Эрнест Уильям Хорнунг

Чёрная Маска

Никакой лёгкой работы

I

До сих пор не знаю, что удивило меня больше: телеграмма, в которой мне настоятельно рекомендовали прочитать объявление, или же само объявление. Пока я пишу эти строки, телеграмма лежит передо мной. Похоже, она была отправлена на улице Вере в восемь часов утра 11 мая 1897 года, а получена меньше чем через полчаса в Холлоуэй. Телеграмма нашла меня в этом сером уголке, ещё неумытого, но уже за работой, пока мой чердак не нагрелся, и мне не стало невыносимо здесь находиться. Вот она – слово в слово:

«Прочитай объявление господина Матурина в Дейли Мейл может тебе подойти прошу попробуй свяжись если понадоблюсь».

Телеграмма, казалось, написана на одном дыхании, а вот у меня дыхание перехватило. Инициалы в конце телеграммы вызвали у меня огромное удивление, их я писать здесь не буду. Автором телеграммы был посвящённый в рыцари делец, приёмный кабинет которого располагается на расстоянии одной короткой поездки в кэбе от улицы Вере, и который однажды за свои прошлые грехи назвал меня своим родственником. Совсем недавно он называл меня другими именами. Я был позором, который иначе как прилагательным «другой» он не именовал. Он хотел, чтобы я забился в какой-нибудь уголок и молча в нём умер. Мне нельзя показываться в том доме даже на минуту. Всё это, и даже более того, мой наименее отдалённый родственник мог бы сказать любому человеку в лицо. Он мог бы вызвать одного из своих людей и отчитать его, а после смягчиться и написать подобную телеграмму! Я просто поражён. Я не мог поверить своим глазам. Но чем больше я смотрел на это послание, тем больше я убеждался, что оно от него, только он мог написать подобную эпистолу. Скупо недоговаривающий, нелепо точный, жертвующий осмысленностью ради экономии полпенни, но всё же тратя деньги на написание «господин» Матурин – да, это был мой высокоуважаемый родственник от его лысеющей макушки до мозолей на ступнях. Если подумать, то содержание письма вполне могло быть придумано им. Он был известен как человек, заинтересованный в благотворительности. Возможно, он, наконец, решил вести себя согласно своей репутации. Если причина не в этом, то велика вероятность, что он решил поступить импульсивно, как известно такие порывы появляются даже у самых расчётливых особ. С утренней чашкой чая ему принесли свежие газеты, его взгляд остановился на объявлении, и его накрыла волна вины.

Я должен увидеть всё собственными глазами и как можно скорее, хотя работа не терпела отлагательств. Я писал статьи о жизни в тюрьме, намереваясь нанести удар всей системе, мои филантропические «обвинения» печатали ежедневно и чем они тяжелее, тем лучше. За моё творчество мне платили не так много, но на некоторое время мне хватало. Мой первый чек с оплатой прибыл в восемь утра, вместе с почтой. И я должен быть благодарным своей работе, ведь даже для покупки Дейли Мейл мне пришлось тут же обналичить чек.

Что можно сказать о самом объявлении? Я бы привёл его здесь, но не мог найти, всё, что я помню, это отдельные фразы, вроде «медбрат и постоянный помощник», которого «наймут в помощь пожилому джентльмену». Медбрат! Эта странная позиция, предлагающая «щедрую оплату для выпускника университета или частной школы». Прочитав это, я понял, что должен попробовать устроиться туда. Разве существуют другие выпускники университетов и частных школ, мечтающие о подобной работе? Найдётся ли более нуждающийся человек, чем я? Не стоит забывать и о моем смилостивившемся родственнике, который пообещал не только дать мне рекомендации, но и являлся самым подходящим для этого человеком. Разве найдутся более выдающиеся рекомендации для медбрата? И потом, обязанности медбрата не обязательно должны быть отталкивающими и вызывать лишь отвращение. Определённо, условия проживания там будут лучше, чем жизнь на чердаке. И питание, и множество других аспектов моей жизни, о которых я мог лишь вспоминать в своём угрюмом убежище. Размышляя об этом, я завернул в ломбард, где я был впервые и только ради этого объявления о найме. Примерно через час я в приличном, но немного старомодном костюме, слегка пострадавшем от моли, и в новой соломенной шляпе направился к трамвайной остановке.

В объявлении был указан адрес квартиры в Эрлз-Корт, пришлось тащиться с пересадками через весь город и от местной железнодорожной станции пройти семь минут пешком. Уже минул полдень, и нагретый деревянный тротуар на Эрлз-Корт Роуд издавал приятный смолистый запах. Было здорово вновь оказаться в цивилизованном мире. Я встречал джентльменов в пальто и леди в перчатках. Единственное, чего я опасался, идя по этой улице, это нежелательной встречи с кем-то, кого я знал в прошлом. Но сегодня был мой счастливый день. Я чувствовал это всеми клеточками своего тела. Во мне росла уверенность в том, что эта должность достанется мне. Я уже видел себя, ступающего по этой улице в будущем, по поручениям пожилого джентльмена, возможно, он даже сам захочет проехать по этому тротуару в своём инвалидном кресле.

Подойдя к дому, я изрядно занервничал. Апартаменты были совсем небольшими, вдалеке от улицы, я мысленно пожалел беднягу доктора, чьё имя было на одной из табличек, указывающей на крохотною комнатушку на первом этаже, я подумал о нём, как о не менее нуждающимся человеке. Себя я тоже жалел. Я представлял себе более подходящие квартиры, чем те, что предстали моему взору. Здесь не было балконов. На привратнике не было ливреи. И никакого лифта, а мой инвалид проживает на четвёртом этаже! Подходя к дому и глядя на угрюмого человека, спускающегося мне навстречу, я желал никогда не знать жизни на Маунт-Стрит. Дверь мне открыл энергичный молодой мужчина в сюртуке.

– Здесь проживает господин Матурин? – спросил я.

– Да, здесь, – ответил он, приветливо улыбаясь.

– Я… Я пришёл по объявлению в Дейли Мейл.

– Вы тридцать девятый, – объявил он. – Тот мужчина, которого вы видели на лестнице, был тридцать восьмым и ведь ещё не вечер! Извините, что я смотрю на вас столь пристально. Да, вы прошли вступительный тест и можете пройти внутрь, скажу вам, что вы один из немногих. Большинство соискателей пришли сразу после завтрака, но сейчас привратник просто отказывает тем, кто не подходит по внешнему виду, поэтому тот последний мужчина был первым, кто вошёл в дом за последние двадцать минут. Прошу, заходите.

Меня отвели в пустую комнату с огромным окном эркером, что позволило моему энергичному знакомому осмотреть меня более пристально при хорошем освещении. Сделал он это без лишней учтивости, а затем начались его вопросы.

– Учились в университете?

– Нет.

– Частная школа?

– Да.

– Какая именно?

Я ответил, и он облегчённо выдохнул.

– Ну наконец-то! Вы первый, с кем мне не нужно спорить о том, что такое частная школа, а что нет. Были исключены?

– Нет, – ответил я после минуты замешательства. – Нет, меня не исключали. И я надеюсь, что Вы не исключите меня из списка претендентов, если я в свою очередь задам вам вопрос?

– Конечно, нет.

– Вы сын господина Матурина?

– Нет, меня зовут Теобальд. Вы могли видеть это имя внизу.

– Вы доктор? – спросил я.

– Его доктор, – ответил он довольно. – Я личный доктор господина Матурина. Я порекомендовал ему нанять медбрата, и он желает, чтобы с ним рядом находился джентльмен, если таковой найдётся. Пожалуй, я отведу Вас к нему, хотя он принял только двоих или троих за весь день. Есть определённые вопросы, которые он предпочитает задавать самостоятельно, и я не хочу повторяться. Полагаю, мне нужно доложить ему о вас, прежде чем мы сможем продолжить.

Он прошёл в ближайшую к входной двери комнату, насколько я мог слышать, – квартира была действительно небольшой. Сквозь две закрытые двери я слышал лишь неясные голоса и не мог разобрать ни слова, оставалось просто ждать, пока доктор вернётся за мной.

– Мне удалось убедить моего пациента посмотреть на вас, – прошептал он, – хотя признаюсь, я не уверен в положительном результате. Его очень трудно удовлетворить. Готовьтесь к тому, что ваш наниматель с характером, и не ждите лёгкой жизни, если он наймёт вас.

– Могу я узнать, чем он болен?

– Конечно… но только после найма.

Провожая меня в комнату больного, доктор Теобальд был столь полон профессионального апломба, что я не мог сдержать улыбки, следуя за его покачивающимися фалдами. Я стёр улыбку со своего лица и шагнул через порог в тёмную комнату, где поблёскивало множество аптечных пузырьков и всё пропахло лекарствами, а посередине лежала на кровати измождённая фигура.

– Подведи его к окну, к окну, – грубо рявкнул лежащий человек, – и давайте посмотрим на него. Приоткрой штору. Да не так сильно, чёрт бы тебя побрал, не так сильно!

Доктор принял ругательство как комплимент. Увидев это, я перестал жалеть его. Мне стало ясно, что доктор не был опытен и это его единственный пациент. Я решил, что профессионализм доктора ещё нуждается в доказательствах, пока же я не был уверен, что мы вдвоём сможем ухаживать за больным. У господина Матурина было самое белое лицо, какое я когда-либо видел, его зубы блестели в темноте, а иссохшие губы растянулись в улыбке. Он не переставал улыбаться, даже когда говорил, и я не знаю ничего более жуткого, чем эта не сходящая с его губ улыбка. Он лежал, всё время улыбаясь и глядя на меня, пока доктор держал рукой штору.

– Значит, вы уверены, что можете ухаживать за мной?

– Я уверен, что могу, сэр.

– Вы будете полагаться только на себя! В помощь вам никого не найму. Вам придётся готовить и свои харчи, и те помои, которые мне прописаны. Думаете, справитесь?

– Да, сэр, думаю, что да.

– И почему же? У вас что, есть опыт подобной работы?

– Нет, никакого.

– Тогда почему вы ведёте себя так, будто он есть?

– Я лишь имел в виду: сделаю всё, что в моих силах.

– Имел в виду, имел в виду! И что же, вы и во всём остальном в своей жизни делали всё, что было в ваших силах?

Я опустил голову. Непредвиденные трудности. Я хотел было солгать, но что-то в этом больном заставило меня проглотить мою заготовленную ложь.

– Нет, сэр, не всегда, – ответил я честно.

– Хе-хе-хе! – захихикал старик. – Мне нравится, как вы отвечаете, сэр. Очень нравится. Если бы вы не смогли постоять за свои слова, тут же бы вылетели! Вы спасли свою задницу. Хорошо, в вас и впрямь есть потенциал. Значит, вы были учеником частной школы, отличной частной школы, но не студентом университета. Так?

– Всё верно.

– И чем же вы занимались после того, как отучились?

– Зарабатывал деньги.

– A после?

– Тратил заработанное.

– А после того?

Я молчал.

