ордена кающихся грешников тут же сняли маленькую дощечку, висевшую у Бернардо перед глазами: было решено, что, по причине крайней юности, эшафота ему видеть не следует.

Палач, устроив Джакомо на повозке, спустился за Бернардо. Ему, как было заведено, предъявили документ о помиловании, после чего палач снял с мальчика ручные кандалы, посадил его на повозку к брату и закутал в великолепный плащ, расшитый золотым галуном: несчастный Бернардино шел на казнь с обнаженными плечами и шеей. Те, кто не ожидал увидеть в руках у палача такой богатый плащ, удивлялись недолго; им объяснили, что это тот самый плащ, который Беатриче преподнесла Марцио, дабы склонить его к убийству Франческо Ченчи, и что после казни Марцио он достался палачу. Вид огромного скопления людей привел юного Бернардо в такое смятение, что он упал в обморок.

Монахи возвысили свои голоса в песнопении, и процессия тронулась, направляясь к тюрьме Корта-Савелла. У входа она остановилась в ожидании женщин. Беатриче с мачехой вышли, тут же, на пороге, преклонили колени и поклонились святому распятию, после чего процессия проследовала дальше.

Женщины шли самыми последними, друг за дружкой, в самом хвосте вереницы братьев ордена кающихся грешников. Головные покрывала у обеих доходили до пояса, с той лишь разницей, что у сеньоры Лукреции, как и полагается вдове, оно было черное. Того же цвета были на ней и туфли – на высоких каблуках и, по тогдашней моде, обильно украшенные лентами. Беатриче, будучи незамужней девушкой, была одета по-другому: тюрбан из того же шелка, что и безрукавка, с ниспадавшей с него бархатной, затканной серебром драпировкой, фиолетовая сутана и белые туфли на каблучках, украшенные золотыми бантами и вишневого оттенка бахромой. Руки у обеих были связаны, но не туго: так, чтобы в одной можно было нести распятие, а в другой – платочек.

Еще в субботу ночью на площади возле моста Святого Ангела возвели высокий эшафот, а на нем установили деревянную колоду и плаху. Над ней, между двумя опорами, располагалось широкое лезвие, движущееся в пазах между столбами. Стоило отпустить специальную пружину, и лезвие это всем своим весом падало на плаху.

К мосту Святого Ангела и направилась процессия. Лукреция выказала больше слабости, чем падчерица, и теперь горько плакала. Лицо Беатриче не выражало ничего, кроме спокойной решимости. По прибытии к месту казни женщин тотчас же препроводили в часовню, где в скором времени к ним присоединились Джакомо и Бернардо. Там на какое-то мгновение они снова смогли побыть все вместе. Затем пришел черед братьям Ченчи взойти на эшафот, несмотря на то что Джакомо должны были казнить последним, а Бернардо будто бы получил свое помилование. Едва ступив на возвышение, Бернардо во второй раз упал без чувств. Палач подошел, чтобы привести его в чувство, но тут из толпы послышались голоса тех, кто решил, что и мальчика тоже хотят обезглавить: «Папа помиловал его!» Палач же усадил Бернардо возле плахи, и возмущение стихло. Джакомо встал на колени по другую сторону от деревянной колоды.

Когда все было готово, палач спустился с помоста и вывел из часовни сеньору Лукрецию, которой предстояло умереть первой. У подножия эшафота он связал ей руки за спиной, разорвал платье так, чтобы обнажились плечи, и дал ей примириться с Господом, облобызав его святые раны. Затем он подвел ее к лесенке, по которой, будучи очень тучной, она с трудом взобралась. На помосте палач первым делом сорвал с ее головы покрывало. Для сеньоры Лукреции было совестно предстать перед людьми вот так, с открытой грудью, а когда она взглянула на плаху, то вздрогнула всем телом, и содрогание это передалось толпе. И тогда, сквозь слезы, она промолвила громко: «Всевышний, сжалься надо мной, а вы, братья, молитесь о моей душе!»

Не зная, что ей дальше делать, сеньора Лукреция обратилась к Алессандро, первому палачу, и спросила указаний. Он велел ей оседлать колоду и в таком положении прилечь, что она и сделала, сгорая от стыда и прилагая большие усилия. И поскольку грудь у сеньоры была очень крупная, у нее никак не получалось положить голову на плаху, из-за чего пришлось подмостить ей под шею кусок дерева. Все это время бедной женщине пришлось ждать, терзаясь более от стыда, чем от страха смерти. Наконец ее уложили как следует, палач отпустил пружину, и голова, отделившись от тела, скатилась на подмостки, где, к ужасу большинства, дважды или даже трижды подпрыгнула. Палач поспешил поднять ее и показать толпе, после чего завернул в отрез черной тафты и вместе с телом уложил в гроб у подножия эшафота.

Пока палачи готовились к казни Беатриче, обрушилось несколько ступенчатых помостов, которые возведены были специально для зрителей. Много людей погибли, а еще больше получили раны и увечья.

Нож установили в прежнюю позицию, кровь смыли, и палач вернулся в часовню за Беатриче, которая в это время молилась перед распятием о спасении своей души. Увидев палача с веревкой в руках, она вскричала: «Господь желает, чтобы ты связал это бренное тело и освободил душу, удел которой – бессмертие!» После этого Беатриче поднялась с колен, вышла на площадь, где благоговейно облобызала раны Христовы и, разувшись, проворно поднялась по лесенке на эшафот. О способе казни она все разузнала заранее, поэтому быстро села на колоду и положила голову куда следует, чтобы никто не успел увидеть ее обнаженных плеч. Но, сколь бы она ни старалась приблизить свою судьбу, ей пришлось подождать, и вот почему: понтифик, зная пылкий нрав Беатриче и опасаясь, чтобы она не совершила ничего богопротивного в промежуток времени между предсмертным отпущением грехов и смертью, распорядился, чтобы в замке Святого Ангела дали пушечный залп, как только девушка взойдет на эшафот. Что и было проделано, к удивлению толпы, ничего подобного не ожидавшей. Неожиданностью это стало и для Беатриче, которая чуть было не вскочила на ноги. Климент VIII, который в это время молился в Монте-Кавалло, дал Беатриче отпущение грехов in articulo mortis[29]. Так что еще около пяти минут она ждала, положив голову на плаху. Когда же палач счел, что отпущение грехов свершилось, он отпустил пружину, и лезвие упало.

И тогда случилось нечто странное: голова откатилась в одну сторону, а тело подалось назад, словно бы отпрянуло. Палач подхватил голову и показал людям, после чего положил ее в гроб, где уже покоились останки сеньоры Лукреции. Однако тело ее уложить рядом с телом мачехи ему не дали: монахи из братства милосердия приняли его из рук палача, чтобы самим это сделать. И тут случилась новая неприятность: один монах неловко повернулся и тело Беатриче упало с помоста на землю и заголилось до пояса. Много времени ушло на то, чтобы отмыть его от крови и налипшей пыли. Видя все это, юный Бернардино в третий раз упал в обморок, такой глубокий, что пришлось влить ему в рот вина, чтобы он пришел в себя.

Наконец наступил черед Джакомо. Мачеха и сестра умерли у него на глазах, и одежда его была вся забрызгана их кровью. Палач подошел, сорвал с несчастного плащ, и все увидели, что грудь у него покрыта ранами от раскаленных щипцов, да так, что на ней не видно живого места. Он сейчас же поднялся, полуголый, и обратился к брату: «Бернардо, если на допросах я оклеветал и напрасно обвинил вас, я погрешил против истины; и, хотя я уже покаялся в лжесвидетельстве, сейчас, прежде чем предстать пред Господом нашим, я повторяю: вы ни в чем не повинны и жесток судья, обрекший вас на это зрелище!»

Палач поставил Джакомо на колени, привязал за ноги к опоре, завязал ему глаза и ударом дубинки размозжил ему голову, после чего, без промедления и на виду у всех, разрубил мертвое тело на четыре части[30].

Как только бойня эта закончилась, монахи удалились, уводя с собою Бернардо; и поскольку у юноши был сильный жар, ему пустили кровь, а затем уложили в постель.

Останки сеньоры Лукреции и Беатриче в гробах поставили подле статуи святого Павла, у опоры моста, с четырьмя факелами из белого воска, которые горели до четырех пополудни. Затем, вместе с расчлененным телом Джакомо, их перенесли в церковь святого Иоанна Обезглавленного. Наконец, к девяти вечера, тело девушки, укрытое цветами и в том же одеянии, в котором она была казнена, перенесли в церковь Сан Пьетро ин Монторио в сопровождении пятидесяти факелоносцев, братьев ордена Святых Ран Христовых и всех монахов-францисканцев Рима. Там, у подножия главного алтаря, Беатриче, согласно ее последней воле, и была похоронена.

В тот же вечер была исполнена и последняя воля сеньоры Лукреции: останки ее погребли в церкви Сан Джорджо в Велабре.

Что ж, можно сказать, что весь Рим собрался посмотреть на эту трагедию и улицы его были запружены каретами, повозками, всадниками и простолюдинами, пришедшими пешком. К несчастью, день казни выдался таким жарким и знойным, что многие теряли сознание, многие вернулись домой с горячкой и многие еще умерли следующей же ночью оттого, что три часа, пока длилась экзекуция, простояли под палящим солнцем. В следующий вторник, 14 сентября, в честь праздника Воздвижения Креста Господня, монахи братства Сан-Марчелло, со специального дозволения Папы, освободили из тюрьмы злосчастного Бернардо Ченчи, которому вменено было в обязанность выплатить в течение года две тысячи пятьсот римских скудо монахам церкви Пресвятой Троицы, что у моста Сикста в Риме, письменные свидетельства о чем по сей день хранятся в ее архивах.

* * *

Если, взглянув на могилу, вы захотите составить себе более благоприятное представление о той, которая в ней покоится, чем вы могли получить, внимая нашему рассказу, ступайте в галерею Барберини. Там, среди пяти других шедевров, вы увидите портрет Беатриче, написанный Гвидо в ночь перед казнью, как уверяют одни, или, по заверению других, в те самые минуты, когда она поднималась на эшафот. Это портрет прелестной девушки в тюрбане с ниспадающей на плечи драпировкой. У нее чудесные светло-каштановые волосы, черные глаза, с которых она, кажется, только-только смахнула слезы, безупречной формы нос и детский рот. Кожа ее была очень бела, однако по портрету об этом судить сложно – от времени краски порыжели и теперь ее личико кажется кирпично-красным. Той, что изображена на портрете, лет двадцать – двадцать два.

Рядом с этим портретом висит портрет Лукреции Петрони. Судя по размеру головы, дама эта была скорее маленького роста и худощава. Это образчик горделивой римской матроны – красивый контраст румянца с белой кожей, гармоничные черты, прямой нос, черные брови, взгляд повелительный и в то же время влажный и исполненный неги. На ее округлых, пухлых щеках мы видим эти очаровательные ямочки, о которых хроникер сказал, что они и после смерти придавали ее лицу улыбчивое выражение, а еще у нее восхитительного рисунка рот и кудрявые волосы, спадающие на лоб и по обе стороны лица и так красиво его обрамляющие.

По смерти Джакомо и Бернардо не осталось ни зарисовок, ни портретов, поэтому позаимствуем описания их наружности в манускрипте, из которого мы почерпнули все подробности этой кровавой истории. Вот что говорит о них автор, очевидец этой катастрофы, в которой все они сыграли свою роль.

Джакомо был невысок ростом, с черными волосами и бородкой, привлекателен внешне и хорошо сложен. На момент смерти ему было лет двадцать шесть.

Что касается Бернардино, бедный юноша был очень схож с сестрой – настолько, что, когда он поднялся на помост, толпа приняла его за Беатриче, настолько девичьими казались его фигура и длинные волосы. В то время ему было то ли четырнадцать, то ли пятнадцать лет.

Упокой, Господи, их души!

Карл Людвиг Занд

1819

Двадцать второго марта 1819 года около девяти утра молодой человек лет двадцати трех – двадцати четырех, одетый, как имеют обыкновение одеваться немецкие студенты, то есть в короткий редингот с шелковыми брандебурами, облегающие штаны и невысокие сапоги, остановился на взгорке, расположенном в трех четвертях пути из Кайзерталя в Мангейм, с которого открывался вид на этот город, спокойно и благодатно раскинувшийся среди садов – тех самых, что выросли на месте крепостных стен и ныне обнимали его, словно поясок из зелени и цветов. Он приподнял фуражку, над козырьком которой имелась эмблема – три переплетенных между собою дубовых листка, вышитых серебром, а потом и вовсе ее снял и стоял какое-то время с непокрытой головой, наслаждаясь прохладой, поднимавшейся из долины речки Неккар. На первый взгляд, неправильные черты его производили странное впечатление, но любой, кто давал себе труд всмотреться в это бледное, изрытое оспой лицо, сперва замечал бесконечную нежность взгляда и широкий высокий лоб, красиво обрамленный темными волосами длинными и волнистыми, а вскоре и ловил себя на мысли, что испытывает к этому молодому человеку симпатию – необъяснимую и печальную, какая обычно возникает у нас неосознанно. Несмотря на ранний час, наш герой, похоже, проделал немалый путь, потому что сапоги у него были все в пыли, и до места назначения было уже рукой подать. Он бросил фуражку на землю, прицепил к поясу длинную курительную трубку, эту верную подружку немецких буршей[31], вынул из кармана маленький дневник и записал карандашом следующее: «Вышел из Вайнхайма в пять утра, в девять с четвертью был уже в окрестностях Мангейма. Да поможет мне Бог!» Спрятав дневник в карман, он замер ненадолго, и губы его шевелились, как у человека, безмолвно читающего молитву. Потом поднял свой головной убор и уверенно зашагал к Мангейму.

Звали этого юношу Карл Людвиг Занд, и прибыл он из Йены через Франкфурт и Дармштадт, чтобы убить человека по фамилии фон Коцебу́.

А теперь, раз уж мы вознамерились рассказать читателю об одном из тех ужасных деяний, для которых нет и не может быть иного судьи, кроме совести, позволим себе поподробнее представить ему человека, на коего короли взирали как на убийцу, судьи сочли пустым мечтателем, а германская молодежь возвела в ранг мученика.

Карл Людвиг Занд родился 5 октября 1795 года в Вундизеле, что в Фихтельских горах. Он был младшим из сыновей Готфрида Кристофа Занда, первого президента и советника королевского суда Пруссии, и его супруги Доротеи Иоганны Вильгельмины Шёпф. Помимо старших братьев, Георга, занимавшегося коммерцией в Санкт-Галлене, и Фрица, адвоката апелляционного суда в Берлине, у него была еще старшая сестра Каролине и младшая, по имени Юлия.

Еще в колыбели Карл переболел ветряной оспой, причем в самой тяжелой форме. Вирус распространился по всему телу, так что бока малыша покрылись глубокими рубцами и голова была вся в струпьях. Много месяцев он находился между жизнью и смертью, пока жизнь не восторжествовала.

Вплоть до седьмого года жизни Карл оставался слабым и болезненным ребенком, и тут случилась новая беда: он заболел менингитом и снова оказался на волосок от смерти. Но зато, отступив, этот новый недуг, казалось, унес с собой все последствия оспы.

Вскоре мальчик окреп, и у него прибавилось сил. Однако за время двух долгих болезней он заметно отстал от сверстников в том, что касается учебы, и в школу пошел только в возрасте восьми лет. В довершение всего, физические страдания поспособствовали задержке развития умственных способностей юного Занда, поэтому на первых порах ему приходилось заниматься вдвое больше, чем другим детям, чтобы получить тот же результат.

Видя, какие усилия прикладывает Карл, по сути, совсем еще ребенок, дабы превозмочь свою природную болезненность, ректор гимназии Зальфранк, человек высокообразованный и во всех отношениях достойный, проникся к своему ученику такой симпатией, что, получив перевод на аналогичную должность из Хофа в Регенсбург, не пожелал с ним расстаться и увез с собой. Именно в Регенсбурге одиннадцатилетний Карл Занд впервые проявил присущие ему отвагу и человеколюбие. Однажды, гуляя со сверстниками, он услышал, как кто-то зовет на помощь, и побежал туда. Оказалось, что мальчик лет восьми или девяти упал в пруд. Недолго думая, Карл, в нарядном выходном костюме, которым, надо заметить, он очень дорожил, прыгнул в воду и ценой огромных усилий, особенно для ребенка своих лет, вытащил утопающего на берег.

Когда ему исполнилось двенадцать или тринадцать, Занд в проворстве, решительности и ловкости превосходил многих мальчиков постарше и с удовольствием участвовал в уличных баталиях, устраиваемых подростками из их же города и близлежащих поселков. Театром для этих детских забав, являвших собой бледное и безобидное подобие крупных сражений, которые в ту эпоху обагряли Германию кровью, стала равнина, протянувшаяся между городком Вундизель и горой Катариненберг. На вершине этой горы сохранились руины старинной церкви, в том числе – довольно-таки высокая и крепкая башня. Карл играл в войну с огромным увлечением, но отряд его раз за разом терпел поражение по причине численного перевеса противника. И тогда он придумал план: они с товарищами укрепят башню на Катариненберге и, если в следующем бою удача снова от них отвернется, найдут в ней прибежище. Мальчишки приняли это предложение с восторгом. Целую неделю потом они сносили в башню всевозможные средства обороны, ремонтировали двери и лестницы. Все эти приготовления велись тайком, поэтому в отряде противника никто и ни о чем не догадался.

Наступило воскресенье, и стороны по обыкновению пошли друг на друга войной. И случилось так, что отряд, в котором сражался Карл, недосчитался многих бойцов – то ли они застыдились прошлых поражений, то ли не явились по какой-то другой причине. Однако юный Занд, зная, что при случае им есть где укрыться, все-таки решил дать бой. Он вышел недолгим: слишком мало было солдат в их отряде, чтобы оказать врагу достойное сопротивление. И вот, по мере сил сохраняя боевой порядок, Карл с товарищами стал отступать к башне, куда они вскоре и добрались целыми и невредимыми. Часть ребят сразу поднялись на террасы и, пока остальные отбивались у ее подножия, начали забрасывать победителей мелкими камнями и кусочками щебня. Для тех этот новый способ защиты оказался полной неожиданностью, и они, пусть на пару шагов, но отступили. Остатки отряда побежденных, пользуясь моментом, вошли в свою крепость и заперли за собой дверь.