– А после того, отвечайте!

– Мой родственник скажет вам, если вас интересует моя биография. Он довольно выдающийся джентльмен и он пообещал дать свои рекомендации. Сам же я не хотел бы говорить вам об этом.

– Но вы должны, сэр, вы просто обязаны! Вы что же, считаете, я не понимаю, что выпускник такой частной школы согласится на эту работу только если случилось нечто экстраординарное? Всё, чего я хочу, это чтобы мой работник был джентльменом и мне не важно какого сорта, но вы обязаны рассказать мне, что же с вами приключилось, даже если вы не расскажете больше никому другому. Доктор, вы можете идти к чёрту, если вы не понимаете намёков. Возможно, этот человек подойдёт нам. Поэтому ваше присутствие, доктор, сейчас не обязательно, подождите, пока я переговорю с ним и решу, подходит ли он. Да выйдите же вы! И если вы считаете, что я вас обидел, сэр, запишите это на мой счёт!

Резкий голос больного совсем окреп в результате нашего интервью, поэтому последнее ругательство он уже совсем прокричал вслед быстро уходящему медику, глядя на него, я готов был поклясться, что он последует совету своего пациента и действительно потребует от него компенсацию за моральный ущерб. За дверью спальни закрылась и следующая, наружная дверь, а затем шаги доктора послышались на лестнице. Таким образом я остался наедине с этим жутким и ворчливым стариком.

– Ну наконец-то он ушёл! – прохрипел инвалид и чуть приподнялся, опираясь на локоть. – У меня, может, и мало сил в теле, но моя старая душа жива. Поэтому мне бы хотелось видеть рядом с собой джентльмена. Я слишком зависим от этого малого. Он даже запрещает мне курить и торчал в квартире весь день, следя за мной. Вы найдёте сигареты за «Мадонной в кресле».

Это была гравюра великого Рафаэля, между её рамой и стеной виднелся небольшой зазор, из которого при прикосновении выпала пачка сигарет.

– Спасибо, а теперь – огоньку.

Я зажёг спичку и дал ему прикурить, инвалид с удовольствием затянулся – уже вполне нормальными губами. Я вздохнул, вспомнив своего дорогого бедного друга Раффлса. Кольцо дыма, которое выпустил старик, было достойно самого А. Дж. Раффлса.

– Возьми и себе сигарету. Да, приходилось мне курить сигареты и похуже. Но им далеко до Салливанз!

Я не помню, что сказал или сделал тогда. Я знаю только одно… точнее, я знал только одно – передо мной был А. Дж. Раффлс собственной персоной!

II

– Да, Банни, заплыв был ужасен, нет ничего хуже, чем утонуть в Средиземном море. Тот закат спас меня. Всё море покрылось огнём. Я почти не погружался под воду, знал только, что нужно грести к солнцу, пока оно светило, я был невидим, а когда оно окончательно скрылось, я был уже в миле от того места. Надеюсь, меня не сочли самоубийцей. Меня, конечно же, скоро обнаружат, Банни, но уж лучше я пойду на виселицу, чем сам откажусь от своей игры.

– О, дорогой мой друг, не могу поверить, что вижу тебя вновь! Теперь наше плавание на том немецком лайнере и всё, что случилось после, кажется просто кошмарным сном. Я был уверен, что видел тебя тогда в последний раз!

– Да, вполне могло быть и так, Банни. Я поставил на кон всё. Но игра удалась, и когда-нибудь я расскажу тебе обо всём.

– О, я тебя не тороплю. Мне достаточно и того, что ты жив. Мне не важно, как и почему ты добрался сюда, но боюсь, ты себя ужасно чувствуешь. Для начала мне нужно хорошенько посмотреть на тебя, прежде чем я позволю тебе сказать хоть слово!

Я поднял одну из штор, сел на краю его постели и стал осматривать его. Конечно же, я не мог сделать никаких заключений по поводу его здоровья, но мне было ясно, что мой дорогой друг уже не тот и никогда не будет прежним. Он постарел лет на двадцать и выглядел как минимум на пятьдесят. Его волосы и лицо были белы, и он явно не использовал никаких трюков, чтобы создать такой эффект. Морщины в уголках его глаз и губ были многочисленны и глубоки. Несмотря на это, его серые, со стальным отливом глаза светились жизнью, а взгляд был острым и внимательным, как прежде. Даже губы, держащие сигарету, были губами Раффлса и никого другого, только он мог усмехаться так цинично и смело. Казалось, что только физическая сила покинула его, но и этого было достаточно, чтобы я почувствовал жалость к дорогому мне старому мошеннику, из-за которого я потерял все свои связи, кроме нашей с ним.

– Ну что, думаешь, выгляжу намного старше? – спросил он после продолжительного молчания.

– Немного, – подтвердил я. – Но это из-за волос.

– Всё из-за этого долгого заплыва, так я думаю. Поверь мне на слово, на острове Эльба всё слишком чудное. А в Неаполе ещё хуже!

– Так ты всё-таки направился туда?

– А как же! Это воистину европейский рай для таких, как мы. Но там не найдётся прохладного местечка, как в Лондоне, здесь никогда не становится слишком жарко для жизни, а если кому-то некомфортно здесь, он сам виноват. Отсюда не выгоняют, если ты сам не решишь уехать. И вот я вновь здесь, уже шесть недель как. И я готов к любым авантюрам.

– Но, дорогой друг, ты же не совсем здоров!

– Не здоров? Мой дорогой Банни, я мёртв и лежу на дне морском, не забывай об этом ни на минуту.

– Так ты в порядке или нет?

– Нет, моё тело отравлено снадобьями Теобальда и мерзкими сигаретами, я ослаб от долгого нахождения в постели.

– Тогда зачем лежать в постели, Раффлс?

– Потому что это лучше, чем лежать на нарах – ты же, мой бедный друг, знаешь многое об этом. Я уже сказал тебе, я мёртв и единственное, чего я боюсь – это случайно ожить. Разве ты не заметил? Я боюсь нос высунуть за дверь в дневное время. Ты и представить себе не можешь, как много бытовых мелочей недоступны покойнику. Я даже не могу позволить себе курить Салливанз, потому что никто другой в Лондоне не был так пристрастен к этой марке, как я. Никогда не знаешь, что выдаст тебя, пока не будет слишком поздно.

– Что привело тебя в этот дом?

– Мне нужна была квартира, и один человек, хороший человек, порекомендовал этот адрес, когда я был на судне, он дал свои рекомендации при подписании договора ренты. Прискорбное дело, меня снесли на берег на носилках: старик австралиец без единого друга на бывшей родине, с единственным желанием умереть в Лондоне – вот история господина Матурина. Если эта сентиментальная история не затрагивает струны твоей души, Банни, то ты исключение. Но вот Теобальда она поразила больше всех. Я его единственный заработок. Похоже, он готов хоть жениться на мне.

– Он догадывается, что ты не болен?

– Он знает об этом! Но он не знает, что я знаю, что он знает. С тех пор как я стал его пациентом, он лечил меня от каждой болезни в медицинском справочнике. Я полагаю, он считает меня тяжёлым ипохондриком, но этот молодец пойдёт далеко, если продолжит в том же духе. Половину своих ночей он проводит здесь, получая по гинее за ночь.

– У тебя много денег, старина!

– Да, их было много, Банни. Больше ничего сказать не могу. Но уверяю тебя, что нет никаких причин думать, что их снова не станет много.

Я не стал допытываться, откуда появились гинеи. Меня это ничуть не волновало! Но я всё же спросил его, как он меня обнаружил, и он улыбнулся той улыбкой, с которой пожилые джентльмены потирают руки, а леди задирают носы. Раффлс же лишь выпустил идеальное кольцо сизого дыма, прежде чем ответить.

– Я ждал, когда же ты спросишь меня об этом, Банни. Давненько я не делал что-то более хитроумное. Конечно же, тебя выдали твои тюремные заметки, они не были подписаны, но там угадывалась твоя рука, усидчивый кролик!

– Но кто дал тебе мой адрес?

– Я навестил твоего редактора посреди ночи, как навещают людей другие призраки умерших, и через пять минут беседы уже выведал у него твой адрес. Я – твой единственный родственник, а твоё имя ненастоящее и если он настаивает, я представлюсь. Он не настаивал, Банни, и я ушёл от него уже с твоим адресом в кармане.

– Вчера ночью?

– Нет, на прошлой неделе.

– Тогда не только объявление – твоих рук дело, но и телеграмма!

Конечно же, я совсем забыл о них в связи с невероятными событиями этого часа. Раффлс смотрел на меня прежним взглядом, только с чуть более опущенными веками.

– Зачем все эти трудности? – воскликнул я возмущённо. – Почему ты не приехал ко мне сразу же, взяв кэб?

Он не стал говорить, что я всё так же безнадёжен. И не назвал меня своим добрым кроликом.

Он некоторое время молчал, а после заговорил тоном, который заставил меня пожалеть о моем недавнем возмущении.

– Видишь ли, есть два или даже три меня сейчас: один на дне Средиземного моря, другой – австралиец, желающий умереть в Англии, хотя ему это в ближайшее время не грозит. Старый австралиец не знает никого в этом городе, и он должен оставаться для всех незнакомцем, а иначе ему конец. Его единственный собеседник – молодой Теобальд, который видит его даже слишком часто и обычные трюки на нём не сработают. Понимаешь теперь? Вот найти тебя было действительно трудно, да ещё, чтобы Теобальд помог в этом! С самого начала он был против того, чтобы я нанял кого-то ещё, хотел, чтобы я был только в его руках, но после решил, что лучше уж делить меня с кем-то, чем обидеть курицу, несущую золотые яйца! Он будет получать пять монет в неделю, пока я остаюсь в живых, а в следующем месяце он собирается жениться. С одной стороны, это огорчает, а с другой, радует – ему понадобится больше денег, чем он предполагает, и он может стать нам полезным, когда придёт время. А пока что он покорно ест с моей руки.

Я похвалил Раффлса за великолепно составленную телеграмму, столь ясно отражающую характер моего известного родственника. Я поведал ему о том, как старый негодяй обращался со мной. Раффлс не был удивлён. Мы как-то отобедали вместе в доме моего родственника и составили список всех его ценных вещей. Раффлс рассказал мне, что телеграмма была подана с назначенным часом отправления в ближайшем к Вере Стрит отделении в ночь перед тем, как объявление появилось в Дейли Мейл. Всё это было продумано им, единственное, чего боялся Раффлс – это что его инструкции проигнорируют и телеграмму доставят раньше, за чем последует мой приезд к доктору за разъяснениями касательно его послания. Но все возможные причины неудачи были обдуманы, план постоянно корректировался, пока риск не стал минимальным.

Самый больший риск, согласно Раффлсу, был в самом доме: он, прикованный к постели инвалид, выходя из квартиры ночью, боялся, что Теобальд увидит его. Но Раффлс, используя свои трюки, минимизировал даже ту небольшую опасность, которая могла бы быть. Он описал несколько своих ночных вылазок, абсолютно ничего криминального в них не было. Пока он рассказывал мне об этом, я кое-что заметил. Его спальня была ближе всего к входной двери. Длинная внутренняя стена отделяла комнату не только от прихожей, но и от лестницы. Таким образом, лёжа в постели, Раффлс мог слышать каждый шаг по каменным ступенькам и не говорил ни слова, пока человек не поднимется и не пройдёт мимо его двери. Во второй половине дня появились несколько претендентов на должность, и я лично уведомил их, что вакансия закрыта. Было почти четыре, когда Раффлс внезапно посмотрел на часы и поспешил отправить меня на другой конец Лондона за моими вещами.

– Боюсь, ты уже умираешь от голода, Банни. Я же ем очень мало и не по расписанию, но не бойся, я не забыл о тебе. Перекуси по пути, но постарайся сильно не наедаться. Мы должны отпраздновать сегодня же!

– Сегодня? – вскрикнул я.

– Сегодня, в одиннадцать у Кельнера. Ты, конечно же, удивлён, но мы не были там завсегдатаями и, похоже, что там уже сменились работники. В любом случае, один раз можно и рискнуть. Я был там вчера, изображая из себя американца, ужин уже заказан на одиннадцать.

– Так ты был уверен, что я приду!

– Заказать ужин стоило в любом случае. Мы будем ужинать в отдельном кабинете, но можешь и принарядиться, если у тебя есть приличная одежда.

– Есть, но почти все мои вещи – у единственного родственника, который меня простил.

– Сколько будет стоить поездка за вещами и обратно, если всё сделать быстро?

Я посчитал в уме.

– Десяти хватит.

– Тогда держи. А теперь поспеши. По пути ты можешь сказать Теобальду, что ты получил работу и сообщи ему, во сколько ты вернёшься, передай ему, что я не могу оставаться один всё время. И, чёрт возьми, вот ещё что! Купи билет в Лицеум у распространителя, здесь есть два или три на главной улице. Когда придёшь, скажи при докторе, что собираешься в театр. Так мы уберём его с дороги на вечер.

Мне не составило труда найти доктора, он был в своём кабинете, уже без сюртука, в рубашке, а у его локтя стоял высокий графин, я успел лишь единожды взглянуть на него – Теобальд подскочил и заслонил собой стол, эти бесполезные усилия скрыть алкоголь вызвали у меня сочувствие.

– Значит, вас приняли, – сказал доктор. – Как я вам уже говорил, да вы и сами уже поняли, здесь не будет лёгкой работы. Для меня всё также непросто, я знаю, что многие отказались бы от пациента, который обращается со своим доктором подобным образом. Но профессиональные соображения не единственное, что нужно учитывать, и в подобном случае можно простить многое.

– Так что у него за случай? – спросил его я. – Вы обещали, что скажете мне, если меня примут.

Движения доктора Теобальда были настолько профессиональны, что даже пожимание плечами выдавало в нём медика. Но в следующий момент он оцепенел. Я по-прежнему говорил и выглядел как джентльмен, но теперь я был всего лишь медбратом. Он тоже вспомнил об этом факте и решил воспользоваться ситуацией, чтобы напомнить мне об этом.

– Ах, – начал он, – это было до того, как я узнал, что вы совершенно неопытны и должен сказать, я весьма удивлён, что господин Матурин решил всё же нанять вас, теперь лишь от вас зависит, как долго я позволю ему столь странный эксперимент. Насчёт случая моего пациента, нет никакого прока от моего ответа, который для вас будет китайской грамотой. К тому же я намереваюсь посмотреть на вашу способность действовать независимо. Я могу сказать только, что пожилой джентльмен представляет собой чрезвычайно сложный и проблематичный случай, что делает его лечение крайне трудной задачей, даже не беря во внимания определённые особенности, из-за которых это бывает невыносимо. На сегодня я не собираюсь более обсуждать своего пациента, но могу вас уверить, что я поднимусь к нему, если найду время.

Через пять минут он был уже там. Когда я вернулся, уже смеркалось, и я обнаружил, что доктор всё ещё находится в спальне больного. Но он не отказался от моего билета в театр, который Раффлс бесцеремонно предложил ему, заявив, что не отпускает меня сегодня.

– И больше не беспокой меня до завтра, – кричал он, уходящему доктору. – Я надеюсь хоть немного отдохнуть, я пошлю за тобой, если ты мне понадобишься.

III

Мы вышли из квартиры в пол-одиннадцатого, когда на лестнице царила тишина. Осторожно крадясь, мы не издали ни звука. Но когда мы оказались на лестничной площадке, меня ждал сюрприз. Вместо того, чтобы спускаться, Раффлс повёл меня вверх, мы преодолели два пролёта и оказались на совершенно плоской крыше дома.

– В этом доме два входа, – объяснил он мне среди звёзд и дымоходов, – один выходит на нашу лестницу, а другой за углом. Но единственный привратник живёт в подвале под нами, вблизи от главной входной двери. Выходя подобным путём, мы не встретим ни его, ни Теобальда. Я не сам до этого додумался, однажды увидел, как почтальон зашёл одним путём, а вышел другим. А теперь иди за мной и смотри под ноги!

Его предостережение пришлось кстати, когда я увидел, что в обеих половинах здания расположены Г-образные световые колодцы, идущие до самого подвала, а парапеты настолько низкие, что можно было легко запнуться и отправиться на тот свет. Однако вскоре мы оказались на второй лестнице, которая, как и первая, вела на крышу. Мы спустились и следующие двадцать минут провели в отличной двуколке, направляясь на восток.

– Мало что изменилось в этой дыре, Банни. Стало только больше этих рекламных объявлений о волшебных фонарях… у этого города совершенно нет вкуса, хотя вот эта конная статуя с позолоченными стременами и сбруей довольно неплоха. Почему бы тогда им не сделать чёрными сапоги всадника и копыта лошади?.. И, конечно же, стало больше велосипедистов. Тогда только всё начиналось, как ты должен помнить. Возможно, нам бы это пригодилось… А есть ещё древний кубок, помещённый в витрину к юбилею королевы! Чёрт побери, Банни, мы должны быть там. Мне бы не стоило гулять по Пикадилли. Если за тобой проследят, мне конец. Да и у Кельнера следует быть осмотрительными… А, вот мы и на месте! Я же говорил тебе, что изображаю здесь вульгарного янки? Постарайся быть таким же, пока официант не уйдёт.

Нас отвели в небольшую комнату наверху и на пороге я, даже зная моего славного Раффлса в прошлом, был поражён тем, что увидел. Стол был накрыт на три персоны. Я спросил его об этом шёпотом.

– А то как же! – гнусаво ответил он. – Эй, парень, хоть леди и не придёт, ты там оставь все приборы как есть. Если мне всё равно платить придётся за полный набор, пусть будет подано всё.

Мне не доводилось побывать в Америке, и я не хотел бы обидеть достопочтенную американскую публику, но его интонация и произношение произвели на меня невероятное впечатление. Мне пришлось посмотреть на Раффлса, чтобы убедиться, что это именно он говорит. Но была и ещё причина, чтобы пристально посмотреть на него.

– О какой леди речь? – спросил я ошеломлённо при первой же возможности.

– О несуществующей. Им просто не нравится, когда эту комнату бронируют лишь двое посетителей, вот и всё. Банни! Мой дорогой Банни, этот тост за нас с тобой!

Мы чокнулись бокалами, наполненными жидким золотом вина Штайнберг 1868 года, но я боюсь, что моего писательского таланта не хватит, чтобы должным образом описать все изысканные угощения того ужина. Это был не просто приём пищи, и дело было не в том, что еды было множество, нас ждал настоящий пир для привередливых богов, достойный как минимум Лукулла. И это я, кто хлебал баланду в тюрьме Уормвуд Скраббс и потуже затягивал свой ремень на чердаке в Холлоуэй, сейчас сидел за этим столом и наслаждался этой восхитительной трапезой! Несколько раз сменили блюда, и я не мог сказать, какое из них понравилось мне больше всех, но, пожалуй, вестфальский окорок с шампанским занимает одно из главных мест. Мы пили и шампанское Поль Роже 84 года, которое было просто волшебно! Но даже оно не сверкало ярче, чем глаза счастливого негодяя, затащившего меня к самому дьяволу, и теперь он намеревался увести меня из преисподней под фанфары. Я хотел начать об этом долгий монолог. Я не понимал, почему мир принял меня, вновь добропорядочного человека, так жестоко. Когда я уже хотел поделиться с Раффлсом своими мыслями, меня прервал официант, который принёс не только ещё больше великолепного вина, но и серебряный поднос на котором красовалась визитная карточка.

– Приведи его сюда, – сказал Раффлс.

– И кого же это? – вскричал я, когда мы остались одни. Раффлс перегнулся через стол и стиснул мой локоть железной хваткой. Его глаза светились стальным блеском.

– Банни, поддержи меня, – сказал он своим прежним, уверенным голосом, которому невозможно перечить. – Банни, поддержи меня, что бы ни случилось!

Не было времени сказать что-то ещё, дверь распахнулась, и вошёл, кланяясь, щеголеватый человек в сюртуке, на его носу поблёскивало золотое пенсне, в одной руке он держал новенькую шляпу, в другой чёрную сумку.

– Добрый вечер, джентльмены, – сказал он, приветливо улыбаясь.

– Присаживайтесь, – растягивая слова, ответил Раффлс. – Спешу представить вам господина Эзру Б. Мартина из Чикаго. Он мой будущий шурин. Это господин Робинсон, он управляющий в Спаркс и Компания, известной ювелирной фирмы на Риджент-стрит.

Я внимательно слушал, но ответил лишь кивком головы. Я был не уверен в своих актёрских способностях.

– Госпожа Мартин тоже должна была присутствовать здесь с нами, – продолжил Раффлс, – но, к сожалению, ей нездоровится. Мы отбываем завтра в 9 утра в Париж, если она сейчас не отдохнёт, то совсем не сможет поехать. Жаль огорчать вас господин Робинсон, но, как вы можете видеть, я вовсю рекламирую ваши изделия.

Раффлс продемонстрировал кольцо на своей правой руке, в электрическом свете замерцали бриллианты. Я мог бы поклясться, что пять минут назад у него на пальце ничего не было.

Помрачневшее от разочарования лицо торговца вдруг засияло, когда он увидел кольцо и начал разглагольствовать о его настоящей ценности и той сумме, которую Раффлс заплатил. Он предложил мне угадать эту сумму, но я сдержанно покачал головой. Редко был я столь молчалив, как в этот вечер.

– Сорок пять фунтов, – огласил ювелир, – хотя за него и пятьдесят гиней было бы не много.

– Вы правы, – согласился Раффлс. – Я подтверждаю, что это так. Но вы ведь, дорогой мой, получили за него наличные деньги и сразу же.

Я даже не пытался строить догадки насчёт его замысла. Оказавшись в такой ситуации, я почувствовал невероятную радость. Всё это навевало мысли о прошлом и было так похоже на обычное поведение Раффлса. Изменилось лишь моё восприятие.