Вражеский отряд ожидал еще один сюрприз: дверь в башню, до недавних пор никуда не годная, вдруг оказалась крепкой и стойко сопротивлялась ударам, как бы они ни старались. Пришлось отрядить трех или четырех человек за инструментом, которым можно будет ее сломать, а оставшиеся организовали противнику настоящую осаду.

Через полчаса гонцы вернулись, и не только с ломиками и кирками, но и со значительным подкреплением из числа юных жителей деревни, куда они бегали за инструментом. Башню попытались взять приступом. Занд с товарищами отчаянно оборонялись, однако скоро стало ясно, что, если не подойдет помощь, гарнизону придется сдаться. Кто-то предложил посредством жеребьевки определить «солдата», который, презрев все опасности, выскользнет из башни, проберется, если повезет, через ряды противника и призовет остальных мальчишек из Вундизеля, трусливо оставшихся дома. Рассказ о бедственном положении товарищей, постыдное поражение, за которое краснеть придется всем, – все это, конечно же, заставит их позабыть про лень и организовать внезапную атаку, чтобы забаррикадировавшиеся в башне товарищи смогли выйти. План был принят, но, вместо того чтобы отдать все на волю случая, Карл предложил на эту роль себя. Товарищи знали, что он смел, ловок и хорошо бегает, поэтому в один голос согласились. И вот этот новый Деций[32] стал готовиться к самопожертвованию.

А предприятие и вправду было опасное. Выйти из башни можно было двумя путями: через дверь, что означало тут же попасть в руки врага, либо спрыгнуть с террасы, которая была настолько высока, что осаждающие и не думали ее охранять. Не устрашившись ни на мгновение, Занд вышел на террасу. Искренне верующий, он даже в детских забавах своих не забывал о Боге: сотворил короткую молитву и без страха и колебаний, вверив свою судьбу провидению, спрыгнул с высоты в двадцать два фута на землю.

И тут же пустился бежать. До Вундизеля он добрался, хотя противник и выслал в погоню самых быстроногих своих бегунов. Осажденные, видя, что задумка их увенчалась успехом, приободрились и объединили свои усилия против врага, ибо были уверены в силе убеждения Занда, дававшей ему большую власть над сверстниками. И действительно, не прошло и получаса, как он явился во главе трех десятков мальчишек, вооруженных фрондами и арбалетами. Осаждающие, сообразив, что положение у них незавидное, потому что враг будет атаковать и с фронта, и с тыла, бежали. Победа досталась отряду Занда, и товарищи прославляли его на все лады.

Мы так подробно остановились на этом забавном эпизоде потому, что хотели дать читателю возможность лучше разобраться в характере мальчишки, который очень скоро повзрослеет и станет мужчиной. Впрочем, у нас еще будет возможность проследить, как развивался этот кроткий и возвышенный характер с течением времени, на примере и малых, и значительных событий.

Вскоре после этого юный Карл Занд почти чудесным образом избежал двух опасностей. Однажды со строительных лесов свалилось корыто с гипсом и упало ему под ноги, а в следующий раз запряженная четверкой карета принца Кобургского, который гостил у родителей Занда, пока король Пруссии отдыхал на тамошних водах, застала юношу в арке. Карлу деваться было некуда, слева и справа – стена и риск оказаться раздавленным между нею и колесами был очень велик. Кучер никак не мог остановить несущуюся галопом упряжку. И тогда Карл бросился плашмя на мостовую, так что карета проехала по его телу, но ни лошадиные копыта, ни колеса не оставили на нем и царапины.

С этого момента многие смотрели на Карла Занда как на избранного и говорили, что на нем печать Господня.

В то же время политические события, происходящие в стране, были настолько серьезны, что ускорили превращение мальчика в юношу. Наполеон довлел над Германией, подобно новому Синаххерибу. Штапс[33] пожелал сыграть роль Муция Сцеволы и умер мучеником.

Занд в то время жил в Хофе и учился в гимназии добрейшего профессора Зальфранка. Узнав, что человек, которого он считал антихристом, намеревается дать смотр войскам в этом городе, Карл тотчас же уехал к родителям. И когда его спросили, по какой причине он прервал обучение, юноша ответил:

– Я не смог бы находиться в одном городе с Наполеоном и не попытаться его убить, но руке моей недостает пока силы.

Шел 1809 год, и Занду было всего четырнадцать.

С подписанием мирного договора 14 октября[34] Германия получила некоторую передышку, а юный фанатик – возможность продолжить учение, не отвлекаясь на политические перипетии. Положение его изменилось в 1811 году, когда было объявлено, что гимназию распускают с тем, чтобы заменить ее начальной школой. Ректору Зальфранку предложили остаться в школе учителем и вместо тысячи флоринов жалованья, которое приносила ему прежняя должность, получать пять сотен. Карлу не было смысла оставаться в новой школе, поскольку он не смог бы продолжить свое обучение. Он написал матери обо всех этих переменах и о той поразительной выдержке, с которой герр Зальфранк, этот истинно германский философ, их встретил. Далее приведен ответ матери Занда, позволяющий нам получше узнать эту женщину, ибо искренность и сила духа не оставляли ее и в минуты самых серьезных испытаний. Ее послание сыну проникнуто немецким мистицизмом, о котором мы, французы, не имеем ни малейшего представления.

«Мой милый Карл!

Ты не мог сообщить мне новости более удручающей, нежели та, что касается твоего профессора и приемного отца. Но, как бы ужасна ни была эта перемена, он с нею обязательно примирится и тем самым преподаст своим ученикам пример добропорядочности и смирения, с которым подданный принимает решения монарха, ниспосланного ему Господом. А в остальном помни: на этом свете нет пути вернее и благороднее, чем тот, что продиктован древней мудростью, – уважай Господа нашего, будь справедлив и никого не бойся.

Не стоит забывать и о том, что, если праведник несправедливо обижен, всегда найдутся те, кто поддержит его словами и делом.

И если, вопреки всему, этого не случится, если Господь ниспослал нашему добродетельному другу это наивысшее испытание и окружающие презрели его заслуги, а Провидение отняло те блага, которыми ранее так щедро его наделило, поверь мне, существует вознаграждение наивысшего порядка: все, что происходит вокруг нас и с нами самими, – всего лишь проявления высшей силы, которая и приводит все в движение, дабы как можно лучше подготовить нас к миру горнему, ибо там и только там мы займем наше истинное место. Помни об этом, мой милый сын, чтобы не принимать отдельные людские поступки, даже величественные и прекрасные, за истинную добродетель, и будь готов в любой момент жизни исполнить то, что предписывает тебе долг. Подумай сам: ничто не велико и не мелко, если рассматривать явления и поступки по отдельности, и лишь их совокупность предстает перед нами как единство зла или добра.

Господь ниспосылает испытания только тому сердцу, кое он уже наделил силой, и присутствие духа, с которым твой наставник воспринял свои злоключения, лишний раз доказывает эту великую и вечную истину. Бери с него пример, мое дорогое дитя, и, если придется тебе переехать из Хофа в Бамберг, ты с этим примиришься и поступишь как должно. Человек получает воспитание тремя путями: усваивает то, что дают ему родители, затем то, что навязывают обстоятельства, и наконец, то, что постигает самостоятельно. И раз уж приключилось такое несчастье, моли Бога помочь тебе достойно завершить это последнее воспитание, наиважнейшее из всех.

Также приведу тебе в пример жизнь и поступки моего отца, о котором ты слышал мало, потому что, когда ты родился, его уже не было на этом свете. Но из всех моих детей только ты похож на него и внешне, и по духу. Когда случилось несчастье и родной город его сгорел дотла, все имущество – и родительское, и его собственное – пропало. Отец его умер от горя, когда стало ясно, что семья осталась без крыши над головой, ведь пожар случился в доме по соседству, чтобы затем перекинуться на остальные дома. Мать его, прикованная к постели болью и ужасными судорогами, на протяжении шести лет, насколько ей позволяло здоровье, кормила трудом своих рук трех младших дочерей, а сам он поступил простым приказчиком в крупный торговый дом в Аугсбурге. Нрав у него был живой и, вместе с тем, уравновешенный, что не могло не понравиться новому патрону. И вот, поднаторев в ремесле, для которого он не был рожден, мой отец вернулся к родным с сердцем чистым и незапятнанным, дабы стать опорой для матери и сестер.

Человек может много, когда стремится сделать многое. Подкрепи мои молитвы делами, а остальное да пребудет в руках Господа».

Предсказание этой пуританки сбылось: очень скоро ректор Зальфранк получил преподавательскую должность в Райхенберге, куда Занд за ним и последовал. Там его и застали события 1813 года. В марте он написал матери следующее:

«Вы не представляете, дорогая моя матушка, как спокойно и радостно у меня на душе с тех пор, как я позволил себе поверить в освобождение родины, ведь все вокруг говорят, что до него рукой подать, – родины, которую я в своем доверии к Господу уже заранее вижу свободной и сильной; родины, ради блага которой я готов принять самые страшные истязания и даже смерть. Найдите в себе силы пережить этот тяжелый момент[35] и, если беда все-таки затронет наши благословенные края, обратите очи свои к Всевышнему, а потом полюбуйтесь природой, столь прекрасной и богатой. Доброта Господня, спасшая и охранившая стольких людей во время тридцатилетней войны, и по сей день с нами. Что до меня, я надеюсь и жду с нетерпением».

Битва под Лейпцигом[36] оправдала ожидания Занда. А потом наступил год 1814-й, и он решил, что Германия наконец свободна.

Десятого декабря того же года Карл Занд уехал из Райхенберга. Местная профессура охарактеризовала его следующим образом:

«Карл Занд относится к тем немногим избранным, кто в равной мере наделен ясным умом и возвышенными душевными качествами; в прилежании и усердии он превосходит всех своих соучеников, чем и объясняются стремительные и глубокие достижения его во всех философских и филологических дисциплинах; и только лишь в математике ему еще предстоит приобрести некоторые познания. Самые сердечные пожелания учителей сопутствуют ему при выпуске.

Райхенбург, 15 сентября 1814 г.

Й. А. Каин, ректор и преподаватель первого класса».

Но именно родители Занда, и в особенности его мать, подготовили благодатную почву, в которую преподаватели посеяли семена знаний. Карл это прекрасно понимал и незадолго до своего отъезда в университет Тюбингена, где планировал завершить курс теологии, необходимый для получения духовного звания, ибо он решил стать пастором, написал им следующее:

«Признаю́, что обязан вам, как и братья мои, и сестры, той прекрасной и значительной частью моего воспитания, которой, как я заметил, недостает большинству окружающих меня людей. Только Небо может вознаградить вас за это сознанием, что вы исполнили свои родительские обязанности, наряду со многими другими, таким благородным и возвышенным образом».

Навестив брата в Санкт-Галлене, Занд приехал в Тюбинген, привлеченный, главным образом, славой Эшенмайера[37]. Зима прошла спокойно, не принеся иных событий, кроме его вступления в корпорацию буршей под названием «Тевтония». Потом пришли пасхальные праздники 1815 года, а вместе с ними – ужасная новость о том, что Наполеон высадился в бухте Жуан. Тотчас же вся студенческая молодежь Германии, способная носить оружие, объединилась под знаменами 1813-го и 1814 годов. Занд последовал общему примеру – с тою лишь разницей, что товарищами его двигало воодушевление, а им – спокойная, взвешенная решимость.

По этому случаю вот что он пишет в Вундизель:

«22 апреля 1815 г.

Дорогие родители!

До сих пор я прилежно внимал вашим отеческим поучениям и советам моих добрейших учителей; до сих пор я стремился стать достойным воспитания, которое Господь ниспослал мне через вас, и обрести знания, которые позволили бы мне распространять по моей стране Слово Божье. Поэтому-то я и могу сегодня со всей откровенностью сообщить вам решение, мною принятое, в уверенности, что вы, как нежные и внимательные родители, примете его спокойно и, как истинные немцы и патриоты, одобрите его и не станете пытаться меня отговорить.

Родина снова зовет на помощь, причем это касается и меня, ведь теперь я обладаю и мужеством, и силой. Поверьте, тогда, в 1813-м, услышав первое ее воззвание, если я и воздержался от этого шага, то лишь ценою огромной внутренней борьбы, и только сознание, что тысячи других будут сражаться и восторжествуют ради благополучия Германии, в то время как мне нужно жить ради мирного поприща, которому я намерен себя посвятить, меня и удержало. Но теперь речь идет о сохранении новообретенной свободы, в иных местах уже принесшей столь обильные плоды. Всемогущий и милосердный Господь предначертал нам это великое и, вне всяких сомнений, последнее испытание, дабы мы показали, что достойны высочайшего дара, который он нам преподнес, и способны силой своею и решительностью сохранить его.

Никогда еще родине не грозила такая огромная опасность, как сейчас, поэтому долг немецкого юношества в том, чтобы сильные духом поддерживали тех, кто слабее, и тогда мы сможем подняться все вместе. Уже сейчас наши бравые братья-северяне с поднятыми знаменами сходятся вместе со всех городов и весей; в землях Вюртемберга собирают народное ополчение, и со всех концов страны стекаются волонтеры, готовые умереть за свою страну. Я тоже считаю своим долгом сражаться за родину и за всех, кого люблю и кто мне дорог. И если бы я не был глубоко уверен в этой истине, я бы не сообщал вам свое решение, но у моей семьи – истинно немецкое сердце, и она сочла бы меня трусом и недостойным сыном, если бы я не последовал этому порыву. Я, конечно же, чувствую, насколько велика моя жертва, и мне тяжело, поверьте, прерывать учебу, столь увлекающую меня, с тем, чтобы поступить под командование людей грубых и необразованных. И все же эта жертва прибавляет мне смелости, ибо, став солдатом, я сделаю все, чтобы мои братья оставались свободными. И когда, с соизволения Господа, мы в этом преуспеем, я вернусь и передам им слова Его.

Поэтому я на время прощаюсь с вами, мои достойнейшие родители, братья и сестры и все те, кто мне дорог! После зрелого размышления я решил, что предпочтительнее для меня будет служить с баварцами. Я намереваюсь поступить в стрелковую роту и служить там до конца войны. Прощайте же и живите счастливо! Где бы я ни был, я буду следовать вашим благочестивым наставлениям. Надеюсь, что и на этом новом поприще я останусь чист перед Господом и постараюсь следовать путем, который возвышается над всем земным и ведет к небесам; и, быть может, даже там мне даровано будет высочайшее наслаждение спасти сколько-то заблудших душ.

Я буду помнить вас каждую минуту; и я хочу, чтобы каждую минуту Господь был перед глазами моими и в моем сердце, дабы мог я сносить с радостью все трудности и утомление этой священной войны. Поминайте меня в своих молитвах! Господь ниспошлет вам надежду на лучшие времена, помогая тем самым пережить то плохое, что нас сейчас окружает. Скоро увидеться мы сможем лишь при условии, что победа будет нашей; но если (не приведи господи!) мы проиграем войну, вот моя последняя воля, которую я прошу вас, нет, заклинаю вас исполнить: моим последним и самым горячим желанием будет, чтобы вы, мои дорогие и достойные немецкие родители, покинули порабощенную страну ради другой, свободной от чужого ига.

Но стоит ли нам огорчать друг друга? Наше дело справедливо и свято, и разве сам Господь не свят и не справедлив? И раз так, кто может восторжествовать над нами? И все-таки, как видите, сомнения мне не чужды; поэтому в своих письмах, коих я ожидаю с нетерпением, будьте ко мне снисходительны и не пугайте мою душу, ведь, что бы ни случилось, мы обязательно встретимся в другой стране, и та наша родина будет свободной и счастливой.

До самой смерти своей, благодарный и преданный вам сын,

Карл Занд».

В качестве постскриптума приведены были такие строки Кёрнера:

Быть может, увидим мы,

как взойдет над трупами врагов

Звезда свободы.

И вот, отправив родителям прощальное письмо, со стихами Кёрнера на устах, Занд оставляет свои учебники, и уже 10 мая мы видим его в отряде стрелков-добровольцев под командованием майора Фалькенхаузена, пребывавшего в то время в Манхайме. Там он встретился со средним братом, который поступил в армию еще раньше, и они вместе осваивают солдатское ремесло.

Невзирая на то, что Занд совершенно не привык к большим телесным нагрузкам, он переносил все тяготы военной кампании с поразительной выносливостью, отказываясь ото всех послаблений, предлагаемых ему командирами: он не хотел, чтобы кто-либо превзошел его в трудах, предпринятых во благо своей страны. На протяжении всего пути он по-братски делит все, что имеет, с товарищами, помогает тем, кто оказался слабее, нести обмундирование и поддерживает их словом, когда ничего другого сделать уже не может.

Восемнадцатого июня в восемь вечера он прибыл на поле Ватерлоо, а 14 июля вошел в Париж.

К величайшей радости семьи, 18 декабря 1815 года Карл Занд с братом вернулись в Вундизель, где и провели Рождество и новогодние праздники. И все же тяга к тому поприщу, коему он решил себя посвятить, не позволила ему побыть с семьей подольше, и 7 января он прибыл в Эрланген.

Тогда же, желая наверстать потерянное время, он подчиняет свои дни жесткому и неизменному распорядку и каждый вечер записывает, что было сделано за день. Благодаря этим дневникам мы и можем сегодня проследить, чем этот юный энтузиаст заполнял свои дни, о чем он думал и какие сомнения тревожили его совесть. Вот он весь перед нами – прост до наивности, экзальтирован до фанатизма, добр к окружающим до болезненности и до аскетизма строг с самим собой. Особенно Карла огорчали расходы на обучение, которые вынуждены были нести родители, и каждое удовольствие, ненужное или же дорогостоящее, порождало в его душе муки совести.

Так, 9 февраля 1816 года он пишет:

«Сегодня я собирался навестить родителей, поэтому зашел в торговый дом и там славно повеселился. Н. и Т., как обычно, стали подтрунивать надо мной насчет Вундизеля, и это продолжалось до одиннадцати часов. А потом Н. и Т. совершенно меня замучили, зазывая в кафе[38]. Я отказывался, как мог, но поскольку они в итоге предположили, что я из презрения не желаю пойти с ними и выпить по стаканчику рейнского, противиться дальше счел невозможным. К несчастью, браунебергским рислингом мы не ограничились. Мой стакан был еще наполовину полон, когда Н. заказал бутылку шампанского. Когда первая опустела, Т. заказал вторую, и прежде, чем вино было выпито, они вдвоем заказали третью – для меня и против моей воли. Домой я вернулся с затуманенной головой, упал на диван и проспал около часа, прежде чем перебрался на кровать и нормально лег спать.

Так закончился этот постыдный день, когда я меньше, чем до́лжно, думал о своих достойных и добрых родителях, ограничивающих себя во всем, в то время как я позволяю себе увлечься примером тех, у кого есть деньги, и израсходовать четыре флорина – трата совершенно ненужная, тем более что на эти деньги моя семья могла бы прожить два дня. Прости меня, Господи, прости, умоляю! И клянусь Тебе, что больше подобной ошибки я не совершу. Отныне я хочу жить еще скромнее, чем привык, дабы возместить то, что утрачено из-за моей расточительности, и не просить денег у матушки прежде, чем она сама надумает мне их прислать».

Примерно в то же время, пока этот бедный юноша корит себя за растрату четырех флоринов, как за преступление, одна из его вдовых кузин умирает, оставив трех сирот. Занд тут же спешит утешить несчастных детей и смиренно просит мать взять под свою опеку самого младшего. Ее ответ радует его безмерно, и вот как он ее благодарит:

«За ту величайшую радость, с которой я прочитал ваше письмо, и за теплоту, с какой душа ваша говорит со мною, да благословит вас Господь, моя матушка! Вы взяли к себе малыша Юлиуса, на что у меня были все основания надеяться и даже верить. Это снова заставляет меня испытывать к вам глубокую благодарность, тем паче что, в моей полнейшей уверенности в вашей доброте, я пообещал своей маленькой кузине, когда она еще была жива, что так и случится, и вот, после смерти ее вы исполнили это мое обещание!»

В начале марта Занд почувствовал легкое недомогание, которое, даже не будучи серьезной болезнью, заставило его поехать на воды. Мать его в это время находилась в Редвице, на металлургическом заводе, располагавшемся в трех четвертях лье от курортных мест Вундизеля. Занд поселился у матери. Он неохотно отрывался от занятий даже для того, чтобы сходить на воды, однако эти процедуры, а также званые ужины и прогулки, коих требовало его здоровье, нарушали привычный для него распорядок, что также вызвало в нем угрызения совести. Вот что он записал в своем дневнике 13 апреля:

«Жизнь без возвышенной цели, к которой обращены все мысли и все деяния человека, пуста и скучна, и мой сегодняшний день – тому доказательство. Я провел его в кругу родных, и мне это, конечно же, было очень приятно. Но что полезного я сделал? Я без конца ел, а потом, когда сел за учебники, ничего хорошего из этого не вышло. Вялый и меланхоличный, вечером я побывал в гостях у двух или трех семей и вернулся домой в том же состоянии тела и духа, с каким из него вышел».

Для верховых прогулок брат одолжил Карлу маленькую рыжую лошадку, которую тот очень любил. Эта лошадь куплена была ценою больших ограничений, поскольку, как мы упоминали ранее, семья Зандов была небогата. Следующая запись в дневнике, касающаяся этой лошадки, дает нам представление о том, насколько наивное было у Карла сердце.

«19 апреля.

Сегодня я был счастлив на заводе и славно потрудился рядом с моей доброй матушкой. Вечером мы с рыжей лошадкой вернулись домой. С позавчерашнего дня, когда она дернулась в сторону и повредила ногу, она упрямится и не хочет слушаться. Дома она отказалась от пищи. Я сперва подумал, что корм ей не понравился, и предложил ей несколько кусочков сахару и пару палочек корицы, которую она очень любит. Лошадка понюхала угощение, но есть не стала. Наверное, у бедняжки, помимо раны на ноге, еще что-то болит. И если она, к несчастью, станет хромой или заболеет, все, и даже мои родители, сочтут виноватым меня, хотя я хорошо за ней ухаживал и, насколько это возможно, щадил. Господи, ты властен в вещах, как великих, так и малых! Прошу, отведи от меня эту беду и сделай так, чтобы лошадка как можно скорее поправилась! Но, если ты рассудил по-иному и это новое несчастье все-таки падет на нас, я постараюсь снести его мужественно, как искупление за какой-то грех. В остальном, Господи, я полагаюсь в этом деле на Тебя, вручаю Тебе свою жизнь и душу».

Двадцатого апреля читаем:

«Рыжая лошадка поправилась. Господь помог мне».

Немецкие нравы столь отличны от наших и противоположные порывы в одном человеке по ту сторону Рейна уживаются настолько часто, что просто необходимо было привести все эти выдержки из дневника, дабы читатель составил правильное представление о характере нашего героя, об этом сплетении наивности и здравомыслия, инфантильности и силы, уныния и энтузиазма, озабоченности делами сугубо материальными и поэтических идей, которые делают Карла Занда непостижимым для нас. Продолжим же писать этот портрет, ведь нескольких последних штрихов ему все еще недостает.

Полностью исцелившись, Карл возвращается в Эрганген и впервые прочитывает «Фауста». Сначала он изумляется и произведение это воспринимает как плод безудержной фантазии гения; но, перелистнув последнюю страницу, пересматривает первые впечатления и пишет:

«4 мая.

О эта ужасающая битва человека и демона! Что Мефистофель живет и во мне, я только теперь осознаю, и, Боже милостивый, это повергает меня в трепет!

Я закончил читать трагедию ближе к одиннадцати вечера и увидел и почувствовал этого демона в себе – столь явственно, что к полуночи, заливаясь слезами и будучи в полнейшем отчаянии, я уже боялся самого себя!»

В то же время Занд понемногу впадает в сильную меланхолию, от которой отвлечь его может лишь стремление очистить и возвысить нравы окружающих его студентов. Для тех, кто знаком с университетской жизнью, задача эта покажется сверхчеловеческой. Однако Занда это не остановило; и, если ему и не удалось распространить свое влияние на массы, вокруг него все же сплотился кружок единомышленников из числа самых умных и добродетельных студентов. Но и за этими апостолическими трудами его то и дело посещает необъяснимое желание умереть: он словно бы вспоминает небо и испытывает потребность туда вернуться. Эти свои настроения он называл «ностальгией души».

Его любимыми авторами были Лессинг, Шиллер, Гердер и Гете. Раз, наверное, в двадцатый перечитав произведения двух последних, вот что он пишет:

«Добро и зло соприкасаются: страдания юного Вертера и обольщение Вайслингена – истории почти что одного толка; как бы то ни было, мы не должны судить, что в другом хорошо или дурно, потому что это сделает Господь. Я много размышлял об этом и убежден, что ни при каких обстоятельствах нельзя позволять себе искать в ком бы то ни было дьявола и мы не имеем права никого судить. Единственное существо, над которым нам дана власть судить и осуждать, – это мы сами; нам и с самими собой хватает забот, трудов и огорчений.

Сегодня мне снова остро захотелось покинуть этот мир ради мира более совершенного; но желание это было продиктовано скорее унынием, нежели силой; следствие утомления, но никак не порыв души».

Тысяча восемьсот шестнадцатый год Занд посвящает своим благочестивым трудам в студенческой среде, постоянному изучению собственной природы и непрекращающейся борьбе с желанием смерти, его преследующим. С каждым днем он все больше сомневается в себе. Вот молитва, которую он записал в дневнике 1 января 1817 года:

«Господи, Ты послал меня на эту землю, наделив правом самому распоряжаться своей судьбой. Так даруй же мне милость, сделай так, чтобы в этом новом году внимание мое к самому себе ни на мгновение не ослабевало и чтобы я постыдно не прекратил анализировать свои мысли и поступки, как это прежде со мной случалось. Дай мне силы, дабы еще больше внимания я обращал на то, чем занят сам, и меньше – чем заняты другие люди. Да прибудет у меня душевных сил, чтобы я возобладал над желаниями тела и заблуждениями разума; даруй мне чистоту сознания и устремление к Небесному Царствию Твоему, дабы я принадлежал Тебе вечно и, если и случилось мне оступиться, мог еще к Тебе возвратиться!»

У Занда были все основания просить у Всевышнего сил для года 1918-го, и страхи его были пророческими: небо над Германией, прояснившееся было после Лейпцига и Ватерлоо, снова стало укрываться тучами. На смену колоссальному и всеобъемлющему деспотизму Наполеона пришел гнет мелких князьков, составлявших германский сейм, и единственное, чего добился народ, прогнав великана, – это оказался под властью карликов.

На всей территории Германии возникают тайные общества. Расскажем о них немного, ведь повествование наше затрагивает не только индивидуумов, но и целые нации, и при любой возможности мы стараемся расширить горизонт нашей маленькой картины.

Если уподобить германские тайные общества, о которых мы много слышали, но в итоге ничего не знаем, реке, то, поднимаясь по течению ее, можно сделать вывод, что источники, ее питающие, – это знаменитые общества иллюминатов и франк-масонов, наделавшие столько шуму во Франции в последние десятилетия XVIII века. Во времена Великой французской революции 1789 года различные философские, политические и религиозные секты подобного плана с энтузиазмом восприняли республиканскую пропаганду, и успех наших первых генералов часто объясняется негласными усилиями их участников.

Когда Бонапарт, который был осведомлен о деятельности тайных обществ и, как говорят, даже принимал в ней участие, променял свой генеральский мундир на императорскую мантию, все эти секты, взиравшие на него как на ренегата и предателя, не только восстали против него на территории страны, но и восстановили против него своих сторонников за границей. И, поскольку взывали они ко всему благородному и рыцарственному, что есть в человеке, многие откликнулись, и мелкопоместные князьки, сообразив, какую можно извлечь из этого выгоду, какое-то время их даже поощряли. Так, принц Людвиг Прусский был великим магистром одного из таких обществ.

Покушение на убийство, совершенное Штапсом, о чем мы уже упоминали, можно сравнить с раскатом грома, предвещавшим эту грозу. Но уже на следующий день был подписан Шёнбруннский мир, и унижение Австрии дополнило развал устаревшей конфедерации германских государств. Так и не оправившиеся от смертельного удара 1806 года и находясь под надзором французской полиции, эти общества, вместо того чтобы в открытую набирать приверженцев, были вынуждены делать это украдкой.

В 1811 году множество агентов подобных организаций оказались под арестом в Берлине, однако прусские власти, повинуясь тайному распоряжению королевы Луизы, покровительствовали им, и для них не составляло труда при случае ввести французских полицейских в заблуждение.

Начиная с февраля 1813 года неудачи французской армии возродили боевой дух тайных обществ, поскольку стало очевидно, что Господь на их стороне. С особенным энтузиазмом перемену восприняли студенты, активно присоединяясь к их новым усилиям; едва ли не целые университеты полным составом записывались в армию добровольцами, выбирая в командиры своих ректоров и профессоров; героем этой кампании стал поэт Кёрнер, который погиб 18 октября в Лейпциге.

Триумф национального движения, два раза приведшего в Париж прусскую армию, значительную часть которой составляли добровольцы, породил в Германии ужасную реакцию, когда стали известны условия мирного договора 1815 года и новой германской конституции: вся эта молодежь, которая, по наущению своих правителей, восстала во имя свободы, скоро уразумела, что явилась лишь инструментом, коим европейский деспотизм воспользовался для укрепления своих позиций. Германское юношество потребовало было исполнения обещаний, им полученных, но политика господ Талейрана и Меттерниха довлела над ним и, заглушив первые же публичные выступления, вынудила молодых патриотов унести свое недовольство и надежды обратно в стены университетов, которым, благодаря своему особому статусу, легче было избегнуть интереса со стороны ищеек Священного союза. И все же, сколько бы их ни подавляли, тайные общества продолжали свою деятельность, соотносясь друг с другом посредством путешествующих студентов, кои, получив то или иное поручение в устной форме, путешествовали по Германии под предлогом сборов гербария и, переходя от одних гор к другим, всюду сеяли надежду и воодушевление, которым во все времена так жадно внимают люди и которых боятся короли.

Как мы уже знаем, Занд, увлеченный общим порывом, по собственному желанию участвовал в кампании 1815 года, хотя на тот момент ему было всего девятнадцать. По возвращении он, как и многие, разочаровался в своих радужных надеждах, и именно в это время мы можем наблюдать, как дневниковые его записи проникаются мистицизмом и грустью, хотя читатель и сам наверняка это заметил. Вскоре он поступает в одно из таких обществ – «Тевтонию» – и, возведя цели этой организации в ранг религии, предпринимает попытку сделать своих новых товарищей достойными миссии, которую они на себя возложили. Отсюда и его попытки морализаторства, имевшие некоторый успех, но большинством отвергнутые.

И все же Занду удается собрать вокруг себя круг из студентов-пуритан, насчитывающий от шести до восьми десятков человек, членов студенческого братства «Буршеншафт», которое, несмотря на постоянное зубоскальство со стороны соперничающего братства «Ландcманшафт», придерживалось выбранного политического и религиозного курса. Занд и его друг, по имени Дитмар, вскоре становятся главной движущей силой братства, и, хотя никакие выборы не проводились, дабы подкрепить их авторитет, то влияние, которое они оказывали на решения своих товарищей, доказывало, что при случае любое распоряжение, какое им вздумается дать своим приверженцам, будет исполнено. Свои собрания бурши устраивали на маленьком холме, увенчанном старинным замком, неподалеку от Эрлангена. Это место Карл с Дитмаром назвали Рютли в память о месте, на котором Вальтер Фюрст, Мельхталь и Штауффахер[39] поклялись освободить свою отчизну. Там, под предлогом студенческих развлечений, молодые люди построили из обломков старого здания новое, переходя попеременно от символизма к действию и от действия к символизму.

Движение буршей активно распространялось по стране, и это начало беспокоить не только князей и королей Германской конфедерации, но и власти крупных европейских держав. Франция направила в Германию свою агентуру, Россия же предпочла оплачивать местную; и часто причиной гонений на того или иного профессора, приводивших в отчаяние весь университет, становились письма из канцелярии Тюильри или Санкт-Петербурга.

Так, на фоне обострения внутриполитической обстановки Занд, поручив себя Господу, вступил в 1817 год в самом печальном состоянии духа, как мы это только что увидели, и причиной этого было, скорее, отвращение к существующему порядку вещей, нежели к самое жизни. Восьмого мая, предавшись меланхолии, которую он никак не мог одолеть и которая объяснялась тем, что все его политические ожидания оказались обмануты, он написал в дневнике следующее:

«Я никак не могу серьезно взяться за работу, и эта лень, эта ипохондрия, набрасывающая свою черную вуаль на все, что меня окружает в жизни, длится и нарастает, невзирая на моральный стимул, который я сам себе дал вчера».

На каникулах, дабы не обременять родителей дополнительными расходами на свое содержание, он не едет домой, отдав предпочтение походной жизни в кругу друзей. Вне всяких сомнений, это путешествие, помимо отдыха, имело цель политического плана. Как бы там ни было, в своем дневнике за все время, пока длился поход, Занд указывает только названия городов, в которых побывал. А мы добавим, что он настолько слушался родителей, что отправился в путь лишь после того, как получил дозволение от матери.

Когда Карл и Дитмар с друзьями вернулись, оказалось, что Рютли разорен их противниками из братства «Ландсманшафт». Построенный ими дом разрушен, обломки разбросаны по округе. Занд счел это дурным предзнаменованием и глубоко огорчился.

«О господи! Мне кажется, что все вокруг меня плывет и кружится, – пишет он в дневнике. – В душе моей сгущается мрак; моральной силы у меня становится все меньше, а не наоборот; я усердно тружусь и не получаю результата; иду к цели и никак не могу ее достичь; я истязаю себя и не делаю ничего значительного. Дни моей жизни проходят один за другим; забот и беспокойств все прибывает; и нигде я не вижу гавани, которая могла бы принять корабль нашего общего Дела, святого и истинно германского! В конце концов мы падем, поскольку уже и я колеблюсь. О небесный наш владыка и отец! Защити меня, спаси меня и направляй к той блаженной земле, которую мы без конца от себя отталкиваем безразличием и непостоянством своего ума!»

Примерно в это же время происходит нечто, повергающее Занда в глубочайшее горе: тонет в реке его друг Дитмар.

Вот какая запись появилась в его дневнике в то роковое утро:

«О всемогущий Боже! Что со мной будет? Уже две недели я веду беспорядочное существование и ни разу не смог заставить себя бросить внимательный взгляд в будущее или прошлое своей жизни; и с 4 июня по сей час я ничего не написал в дневнике. А ведь каждый день со мной случалось что-то, за что я мог бы вознести Тебе, о Господи, хвалу! Но душа моя в тревоге. Боже, не отворачивайся от меня! Чем больше препятствий, тем больше нужно сил…»

Вечером он прибавил к написанному еще несколько слов:

«Скорбь, отчаяние и смерть на друге моем, на моем всем сердцем любимом Дитмаре».

А это письмо он написал родным, и оно содержит рассказ о трагическом событии:

«Как я уже говорил, когда мои лучшие друзья У. К. и Ц. уехали, я очень сдружился с замечательным моим Дитмаром фон Анспахом. Дитмар – истинный и достойный немец, евангелический христианин, лучший из лучших, в конце-то концов! У него ангельская душа, всегда стремящаяся к добру, – безмятежная, благочестивая и деятельная. Он поселился в доме профессора Грюнлера, в комнате напротив моей собственной. Мы сблизились, мы стали поддерживать друг друга в наших трудах и – плохо ли, хорошо ли – делили на двоих радость и горе. В этот последний весенний вечер, поработав в своих комнатах и укрепившись в решимости противостоять житейским неурядицам и следовать своим целям, мы отправились к купальням на реке Редниц. Было около семи вечера. Собиралась гроза, но темные тучи были еще далеко, у самого горизонта. Э., который был с нами, предложил вернуться, но Дитмар отказался, говоря, что до канала рукой подать. Милостью Господа, не мною эти смертоносные слова были произнесены… И мы пошли дальше. Закат был великолепен, особенно сиреневые, подсвеченные золотом облака. Эта картина до сих пор у меня перед глазами, и я помню мельчайшие подробности того рокового вечера.