По разговору я понял, что моя мифическая сестра должна стать женой Раффлса и он, в свою очередь, хочет угодить ей, осыпав её дорогими подарками. Единственное, что мне оставалось невдомёк, это кто кому подарил кольцо с бриллиантом, но за него уже заплатили и я ломал голову, думая о том, каким образом и когда. Мои размышления прервал ювелир, открыв свою сумку и продемонстрировав ряды драгоценностей. Каждое изделие лежало в отдельном футляре, сверкая отражённым электрическим светом. Мы втроём склонились над ними, я даже предположить не мог, что должно произойти дальше, но приготовился применить насилие. Полтора года за решёткой даром не проходят.

– Приступим, – сказал Раффлс. – Мы выберем за неё, а ты можешь после заменить то, что ей не понравится. Вы не против?

– Я хотел предложить то же самое, сэр.

– Тогда присмотрись к украшениям, Эзра. Ты лучше знаешь вкус Сэйди. Помоги мне выбрать.

И мы выбрали. Боже! Сколько мы выбрали! Кольцо, усыпанное бриллиантами. Оно стоило 95 фунтов стерлингов, и Раффлс даже не стал пытаться снизить цену до 90. Затем последовало бриллиантовое ожерелье ценой в 200 гиней, но можно было заплатить фунтами. Это украшение должно быть подарено женихом. Свадьба была решённым делом. Дабы подобающе исполнить роль брата, я решил действовать. Я показал на брошь в форме звезды, усыпанную бриллиантами (116 фунтов стерлингов) и сказал, что она бы ей понравилась, но её стоимость выше того, что я могу заплатить. За что под столом я получил по ноге пару болезненных пинков. Я боялся вновь открыть рот и кивками согласился, когда ювелир сбросил цену до 100. А после дело приняло скверный оборот, поскольку мы не могли оплатить всё это. По словам Раффлса, денежный перевод должен прийти из Нью-Йорка.

– Но, джентльмены, я ведь не знаю вас, – вскликнул ювелир. – Я даже не знаю, в каком отеле вы остановились!

– Я говорил, что мы остановились у друзей, – сказал Раффлс огорчённо, но не злобно. – Но вы абсолютно правы, сэр! Да, вы, несомненно, правы, и я не хочу, чтобы вы рисковали подобно Дон Кихоту. Но мне надо подумать. Да, сэр, я сейчас же что-нибудь придумаю.

– О, как бы я хотел, чтобы вы нашли выход, – ответил ювелир с чувством. – Моя компания уже удостоверилась, что вы обеспеченный человек. Но я должен придерживаться определённых правил и не могу принимать подобные решения, к тому же… вы говорили, что завтра утром отправляетесь в Париж!

– Да, в 9 утра будем в поезде, – пробормотал Раффлс, – и я слышал, что в Париже и шагу не ступишь, не увидев ювелирной лавки. Но это к делу не относится, не обращайте внимания. Я просто думаю о том, как нам поступить. Да, сэ-эр!

Он курил сигареты, вынимая их из коробки, в которой помещались 25 штук, мы с ювелиром предпочитали сигары. Раффлс сидел нахмурившись, по его виду мне сразу же стало ясно, что всё идёт не так, как он планировал. Я не мог не согласиться с ювелиром, невозможно просить о кредите в 400 фунтов, даже если он планировал заплатить 10 процентов от суммы. К тому же подобная схема была совсем не в духе Раффлса. Я же, в свою очередь, был готов в любой момент вцепиться в горло нашего гостя.

– Мы можем отправить вам деньги из Парижа, – не спеша предложил Раффлс. – Но как мы можем быть уверены, что вы отправите именно те изделия, которые мы выбрали?

Услышав это, ювелир напрягся. Имя его компании должно быть достаточной гарантией.

– Мне ваше имя не более знакомо, чем вам – моё, – заметил Раффлс с насмешкой. – Хотя я кое-что придумал! Упакуйте-ка всё вот сюда!

Он высыпал оставшиеся сигареты из жестяной коробки, а мы с изумлением следили за его манипуляциями.

– Упакуйте всё сюда, – повторил Раффлс, – три изделия, что мы выбрали. Без футляров – просто обложите их ватой. А сейчас мы позовём официанта, попросим принести нам немного бечёвки и сургуча, опечатаем коробку, а вы заберёте её с собой. В течение трёх дней мы получим деньги и переведём нужную сумму вам, а после вы отправите нам эту запечатанную коробку! К чему столь печальный вид, господин ювелир, вы же нам совсем не доверяете, почему мы в свою очередь должны поверить вам на слово? Позвони в колокольчик, Эзра, узнаем у них, есть ли в этом заведении бечёвка и сургуч.

Через минуту нам принесли и то, и другое. Ювелиру это совсем не понравилось. Он думал о том, что такая осторожность совсем ни к чему, но тот факт, что все изделия находились при нём – как проданные, так и непроданные – заставил его забыть об обиде. Он своими руками упаковал ожерелье, кольцо и брошь со звездой в вату и всё так легко утонуло в коробке, что в последнюю минуту Раффлс чуть было не добавил к изделиям ещё одну брошку в форме пчёлки, стоимостью в 51 фунт и 10 шиллингов. Но, к явному огорчению ювелира, он передумал. Сигаретную коробку обвязали и опечатали, почему-то в ней в последний момент оказалось ещё и ранее купленное бриллиантовое кольцо.

– Надеюсь, вы сохраните для меня и эту безделушку, – рассмеялся Раффлс и передал ювелиру коробку. – А сейчас, господин Робинсон, я надеюсь, вы присоединитесь к нам, мне не хотелось отвлекать вас раньше, когда мы говорили о деле. Это Шато Марго, сэр, то, что вы, ювелиры, называете 18-каратным изделием.

Когда мы возвращались в кэбе, я начал задавать вопросы и Раффлс резко осадил меня, поскольку кэбмен мог нас подслушать. Я почувствовал укол в сердце. Я ни уха ни рыла не понимал в делах Раффлса и этого человека с Риджент-стрит и, естественно, пытался вникнуть в смысл происходящего. Но я держал язык за зубами, пока мы не вернулись в квартиру тем же путём, каким и покинули её. Я молчал, даже когда Раффлс положил руки мне на плечи и улыбнулся знакомой мне улыбкой.

– Эх ты, кролик! – сказал он. – Но почему ты не мог подождать, пока мы не вернемся домой?

– Почему ты не мог поделиться со мной своим замыслом? – по обыкновению ответил ему я.

– Потому что ты всё ещё слишком наивен и у тебя нет актёрского таланта! На протяжении всего вечера у вас с тем бедным мерзавцем были совершенно одинаковые бестолковые лица, а если бы ты знал, в чём суть игры, ты бы не сидел с таким видом.

– Да ответь же, в чём был смысл?

– В этом, – ответил Раффлс и он со стуком положил коробку из под сигарет на каминную полку. Коробка не была перевязана бечёвкой. От удара она раскрылась. И в ней, бережно переложенные ватой, лежали: кольцо с бриллиантами за 95 фунтов стерлингов, ожерелье за 200 и выбранная мной звезда за 100!

– Коробки-дубликаты! – воскликнул я.

– Да, дубликаты, мой умный кролик. Одна из коробок, уже упакованная и взвешенная, лежала в моем кармане. Ты не заметил, как я взвесил в руке все три изделия вместе? Я точно знаю, что вы не видели, как я подменил коробки в самом конце, как раз, когда я объявил о покупке броши с пчелой, ты был слишком озадачен, а ювелир слишком увлечён торговлей. Это было самым простым во всём деле. А вот послать Теобальда в Саутгемптон за какой-то ерундой и отправиться в его отсутствие на Риджент-Стрит при свете дня, было действительно рискованно. Но в мире есть вещи, ради которых стоит рисковать. Неплохие коробки, верно? Жаль, сигареты в них не так хороши, как хотелось бы, но нужна была распространённая марка. Если бы я провернул всё с коробкой Салливанз, мне пришлось бы воскреснуть уже завтра.

– Но ведь они даже завтра не откроют коробку.

– Да, не откроют. А пока что, Банни, я, возможно, поручу тебе избавиться от награбленного.

– Только скажи, я готов сделать что угодно!

Мой голос звенел от веры свои же слова, но Раффлсу нужны были все доказательства, которые он мог получить. Я чувствовал, как сталь его взгляда проникает в самые глубины моего мозга. Но то, что он там увидел, похоже, удовлетворило его, потому что в следующий миг он пожал мне руку с необычным для него пылом.

– Я знал это, знал. Только помни, Банни, в следующий раз я буду платить за всё!

И вы обязательно узнаете о том, как он заплатил за всё, когда придёт время.

Подарок на Юбилей

В Британском музее есть Золотая Комната, которая известна каждому иностранному туристу и путешествующему по Лондону американцу. Я же, будучи коренным лондонцем, никогда и не слышал о ней, пока Раффлс не предложил ограбить её.

– Чем старше я становлюсь, Банни, тем меньше я ценю так называемые драгоценные камни. Когда они хоть раз приносили нам хотя бы половину свей рыночной стоимости в фунтах стерлингах? Помнишь наш первый взлом – ты был тогда ещё совсем невинным и наивным. Мы взяли оттуда драгоценностей на тысячу фунтов и смогли сбыть их всего лишь за пару сотен. Ненамного лучше дело обстояло и с изумрудами Ардага, а с колье леди Мелроуз и того хуже. Но недавний сбыт украшений, добытых позапрошлой ночью, чуть меня не доконал. Жалкая сотня за товар ценою не меньше четырёхсот! А то кольцо с бриллиантом, наживка, которую я купил за 45 фунтов, ушло всего за 10. Пусть меня застрелят, если я хоть раз ещё притронусь к бриллианту! Пусть это будет хоть знаменитый Кохинор – такие камни слишком известны, никто не рискнёт их купить, а разбитый на части он катастрофически потеряет в цене. К тому же вновь придётся идти к скупщикам, а я покончил с этими разорителями раз и навсегда. Ты всё время говоришь о своих издателях и редакторах, литературные свиньи все они. Варавва не был грабителем или издателем, он был самым настоящим махровым барыгой. Что нам действительно нужно, так это Объединённое Общество Воров с каким-нибудь социально энергичным старым фальшивомонетчиком во главе, который бы помогал нам по разным бизнес-направлениям.

Раффлс выдавал эти богохульства полушёпотом не из уважения к моей единственной приличной профессии, а потому, что после жаркого июньского дня в маленькой квартирке мы встречали полночь на крыше. Звёзды сияли над нашими головами, а огни Лондона горели под нами, между губ у Раффлса расположилась его любимая сигарета. Я втайне заказал ему коробку Салливанз и мой подарок пришёл сегодня, что и стало причиной вышеупомянутого монолога. Я мог бы закрыть глаза на его ругательства, но не мог проигнорировать основную мысль, которая была совершенно необоснованна.