Дитмар вошел в воду первым. Из нас троих только он умел плавать, поэтому пошел вперед, проверяя глубину. Мы уже были в воде по грудь, а он, впереди нас, – по плечи, когда он предупредил, чтобы дальше мы не шли, потому что он не чувствует дна. Тотчас же он оттолкнулся и поплыл. Сделав с десяток гребков, он оказался на месте, где река разделяется на два рукава. Тут он закричал, попробовал достать ногами дна и скрылся под водой. Мы тут же выскочили на берег в надежде, что оттуда быстрее сможем ему помочь. Но у нас не было ни жерди, ни веревки, и, как я уже говорил, мы с Э. не умеем плавать. И тогда мы стали кричать и звать на помощь. В этот момент Дитмар вынырнул и из последних сил потянулся к ивовой ветви, свисавшей над водой. Но ветка оказалась слишком тонкой, чтобы выдержать его вес, и наш друг снова с головой ушел под воду, как если бы с ним случился апоплексический удар. Можете представить, в каком мы, его друзья, были состоянии, как, наклонившись к самой воде, всматривались мы напряженным и обезумевшим взглядом в ее глубины! Боже мой! Боже, и как только мы не сошли с ума?

На наши крики сбежалась целая толпа. В течение двух часов его искали на лодках и с баграми. Наконец мертвое тело его удалось извлечь из пучины. Вчера мы с почестями проводили его на место последнего упокоения.

Событиями, случившимися в конце весны, и началось самое серьезное лето моей жизни. Я встретил его в спокойном и меланхоличном настроении, и теперь, как видите, я если и не утешился, то, по меньшей мере, обрел опору в вере, которая, милостью Иисуса Христа, дает мне уверенность в том, что мы с моим другом встретимся на небесах, откуда он будет вдохновлять меня мужественно переносить испытания этой жизни. И теперь единственное, чего мне хочется, – это знать, что вы обо мне совершенно не тревожитесь».

Можно было бы предположить, что несчастный случай, произошедший со студентом, посодействовал сближению двух братств, «Буршеншафт» и «Ландсманшафт», но нет – взаимная их ненависть только обострилась. В числе первых, кто прибежал на призыв о помощи Занда и его товарища, был член братства «Ландсманшафт», умевший плавать. Но вместо того, чтобы броситься спасать Дитмара, он вскричал:

– Надо же, еще немного – и мы избавимся хотя бы от одного пса-бурша! Спасибо Тебе за это, Господи!

Столь очевидное проявление враждебности могло бы быть отнесено на счет индивидуума, а не организации в целом, поэтому бурши пригласили своих недругов проводить Дитмара в последний путь. Резкий отказ и угрозы помешать похоронам и надругаться над трупом – таков был ответ «Ландсманшафта». Тогда бурши уведомили власти, и были приняты необходимые меры. Друзья провожали Дитмара, положа руку на эфес шпаги, и при виде этой спокойной, но решительно настроенной процессии члены «Ландсманшафта» не посмели исполнить свои угрозы и довольствовались тем, что осквернили похороны насмешками и песенками.

Занд сделал в дневнике такую запись:

«Дитмар – огромная потеря для всех нас и в особенности для меня. Он щедро делился со мной избытком своей силы и жизнелюбия. Подобно плотине, он останавливал все, что есть в моем характере неустойчивого и нерешительного. Это у него я научился не бояться грозы, сражаться и умирать».

Вскоре после похорон Занд поссорился из-за Дитмара с одним своим давним приятелем, перешедшим от буршей в «Ландсманшафт», который во время самой церемонии отличился своей непристойной веселостью. Поединок между ними был назначен на завтра. И в тот же вечер Занд пишет в дневнике:

«17 августа.

Завтра мне предстоит сразиться с П. Г. Господи, Тебе ли не знать, какими добрыми друзьями мы когда-то были, хоть холодность его и внушала мне некоторое недоверие; но в нынешних обстоятельствах, вспоминая его отвратительное поведение, вместо нежнейшего сожаления, как это было раньше, я чувствую к нему глубочайшую ненависть.

Господи, не отводи руки Своей ни от него, ни от меня, ведь мы будем сражаться один на один, как подобает мужчинам! Рассуди, чье дело – правое, и праведному даруй победу. И если Ты призовешь меня на Свой суд, я знаю, что явлюсь туда отягченный вечным проклятием; и не на себя я надеюсь, но на заступничество Спасителя нашего Иисуса Христа.

Что бы ни случилось, благословен будь, Господи! Аминь.

Дорогие мои родственники, братья и друзья! Да хранит вас Бог!»

Напрасно Занд ожидал противника на протяжении двух часов, на поединок тот так и не явился.

В остальном утрата Дитмара не оказала на Занда того губительного влияния, которого можно было бы ожидать и которое он сам себе прочил, судя по тому, с какой горечью он всегда об этом упоминал. Лишенный поддержки человека с сильным духом, на которого всегда можно было положиться, Карл понимает, что теперь обязан удвоить свои усилия, дабы гибель Дитмара не оказалась фатальной для их общего дела. Он в одиночку занимается делами братства, хотя раньше они делали это вдвоем, и тайная патриотическая деятельность не замирает ни на мгновение.

С наступлением каникул Занд навсегда покидает Эрланген. Из Вундизеля он планирует направиться в Йену, чтобы продолжить свои богословские штудии. Проведя с семьей несколько дней, судя по записям в дневнике, очень счастливых, юноша отбывает на новое место жительства, где и оказывается за несколько дней до Вартбургского праздника[40].

Это празднество, устроенное в честь годовщины Лейпцигской битвы, стало торжеством для всей Германии. Правящие круги, зная, что Вартбург является центром, где ежегодно встречаются и пополняют свои ряды студенческие братства, все еще не решались объявить их вне закона. Братство «Тевтония» оказалось в самом сердце этих торжеств, собрав две тысячи своих делегатов из различных германских университетов. Для Занда это был радостный день, ведь он был тут, в окружении новых товарищей, и к тому же имел возможность встретиться со многими прежними своими друзьями.

И все-таки власти, не смея применить к буршам силу, предприняли атаку на их умы. Была опубликована заметка господина Стурдзы, направленная против студенческих братств, и поговаривали, что сведения для нее были автору предоставлены Августом Коцебу. Публикация наделала много шума не только в Йене, но и по всей Германии. Это был первый удар по свободам студенчества. Отголоски этого события мы находим и в дневнике Занда:

«24 ноября.

Сегодня, поработав с особым старанием и усердием, ближе к четырем пополудни я вышел вместе с Э. в город. На рыночной площади мы услышали, как читают новый, пропитанный ядом пасквиль Коцебу. Как же он, должно быть, ненавидит буршей и всех тех, кто любит Германию!»

В таких вот выражениях Занд впервые упоминает в дневнике человека, которого через восемнадцать месяцев ему предстоит убить.

Вечером 29 ноября Занд пишет:

«Завтра я смело и радостно отправляюсь в паломничество в Вундизель. Там я снова увижусь с матушкой, старшей сестрой и моей нежнейшей сестренкой Юлией; там успокою я свои мысли и согрею душу. Быть может, поприсутствую даже на венчании моего доброго Фрица и Луизы и на крестинах первенца дорогого моему сердцу Дурхмита. О мой небесный отец! Ты сопровождал меня на пути страданий, так не оставь же меня и в радости!»

Эта поездка очень порадовала Занда. Со смертью Дитмара он избавился от приступов ипохондрии. Пока Дитмар был жив, сам он мог умереть; теперь же, когда Дитмара не стало, он должен был жить.

Одиннадцатого декабря он вернулся из Вундизеля в Йену, и 31 числа того же месяца написал в своем дневнике вот что:

«О милосердный Боже, я начал этот год молитвой и до последнего времени был рассеян и в плохом настроении. Оглядываясь назад, я – увы! – вижу, что не стал лучше; и все же теперь я больше вовлечен в события своей жизни и, если представится возможность, ощущаю в себе силу действовать.

Ты не покидал меня, Господи, даже в те моменты, когда я был не с Тобой».

Уделив хоть немного внимания тем выдержкам из дневника, которые мы ему представили, наш читатель наверняка заметил, что решимость Занда мало-помалу крепнет, а рассуждения становятся все более экзальтированными. С началом года 1818-го мы видим, как взор его, до недавних пор робкий и блуждающий, устремляется к более широким горизонтам и более благородной цели. В своей юношеской скромности он почитал за величайшее счастье простую жизнь пастора и то ограниченное влияние, какое священник может оказывать на маленькую общину; в ту пору это был предел его мечтаний; теперь же в свои обширные замыслы политического возрождения Карл Занд включает родину, немецкий народ и человечество в целом. Так, на заглавной странице своего дневника 1818 года он пишет:

«Господи, позволь мне укрепиться в идее, на которую вдохновило меня освобождение человечества святою жертвой Сына Твоего! Сделай так, чтобы я стал Христом для Германии и чтобы, как Иисус и милостью Его, я стал сильным и терпеливым в страдании».

Тем временем из печати выходят новые антиреспубликанские брошюры Коцебу и оказывают фатальное влияние на помыслы властьпредержащих. Почти все индивидуумы, которые подверглись атакам в этих памфлетах, были хорошо известны и уважаемы в Йене. Несложно представить, какой эффект эти оскорбления возымели на юношеские умы и благородные сердца тех, чья вера была слепа, а энтузиазм граничил с фанатизмом.

Читаем в дневнике Занда запись от 5 мая:

«Всевышний, почему эта меланхоличная тревога снова овладевает мною? Но твердая и непоколебимая воля превосходит всё, и мысли о родине даже самым грустным и самым слабым придают радости и мужества. Когда я об этом думаю, то всегда удивляюсь, что не нашлось среди нас никого, кому хватило бы смелости вонзить кинжал в грудь Коцебу или кого-то другого».

Эта мысль не покидает его и 18 мая находит свое развитие в следующей записи:

«Один человек – ничто в сравнении с целым народом, как единица – с миллиардами, как минута – со столетием. Человеку ничто не предшествует и ничего не следует после него; он рождается, живет и умирает, и все это занимает какое-то время, меньше или больше, но с точки зрения вечности – это мгновение, сравнимое со вспышкой молнии. Народ же, наоборот, бессмертен».

И все же время от времени эти размышления о неизбежности политических перемен, толкающие его к кровавому преступлению, отступают на задний план, и мы снова видим доброго и веселого юношу.

Двадцать четвертого июня он пишет матери:

«Я получил ваше длинное, прекрасное письмо вместе с вещами, которые вы для меня выбрали и прислали. Лучшего я и желать не мог! При виде этого чудесного постельного белья я обрадовался, как раньше, когда был еще ребенком. Вы снова облагодетельствовали меня! Молитвы мои всегда исполняются, и мне остается лишь бесконечно благодарить вас и Господа. Я получил сразу и рубашки, и две пары чудесных простыней – все сделано вашими руками и руками Юлии и Каролине, а еще – разные лакомства и сласти. Это так замечательно, что я до сих пор прыгаю от радости и трижды повернулся на каблуке, когда открыл сверток. Примите мою сердечную благодарность и разделите, моя щедрая дарительница, радость с тем, кого вы одарили!

При всем том сегодня важный день – последний день весны, последовавшей за той весной, когда я лишился моего великодушного и славного Дитмара. Я испытываю самые разные и смутные чувства, хотя в душе моей остались всего два страстных устремления, которые, подобно бронзовым столпам, поддерживают весь этот хаос, – это мысли о Боге и любовь к отчизне».

Все это время жизнь Занда стороннему наблюдателю представляется спокойной и однообразной; гроза в душе его успокоилась; он радуется усердию, с каким учится, и своему хорошему настроению. И все же время от времени жалуется самому себе на чрезмерное пристрастие к лакомствам, которое ему не всегда удается побороть. И тогда, испытывая к себе презрение, он ругает себя ненасытной утробой, которая прожить не может без фиг или пирожных.

И пока жизнь идет своим чередом, религиозная и политическая экзальтация его остается прежней. Карл с товарищами предпринимает пропагандистскую поездку в Лейпциг, Виттенберг и Берлин и посещает все места сражений, до которых можно добраться, не слишком отклоняясь от маршрута. Восемнадцатого октября он возвращается в Йену и с еще большим усердием, чем когда-либо, садится за учебники. В университетских трудах заканчивается для него 1818 год, и едва ли кто-то мог заподозрить, какое ужасное решение уже им принято, если бы не эта последняя запись в дневнике, датированная 31 декабря:

«Последний день 1818-го я завершил в серьезном и торжественном настроении, решив для себя, что только что завершившиеся рождественские праздники – это последнее Рождество, которое я отпраздную. Если и должны к чему-то привести наши усилия, если гуманность в нашей отчизне восторжествует, если посреди этой эпохи безверия хоть какие-то благие чувства смогут возродиться и расчистить себе место – то только при условии, что этот негодяй, предатель, растлитель юношества, этот подлец Коцебу падет! Я в это твердо верю, и, пока не совершу то, что задумал, покоя мне не будет. Господи, Ты знаешь, я посвятил жизнь этому великому делу, и теперь, когда решение принято, мне остается лишь молиться, чтобы Ты ниспослал мне истинную твердость духа и мужество».

Так заканчивается дневник Занда. Он завел его, дабы укрепить свою душу, и, когда намерение было исполнено, дневник ему стал не нужен. С этого момента все помыслы его устремлены к одной цели, и план медленно вызревает в его уме. Он размышляет, как его лучше исполнить, но все впечатления и мысли, с этим связанные, держит при себе, так что никто ничего не замечает. Все видят его таким, каким привыкли видеть. И все же с некоторых пор очевидной становится его безупречная и неизменная безмятежность, сопровождаемая явным и радостным возрождением интереса к жизни. Он ничего не меняет ни в расписании, ни в продолжительности занятий; правда, с особым усердием начинает посещать курс анатомии. Даже больший интерес, чем обычно, у него вызывает урок, где профессор рассказывает о различных функциях сердца. С величайшим вниманием он изучает, в какой части грудной полости располагается этот орган, и по его просьбе некоторые опыты проделывают по два, а то и три раза. Выходя из лектория, Занд продолжает расспрашивать тех студентов, которые изучают медицину, насколько чувствителен этот орган и правда ли, что его невозможно повредить одним ударом, даже не очень сильным, без того, чтобы это не привело к смерти, – и все это со столь полнейшим спокойствием и безразличием, что окружающие ни о чем не догадываются.

Вскоре после этого А. С., один из друзей Занда, входит к нему в комнату. Карл, который слышал его шаги на лестнице, ждет его у стола, сжимая в руке перочинный нож. И, как только юноша входит, он устремляется к нему и легонько ударяет по лбу, а когда тот подносит ко лбу руки, другой рукой наносит более ощутимый удар в грудь и, довольный экспериментом, говорит:

– Когда хочешь убить человека, проще всего это сделать так: делаешь вид, что ударяешь его по лицу, и, когда он закрывает его руками, вонзаешь ему нож в сердце!

Молодые люди посмеялись над разыгранной ими же сценкой смерти, и тем же вечером А. С. рассказал об этом в питейном доме как еще об одной странности общего друга Карла, коих у него было немало. После убийства этой пантомиме нашлось объяснение.

Наступает март. День ото дня Занд становится все более спокойным, отзывчивым и благодушным. Складывается впечатление, что перед расставанием с друзьями, коих ему не суждено больше увидеть, он хочет оставить по себе неизгладимые впечатления. Наконец он объявляет, что дела семьи вынуждают его предпринять небольшую поездку, и начинает собираться с обычной для себя аккуратностью и умиротворением, какого в нем еще никто не видел. До последнего он трудится в привычном режиме, не останавливаясь ни на мгновение, поскольку остается вероятность, что Коцебу умрет или его убьет кто-то другой прежде срока, установленного для себя Зандом, и тогда ему пришлось бы пожалеть об утраченном времени.

Седьмого марта Карл приглашает друзей вечером к себе и сообщает, что отъезд его назначен на 9 марта. Все дружно предлагают проводить его компанией, но Занд отказывается: он опасается, чтобы это шествие, каким бы невинным они ни было, впоследствии не скомпрометировало его товарищей. Загодя, дабы отвести всякое подозрение, он оплачивает свое жилье еще на один семестр и уезжает один, чтобы через Эрфурт и Айзенах попасть к Вартбургу.

Оттуда он прибыл во Франкфурт, где провел ночь с 16 на 17 марта, и на следующий день отправился дальше, в Дармштадт. И вот, 23 марта, ближе к девяти утра, он уже стоит на взгорке, где мы и застали его в самом начале нашего рассказа. На протяжении всего пути он был со всеми так мил и весел, что его невозможно было не полюбить.

По приезде в Мангейм Занд останавливается в гостинице «Вайнберг» и в книге постояльцев записывается Хайнрихом. И тут же интересуется, где проживает Коцебу. Дом советника оказывается угловым и находится рядом с церковью иезуитов, и, хотя никто не может точно сказать ему букву[41], ошибка исключена…

Занд тут же отправился по указанному адресу. Было десять утра, и в доме советника ему сказали, что тот по утрам час или два прогуливается по одной из аллей городского парка. Занд попросил, чтобы ему описали аллею и костюм советника, поскольку он никогда его прежде не видел и только так смог бы узнать. Случаю было угодно, чтобы Коцебу в то утро выбрал другую аллею. Занд в течение часа гулял в парке и, не увидев никого, подходящего под описание, вернулся в дом советника. Там он узнал, что тот дома и за обеденным столом, так что принять его не сможет.

Молодой человек вернулся в гостиницу, где и отобедал за табльдотом[42], пребывая в настроении настолько приподнятом, что обратил на себя внимание других постояльцев своей манерой разговора, попеременно оживленной, простой и возвышенной. В пять пополудни он в третий раз явился к Коцебу, который в этот вечер давал в своем доме званый ужин. Несмотря на это, прислуга получила распоряжение впустить Занда. Его провели в маленький кабинет, дверь которого выходила в прихожую. Вскоре появился сам Коцебу.

И тогда Занд разыграл драму, заранее отрепетированную с другом А. С. Испугавшись за свое лицо, Коцебу заслонил его руками, открывая грудь. Занд тут же вонзил кинжал ему в сердце. Испустив один-единственный крик, Коцебу на нетвердых ногах шагнул к креслу и повалился на него, опрокинувшись на спину: он был мертв.

На этот крик прибежала девочка лет шести – одна из этих очаровательных немецких малышек с личиком херувима, голубыми глазами и длинными струящимися волосами. Она бросилась к телу Коцебу, испуская душераздирающие крики и называя его папой. Стоявший у двери Занд не вынес этого зрелища и тут же, не сходя с места, по самую рукоять вонзил себе в грудь кинжал, сплошь измаранный кровью Коцебу.

Каково же было его удивление, когда, несмотря на ужасную рану, которую он сам себе нанес, он не ощутил приближения смерти! Не желая даваться живым в руки сбежавшейся на крик прислуге, он поспешил на лестницу. Как раз в это время по ней поднимались гости. При виде бледного окровавленного юноши с кинжалом в груди они с криками расступились вместо того, чтобы его задержать. Занд спустился по лестнице и выскочил на улицу. В десятке шагов от него как раз проходил патруль: солдаты спешили в замок к смене караула. Занд же счел, что они прибежали на доносящиеся из дома крики, и упал посреди улицы на колени со словами:

– Отче, прими мою душу!

И, вырвав нож из раны, он нанес себе еще один удар, пониже первого, и упал без чувств.

Занда доставили в больницу и поместили под строжайшую охрану. Раны его были серьезны и все же, благодаря мастерству призванных к нему докторов, оказались несмертельными. Одна со временем даже зажила; что же касается второй, то лезвие ножа прошло между реберной плеврой и легочной плеврой, так что между этими двумя «листками» образовался зазор, где и начал скапливаться выпот. Рану не стали закрывать, а наоборот, старательно держали открытой, дабы можно было по утрам откачивать из нее скопившуюся за ночь кровь, как это делается при эмфиземе. Но, несмотря на все усилия докторов, три месяца Занд находился между жизнью и смертью.

Когда 26 марта новость об убийстве Коцебу пришла из Мангейма в Йену, университетский сенат распорядился открыть комнату Занда, где и были обнаружены два письма: одно, адресованное товарищам из «Буршеншафта», в котором он объявляет о том, что более не является членом этого братства, поскольку не хочет, чтобы они по-братски относились к человеку, чья участь – умереть на эшафоте; и другое, надписанное следующим образом: «Моим самым дорогим и самым близким», – подробнейшее описание того, что он рассчитывает совершить, и мотивы, предопределившие это решение. Письмо это пусть и длинновато, но выдержано в таком торжественном и старомодном тоне, что мы без колебаний представляем его полный текст вниманию нашего читателя:

«Всем моим близким,

верные и вечно любимые сердца!

“К чему усугублять вашу скорбь?” – спрашивал я себя и откладывал перо, не решаясь вам написать. Но вера сердец ваших была бы уязвлена моим молчанием, ибо чем глубже боль, тем скорее она пройдет, если испить ее горькую чашу до дна. Исторгнись же из души моей, исполненной тревог, жестокое и долгое мучение последней исповеди, ибо лишь ты одно, если искренне, можешь облегчить боль расставания! Вперед!

Это письмо несет вам последние прощальные слова вашего сына и брата.

Для возвышенной души нет в жизни большего несчастья, чем видеть, как Дело Господне останавливается в своем развитии по нашей вине; и самым страшным позором было бы бездействовать, когда то прекрасное, что было порождено мужеством тысяч смельчаков, с радостью пожертвовавших собой, проходит, как мимолетное сновидение, без реальных и позитивных последствий. Возрождение нашей немецкой жизни началось в последние двадцать лет, и в особенности в священном 1813-м, с бесстрашием, на которое вдохновил нас Господь. И вдруг мы видим, как отчий дом сотрясается от конька на крыше до фундамента. Вперед! Восстановим же его, пусть будет новым и прекрасным, каким и до́лжно быть храму истинного Бога!

Среди немцев мало тех, кто противится, кто готов плотиной встать на пути бурного потока высочайшей гуманности. Так почему же широкие массы в своей общности склоняются под игом порочного меньшинства? И почему, едва исцелившись, мы впадаем во зло горшее, нежели то, из которого только что выбрались?

Большинство этих совратителей – те, гнусней которых нельзя и представить! – ведут с нами игру, нас развращающую; и среди них Коцебу – самый ловкий и наихудший из всех, настоящая словесная машина, исторгающая свои отвратительные рассуждения и пагубные советы. Голосом своим он искусно отнимает у нас горечь и ожесточение против самых бесчестных мер, и монархи пользуются им, дабы усыпить нас праздным сном, древним как мир, который есть не что иное, как смерть народов. Ежедневно он гнусно предает отчизну и тем не менее, невзирая на эту измену, остается идолом для половины немцев, в ослеплении внимающих ему и не противящихся яду, который он периодически вливает в них своими памфлетами, благо возвышенная репутация поэта, соблазнительной мантией наброшенная ему на плечи, хранит его и защищает. Вдохновляемые им, немецкие монархи позабыли свои обещания и не позволят свершиться ничему свободолюбивому и благому, и если что-то подобное вопреки их воле все-таки произойдет, они объединятся с французами, только бы это уничтожить. Ради того, чтобы история нашего времени не покрылась вечным позором, он должен пасть!

Я всегда говорил: если мы хотим найти действенное и лучшее средство против упадка, в котором мы все ныне пребываем, довольно будет того, чтобы каждый из нас не боялся ни сражения, ни боли, и истинная свобода немецкого народа станет явью только в том случае, если каждый славный буржуа поставит все на карту и каждый сын отечества, готовый сражаться за справедливость, презрит все блага этого мира ради стремления к благам небесным, оберегаемым смертью.

Кто же устранит этого презренного наемника, этого продажного изменника?

Убийство противно моей природе, и я давно уже жду – в страхе, молитве и слезах, – когда же кто-нибудь опередит меня и освободит от этой обязанности, чтобы я мог и дальше идти путем приятным и мирным, который я для себя избрал. Увы! Вопреки всем мольбам и слезам моим, этот мститель не появляется; ибо каждый, так же, как и я, имеет право рассчитывать на кого-то другого, и пока все мы так и поступаем, каждый час промедления только усугубляет наше положение; ведь с минуты на минуту – о, каким позором покроем мы себя, если это случится! – Коцебу может безнаказанным уехать из Германии, чтобы в России поглотить все те богатства, на которые он променял свою честь, совесть и имя немца! Кто может уберечь нас от этого позора, если каждый из нас, если сам я не ощущаю в себе силы спасти дорогую мою родину, по доброй воле став орудием божественного правосудия?

Итак, вперед! Я сам бесстрашно устремлюсь к нему (о, не пугайтесь!), этому гнусному соблазнителю; сам убью предателя, дабы, угаснув, развращающий глас его прекратил заслонять от нас исторический опыт и помыслы Господа нашего. Неумолимое и возвышенное чувство долга толкает меня на этот поступок с тех самых пор, как я узнал, какие высокие судьбы уготованы немецкому народу в этом столетии. И с тех пор, как мне стал известен подлец и лицемер – единственный, кто мешает этому осуществиться! – стремление это стало для меня, как и для любого немца, стремящегося ко всеобщему благу, жестокой и неукоснительной необходимостью. Да будет же позволено мне посредством этого примитивного акта отмщения указать всем праведным и верным сердцам, в чем заключается подлинная опасность, и спасти от великой и близкой угрозы, над ними нависшей, наши студенческие братства, униженные и оклеветанные! Да будет позволено мне внушить страх всем злодеям и трусам, а людям достойным – мужество и веру! Разглагольствования и писанина ни к чему не ведут, лишь поступки действенны.

Я сделаю все, как решил. И пускай все мои надежды на прекрасное будущее перечеркнуты, это ничуть не умаляет моей веры в Господа; я даже испытываю возвышенную радость с тех пор, как, подобно библейским иудеям, ищущим землю обетованную, я увидел предначертанный мне путь – в ночи и в смерти, в конце которого я уплачу долг своему отечеству.

Прощайте же, верные сердца! Да, эта нежданная разлука тяжела; да, надежды ваши, как и мои желания, обмануты; но утешимся мыслью, что мы свершили то, к чему голос родины призывал нас: это принцип, которым я всегда руководствовался в жизни, и вам это известно. Не сомневаюсь, вы скажете друг другу: “Благодаря нашей жертвенности смог он познать мир и вкусил земных радостей и, сдается нам, крепко любил родную страну и скромное поприще, к которому был призван”. Увы, правда! Под вашей опекой и вашими неисчислимыми жертвами родной край и жизнь стали мне бесконечно дороги. Да, благодаря вам я проник в эдем науки, пожил вольною жизнью мыслителя; благодаря вам я заглянул в историю, чтобы затем вернуться к собственным своим размышлениям и обрести надежную опору в вере в Бога вечного.

Да, в жизни мне уготована была отрадная роль евангельского проповедника; да, мне назначена была радость в призвании этом обрести защиту от несчастий бренного бытия. Но хватило бы этого, чтобы отвести опасность, нависшую над Германией? И вы, мои близкие, в бесконечной своей любви, разве не должны были подтолкнуть меня к самопожертвованию ради общего блага? Столько греков в наши дни умирают ради освобождения своей родины от турецкого ига – с малой пользой и без тени надежды, и тысячи новых мучеников, сохраняя мужество в своих сердцах, готовы повторить их участь! И мне ли теперь бояться смерти?

Неправда, что я недооцениваю силу вашей любви или она для меня не важна, – вы и сами это прекрасно знаете. Кто же тогда подтолкнет меня к смерти, если не долг перед вами и Германией и потребность доказать свою преданность семье и стране?

Матушка, ты скажешь: “Зачем же взрастила я сына, которого любила и он меня любил, о ком я столько заботилась и дала себе столько труда, кто, моими молитвами и примером, всегда стремился к добродетели и от кого я, после долгих и утомительных трудов, ожидала ответной заботы? Почему же теперь он меня покидает?”

О моя добрая и нежная матушка! Да, возможно, так вы и скажете; но разве мать всякого другого не могла бы сказать то же самое? И разве можно ограничиваться словами, когда нужно действовать ради блага страны? И если никто другой не пожелает это сделать, что станет с матерью всех нас, имя которой – Германия?

Но нет, ты неспособна на подобные жалобы, благородная женщина! Однажды я уже слышал твой призыв. И если здесь и сейчас никто не выступит на защиту интересов Германии, ты сама вдохновила бы меня на битву! У меня перед глазами пример двух братьев и двух сестер – благородных, добродетельных людей. Они останутся с вами, матушка, а еще вашими сыновьями станут все дети Германии, любящие свое отечество.

У каждого человека в жизни свое предназначение. Мое – совершить деяние, которое я для себя наметил; и даже если бы мне суждено было прожить еще пятьдесят лет, жизнь моя не была бы счастливей, чем в эти последние дни.

Прощайте же, матушка! Призываю на вас Господне благословение. Да пошлет вам Бог радость, какую не в силах омрачить ни одно несчастье! Скоро вместе с внуками, которым я так хотел бы стать добрым другом, вы подниметесь на вершины наших прекрасных гор. Пускай же там, на этом возвышенном алтаре, сотворенном самим Господом в самом сердце Германии, они поклянутся взяться за оружие не мешкая, как только обретут силу поднять его, и не опускать, пока все наши братья не объединятся в свободе и все немцы, обретя либеральную конституцию, не возвеличатся перед Господом, способные отразить любые нападки соседей и единые внутри себя.

Да, Господи Всемогущий, сделай так, чтобы взор моей отчизны, к Тебе обращенный, всегда был счастливым! Да пребудет Твое щедрое благословение на полях, готовых к жатве, и милость Твоя – с народом Германии, дабы всегда он первым вставал на защиту гуманности, ибо она и есть Твое земное воплощение!

Ваш неизменно любящий сын, брат и друг,

Карл Людвиг Занд

Йена, начало года 1819-го».

Сперва Занда доставили в больницу, как мы уже упоминали, а затем, по истечении трех месяцев, перевезли в мангеймскую тюрьму, где ее директор господин Г. приказал приготовить ему комнату. Там он провел еще два месяца в крайне ослабленном состоянии: левая рука его была полностью парализована, голос очень слаб, малейшее движение причиняло ужасную боль. И только 15 августа, то есть через пять месяцев после событий, о которых мы только что поведали, он смог написать родственникам следующее письмо:

«Дорогие мои родители!

От имени следственной комиссии, назначенной великим герцогом, мне вчера сообщили, что вам, вероятно, позволят меня навестить и я буду иметь счастье вас увидеть и расцеловать – вас, матушка, и кого-то из братьев и сестер.

Я нисколько не удивлен этим новым свидетельством вашей материнской любви, и надежда на встречу снова пробуждает во мне сладостные воспоминания о счастливой жизни в кругу семьи. Радость и страдания, желание и жертвенность тревожат мое сердце, и, хорошенько взвесив то и другое, мне пришлось призвать на помощь всю силу разума, дабы совладать с собой и решить, чего же я хочу больше.

Чаша весов склонилась в сторону жертвы.

Вы знаете, матушка, что один ваш взгляд, счастье говорить с вами, ваши благочестивые и возвышенные напутствия могли бы обрадовать и ободрить меня, даже если бы на свидание нам отвели совсем мало времени. Но вам известно мое состояние, и вы слишком хорошо знаете, как ведутся подобные расследования, чтобы согласиться со мной в том, что неудобства, с этим связанные, – тем более что это может случиться в любую минуту! – во многом омрачат радость нашей встречи, а то и сведут ее на нет. А еще, матушка, подумайте о том, как, после долгой и утомительной поездки, которую вам придется совершить ради встречи со мной, подумайте, как горько и больно нам будет прощаться перед расставанием в этом мире. Так что пожертвуем, раз так угодно Богу, нашим свиданием и довольствуемся этой отрадной общностью мыслей, воспрепятствовать которой не могут никакие расстояния, ибо в ней – единственный источник моих радостей, и наш Отец Небесный никогда нам в ней не откажет, а люди в этом не властны.

О том, как обстоят дела с моим здоровьем, я ничего не знаю. Но уже по тому, что я пишу это письмо сам, вы догадались, что мои первоначальные сомнения не подтверждаются. А в остальном я слишком плохо знаю строение человеческого тела, чтобы судить, каковы будут последствия моих ран. Я немного окреп, но общее состояние остается прежним, и я переношу его спокойно и терпеливо: Господь поддерживает меня, дает мужество и выдержку; поверьте, он поможет душе моей обрести радость и в малом, и укрепит мой дух. Аминь.

Живите счастливо!

Ваш почтительнейший сын,

Карл Людвиг Занд

Мангейм, 11 августа 1819 г.».

Через месяц он получил от всех своих родственников исполненные нежности ответные послания. Здесь мы приведем только текст письма матери, чтобы дополнить портрет этой «женщины с большим сердцем», как говорил о ней сын, который читатель уже мог для себя составить.

«Милый, несказанно дорогой Карл!

Как приятно мне было увидеть после такого длительного перерыва начертанные родной рукой строки! Никакая поездка не покажется мне слишком утомительной, никакой путь – слишком долгим, чтобы повидаться с тобой, и я отправилась бы с глубочайшей и бесконечной любовью хоть на край земли с одной лишь надеждой посмотреть на тебя.

И вместе с тем мне хорошо известны твоя нежнейшая привязанность ко мне и сыновняя забота, да и мотивы, которые ты приводишь, отмечены такой твердостью и зрелой мужской рассудительностью, что возразить мне нечего и я могу лишь преклонить перед ними голову. Мой нежно любимый Карл, все будет, как ты пожелал и решил. Связь между нами не прервется, и, даже не имея возможности обмениваться словами, мысли наши всегда будем обращать друг к другу. Не тревожься, ничто нас не разлучит; я обнимаю тебя своей душою, и мои материнские помыслы станут тебе защитой.

Молю, чтобы бесконечная любовь, которая поддерживает нас, дает нам силу и ведет всех к лучшей жизни, стала для тебя, мой дорогой Карл, источником мужества и выдержки.

Прощай! И знай, мой сын, что я никогда, что бы ни случилось, не перестану крепко, всем сердцем любить тебя.

Твоя преданная мать, которая будет любить тебя вечно».

И вот что ответил ей Занд:

«Январь 1920-го, с моего острова Патмос[43]

Дорогие мои родители, братья и сестры!

В середине сентября прошлого года я получил от специальной следственной комиссии великого герцога, в чьей гуманности вы уже имели случай убедиться, ваши драгоценные письма, написанные в конце августа и начале сентября, и они волшебным образом меня обрадовали – моя душа словно бы соприкоснулась с вашими, столь дорогими для меня.

Вы, мой нежнейший отец, пишете мне в вашу шестьдесят седьмую годовщину со дня рождения и благословляете меня в порыве самой трогательной отеческой любви.

Вы, любимая моя матушка, в снисходительности своей обещаете любить меня, несмотря ни на что, и я ни на мгновение не усомнился в постоянстве ваших чувств. Я получил оба ваших благословления, и они, учитывая мое нынешнее положение, окажутся для меня благостнее, нежели все то, чем монархи земли, собравшись вместе, могли бы меня одарить. Да, вы щедро питаете меня своей благословенной любовью, и я благодарю вас за это, милые мои родители, с почтительным смирением, которое я, слушаясь своего сердца, всегда считал своим наипервейшим сыновним долгом.