– И как ты намереваешься избавиться от своего золота? – спросил я.

– Нет ничего проще, мой дорогой кролик.

– Эта твоя Золотая Комната заполнена золотыми соверенами?

Раффлс посмеялся над моей издёвкой.

– Нет, Банни, в основном старинными украшениями, ценность которых, надо признать, сильно завышена. Но золото – всегда золото, от Финикии до Клондайка, и если нам удастся обчистить эту комнату, мы неплохо заработаем.

– Каким образом?

– Я могу переплавить всё золото в слиток и сбыть его легально, сказав, что привёз его из Америки.

– А после?

– Они мне попросту заплатят наличными деньгами в банке Англии. Они обязательно заплатят.

Я критично относился к его плану, но ничего не сказал, пока мы ступали по крыше босыми ногами, передвигаясь бесшумно, как кошки.

– И как ты предлагаешь унести достаточно, – через какое-то время возобновил я разговор, – чтобы мы получили хорошую прибыль?

– Ты забегаешь вперёд, – сказал Раффлс. – Всё, что я предлагаю – это провести небольшую разведку местности. Посмотреть, что это за комната. Возможно, мы обнаружим место, где можно спрятаться на ночь – для нас, к сожалению, иных вариантов нет.

– Ты хоть раз там был?

– Нет, но раньше у них и не было того, что можно спокойно пронести с собой. Я читал об этом, не помню, где именно… у них выставлен золотой кубок, который оценивается в несколько тысяч. Несколько безнравственно богатых скинулись и сделали такой подарок всей нации, а парочка богатых безнравственностью собирается украсть его для себя. В любом случае мы же можем просто взглянуть на кубок, не так ли, Банни?

Ещё бы! Я схватил его за рукав.

– Когда? Когда? Когда? – застрочил я, как пулемёт.

– Чем быстрее, тем лучше, пока у старины Теобальда медовый месяц.

Наш медик женился неделю назад, и никто не заменил его, по крайней мере, он не передал никому другому заботу о Раффлсе, пока его короткое время не будет в городе. Доктор Теобальд поступил весьма неразумно, думали мы. Хотя мне приходилось писать ему длинные и утомительные телеграммы, которые я отправлял дважды в день и которые вызывали у Раффлса смех.

– Ну так… когда же? – повторил я свой вопрос.

– Можно пойти туда завтра.

– Только на разведку?

Меня огорчала мысль о незначительности предприятия.

– Но иначе никак нельзя, Банни, мы должны знать о месте всё, прежде чем действовать.

– Ну хорошо, – вздохнул я. – Но обязательно завтра!

И на следующий день мы действительно отправились.

Я навестил привратника тем же вечером и, как мне думается, купил его абсолютную преданность за вторую по ценности монету Англии. История, которую выдумал Раффлс, была достаточно правдоподобной. Больной пожилой джентльмен, господин Матурин (насколько я запомнил его имя), хотел подышать свежим воздухом. И, по всей видимости, доктор Теобальд не позволял ему покидать квартиру, а больной просил меня отвезти его хотя бы на один день на природу, пока ещё держалась хорошая погода. Я был абсолютно уверен, что ничего плохого с ним от этого не случится. Принимая это во внимание, не поможет ли мне привратник в столь безобидной авантюре? Мужчина явно колебался. Я достал из кармана полсоверена. Тогда он сдался. Таким образом на следующий день мы с Раффлсом вышли в половине девятого утра, пока ещё было не так жарко, сели в нанятое нами ландо и дали указания кучеру отвезти нас в Кью-Гарденс и вернуться за нами в полдень. Привратник помог мне перенести больного вниз по лестнице, пока он сидел в арендованном нами для такого случая инвалидном кресле.

В сады мы добрались после девяти, через полчаса мой инвалид решил, что с него хватит и, опираясь на мою руку, встал и зашагал со мною к кэбу. Мы оставили сообщение для нашего кучера, доехали до вокзала, сели на поезд до Бейкер-Стрит, пересели в другой кэб и вот мы уже бодрым шагом входим в Британский музей, спустя несколько минут после его открытия в десять часов.

Сияло солнце, и этот предъюбилейный день для многих запомнился надолго. По словам Раффлса, было жарко так, будто Англия позаимствовала погоду у Италии и Австралии. А короткие летние ночи не давали асфальту, цементу, дереву и кирпичу Лондона остыть. У Британского музея в тени грязной колоннады ворковали голуби, а стойкие часовые выглядели менее стойкими, чем обычно, как будто их медали слишком тяжелы для них. Я увидел нескольких лекторов, которые проходили по своим делам под куполом музея. В отличие от работников, посетителей в столь ранний час было немного.

– Вот эта комната, – оторвавшись от буклета за два пенса, поведал Раффлс, изучающий его на скамейке – Её номер 43, нам нужно подняться по лестнице и повернуть направо. Пойдём, Банни!

Он шёл молча, длинными размеренными шагами, значение которых мне было непонятно, пока мы не оказались в коридоре у Золотой Комнаты, где он повернулся ко мне и произнёс:

– От улицы досюда 139 ярдов, – сказал Раффлс, – не считая ступенек. Конечно, мы можем преодолеть это расстояние за двадцать секунд, но нам придётся буквально выбежать из музея. Нет, так не пойдёт, мы должны быть нарочито медлительными, Банни, даже если будет невыносимо тяжело.

– Но мы же пришли ради того, чтобы найти укрытие на ночь?

– Всё верно, на всю ночь. Нам придётся вернуться, затаиться в укрытии, а после смешаться с толпой на следующий день… и вести себя непринуждённо.

– Что?! С золотом в наших карманах?!

– И в ботинках, и в рукавах, и в брючинах! Предоставь это мне, Банни, и ты увидишь, как это будет легко провернуть с двумя парами брюк, сшитыми понизу! А пока – только разведка. Вот мы и пришли.

Нет нужды описывать так называемую Золотую Комнату, могу только сказать, что я был немало разочарован. Золотые изделия родом из мест, о которых мы читали лишь в классической литературе, были выстроены в ряд, спрятанные за стеклом. Каждое изделие представляло собой уникальный образец ювелирного искусства прошедших веков, но с профессиональной точки зрения проще было взломать одно лишь окно в Вест-Энде, чем каждый замок на стеклянных шкафах с произведениями искусства из Этрурии и Древней Греции. Золото может быть не столь мягким, как кажется – кто откусывает по кусочку от ложек, быстро останется без зубов. При работе над этими сокровищами золота использовали мало. На их красоту мне было наплевать, не носить же их мне. Но главным разочарованием стал, пожалуй, кубок, о котором говорил Раффлс. Более того, он тоже понял это.

– Да он же не толще листа бумаги, – сказал он, – и расписан эмалью, как пожилая светская дама! Но, клянусь Юпитером, этот кубок одна из самых красивых вещей, которые я видел в своей жизни, Банни. Я бы хотел владеть им просто ради его красоты!

Кубок, заключённый в квадратный стеклянный ящик, находился в конце комнаты. Поражённый Раффлс неотрывно разглядывал его. Возможно, эта вещь действительно была прекрасна, но я совершенно не был настроен рассматривать её в таком свете. Под изделием красовалась табличка с именами плутократов, которые подарили нации эту безделушку. Глядя на табличку, я размышлял о том, кому достались 8000 фунтов стерлингов за неё, пока Раффлс пожирал глазами свою двухпенсовую брошюру, изучая её, как прилежная школьница, одержимая искусством.

– На нём изображены сцены мученичества Святой Агнессы, – читал он – полупрозрачная эмаль на рельефе… одно из самых значимых изделий своей категории. Да, я вполне согласен с этим! Банни, эх ты, обыватель, почему ты не можешь восхититься таким совершенством? Такой красоте нужно соответствовать! До этого никогда ещё не было такого мастерства нанесения эмали на столь тонкое золото. И как хорошо они придумали, подвесить крышку над кубком, чтобы можно было видеть, насколько она тонкая. Мне вот интересно – сможем ли мы подцепить эту крышку крюком?

– А вы попробуйте, сэр, – сухо произнёс голос за нашими спинами.

Сошедший с ума Раффлс решил, что мы одни в этой комнате. Я мог бы догадаться, что эта комната охраняется, но, как такой же сумасшедший, позволил ему рассуждать вслух. Перед нами стоял бесстрастный констебль в летней форме, со свистком, но без дубинки на боку. Святые небеса! Я его как сейчас вижу: среднего роста, с широким добродушным лицом, капельками пота на лбу и поникшими усами. Он строго посмотрел на Раффлса, а в ответ получил лишь озорной взгляд.

– Решили арестовать меня, офицер? – спросил он. – Вот будет потеха!

– Я этого не говорил, сэр, – ответил полицейский. – Но, право, ваши слова показались мне странными для такого джентльмена как вы, да ещё и в Британском музее! И он кивнул шлемом на моего инвалида, который вышел на прогулку в сюртуке и цилиндре, чтобы лучше соответствовать выбранной роли.

– Что?! – прогремел Раффлс, – вы подозреваете меня лишь за то, что я сказал, что хочу золотой кубок? Я признаю, что хочу владеть им, офицер, признаю! И мне не важно, кто услышит мои слова. Этот кубок – одно из самых восхитительных сокровищ, которые я видел в своей жизни.

Лицо констебля уже расслабилось, из-под его усов выглянула улыбка.

– Я могу вас заверить, что многие разделяют ваши чувства, – сообщил он.

– Вот именно. Я всего лишь сказал, что думаю, – беззаботно ответил Раффлс. – Но всё же, если говорить серьёзно, офицер, не считаете ли вы, что это весьма неразумно хранить столь ценную вещь в такой витрине?

– Он будет в сохранности пока я здесь, – ответил он полушутя, полусерьёзно. Раффлс изучающе смотрел на него, он – на Раффлса. Я же молча наблюдал за ними обоими.

– Похоже, вы здесь единственный охранник, – заметил Раффлс. – Разве это разумно?

В его тоне звучало беспокойство, которое выдавало в нём энтузиаста, боящегося за национальное сокровище, которое лишь немногие ценили так, как он. И действительно, сейчас в комнате мы были втроём. Когда мы сюда вошли, тут были ещё двое или трое посетителей, но через какое-то время они ушли.

– Я не один, – ответил офицер спокойно. – Видите стул у двери? Весь день здесь сидит дежурный.

– Тогда где же он?

– Разговаривает с другим дежурным за дверью. Если прислушаетесь, сможете услышать их голоса.

Мы прислушались и действительно услышали их, но не около двери. Я понял, что они не в коридоре, через который мы прошли сюда, а скорее за ним.

– А, вы о том человеке с бильярдным кием в руке? – продолжил Раффлс.

– Это вовсе не бильярдный кий! Это указка, – объяснил офицер.

– У него должно быть копье, – заявил Раффлс, распаляясь. – Или секира! Национальное сокровище должно охраняться намного строже. Я обязательно напишу в Таймс об этом, вот увидите!