Но чем больше ваша любовь и нежнее письма, тем более мучительной, должен я вам признаться, становится для меня жертва, добровольно нами принесенная, – невозможность всех вас увидеть. Если я и задержался с ответом, мои родные, то только потому, что мне нужно было время, чтобы собраться с силами, которых у меня мало.

И вы, мой милый зять и дорогая моя сестра, тоже заверяете меня в искренности и постоянстве ваших чувств. И все-таки мне кажется, что после ужаса, в который я вас всех поверг, вы пока еще не понимаете, как ко мне следует относиться. Но сердце мое, преисполнившись благодарности за вашу былую доброту, в ней и находит утешение; ведь поступки ваши красноречиво говорят, что, даже если бы вы и не хотели более любить меня, как я вас люблю, вы бы ничего не смогли с собой поделать. То, что сделано вами, сейчас значит для меня больше, нежели любые уверения и самые нежные речи.

Ты, мой добрый брат, согласился бы приехать с нашей любящей матушкой сюда, на берега Рейна, где между нашими душами установилась истинная связь и где мы сроднились еще больше[44]. Но признайся, разве не здесь ты сейчас мыслями и духом? Ибо то, что я прочел в твоем сердечном и нежном послании, стало для меня щедрым источником утешения.

И ты, моя добрейшая невестка, с первой минуты нашей встречи отнеслась ко мне с деликатной нежностью, как и подобает сестре, – и с тех пор совершенно ко мне не переменилась. Я нахожу в тебе ту же ласковость, неизменную сестринскую участливость; целительные утешения твои, продиктованные глубокой и безропотной набожностью, проникли мне в самую душу. Но и тебе, моя милая невестка, я хочу сказать, наравне со всеми: ты слишком щедра ко мне в своем почтении и похвалах, и эти преувеличения будят во мне внутреннего судью, который тут же подставляет мне зеркало совести, в коем отражаются все мои слабости.

Ты, моя милая Юлия, больше всего на свете хотела бы избавить меня от участи, которая меня ждет, и заверяешь, от своего имени и от имени всех, кто мне близок, что, как и каждый из них, ты сочла бы за счастье возможность понести наказание вместо меня. Я узнаю́ в этом всю тебя и ту нежную и трогательную привязанность, в которой мы воспитывались с ранних лет. Не тревожься, милая моя сестренка! Обещаю: с соизволения Господа мне будет легко, намного легче, чем я представлял, исполнить свое предначертание.

Примите же, мои дорогие родственники, мою искреннюю и живейшую благодарность за то, чем вы так порадовали мое сердце.

Теперь, когда я узнал благодаря вашим ободряющим письмам, как некогда это случилось с библейским блудным сыном, что в семье своей я нашел больше доброты и любви по возвращении, нежели при расставании, я хочу со всей возможной осторожностью описать свое физическое и моральное состояние и прошу Господа, чтобы Он подкрепил мои слова Своею силой, дабы мое письмо оказалось для вас столь же отрадно, сколь ваши – для меня. Да поможет Он вам обрести то спокойствие и безмятежность, какие обрел я сам.

Как вы уже знаете, в последние годы, ценою многих усилий над собою, я добился того, что земные блага и печали перестали волновать меня; я жил только ради радостей возвышенных и должен сказать вам, что Творец, этот святой источник всех благ, растроганный, должно быть, моей настойчивостью, наделил меня даром находить их и в полной мере ими наслаждаться. Господь всегда рядом со мной, как и прежде, и я обретаю в Нем – верховном Творце всех вещей, нашем священном Отце – не только утешение и силу, но и верного друга, преисполненного самой святой любви, готового последовать за мной повсюду, где мне могли бы потребоваться Его увещевания. Бесспорно, если бы Он оставил меня или я отвратил бы от Него очи свои, я был бы теперь несчастен и жалок; но Своею милостью Он, наоборот, меня, униженное и слабое создание, делает сильным и укрепляет против всего того, что может на меня обрушиться.

Все, что я почитал святым, все доброе, чего желал как блага, все небесное, к чему стремился, – все это и по сей день таковым для меня остается. И я благодарен за это Господу, ведь насколько велико было бы мое отчаяние, если бы пришлось мне признать, что сердце мое утешалось мимолетными химерами и искало прибежища в ложных идеях. Моя уверенность в убеждениях моих и ценностях и возвышенная любовь к ним, ибо они – ангелы-хранители моего духа, увеличивается с каждой минутой и будет крепнуть, пока я жив, и, я надеюсь, облегчит мне переход из этого мира в вечность. Я провожу мои дни в тишине, экзальтации и христианском смирении, и временами меня посещают видения свыше, которые с детства дарили мне радость узреть Небо на земле и сейчас дают силу вознестись к Господу на пламенных крылах молитвы. Я обуздал недомогание, каким бы жестоким, длительным и болезненным оно ни было, силою своей воли настолько, чтобы у меня появилось время для упорных занятий историей, гуманитарными науками и самыми увлекательными аспектами теологии. И когда самая беспощадная боль принуждает меня отвлечься, с таким же усердием я борюсь со скукой, ибо воспоминания о прошлом, мое нынешнее смирение и вера в будущее достаточно изобильны и сильны во мне и вокруг меня, дабы не дать мне упасть из моего земного рая. Принципы мои таковы, что в ситуации, в которую я попал по собственному решению, я бы ничего не хотел просить для своего комфорта; и тем не менее я так щедро осыпан всевозможными благодеяниями и заботами, и все это делается с такой деликатностью и человеколюбием, за которые я – увы! – не могу отблагодарить всех тех, с кем я сейчас контактирую, что все желания, кои только могли бы зародиться в самом потаенном уголке души моей, исполняются, и с избытком. Телесные страдания мои никогда не были настолько велики, чтобы я не мог их превозмочь, обращая помыслы к небу и говоря себе: “Будь что будет со мной, немощным!”; но и в противном случае я не смог бы сравнить их с муками души, которые мы испытываем, осознавая наши слабости и прегрешения, настолько они глубоки и неутешны.

Как бы то ни было, в последнее время я редко теряю сознание от боли: припухлость и воспаление тканей незначительны и меня с самого начала почти не лихорадило, но, несмотря на это, уже почти десять месяцев я вынужден все время лежать на спине без возможности встать, и из груди моей, там, где сердце, откачали более сорока пинт жидкости. Рана моя по-прежнему открыта, но состояние ее хорошее, и я обязан этим не только заботливому уходу, но и чистой крови, которую я получил от вас, матушка. Как видите, я не лишен ни земного попечения, ни ободрения небесного, так что в мой день рождения у меня были все причины для того, чтобы не проклясть день, в который я увидел свет, а наоборот, после серьезного созерцания этого мира возблагодарить Господа и вас, мои дражайшие родители, за подаренную мне жизнь! Я отпраздновал 18 октября тихой и ревностной покорностью священной воле Господа. На Рождество я постарался снова почувствовать себя ребенком, страстно любящим Всевышнего, и, если будет на то Его воля, новый год, как и предыдущий, принесет телу немощность, но душе, несомненно, чистейшую радость. И это – единственное пожелание, которое я адресую вам, мои дорогие родственники, вам и всем вашим близким, мои дорогие братья и сестры!

У меня нет надежды прожить еще один год и отпраздновать свой двадцать пятый день рождения. Да исполнятся же мои молитвы! Да умерит это описание моей теперешней жизни хоть в какой-то мере вашу тревогу! И пускай это письмо, в которое я вкладываю всю нежность моего сердца, не только покажет вам, что я достоин вашей невыразимой любви, но и послужит залогом того, что она будет длиться вечно.

Недавно я получил ваше драгоценное письмо от 2 декабря, милая моя матушка, а еще комиссия снисходительно позволила мне прочесть послание от моего доброго брата, которое я получил с ним вместе. Вы пишете, что в семье все здоровы, и посылаете мне засахаренные фрукты из нашего сада. Я вам сердечно за это благодарен. Но что радует меня безмерно, это что вы не оставляете меня заботой ни зимою, ни летом: вы с милой Юлией своими руками сорвали эти плоды и приготовили дома, для меня, – может ли быть для души услада большая?

Я искренне радуюсь появлению на свет нашего маленького кузена; передайте его прекрасным родителям и дедушкам с бабушками мои добрые поздравления. И я счастлив, что крещен он будет в дорогом моему сердцу приходе, и я призываю на него все небесные благословения.

Дабы не доставлять излишнее беспокойство следственной комиссии, мы вынуждены будем, я полагаю, отказаться от переписки. Поэтому спешу заверить вас, быть может, в последний раз, в моем глубочайшем сыновнем почтении и братской любви.

Нежно любящий вас,

Карл Людвиг Занд».

И действительно, с этого момента всякая переписка между Карлом и его семьей прекратилась. Он написал им всего лишь раз, когда узнал, что его ждет. Это письмо мы увидим позже.

Как мы могли убедиться, в тюрьме Занд был окружен вниманием и заботой, и это продолжалось до самого последнего момента. Правда и то, что окружающие относились к нему не как к обычному преступнику: многие про себя жалели его, а некоторые и вслух оправдывали. Следственная комиссия, назначенная великим герцогом, затягивала рассмотрение дела, насколько это было возможно, поскольку тяжесть ранений Занда позволяла надеяться, что услуги палача не понадобятся и Господь возьмет исполнение приговора на себя. Однако судьи ошиблись в своих расчетах: мастерство врачей возобладало не только над болезнью, но и над самое смертью. Занд не исцелился, но жизнь теплилась в нем, и вскоре стало ясно, что казни не избежать.

Дело усугублялось и тем, что русский император Александр, удостоивший Коцебу должности своего советника, был осведомлен о причинах убийства и настоятельно требовал, чтобы правосудие свершилось. Следственной комиссии пришлось снова поднять дело. И все-таки оставался еще один предлог, чтобы не торопить события: из Гейдельберга вызвали доктора и приказали ему навестить Занда и составить точный отчет о его состоянии. Поскольку узник не мог встать с кровати, казнить его при таких обстоятельствах было невозможно, и члены комиссии надеялись, что доктор, подтвердив, что больной не может двигаться, тем самым даст им новую отсрочку.

Упомянутый выше доктор прибыл из Гейдельберга в Мангейм под предлогом, что хочет осмотреть Занда из чисто медицинского интереса. Он спросил у заключенного, не чувствует ли он себя хоть немного лучше и не может ли попытаться встать. Занд внимательно посмотрел на него и улыбнулся.

– Я вас прекрасно понял, герр доктор, – сказал он. – Комиссия желает знать, хватит ли у меня сил подняться на эшафот. Понятия не имею, но мы сейчас проведем маленький эксперимент.

С этими словами он встал и, призвав на помощь все свое несравненное мужество, сделал то, чего не мог сделать последние четырнадцать месяцев, – дважды обошел комнату и сел на кровать.

– Как видите, сил у меня хватает, – сказал он доктору. – Так зачем же судьям моим терять драгоценное время? С рассмотрением моего дела можно покончить. Пускай вынесут приговор, ведь ничто не препятствует более его осуществлению.

Доктор подал отчет, и больше ничего нельзя было поделать: Россия становилась все настойчивее в своих требованиях и 5 мая 1820 года верховный суд вынес приговор, утвержденный 12 мая его королевским высочеством герцогом Баденским:

«На основании материалов расследования и проведенных окружным судом дознаний, представленной защиты, заключений мангеймского суда и последующих консультаций суд признает обвиняемого Карла Занда из Вундизеля виновным в убийстве (в чем он не преминул сознаться) г-на Коцебу, советника российского императора, и в качестве справедливого наказания, а также дабы преподать всем прочим устрашающий пример, приговаривает его к смертной казни через обезглавливание.

Все судебные издержки, включая расходы на публичную казнь, ввиду отсутствия у осужденного средств возлагаются на органы правосудия».

Как видим, судьи вынесли Карлу смертный приговор, чего, впрочем, вряд ли удалось бы избежать, но по форме и сути своей он оказался настолько мягок, насколько это только возможно, ведь расходы на длительный и дорогостоящий судебный процесс могли бы разорить и без того небогатое семейство Зандов.

Однако прошло еще пять дней, прежде чем было принято окончательное решение. Это случилось 17 мая.

Когда Занду сказали, что у его двери стоят два советника юстиции, он догадался: они явились, чтобы огласить приговор. Он попросил дать ему минутку, потому что хочет подняться – это была вторая его попытка за четырнадцать месяцев, считая тот случай, который мы недавно описывали. И все-таки сил услышать, что ему суждено, на ногах у него не хватило: он настолько ослаб, что, поприветствовав эту ниспосланную смертью делегацию, попросил позволения сесть и заверил гостей, что причиной тому не малодушие, но телесная слабость.

– Добро пожаловать, господа, – продолжал он. – В последний год страдания мои настолько велики, что вы для меня – истинные ангелы-спасители.

Он выслушал приговор без всякого волнения и с мягкой улыбкой на устах. Когда же чтение было окончено, сказал:

– Господа, лучшей судьбы я для себя не желал, и когда больше года тому назад я задержался ненадолго на взгорке в окрестностях Мангейма, я увидел место, где будет моя могила. Так что мой долг – поблагодарить Господа и людей за то, что продлили мое существование до сегодняшнего дня.

Судейские удалились. Занд встал, чтобы почтить их уход, как сделал это, когда они впервые переступили порог его комнаты. И снова сел в раздумье на стул, подле которого стоял директор тюрьмы господин Г. Несколько мгновений – и по щекам осужденного скатилось по слезинке. И, обернувшись к господину Г., который был ему очень симпатичен, Занд сказал:

– Хочется верить, что мои родные предпочли бы, чтобы я умер таким жестоким образом, нежели от длительной и постыдной болезни. Сам я ничуть не страшусь, что скоро пробьет мой час и смерть моя обрадует тех, кто меня ненавидит и кого я, исходя из своих убеждений, должен ненавидеть сам.

Своей семье он написал следующее письмо:

«Мангейм, 17 число весеннего месяца 1820 года.

Милые мои родители, братья и сестры!

Вы, должно быть, уже получили через посредство следственной комиссии мои последние письма. Я ответил на ваши и, как мог, постарался вас утешить, описав состояние, в коем пребывает моя душа, и пренебрежение, с каким я с некоторых пор смотрю на все бренное и земное, тем более что так и надобно поступать, когда на другой чаше весов – исполнение замысла и интеллектуальная свобода, которая только и может питать человеческую душу; одним словом, я пытался вас утешить, заверив в том, что остаюсь верен принципам и убеждениям, о которых говорил раньше, и в этом отношении ничего не изменилось. Но все эти предосторожности с моей стороны были излишни, я уверен в этом, потому что никогда, пока я жив, вы бы не потребовали от меня ничего иного, кроме как чтобы Господь был у меня перед глазами и в сердце. И вы видели, что, под вашим руководством, эта заповедь вошла мне в душу и стала в обоих мирах, земном и горнем, моим единственным устремлением и счастьем. Я свято верю, что так же, как Он был всегда во мне и рядом со мною, Господь не оставит вас в момент, когда это послание уведомит вас о том, что приговор мой уже подписан. Я умираю с легким сердцем, и Всевышний даст мне силу, дабы я умер достойно.

Сейчас, когда я пишу эти строки, ничто в мире меня не беспокоит, и я надеюсь, что и ваша жизнь будет течь спокойно и мирно до тех самых пор, пока души наши не повстречаются, преисполнившись новой силы, чтобы разделить вечное счастье во взаимной любви.

Сколько я себя знаю, я именно так и жил – в безмятежности и мужественной, неутомимой любви к свободе, и желания мои были возвышенны. Таким я и умру.

Да пребудет Господь с вами и со мной.

Ваш сын, брат и друг,

Карл Людвиг Занд».

С этого момента ничто не могло поколебать его умиротворения. Днем он разговаривал охотнее и веселее, чем обычно, спокойно спал, просыпался не раньше половины восьмого и говорил, что чувствует себя лучше, за что и благодарил Господа.

Приговор был оглашен, и вскоре все узнали, что казнь состоится 20 мая, то есть через три полных дня после того, как заключенному объявили о признании его виновным.

С позволения Занда к нему стали пускать людей, желавших с ним поговорить, – разумеется, тех, кого он сам захочет видеть. Из числа этих посетителей трое задержались в камере дольше всех прочих, и об этих встречах мы расскажем подробнее.

Один оказался майором из Бадена, командиром того самого патруля, который задержал или, вернее, подхватил умирающего Занда и доставил в госпиталь. Он спросил, узнаёт ли его Карл. У того же на момент, когда он нанес себе второй удар, мысли настолько перепутались, что лицо майора он если и видел, то мгновение, но зато сумел в подробностях вспомнить одежду, что была на нем год и два месяца тому назад, тем более что это была парадная форма. Когда же заговорили о том, что Занду предстоит умереть таким молодым, майор пожалел его, на что собеседник ответил с улыбкой:

– Между нами всего одна разница, господин майор: я умру за свои убеждения, а вот вы – за чужие.

Следом за военным явился молодой студент из Йены, они с Зандом познакомились в университете. Юноша в это время пребывал в Бадене и захотел навестить Карла. Встреча получилась очень трогательной, и гость пролил немало слез. Но Занд утешил его с обычной своей безмятежностью и спокойствием.

Позже рабочий попросил допустить его к Занду, с которым, по его словам, они вместе учились в школе в Вундизеле. И хотя имя его ничего Занду не сказало, он все же попросил его впустить. Оказалось, это – один из тех мальчишек, которые под предводительством Карла защищали башню на горе Катариненберг. Занд, конечно же, сразу его вспомнил. В разговоре он с особой нежностью вспоминал родные края и любимые горы, а потом передал привет своей семье и просьбу к матушке, отцу, братьям и сестрам не печалиться о нем, ибо посланник, который принесет им эту его последнюю весточку, подтвердит, что смерти он ждет в самом спокойном и приподнятом расположении духа.

Вслед за рабочим встречи попросил один из гостей Коцебу, который в тот день видел Занда на лестнице. Он спросил, признает ли он, что совершил преступление, и раскаивается ли. Занд ответил ему:

– Я целый год размышлял перед тем, как совершить задуманное, и думаю об этом последние четырнадцать месяцев. Так вот, мнение мое нисколько не переменилось: я сделал то, что должен был сделать.

Когда этот последний посетитель удалился, Занд попросил позвать к нему господина Г., директора тюрьмы, и сказал ему, что хотел бы перед казнью поговорить с палачом, дабы выяснить у него, как ему держаться и что делать, чтобы облегчить его труды. Господин Г. попытался возразить, но Занд настоял со своей обычной мягкостью, и в конце концов директор тюрьмы пообещал, что пошлет за палачом, как только тот прибудет из Гейдельберга, где проживает.

Остаток дня прошел в новых посещениях и беседах философского плана, в ходе которых Занд излагал собственные социальные и религиозные теории, и речи его отличались даже большей ясностью и возвышенностью мысли, чем обычно. Директор тюрьмы, от которого мне все это и стало известно, сказал, что всю жизнь будет жалеть, что не догадался пригласить стенографиста, чтобы зафиксировать на бумаге этот монолог, сравнимый с платоновским «Федоном»[45].

Наступила ночь. Несколько часов Занд что-то писал. Кто-то высказал предположение, что это была поэма, но только он, по всей видимости, сжег написанное, потому что от него не осталось и следа. В одиннадцать он лег и проспал до шести утра. На следующий день он снова подвергся перевязке, по-прежнему чрезвычайно болезненной, кою и вытерпел с поразительной стойкостью, и даже не лишился чувств, как это иногда случалось, и ни разу не застонал. Он не врал: перед лицом смерти Господь милостью Своею укрепил его силы.

Когда с перевязкой было покончено, Занд, как обычно, прилег, а господин Г. устроился у изножья кровати, когда дверь отворилась. Вошел мужчина и поздоровался с господином Г. и Зандом. Директор поспешно встал и голосом, дрожащим от волнения, которое ему не удалось скрыть, проговорил:

– Господин, который только что вас поприветствовал, – это герр Видеман из Гейдельберга. Вы желали с ним поговорить.

Лицо Занда моментально осветилось какой-то странной радостью, и, приподнявшись на постели, он сказал:

– Добро пожаловать, сударь!

Он предложил посетителю присесть рядом с кроватью, взял его за руку и стал благодарить за оказанную ему любезность, причем с такой искренностью и таким ласковым голосом, что растроганный господин Видеман не нашелся с ответом. Занд попросил его поговорить с ним немного и ответить на его вопросы, прибавив ободряющим тоном:

– Ни о чем не тревожьтесь, сударь, я вас не подведу. Я не шелохнусь, даже если вам потребуется ударить дважды или трижды, чтобы голова отделилась от тела, – я слышал, так бывает. Пускай вас это совершенно не заботит.

Вслед за этим Карл, опираясь на господина Г., встал, чтобы проделать при участии палача эту странную и жуткую репетицию драмы, в которой на следующий день ему предстояло сыграть главную роль. Господин Видеман усадил его на стул, объяснил, как принять требуемую позу, и они обсудили все детали экзекуции. Занд, узнав все, что желал, попросил палача не спешить, чтобы все было сделано так, как нужно, а потом заранее поблагодарил его, добавив, что впоследствии будет лишен этой возможности. После этого осужденный снова лег, и палач вышел из его комнаты более бледным и шатающимся, чем он сам. Все эти подробности мне поведал господин Г., потому что беседа с Зандом повергла герра Видемана в такое волнение, что сам он впоследствии ничего не мог вспомнить.

Следом за господином Видеманом явилась тройка священников, с которыми Занд говорил на религиозные темы. Один оставался с ним в течение шести часов и при прощании сказал, что ему поручено взять с Занда слово, что тот не станет говорить с народом перед казнью. Занд дал обещание и добавил:

– Даже если бы я и захотел, то не смог бы. Голос мой так ослаб, что народ меня бы не услышал.

В это время на лугу, по левую сторону от дороги на Гейдельберг, возводили эшафот – платформу высотой в 5–6 футов и по 10 футов в длину и в ширину. Толпа, с большой долей вероятности, должна была собраться огромная: участь Занда волновала многих, к тому же близилась Троица. Опасаясь студенческих волнений и предосторожности ради, власти утроили тюремную охрану, а также вызвали из Карлсруэ в Мангейм генерала Нойштайна с двенадцатью сотнями пехотинцев, тремястами пятьюдесятью кавалеристами и артиллерийской ротой, прихватившей с собою и орудия.

Девятнадцатого мая, во второй половине дня, в город, как и ожидалось, приехало большое количество студентов, которые и расселились по окрестным деревням. Было решено перенести казнь с одиннадцати часов утра завтрашнего дня на пять. Однако этого нельзя было сделать, не получив согласия Занда: по правилам осужденного могли казнить только через три полных дня после прочтения ему приговора. И поскольку Занда ознакомили с его участью только в десять тридцать утра, он имел полное право прожить до одиннадцати.

Часы еще не пробили четыре утра, когда в комнату осужденного вошли люди. Занд так крепко спал, что пришлось его разбудить. Он открыл глаза, как обычно, с улыбкой, хоть и догадывался, что их привело.

– Неужели я так крепко спал и уже одиннадцать утра? – спросил он.

Последовал ответ, что нет, но его просят дать свое позволение переменить время казни, ускорив ее; власти опасаются столкновения между студентами и армией, и, поскольку численность солдат велика и они вооружены, это может закончиться для его друзей большой бедой. Занд ответил, что готов идти хоть сейчас, вот только ему хотелось бы, по старинной традиции воинов, отправлявшихся в бой, принять в последний раз ванну. Словесного согласия было недостаточно, поэтому ему принесли перо и бумагу и твердой рукою и ничуть не изменившимся почерком он начертал:

«Я благодарю власти Мангейма за то, что они предвосхитили мои насущнейшие желания и на шесть часов ускорили мою казнь.

Sit nomen Domini benedictum [46].

В тюремной комнате,

20 мая, утром, в день моего освобождения.

Карл Людвиг Занд».

Как только Занд передал бумагу судейскому секретарю, к нему подошел доктор, чтобы, по обыкновению, перевязать его рану. Занд посмотрел на него и улыбнулся.

– Стоит ли? – спросил он.

– Вы будете чувствовать себя увереннее, – отвечал доктор.

– Что ж, тогда приступайте, – сказал Занд.

Принесли ванну. Занд лег в воду и попросил аккуратно причесать свои длинные и красивые кудри. Когда с туалетом было покончено, он надел редингот, сшитый по немецкой моде, – короткий, с выпущенным поверх воротом рубашки, – и обтягивающие белые панталоны, которые и заправил в сапоги. После этого он сел на кровать и некоторое время шепотом молился вместе со священниками. В заключение он процитировал две строчки из Кёрнера:

Со всем земным покончено,

И передо мной открывается жизнь небесная.

Он простился с доктором и священнослужителями, говоря:

– Голос мой взволнован не от малодушия, но от благодарности.

Когда святые отцы предложили сопроводить его к эшафоту, он отвечал так:

– В этом нет нужды. Я готов ко всему, благодарение Господу и моей совести. К тому же я ведь и сам без пяти минут священник!

И когда один из них спросил, не уходит ли он из жизни, испытывая ненависть, Занд сказал:

– Боже мой, а разве я когда-нибудь ненавидел?

С улицы донесся нарастающий шум, и Занд повторил, что он готов и просит располагать собой, как господам судейским будет угодно. В этот момент вошел палач с двумя подручными. На нем был длинный черный сюртук, под которым он прятал свой меч. Занд приветливо протянул ему руку. Однако господин Видеман не решался приблизиться: он смутился и попытался скрыть меч от взгляда Занда.

– Подойдите же, – сказал ему осужденный. – И покажите мне свое орудие. Я никогда его не видел, и мне любопытно посмотреть, как оно выглядит.

Герр Видеман, бледный и дрожащий, протянул ему меч. Занд внимательно осмотрел его, провел пальцем по режущей кромке.

– Что ж, лезвие острое, – заметил он. – Если рука ваша не дрогнет, все будет хорошо.

И он посмотрел на плачущего господина Г.

– Вы окажете мне любезность и проводите меня до эшафота, не правда ли?

Господин Г. кивнул в знак согласия, поскольку ответить не мог. Занд взял его за руку и проговорил уже в третий раз:

– Господа, чего же мы ждем? Я готов.

Когда они вышли во двор, Занд обнаружил, что заключенные прильнули к окнам и плачут. И хотя он никогда их прежде не видел, они были для него как добрые товарищи: каждый раз, проходя мимо двери, за которой, как все знали, лежит убивший Коцебу студент, они приподнимали свои цепи, чтобы его не побеспокоить.

Все население Мангейма вышло на улицы, по которым должны были провезти осужденного. Тут же были расставлены и многочисленные патрули. В тот день, когда был зачитан приговор, судейские по всему городу искали коляску, чтобы доставить Занда к месту казни, но никто, даже каретники, не захотел ни сдать ничего внаем, ни продать. Пришлось приобрести экипаж в Гейдельберге, не говоря о том, для чего он потребовался.

Коляска эта ждала Занда во дворе, и он сел в нее вместе с господином Г.

– Сударь, – шепнул он на ухо своему спутнику, – если вдруг вы увидите, что я побледнел, произнесите вслух мою фамилию – только лишь фамилию, слышите? Этого хватит.

Экипаж с Зандом выехал из тюремных ворот на улицу. Толпа в один голос закричала: «Прощай, Занд! Прощай!» Множество людей теснилось на мостовых, смотрело сверху, из окон. Ему стали бросать цветы, и несколько букетов даже упало в коляску. Это зрелище и приветственные крики заставили Занда, до того сохранявшего поразительное хладнокровие, ощутить, как на глаза вопреки его желанию накатывают слезы. Отвечая жестами на доносившиеся со всех сторон приветствия, он проговорил едва слышно:

– Господи, умоляю, дай мне отвагу!

Первая волна народного волнения улеглась, и кортеж тронулся в путь в полнейшей тишине. Время от времени кто-нибудь выкрикивал: «Прощай, Занд!» – и над толпой взвивался платочек, указывая осужденному, откуда именно донесся возглас. По обе стороны от коляски шли двое тюремщиков с черной креповой повязкой на рукаве, а позади ехал второй экипаж с представителями городской управы.

Было очень холодно. Всю ночь шел дождь, и мрачное, затянутое тучами небо, казалось, разделяло всеобщую печаль. Занд был слишком слаб, чтобы сидеть, поэтому привалился к плечу сопровождавшего его господина Г. Спокойное и умиротворенное, хоть и несколько изможденное страданиями лицо его с открытым и чистым лбом и привлекательными, пусть и не в классическом понимании, чертами выглядело постаревшим, как если бы терзания его продолжались не четырнадцать месяцев, а много лет. Наконец кортеж прибыл на место казни, окруженное кавалеристским батальоном. Занд оторвал взгляд от неба и увидел эшафот.

Снова ласково улыбнулся и, выходя из экипажа, сказал:

– Что ж, до сих пор Господь давал мне силы.

Директор тюрьмы и те из сопровождающих, кто оказался поближе, поддержали его, помогая взойти по ступеням. За то короткое время, пока длилось это восхождение, Занд согнулся от боли, но, оказавшись наверху, выпрямился со словами:

– Так вот где мне предстоит умереть!

И, прежде чем подойти к стулу, на который ему полагалось сесть для проведения казни, он повернулся и посмотрел на Мангейм, а потом пробежал взглядом по окружавшей его толпе. В этот миг сквозь тучи пробился солнечный луч. Занд поприветствовал его улыбкой и сел, куда было велено.

По правилам осужденному предстояло во второй раз прослушать приговор, и у него спросили, чувствует ли он себя достаточно сильным, чтобы проделать это стоя. Занд отвечал, что попробует и вся надежда на то, что, если не хватит сил телесных, сила духа ему не изменит. Он тотчас же встал с рокового сиденья и попросил господина Г. побыть с ним рядом, чтобы он мог опереться на него, если начнет падать. Эта предосторожность оказалась излишней: Занд не пошатнулся ни разу.

Когда приговор был оглашен, он сел на стул и громко произнес:

– Умирая, вверяю себя Господу…

Но тут господин Г. прервал его:

– Занд, что вы обещали?

– Вы правы, – отвечал тот. – Я позабыл.

Больше толпа не услышала от него ни слова, но, торжественно вскинув правую руку, он произнес вполголоса так, чтобы слышать его могли только те, кто находился в непосредственной близости:

– Господь мне свидетель, я умираю за свободу Германии!

И, по примеру Конрадина[47], он перебросил в толпу, через головы солдат, его окружавших, скрученный носовой платок.

Палач приблизился, чтобы обрезать ему волосы. Поначалу Занд этому воспротивился.

– Это для вашей матушки, – сказал ему господин Видеман.

– Слово чести? – спросил Занд.

– Слово чести.

– В таком случае стригите, – сказал Занд, подставляя голову палачу.

Тот состриг всего несколько прядей, из тех, что спадали на спину, а остальные стянул лентой на макушке. Затем палач сложил ему руки на груди. Но из-за раны такая поза была для Занда болезненна, и он невольно опустил голову. Тогда ему велели положить руки на бедра и в таком положении привязали их веревками. Когда же пришел черед завязать осужденному глаза, Занд попросил господина Видемана так наложить повязку, чтобы он мог до последнего мгновения видеть свет. Желание его было исполнено.

Глубокая, смертная тишина повисла над эшафотом и толпой. Палач извлек свой меч, подобно молнии полыхнувший алым, и нанес удар. Тотчас жуткий крик вырвался из двадцати тысяч грудей разом: голова не упала – склонившись к груди, она еще держалась на шее. Палач ударил снова, и на этот раз отрубил голову и часть руки.

В ту же секунду, как ни противились солдаты, цепь была прорвана. Мужчины и женщины устремились к эшафоту и носовыми платками собрали кровь до последней капли; стул, на котором сидел Занд, разбили и унесли по кусочкам, а те, кому ничего не досталось, стали отрезать запятнанные кровью кусочки эшафота.

Голову и тело поместили в задрапированный черной тканью гроб и под охраной большого отряда военных доставили обратно в тюрьму. В полночь останки Занда в полнейшей тишине, без факелов и фонарей, вывезли на протестантское кладбище, где год и два месяца тому назад был похоронен Коцебу. Едва ли не украдкой вырыли могилу, опустили туда гроб, после чего тех, кто участвовал в погребении, заставили поклясться на Евангелии, что они никому не откроют места, где похоронен Занд, пока их не освободят от этой клятвы. После этого на могилу уложили заблаговременно и аккуратно снятый пласт дерна, чтобы никто не увидел свежевскопанной земли, и ночные могильщики удалились, оставив охрану у кладбищенских ворот.

По сей день они лежат в двадцати шагах друг от друга, Занд и Коцебу. Коцебу – напротив ворот, на самом почетном мечте, и на надгробии его выгравированы такие строки:

МИР БЕЗЖАЛОСТНО ПРЕСЛЕДОВАЛ ЕГО,

СВОЮ СКОРБНУЮ ДОЛЮ ПОЛУЧИЛА КЛЕВЕТА.

ЛИШЬ В ОБЪЯТИЯХ ЖЕНЫ ОБРЕЛ ОН СЧАСТЬЕ

И ОТДОХНОВЕНИЕ – В ЛОНЕ СМЕРТИ.

ЗАВИСТЬ НЕИЗМЕННО УСТИЛАЛА ПУТЬ ЕГО ШИПАМИ,

ЛЮБОВЬ – УКРАШАЛА РОЗАМИ:

ДА ПРОСТЯТ ЕМУ НЕБЕСА,

КАК ОН ПРОСТИЛ ЗЕМЛЮ.

В отличие от этого помпезного, высокого монумента, как мы уже говорили, разместившегося на самом видном месте кладбища, место захоронения Занда нужно искать в левом дальнем углу, если смотреть от ворот. И только дикая слива, с которой всякий прохожий походя срывает пару листков, растет на этой могиле, лишенной всяких пометок.

Луг, на котором казнили Занда, до сих пор в народе зовется Sands Himmelfartsweise, что означает: «Луг, на котором Занд вознесся на небо».

* * *

В конце сентября 1838 года мы были в Мангейме, где я остановился на три дня, чтобы собрать все, какие только можно, сведения о жизни и смерти Карла Людвига Занда. Но и по прошествии этих дней, сколь старательно я ни искал, материала у меня все еще было недостаточно – то ли я обращался не к тем людям, то ли, будучи иностранцем, вызвал у них недоверие. Словом, уезжал я из Мангейма разочарованным. Посетив маленькое протестантское кладбище, где похоронены в двадцати шагах друг от друга Занд и Коцебу, я приказал своему вознице поворачивать на Гейдельберг. Не успели мы отъехать, как возница, которому была известна цель моих изысканий, по собственному почину остановил экипаж и спросил, не желаю ли я увидеть место, где Занда казнили. Он указал на холмик посреди луга, рядом с ручьем. Я охотно согласился и, оставив экипаж на дороге, подошел к указанному месту. Узнать его можно было по рассеянным тут же, на земле, веткам кипариса и цветам бессмертника и незабудок.

Разумеется, это зрелище только подстегнуло мой исследовательский интерес. Меня все больше огорчала перспектива уехать, почти ничего не узнав. И тут я приметил господина лет сорока пяти или пятидесяти, прогуливавшегося на некотором удалении от того места, где стоял я сам. Он, должно быть, угадал причину моего приезда и посматривал на меня с любопытством. Решив предпринять последнюю попытку, я направился к нему.

– Бог мой, сударь, я иностранец и путешествую по Германии, собирая ее богатейшие поэтические традиции, – сказал я ему. – Судя по вашему взгляду, вы знаете, что привело меня сюда. Быть может, вы сможете мне что-нибудь рассказать о жизни и смерти Занда?

– А с какой целью, сударь? – спросил у меня этот неожиданный собеседник на ломаном французском.