В какой-то момент, не внезапно, чтобы не навлечь на себя подозрения, Раффлс стал пожилым любителем совать нос в чужие дела. Почему в нём произошла подобная перемена, я не понимал, как и полицейский.

– Благослови вас Бог, – ответил офицер. – Всё под контролем. Даже не переживайте.

– Но, помилуйте, у вас при себе нет даже дубинки!

– Вряд ли она понадобится. Вы, сэр, просто пришли рано, через несколько минут здесь уже будет полно посетителей. И как вы знаете, когда в комнате толпа, вряд ли что-то случится.

– Вот как, значит, скоро здесь будет не протолкнуться?

– Да, уже вот-вот.

– А!

– Эта комната редко подолгу пустует. Наверное, потому, что скоро Юбилей.

– А между тем, что если бы мы с моим другом были профессиональными ворами? Мы могли бы мгновенно одолеть вас, мой дорогой!

– Нет, не могли бы. Вы бы наделали много шума.

– В любом случае, я всё-таки напишу в Таймс. Я отлично разбираюсь в таких делах и не позволю рисковать национальным сокровищем. По вашим словам, дежурный стоит за дверью, но я чётко слышу, что он на другом конце коридора. Я сегодня же примусь за письмо!

На секунду мы прислушались и поняли, что Раффлс прав. Затем произошли две вещи. Раффлс чуть отступил назад, приняв устойчивую позу, и приподнял руки, глаза его сверкнули. Жёсткие черты лица констебля озарились светом понимания.

– В таком случае я сделаю вот что! – вскрикнул он, потянувшись к цепочке на груди, где висел свисток. Он успел схватить его, но не использовать. Послышались два резких хлопка из двух стволов разом, констебль обмяк и повалился в мою сторону, я невольно придержал его.

– Отлично, Банни! Я его вырубил! Вырубил его! Сейчас же беги к двери и проверь, слышали ли что-нибудь дежурные и займись ими, если потребуется.

Машинально я последовал его приказу. Не было времени на размышления, протесты или упрёки, я был ошеломлён в той же мере, что и констебль перед тем, как потерять сознание. Но даже в полном замешательстве я действовал, как всякий настоящий преступник, полагаясь на свои инстинкты. Я побежал к двери, но сменил темп на прогулочный, когда оказался в коридоре, где остановился перед помпейской фреской. Здесь я мог слышать дежурных, которые сплетничали за дальней дверью, они даже не шелохнулись, когда из Золотой Комнаты донёсся глухой треск, который я отчётливо слышал.

Как я уже писал, в тот день было жарко, но я не чувствовал тепла, казалось, что пот застыл на теле ледяной коркой. В стекле, покрывавшем фреску, я уловил слабое отражение моего лица и испугался того, как я выгляжу, а Раффлс уже шёл ко мне, пряча руки в карманы. Но мой страх и негодование удвоились, когда я увидел, что ни в руках, ни в карманах явно ничего нет – его безумная выходка была самой бессмысленной и безрассудной за всю карьеру.

– Ах, интересно, очень интересно, но всё, что здесь есть, не сравнится с теми диковинами, что выставлены в музеях Неаполя или Помпеи. Ты просто обязан побывать там, Банни. Я даже всерьёз думаю о том, чтобы отвезти тебя туда. А пока… помедленнее! Никто ничего не заметил. Но мы привлечём ненужное внимание, если ты будешь так торопиться!

– Мы! – прошептал я. – Мы!

Мои ноги стали ватными, когда мы поравнялись с дежурными. К тому же Раффлс решил прервать их разговор, чтобы спросить, как пройти в Доисторический зал.

– Вам нужно подняться по лестнице.

– Благодарю. Тогда мы сделаем небольшой круг к Египетскому залу.

И мы более не прерывали их мирную беседу.

– Ты сошёл с ума, – с горечью произнёс я.

– Да, в тот момент, – признал Раффлс, – но сейчас нет, не беспокойся, мы выберемся. До выхода сто тридцать девять ярдов? Значит, сейчас уже осталось не больше ста двадцати. Ради Бога, Банни, медленнее. Прогулочным шагом, чтобы спастись.

Это единственное, что потребовало усилий. В остальном же нам просто повезло. Мы поймали кэб, едва выйдя из музея, и Раффлс выкрикнул: «До Черинг-Кросс» во всё горло, так, чтобы нас услышала вся улица.

Мы повернули на Блумсберри-Стрит не говоря ни слова, а затем Раффлс постучал в окошко кучера.

– Эй, куда это ты нас везёшь?

– До Черинг-Кросс, сэр.

– Я же сказал Кингс-Кросс! Сейчас же разворачивайся и гони во весь опор, иначе мы не успеем на поезд! Поезд на Йорк отправляется в 10:35, – добавил Раффлс, когда окошко закрылось, – Мы купим билеты, а сами спустимся в метро, выйдем на Бейкер-стрит, и уже оттуда – в Эрлз-Корт.

Через полчаса я посадил обессиленного от прогулки в Кью-Гарденс инвалида в его арендованное кресло, и мы с привратником потратили все силы, занося его наверх в квартиру! И только после того, как мы остались наедине, я поведал Раффлсу, используя самый выразительный английский, которым я владел, что я думаю о его выходке и о нём самом. Начав говорить, я уже не мог остановиться и Раффлс, как это ни странно, молча сносил все мои оскорбления, он был столь удивлён, что даже не снял цилиндр, а его поднятые от изумления брови, казалось, могли сами снять его.

– Это твоя обычная дьявольская манера, – гневно завершил я свою тираду. – Мне ты сообщаешь один план, а сам действуешь по другому!

– Но не сегодня, Банни, клянусь тебе!

– Ты хочешь сказать, что в музей ты пришёл, чтобы только найти укрытие на ночь?

– Конечно.

– И ты притворялся, что хочешь провести разведку местности?

– Я не притворялся, Банни.

– Тогда какого черта ты сделал то, что сделал?

– Любой, кроме тебя, понял бы причину, – ответил Раффлс, с незлобной усмешкой. – Всё из-за одного искушающего мгновения, когда охранник догадался о моих намерениях и дал мне понять, что догадался. Я не хотел нанести ему вред и не буду рад, пока не прочту в газетах, что бедолага жив. Жаль, что пришлось стрелять, но в тот момент другого выхода не было.

– Но зачем?! За желания, даже громко выказанные, не арестовывают!

– Я бы заслуживал ареста, если бы не поддался такому соблазну, Банни. Это был один шанс на миллион! Можно всю жизнь ходить в музей ежедневно и никогда больше не оказаться единственными посетителями этой комнаты в такой момент, когда охранники отошли за пределы слышимости. Это был дар богов, не принять его – значило бы противоречить самому Провидению.

– Но ты же ничего не взял, – заметил я. – Ты вышел с пустыми карманами.

Жаль, что у меня не было фотоаппарата, чтобы запечатлеть ту особую улыбку, что появлялась на губах Раффлса лишь в истинно великие моменты, которые случаются и в нашем деле. Брови его опустились, но цилиндр так и остался слегка приподнятым. И тут я, наконец, понял, где он спрятал золотой кубок.

Этот ценный трофей стоял несколько дней на его каминной полке, пока газеты писали статьи об истории кубка и его последних днях в музее. Даже на фоне Юбилея всех волновала эта история и, согласно газетам, лучшие представители Скотланд-Ярда искали преступников. Наш констебль был лишь контужен, и когда Раффлс прочитал об этом в вечерней газете, его и без того хорошее, совершенно не свойственное ему, настроение стало ещё лучше, что вновь напомнило мне о его безумии, с которым он принялся действовать в музее. Меня же кубок, как и прежде, не слишком впечатлял. Красивый, изящный, но уж очень лёгкий – золота после переплавки не наберётся и на трёхзначную сумму. И что же сказал на это Раффлс? Он ответил, что не собирается плавить кубок!

– Украв его, я преступил человеческие законы. В этом нет ничего страшного. Но уничтожить его будет преступлением против самого Бога и Искусства и пусть меня распнут на флюгере аббатства Св. Марии, если я сделаю это.

Когда он выражался подобным образом, спорить было бессмысленно, вся эта афера уже вышла за границы разумного и всё, что мне оставалось как рациональному человеку, это пожимать плечами и посмеиваться над абсурдностью ситуации. Ещё смешнее было наше описание в газетах: Раффлса назвали красивым юношей, а его невольного соучастника – пожилым низкорослым мужчиной мерзкой внешности.

– Да уж, Банни, поразительное сходство с нами, – сказал Раффлс. – Но вот о моем бесценном кубке они пишут мало. Ты только посмотри на него, посмотри на кубок! Есть ли на свете что-то более роскошное и одновременно скромное? Святая Агнесса, конечно, мучилась изрядно, но это стоило того, чтобы прийти к потомкам в таких эмалях на золоте. Не говоря уже об истории этого кубка. Понимаешь ли ты, что ему 500 лет и его владельцами были, среди многих других известных личностей, Генрих Восьмой и Елизавета? Банни, когда меня кремируют, положи мой прах в эту чашу и закопай нас вместе поглубже!

– А сейчас-то что с ним делать?

– Он – радость моего сердца, свет моей жизни и услада моих глаз.

– А если другие глаза увидят его?

– Они никогда не увидят. Ни за что.

Раффлс был бы слишком нелеп, если бы не осознавал своей нелепости, но под его сумасбродством ясно была видна искренняя любовь к любым проявлениям красоты. И его увлечение кубком было, как он сообщил, абсолютно чистой страстью, ведь главная радость обычного коллекционера ему, в силу обстоятельств, недоступна – он не мог похвалиться своим сокровищем перед другими. Однако в разгар этого безумия Раффлс и его разум, столь внезапно расставшиеся в Золотой Комнате, казалось, снова встретились.

– Банни, – взревел он, швыряя газету через всю комнату, – у меня есть идея, которая придётся тебе по сердцу. Я знаю, куда пристроить его!

– Ты имеешь в виду кубок?

– Да.

– Тогда прими мои поздравления.

– Спасибо.

– С выздоровлением.

– Премного благодарен. Но ты вёл себя чрезвычайно чёрство всё это время, Банни, и я решил ничего тебе не рассказывать, пока не завершу задуманное.

– Как будет угодно, – ответил я.

– Мне нужно будет уйти на час или два сегодня же вечером. Завтра воскресенье, Юбилей во вторник и Теобальд приедет к празднованию.

– Не важно, приедет он или нет, если ты отправишься попозже.

– Попозже нельзя. Там будет закрыто. Нет, не задавай мне вопросов, я ничего тебе не скажу. Иди в магазин и купи коробку печенья от Хантли и Палмера, любого сорта, но только именно этой фирмы. Нужна самая большая!

– Да что же ты задумал?!

– Никаких вопросов, Банни, я делаю свою работу, а ты свою.

Хитрость и триумф были написаны на его лице. Я выполнил его непонятное поручение за пятнадцать минут. В следующую минуту он уже открыл коробку и высыпал печенье на кресло.

– Дай газеты!

Я принёс ему кипу. После этого я смотрел, как он нелепо прощается со своим кубком, заворачивая его в газеты и, наконец, кладёт его в коробку.

– Теперь немного обёрточной бумаги. Я не хочу, чтобы меня приняли за помощника бакалейщика.

Когда он завязал всё бечёвкой, получилась аккуратная посылка. Гораздо сложнее было упаковать самого Раффлса, он надел на себя несколько слоёв одежды, чтобы привратник его не узнал, даже столкнувшись с ним за углом. Ещё не стемнело, но Раффлсу нужно было уходить, а когда он уходил, я и сам бы его не узнал.

Его не было около часа. Он вернулся, когда стало смеркаться, и первый вопрос, который я ему задал, касался нашего опасного союзника – привратника. Раффлс прошёл неузнанным, а обратно возвращался по обходному пути через крышу. Я облегчённо вздохнул.

– Так что ты сделал с кубком?

– Пристроил его!

– И за сколько? За сколько?

– Дай подумать. Две поездки в кэбе, почтовое отправление стоило шесть пенсов и ещё два пенса за регистрацию. Да, мне это обошлось ровно в пять шиллингов и восемь пенсов.

– Обошлось тебе! А что ты получил, Раффлс?

– Ничего, мой друг.

– Ничего?!

– Ни гроша.

– Я не удивлён. Я знал, что рыночной стоимости у этой штуки нет. И сразу тебя об этом предупредил, – сказал я раздражённо. – Так что же, чёрт возьми, ты с ним сделал?

– Отправил его королеве.

– Да брось ты!

Плут – слово с множеством значений, и Раффлс всегда, сколько я его знал, был плутом лишь в одном смысле этого слова, но сейчас передо мной стоял совсем другой плут – большой седовласый мальчишка, которым движут лишь веселье и озорство.

– Ну, вообще-то я отправил кубок сэру Артуру Бигге с указанием презентовать его Её Величеству с поклоном от вора, – поведал Раффлс. – Я подумал, что на меня обратят слишком много внимания в главном почтовом отделении, если я отправлю посылку самой королеве. Да, я проделал путь до Сент-Мартин-Ле-Гранд и зарегистрировал посылку там. Если за что-то берёшься, то нужно делать всё идеально.

– Но зачем, – простонал я, – вообще делать что-то подобное?

– Мой дорогой Банни, мы живём под сенью лучшего в мире монарха уже шестьдесят лет. Весь мир стремится отметить это событие по полной программе. Все нации возлагают дары к ногам Её Величества. Каждое сословие старается внести свой вклад… Кроме нашего. Я сделал это затем, чтобы и нашу братию не в чем было упрекнуть.

При этом я пришёл в себя, заражённый его энтузиазмом, назвал его порядочным человеком, которым он всегда был и будет, и пожал его руку настоящего смельчака. Но в то же время у меня были свои опасения.

– А нельзя по этой посылке выследить нас? – спросил я.

– Всё, что они могут извлечь – что посылку отправил любитель печенья Хантли и Палмер, – ответил Раффлс. – Поэтому я и послал тебя за коробкой. И я не написал ни слова на бумаге, которую можно проследить. Я напечатал два или три на девственной открытке – ещё пол-пенни убытку, – которую можно купить в любом почтовом отделении королевства. Нет, старина, вот сама отправка в главном почтовом отделении была опасной, там был детектив, я заметил его и в горле у меня пересохло от его вида. Давай выпьем виски и выкурим Салливанз, если ты не против.

Мы чокнулись бокалами.

– За Королеву, – сказал он. – Да хранит её Господь!

Судьба Фаустины

– Mar – ga – ri,

e perzo a Salvatore! Mar – ga – ri,

Ma l’ommo e cacciatore! Mar – ga – ri,

Nun ce aje corpa tu!

Chello ch’ e fatto, e fatto, un ne parlammo cchieu!

В наше открытое окно лились металлические звуки шарманки, под аккомпанемент которой зычный голос выкрикивал слова песни, приведённые мною выше – их непременно узнают те, кому Италия знакома более, чем мне. Они не скажут мне спасибо за напоминание о мелодии, что звучит сейчас на каждом углу в этой стране алоэ и голубых небес, но для них – в отличие от меня – она не будет звучать как непристойное сопровождение к трагедии.

Это было в начале августа, в жаркие дневные часы, столь же обязательные здесь, как смена дня и ночи. Я в гневе закрыл своё окно и подумал, не закрыть ли их и в спальне Раффлса, но в этот момент он зашёл в своей шёлковой пижаме, которая благодаря хронической заботе доктора Теобальда была на нём с утра до вечера.

– Не нужно, Банни, – сказал он. – Мне нравится эта мелодия, я хочу её послушать. Взгляни-ка, кто эти парни.

Я высунулся из окна, чтобы удовлетворить его непонятное мне любопытство, даже сейчас я помню, какой горячий тогда был подоконник, когда я задел его своими локтями.

– Нищие в грязных одеждах, – сообщил я, оборачиваясь, – загорелые до черноты, щетинистые синие подбородки, сальные кудри и серьги в ушах. А одежда намеренно рваная, не понимаю, какой в этом шарм.

– Типичные неаполитанцы, – пробормотал Раффлс за моей спиной, – у них всегда так: один поёт, другой крутит шарманку.

– Он неплохо выглядит, их певец, – заметил я, когда мелодия завершилась. – Боже ты мой, вот это зубы! Он смотрит сюда и улыбается до ушей. Бросить ему что-нибудь?

– Хм, у меня нет причин любить неаполитанцев, но… всё это возвращает меня в то время… возвращает меня! Да-да, вот – каждому по одной.

Он положил мне в руку две полукроны, и я бросил их, как если бы это были пенни, даже не взглянув на них. Итальянцы принялись усердно отбивать земные поклоны, а я повернулся, чтобы протестовать против таких беспечных трат. Но Раффлс, опустив голову, нервно мерил шагами комнату, в глазах беспокойство. Слова его совершенно меня разоружили.

– Они вновь вернули меня туда, – повторил он. – Боже, они вернули меня!

Внезапно он остановился.

– Ты не понимаешь, Банни, старина, но, если ты хочешь, я поведаю тебе. Я хотел рассказать тебе, но никак не находил нужного момента, а эта история не из тех, что рассказывают просто ради того, чтобы заполнить тишину. Это не детская сказка и в ней нет ничего весёлого от самого начала и до конца, даже напротив. Ты часто спрашивал меня, от чего поседели мои волосы и сейчас ты услышишь об этом.

Меня заинтриговало не только предисловие, но и само поведение Раффлса. Я никогда ещё не видел его таким. Его лицо попеременно меняло выражение от жёсткого до мягкого. Я впервые видел такую жёсткость в его чертах. И я впервые видел такую мягкость. То же самое происходило и с его голосом: он начинал говорить мягко, как женщина, затем продолжал с непривычной яростью. Но это было ближе к концу его истории, начало было привычным для меня. Единственное, что я бы изменил – это его рыцарский эпос об острове Эльба, который принял его с распростёртыми объятиями.

– Смертельный, мой дорогой Банни, не то слово, которым бы я описал этот клочок земли и его жителей-моллюсков. Но они начали с того, что ранили моё тщеславие, поэтому можешь считать меня предвзятым. Я появился перед ними как единственный выживший после кораблекрушения, уцелевший в бушующем море, но им не было до моей истории никакого дела. Они вели себя прилично. Мне не пришлось воровать, чтобы добыть себе обед и пару штанов, было бы более волнующе, если бы ситуация была такой. Но что за место! Как ты помнишь, Наполеон не смог жить там, но он продержался дольше, чем я. Несколько дней я проработал в их адских шахтах ради нескольких итальянских монет, что позволило мне сесть на деревянное судёнышко и перебраться на материк. Как же неблагодарен я был в тот момент, купаясь в красном закате, который невозможно забыть.

– Судно держало курс на Неаполь, но я сошёл на первой же остановке в Байи. В Неаполе слишком много англичан, но я подумал, что как только я изменю свою внешность и начну понимать итальянский язык, можно будет начать там охоту. В это время я получил работу в одном из самых чудесных уголков планеты, в которых мне удалось побывать. Место это было виноградником, который располагался на утёсе над морем, где я был домашней прислугой и мойщиком бутылок. За мою работу мне платили полторы лиры, что на наши деньги чуть больше шиллинга, но там было невероятное количество лучших сортов вина, которое лилось рекой. Так в течение восьми месяцев, мой друг, я был честным человеком. Какая роскошь, Банни! Я вёл экстраординарный образ жизни, словно Ирод, познавший добродетель, не украл и виноградины, лишь смаковал опасность быть обнаруженным со своими новыми принципами любым из воров, которых я знал.

– Это было место, где радует любая перспектива… и всё прочее… особенно всё прочее. Увижу ли я его снова, хотя бы во сне, таким, как в самом начале – до того, как начались события. Уступ скалы, нависающий над бухтой, а на самом краю, среди виноградных лоз, старый грязный домишко, будто парящий над морем на дьявольской высоте: сидя у окна можно было видеть, как окурок Салливанз, пролетев сто пятьдесят футов, падает в голубые волны.

– Сад за домом… такой сад, Банни… олеандры и мимоза, мирт, розмарин и красные клубки огненных, диких цветов… В углу сада начиналась лестница вниз к морю. Представь себе, двести ступеней в туннеле, затем железные ворота и ещё восемьдесят ступеней под открытым небом и наконец – пещера, что отлично подошла бы пиратам. Эта пещера была прекрасней всего остального в этой бухте с её суровыми скалами и глубокими синими водами. Там я следил за отправкой продукции: толстопузое тихоходное судёнышко под коричневым парусом перевозило вино в Неаполь. С ним всегда была и небольшая шлюпка.

– Говорили, что там, где сейчас был домик на скале, располагался дом для загородного отдыха самого Тиберия. Там был и театр старого грешника, ярусы его целы по сей день. Колодец, в котором он откармливал своих миног, бросая им рабов, и разрушенный храм, который был возведён из римских кирпичей, тонких, как домино, и краснее вишни. Я никогда не был антикваром, но я мог бы стать им, если бы мне совершенно нечего было делать, но у меня было много работы. Когда я не был занят лодками, мне приходилось обрезать виноградные лозы или собирать виноград, а иногда даже помогать делать вино в прохладном, тёмном, затхлом подвале храма, который я вижу и запах которого я помню даже сейчас. Мне кажется, я даже слышу сейчас те звуки! Хлюп, хлюп, бульк, хлюп, хлюп, бульк под ногами, как у идущего к трону по трупам. Да, Банни, даже в это спокойное время, мне довелось:

«Выдавить остатки наслаждения

Из кроваво-красного винограда боли».