– С самой что ни на есть немецкой, уверяю вас, сударь, – ответил я. – Судя по тому немногому, что мне удалось узнать, Занд представляется мне одним из тех исторических персонажей, которым саван, запятнанный кровью, придает еще большее величие и поэтичность. Во Франции о нем не знают, и мне бы не хотелось, чтобы кто-то поставил его на одну доску с каким-нибудь Фиески[48] или Менье[49]. Моя цель – насколько возможно, просветить умы моих современников на сей счет.

– Я помог бы вам в ваших трудах с огромным удовольствием, сударь, но, как вы заметили, я почти не говорю по-французски. Вы совсем не знаете немецкого, так что изъясняться нам было бы очень сложно.

– Об этом не тревожьтесь, – ответил я. – В экипаже меня ждет переводчик, вернее, переводчица, которой, надеюсь, вы останетесь очень довольны. Она говорит по-немецки, как Гете, и, готов поспорить, завязав с ней беседу, вы расскажете все.

– Если так, идемте, – сказал мой собеседник. – Буду очень рад оказаться вам полезным.

Мы подошли к экипажу, дожидавшемуся нас на дороге, и я представил своего нового добровольного помощника своей спутнице. Обменявшись формулами учтивости, они вступили в диалог на чистейшем саксонском диалекте.

Пусть я не понимал ни слова, но быстрота, с которой сыпались вопросы, и обстоятельность ответов позволяли судить, насколько увлекательна эта беседа для обоих. Наконец, по прошествии получаса, я захотел узнать, как продвигается дело.

– И что же?

– А вот что, – отвечала моя переводчица. – Ты – счастливчик. Этот господин – именно тот, кто тебе нужен.

– Мсье был знаком с Зандом?

– Мсье – директор тюрьмы, в которой Занда содержали, господин Г.

– Неужели?

– Все девять месяцев, то есть с того момента, как узника привезли из больницы, мсье виделся с ним ежедневно.

– Это просто чудо!

– Но и это еще не все: мсье был в экипаже, в котором Занда везли на казнь; мсье вместе с ним поднялся на эшафот; в Мангейме существует один-единственный портрет Занда – и он хранится у господина Г.

Я с жадностью ловил каждое ее слово: алхимик мысли, я открыл свой тигель и обнаружил в нем золото.

– Спроси еще, – спохватился я, – позволит ли мсье записать все то, что он пожелает мне сообщить.

Моя переводчица исполнила просьбу. Господин Г. посмотрел на меня.

– Я согласен, – сказал он.

Он сел к нам в экипаж, и, вместо того чтобы отправиться в Гейдельберг, мы вернулись в Мангейм и остановились у здания тюрьмы.

Господин Г. целиком и полностью оправдал мои надежды. С самой искренней любезностью и величайшим терпением он вспоминал детали каждого события и обстоятельства и отвечал на мои вопросы с дотошностью профессионального чичероне. Когда же, наконец, о Занде было все сказано, я поинтересовался, каким образом в то время проходили казни.

– Пожалуй, я дам вам рекомендательное письмо к одному господину в Гейдельберге, – сказал он. – От него вы получите все интересующие вас сведения.

Я с признательностью принял письмо и, тысячу раз его поблагодарив, попрощался с господином Г. Письмо было надписано следующим образом: «Господину доктору Видеману, Хаупт-штрассе, 111, Гейдельберг».

Я снова обратился к господину Г.

– Неужели это родственник палача, казнившего Занда? – спросил я.

– Его сын. Он был рядом с отцом, когда голова узника упала с плеч.

– И кто же он по роду занятий?

– Палач, как и его отец. Он унаследовал эту должность.

– И вы называете его доктором?

– Конечно. У нас палач имеет это звание.

– Но какой же науки он доктор?

– Доктор хирургии.

– Поразительно, – сказал я. – У нас все наоборот: мы своих хирургов величаем палачами.

– Вам предстоит знакомство с приятнейшим молодым человеком, – продолжал господин Г. – В ту пору он был еще очень молод, и тем не менее событие это глубоко врезалось в его память. Полагаю, несчастный отец его с большею охотой отрубил бы себе правую руку, нежели казнил бы Занда. Он просил, чтобы нашли другого палача, но получил отказ. Пришлось исполнить то, что ему было приказано, и он сделал все наилучшим образом.

Я поблагодарил господина Г., преисполнившись решимости непременно воспользоваться его рекомендацией, и мы отправились в Гейдельберг. В одиннадцать вечера мы были на месте.

На следующий день первый мой визит был к доктору Видеману.

Не без некоторого волнения, отражение которого я видел на лицах своих спутников, мы позвонили в дверь последнего судьи, как именуют немцы своих палачей. Нас впустила пожилая женщина. Она сказала, что господин Видеман заканчивает свой туалет и просит нас подождать. Нас провели в маленький и симпатичный рабочий кабинет, располагавшийся у самой лестницы, слева по коридору. Там было полно всякого рода занятных вещиц – звездчатых кораллов, раковин, чучел птиц и засушенных растений. Присутствие тут же двустволки, пороховницы и ягдташа наводило на мысль, что господин Видеман – охотник.

Вскоре послышались шаги, и дверь отворилась.

Господин Видеман оказался красавцем лет тридцати – тридцати двух. Мужественное и властное лицо его обрамлено было черными бакенбардами. Он был одет в утренний костюм – несколько провинциальный, но при этом не лишенный элегантности.

Наш визит, похоже, не просто поставил его в неловкое положение; он был ему неприятен. И его легко было понять, ведь он решил, что нами движет праздное любопытство. Я поспешно передал ему записку от господина Г. и объяснил цель своего визита. Отношение его тут же переменилось, и вскоре доктор Видеман был с нами столь же любезен и предупредителен, как и человек, который нас к нему прислал.

Он рассказал нам все, что помнил. Личность Занда и на него произвела огромное впечатление. Помимо прочего, он поведал, что его отец, рискуя навлечь на себя недовольство начальства, попросил позволения за свой счет заказать другой эшафот, чтобы больше ни один преступник не был казнен на алтаре, где умер мученик. Просьба его была исполнена. Из остатков старого эшафота господин Видеман заказал двери и окна для маленького сельского домика, окруженного виноградниками, и за три-четыре года дом этот стал местом паломничества. Но мало-помалу толпа пилигримов поредела. Многие из тех, кто в свое время платочком стирал с эшафота кровь, поступили на государственную службу и получают жалованье из казны, и только приезжие время от времени просят показать им эту необычную реликвию.

Господин Видеман дал нам проводника, потому что после услышанного мне захотелось увидеть все это своими глазами.

Дом находится в полумиле от Гейдельберга, по левую сторону дороги на Карлсруэ, на полпути к горе. Думается, другого такого памятника нет в целом свете.

Эта последняя история лучше, чем все, что мы еще могли бы рассказать, дает нашему читателю представление о человеке, оставившем по себе такую память в сердцах своего тюремщика и палача.

Примечания

1

Т. е. жительница города Катания, что на Сицилии. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Здесь в значении «старшая придворная дама испанской или португальской королевы».

3

Имеется в виду Мессинский маяк. Поскольку с 1284 по 1816 год Сицилия фактически была разделена на два государства, в Средние века они назывались «Сицилия до маяка» (Неаполитанское королевство) и «Сицилия за маяком», где правили арагонцы.

4

Речь идет о будущем короле Франции Карле V Мудром, старшем сыне Иоанна II Доброго и внуке Филиппа VI.

5

Мужской головной убор в форме усечённого конуса с небольшими полями.

6

Восстание, вспыхнувшее на Сицилии 29 марта 1282 года против власти Анжуйской ветви дома Капетингов, завершившееся истреблением и изгнанием французов со всей территории острова.

7

Наименование года при летосчислении по 15-летним циклам в христианских странах в Средние века.

8

Возможно, намек на черные флаги, вывешиваемые в Средние века на самых высоких церквях городов, в которых свирепствовала бубонная чума, называемая еще «черной смертью».

9

Упор копья – элемент латных доспехов, имевший вид крючка либо скобы. Прикреплялся на кирасу, чаще рядом с правой подмышкой. Изготавливался поворотным и облегчал использование копья в бою и при передвижении.

10

E però che per assoluta verità del fatto non poteano scusare la regina e levera il volgo dalla dubblosa fama, proposero che se alcuno sospetto di non perfetto amore si potesse proporre o provare, che ciò non era venuta per corrotta volutà della regina, ma per forza di malie ovvero fatture che gli erano state fatte, alle quali la sua natura fragile, femminile, non avea saputo nè potuto riparare. Matteo Villani, lib. II, chap. 24. (Примеч. авт.)

11

Золотая роза, усыпанная бриллиантами, жалуется понтификом в знак особого отличия, обыкновенно – лицу владетельного дома. Обычай учрежден Папой Львом IX.

12

Судя по генеалогии рода сеньоров Бо и историческим свидетельствам, это был не Рено, а Гуго I де Бо, граф дʼАвеллино.

13

«Счастливая Кампания» (итал.). Кампания – административная область на юге Италии, с XI ст. входила в состав Сицилийского королевства.

14

Исторический фактаж и детали этой истории были автором изучены самым тщательнейшим образом. В качестве документальных источников использованы различные издания таких авторов, как Джаноне, Суммонте, Виллани, Райнальдо, Пальмиери, Коленуччио, Спондано, Гатаро, и, в особенности, свидетельства неаполитанского хроникера Доменико Гравины. (Примеч. авт.)

15

Молитесь! (итал.)

16

Второй и четвертый мужья – один и тот же исторический персонаж.

17

Паоло Гловио. Жизнь Льва Х. Книга II, с. 82. – Жизнь кардинала Помпео Колонна, с. 358. – Стендаль. Прогулки по Риму. (Примеч. авт.)

18

«Это же древние идолы!» (лат.)

19

Итальянская разменная монета, бывшая в ходу с XV до XIX века.

20

Эти и другие, еще более поразительные подробности вы найдете в книге «Трагическая кончина Джакомо и Беатриче Ченчи» аббата Анжело Майо, а также в «Анналах Рима» Лодовико Муратори. Последний с уверенностью свидетельствует о кровосмесительной связи отца и дочери, в то время как другие, более стыдливые историки упоминают об этом лишь намеками. Вот отрывок из оригинального текста: «Restò Beatrice la minore in casa, e fatta grande e bella, soggiacque alle disordinate voglie de chi l’avea procreata, giacchi fece egli credere non peccaminoso un atto di tanta iniquità: non si vergognava il perverso uomo d’abusarsi della filia sugli occhi della stessa sua moglie, matrigna di lei. Dacche la fanciulla avertita della brutalità del padre, commenciò à ripugnare, si passò ad exigere colle battiture, ciò che con gli inganni sulle prime era ottenato». (Примеч. авт.)

21

«Voi adunque, o uomini, che fate li bravi et furibondi, non avete corraggio di amazzare uno chi dorme; ben pero ardireste amazzarlo quando vegliasse; ed in questo modo si pigliano li danari! orsù giacchè è codardia la vostro, lo stessa ucciderò il padre, ma voi non camperete molto!» (Примеч. авт.)

22

Просперо Фариначчи «Supliciis» («Речи»). (Примеч. авт.)

23

Французские разбойники времен первой революции, которые жгли ноги своим жертвам.

24

«Poi gli fece venire la matregna, ed i fratelli mentre stava legata alla corda: Perciò il signore Giacomo giunto insieme con la matrigna innanzi alla sorella gli disse: «Bisogna ridursi a far penitenza per salvarsi l’anima, e sopportare di buon cuore la morte della giustizia, e non lasciarsi ostinatamente straziare». A questo rispose la giovane: «Dunque volete morire? ma in questo fate un errore; ma perchè volete così, così sia!» E voltandosi alli sbirri disse: «Dunque sciogliete mi, e mi sia letto l’esame, e quello che dovrò approvare approverò, e quello che dovrò negare, negarò»». (Примеч. авт.)

25

Римскими законами предусмотрено тринадцать случаев, дающих отцу право убить свое дитя, а именно:

Первый: если сын поднял на отца руку. Второй: если сын нанес отцу ужасное оскорбление. Третий: если сын обвинил отца в совершении преступления, караемого смертной казнью, за исключением оскорбления величества и государственной измены. Четвертый: если сын знается с людьми порочных нравов. Пятый: если сын покушается на жизнь отца. Шестой: если сын вступил в кровосмесительную связь с мачехой или с отцовской сожительницей. Седьмой: если сын отказался поручиться за отца, заключенного под стражу за долги. Восьмой: если сын воспрепятствовал, в силу обстоятельств или насильственным путем, составлению отцом завещания. Девятый: если сын, вопреки отцовскому желанию, поступил в гладиаторы или актеры. Десятый: если дочь, отказавшись выйти замуж, ведет беспутную жизнь. Одиннадцатый: если дети отказываются позаботиться о больном отце. Двенадцатый: если дети не желают выкупить отца или мать, попавших в плен к неверным. И наконец, тринадцатый: если сын отрекся от католической веры. (Примеч. авт.)

26

Текст этой защитительной речи приведен в собрании сочинений Фариначчи «Consilium», речь № 66, с. 396. (Примеч. авт.)

27

В эпоху Возрождения в Европе доминировало «итальянское времяисчисление», с 24 равными часами, отсчитываемыми от заката солнца.

28

Чиновник, наблюдающий за исполнением законов.

29

При смерти, на смертном одре (лат.).

30

Чтобы читатель не подумал, что мы слишком усердствуем, описывая все эти жестокие подробности, приведем отрывок из официального документа; пускай читатель убедится, что мы многое скорее смягчили, нежели преувеличили. Из того, что происходило с Лукрецией: «Ed in ciò dire non sapendo come accommodarsi, domandò ad Alessandro primo boja, che cosa avea da fare; onde gli disse, che cavalcasse la tavola del ceppo, e che sopra di quella si stendesse; ma per essere troppo grassa e grossa, et per la vergogna durò fatiga assai, a mettere une gamba à cavallo a quella tavola, e non potendo aggiustare la testa sopra il ceppo per l’elevato petto che aveva, fù necessario di fare posare il collo sopra un altro legnetto, dove doveva cadere il colpo, onde in accommodarsi, la povera signora, vi spese del tempo assai, e perchè la tavola non era più larga di un palmo, con il muoversi se le strapparono tute le zinne…»

А здесь речь идет о Беатриче: «Subito, che le fu spiccata la testa, alzò ella con tanta furia le gambe, che quasi rivoltò tutti i panni a rovescio, ed il busto si retirò addietro più di un palmo. Fù indi levata la testa e mostrata al popolo e poi accommodata come l’altra, ed avendo i confrati legato il corpo sotto le braccia con una corda, la calarono giù per farlo mettere intrò il cataletto con la matrigna; ma sfugitta ad uno la corda da mano diede il cadavero un gran stramazzione per terra, onde le saltarono fuori tutte le zinne per questa caduta, e così tutta impiastrata di sangue e polvere bisognò perdere gran tempo in lavaria…»

И наконец, о Джакомо: «Quindi fatto porre in ginocchioni, gli furono legate le gambe al tavolato del palco, e bendatoli gli occhi fù dal boja mazzolato, e squartato, e subito morto». (Примеч. авт.)

31

Член студенческой корпорации в немецких университетах, а также в высших школах других стран. Возникнув еще в период первых университетов средневековой Европы, студенческие союзы и корпорации долгое время определяли правила жизни студентов.

32

Автор уподобляет героя древнеримскому консулу Публию Децию Мусу, по легенде пожертвовавшему собой ради победы своего войска.

33

Фредерик Штапс – студент родом из Наумбурга, предпринявший 13 октября 1809 года в Вене попытку убить Наполеона, за что и был казнен.

34

Речь идет о Шёнбруннском мире, подписанном 14 октября 1809 года.

35

Имеется в виду начало Освободительной войны 1813 года.

36

Сражение 16–19 ноября 1813 года, получившее название «Битва народов».

37

Карл А. Эшенмайер (1786–1852) – немецкий философ, профессор философии и медицины в Тюбингене.

38

Во французском языке нет адекватного слова для обозначения немецкого Weinhous. Это нечто среднее между трактиром и кабаре, где студенты собираются по вечерам, чтобы покурить и выпить пива или рейнского вина. (Примеч. автора.)

39

По преданию, эти представители подвластных Австрии швейцарских кантонов Унтервальд, Ури и Швиц, собравшись в ночь с 7 на 8 ноября на горном лугу Рютли, дали клятву освободить свои земли от австрийцев.

40

18 октября 1817 года на горе Вартбург студенчество Германии собралось на празднование трехсотлетия Реформации, а также четвертой годовщины Лейпцигской битвы. Истинной целью собрания было учреждение Союза студентов всех германских университетов и устранение раздоров между представителями разных немецких государств.

41

В Мангейме дома обозначены буквами, а не цифрами. (Примеч. авт.)

42

Table d’hôte (фр.) – общий обеденный стол в пансионатах, курортных столовых и ресторанах.

43

Аллюзия на Иоанна Богослова, который, по преданию, на этом острове получил откровения Господа, составившие «Евангелие от Иоанна» и «Откровения Иоанна Богослова».

44

В окрестностях Мангейма братья Занд сошлись под одними знаменами в 1815 году. (Примеч. авт.)

45

Известнейший из диалогов Платона, повествует о последней беседе Сократа с учениками, посвященной вопросу бессмертия души.

46

Да благословится имя Божье (лат.).

47

Король Сицилии (1252–1268) из рода Гогенштауфенов. Потерпел поражение при попытке отвоевать свои итальянские владения и был казнен по приказу Карла Анжуйского. По преданию, перед казнью бросил толпе свою перчатку в знак сложения с себя полномочий и передачи их своему преемнику.

48

Джузеппе Фиески (1790–1836) – корсиканец-заговорщик, виновник неудавшегося покушения на Луи-Филиппа и королевскую семью в 1835 году.

49

Мама Пьер-Франсуа Менье, 22-летний парижский рабочий, 27 декабря 1836 года выстреливший в проезжавшую мимо королевскую карету. Луи-Филипп и его сыновья не пострадали.

Content

Александр Дюма
История знаменитых преступлений

Предисловие Бремя страстей

Иоанна Неаполитанская 1343–1382

Семейство Ченчи 1598

Карл Людвиг Занд 1819

Примечания