Он сделал паузу, подходя, наконец, к сути рассказа. Его лицо в одно мгновение покрыли морщины. Комната, в которой мы находились, была пуста, когда я впервые её увидел, но сейчас здесь были плетёные кресла и стол для меня, Раффлсу же приходилось при каждом звонке колокольчика прыгать в свою кровать с проворством школьника. В этот полдень мы мало беспокоились о посетителях по причине того, что Теобальд уже приходил ранним утром, а миссис Теобальд занимала большую часть его дня. Из открытого окна до нас вновь донеслось пение «Mar – gar – ri», теперь уже в нескольких сотнях ярдов дальше по улице. Я подумал, что Раффлс остановился, чтобы послушать мелодию. Он рассеяно покачал головой, когда я предложил ему сигареты, а когда его рассказ возобновился, его тон был совсем иным.

– Я не знаю, Банни, веришь ли ты в переселение душ. Я часто рассуждал об этом, как о самом вероятном исходе, особенно после того, как побывал на вилле Тиберия. Её тогдашний, а возможно и нынешний владелец был самым отъявленным мерзавцем, сравнимым с самыми жестокими императорами, я часто думал о нём как о реинкарнации Тиберия. У него был выразительный римский нос, заплывшие жиром глаза, сочащиеся злобой, он был ужасно толст и при ходьбе его мучила одышка, в остальном же он не выглядел отталкивающе, даже наоборот, с его пышными серыми усами, которые были похожи на летящую чайку, и отменной вежливостью даже по отношению к работникам, он казался добродушным. Но, несмотря на это, он был одним из худших людей, которых я встречал. Говорили, что виноградник – лишь его хобби, если это правда, то он сделал всё, чтобы это увлечение приносило ему хороший доход. По выходным он отбывал из Неаполя на судёнышке, если не было сильной качки, а возвращался иногда не один. Даже его имя звучит неприятно – Корбуччи. Думаю, я должен добавить, что он у него был титул графа, но в Неаполе таких графов, как нерезаных собак.

– Он немного говорил по-английски, и ему нравилось заговаривать со мной, к моему глубокому прискорбию, тогда я ещё не мог скрыть свою национальность, но мне не хотелось, чтобы все знали кто я такой. А у этой свиньи были друзья англичане. Когда он узнал о том, что я всё ещё купаюсь в ноябре, а вода тогда была тёплая, как парное молоко, он покачал своей мерзкой головой и произнёс: «Вы очень отважны! Ох, как вы отважны!». Клянусь Богом, не зря он назвал меня так, ведь ему пришлось узнать в конце, насколько он был прав!

– Но купания там были лучшими, Банни. Я уже говорил тебе, что вода была, как вино, про себя я называл её «голубым шампанским» и был довольно раздражён, что никто не может оценить точность моего сравнения. Несмотря на это, я совсем не скучал по англичанам, хотя я часто желал, чтобы ты, старина, был там со мной. Мне нравились мои заплывы, первое, что я делал утром, когда бухта была цвета розы и последнее, что я делал перед сном, ловя фосфоресцирующий огонь! Ах, да это было хорошее время, я укрылся в совершенном раю, земном Эдеме, пока…

– Моя бедная Ева!

Он вздохнул, затем его челюсти сомкнулись, а в глазах отражались сильные эмоции, которые, он пытался подавить. Описывая Раффлса в прошлом, мне никогда не доводилось видеть его таким. Когда же он вновь заговорил, его тон был не просто спокойным, но даже отстранённым. Его настроение менялось стремительно.

– Я называл её Ева, – сказал он. – Её настоящее имя было Фаустина, она жила с многочисленными родственниками в хилой лачуге на краю виноградника. И Афродита, появляющаяся из пены морской, не была столь поразительно прекрасна, как моя Афродита из этого шалаша!

– Её лицо было самым прелестным, которое я когда-либо видел или увижу в своей жизни. У неё были идеальные черты лица, кожа, с бронзовым отливом, напоминающим античное золото, копна восхитительных тёмных волос, а её глаза и губы необыкновенной красоты могли бы сделать прекрасным лицо с любыми чертами. Я уверен, Банни, весь Лондон сошёл бы с ума при виде такой девушки, как она. Но другой такой в мире больше нет. И вот я встретил её на этом крохотном острове, прячущей свою красоту от всего мира! Конечно, от меня она её не прятала. Я бы женился на ней и жил бы до конца своих дней, пусть даже в такой же лачуге, что и её семья. Я был согласен на всё, только ради того, чтобы видеть её… каждый день… я бы никогда не воскрес, даже для тебя! И ничего более я не поведаю тебе об этом, пусть буду я проклят! Из этого не следует, что бедняжка Фаустина была единственной женщиной, которая меня когда-либо волновала. Не верю я в этот вздор про «единственных», и тем не менее лишь она одна полностью отвечала моему чувству прекрасного и ради этого я был готов забыть про весь другой мир и быть навсегда верен только ей.

– Иногда мы встречались на развалинах храма, о котором я тебе рассказывал, иногда на винограднике. Когда случайно, когда спланировано, а через какое-то время местом наших встреч – романтичнее и придумать нельзя – стала пещера у подножия вырубленной в скале лестницы. Оказавшись там, мы часто слышали зов моря… моё голубое шампанское… вода, сияющая кобальтом… и тогда мы садились в шлюпку и отплывали в ночь. О, эти ночи! Я не могу сказать тебе, какие из них я любил больше: лунные, когда весла мягко погружались в серебряную поверхность, и я мог видеть на мили вперёд, или же тёмные, когда рыбаки зажигали факелы, а в небе над Везувием багровело зарево. Мы были счастливы. Я признаю это. Тогда у нас не было забот. На работе мои дела никого не интересовали, а семья Фаустины, казалось, не беспокоилась о ней. Граф был в Неаполе пять ночей из семи и всего две ночи мы были порознь.

– Поначалу это была самая старая история – о райском саде и Еве. Если прежде это было райским местечком на земле, теперь оно стало истинным Раем. Это продолжалось недолго, однажды, сидя в шлюпке, она разрыдалась и рассказала мне о своём горе, пока я грёб к берегу. И её история оказалась почти такой же старой.

– Она была помолвлена… Как?! Почему я не слышал об этом? Я чуть не перевернул лодку! Да что может значить её помолвка по сравнению с нашей любовью? «Niente, niente», – тихо повторяла Фаустина, улыбаясь сквозь слезы. Но действительно имело значение то, что мужчина угрожал пронзить её сердце своим кинжалом, и я знал, что он на это способен.

– Я знал это, поскольку уже был знаком с нравами неаполитанцев, но понятия не имел, кто этот мерзавец. И всё же принял эту ужасную деталь легче, чем факт её помолвки, хотя после минуты раздумий я засмеялся. Как будто я позволю кому-то жениться на ней! Как будто я позволю тронуть хотя бы её волос, пока я живу, чтобы защищать её! Я хотел немедленно уплыть вместе с ней как можно дальше отсюда и никогда больше не видеть виноградник. Но в карманах нашей потрёпанной одежды не было ни гроша и даже обувь мы, садясь в лодку, оставили на берегу. К тому же я должен узнать имя негодяя, который осмелился угрожать женщине, такой женщине!

– Долгое время она с поразительным упрямством отказывалась называть его, но я был настроен решительно, и в конце концов она сдалась, но поставила некоторые условия. Я ни при каких обстоятельствах не должен был искать его и нападать на него с ножом, ибо он не стоил того, чтобы меня отправили в тюрьму, я также пообещал ей не нападать на него со спины. Фаустина была довольна моим обещанием, хотя и несколько озадачена моими манерами – итальянцы весьма терпимы к применению холодного оружия. В следующее мгновение она назвала имя, от которого у меня перехватило дыхание. «Это Стефано», – прошептала она и склонила голову.

– Бедная моя девочка! Из всех существ на земле Стефано… для неё!

– Банни, он был жалким маленьким низкорослым негодяем… хитрым рабом с угрюмым лицом, а его звериная хитрость и лицемерие уступали, разве что, его хозяину. Я мог сказать о нём всё, только взглянув на него, я не часто ошибаюсь в людях. Он был доверенным слугой Корбуччи, и только это заставило бы любого приличного человека осуждать его. В субботу он первым делом бежал приготовить всё для хозяина и его нынешней любовницы, а в понедельник оставался, чтобы прибрать за ними и закрыть комнаты. Стефано! Этот червяк! Я могу легко представить, как он угрожает женщине ножом. Но вот чего я не мог понять, так это того, что кто-то мог его слушаться, тем более моя Фаустина! Это было выше моего понимания. Я начал свои расспросы так мягко, как только мог, и объяснение было самым банальным. Её родители очень бедны. А семья такая большая! Некоторые из них… пообещаю ли я, что не расскажу никому… некоторые из них просили милостыню. И некоторые из её семьи иногда крали. И все знали, что такое нужда. Её обязанностью был уход за коровами, но их было всего две, и она носила молоко на виноградник и ещё в пару мест, но эта работа лишь для одного. И бесчисленные сестры хотели занять её место. И он… он такой богатый, этот Стефано.

– Богатый! – отозвался я. – Стефано?

– Si, Arturo mio.

– Да, Банни, вот так всё обстояло на том острове.

– И как же ему удалось разбогатеть? – спросил я.

– Она не знала, но он подарил ей красивые украшения. Продав их, её семья могла покупать еду месяцами, она же говорила, что ответственность за украшения несёт адвокат, который против брака. Но мне это было неважно.

– Украшения! Стефано! – пробормотал я.

– Возможно, граф заплатил за некоторые из них. Он очень добр.

– Он добр к тебе?

– О да, очень.

– И ты будешь жить в его доме после свадьбы?

– Позже, mia cara, потом!

– Нет, Богом клянусь, не будешь! – взмолился я по-английски. – Но ты бы пошла на это?

– Конечно. Всё согласовано. Граф очень великодушен.

– Дарит ли он тебе что-нибудь, когда приезжает сюда?

– Да, он иногда преподносил ей маленькие подарки, вроде сладостей, лент, подобных безделушек, но всегда через свою жабу Стефано. Зная этих мерзавцев, я понял всё. Но сердце Фаустины было простым и чистым, а душа – такой же белоснежной, какой сотворил её Господь. Всю свою доброту она отдала плуту в лохмотьях, который на ломаном итальянском говорил ей о любви между лазурным морем и сияющим звёздным небом. Помни, она не знала, кто я такой, а по сравнению с Корбуччи и его приспешником я был Архангелом Гавриилом, спустившимся на землю.

– В ту ночь, лишённый сна я вспомнил другие две строки из поэмы Суинберна:

Господь сказал тогда «Пусть победителю

Принадлежит Фаустина».

– На этих строках я заснул и первым делом утром я повторил их, как боевой клич. Я совсем забыл, что ты знаток Суинберна, Банни, но не заблуждайся, его Фаустина и моя – совершенно разные. В последний раз я повторяю, что Фаустина была самым чистым и невинным человеком, которого я знал.

– Когда наступила суббота, я нарушил свой обет и сейчас расскажу тебе, что я сделал. Я взломал замок у виллы Корбуччи и вошёл туда, пока он был в Неаполе. Не сказал бы, что это было трудно, а когда я вышел, никто не смог бы утверждать, что я там был. И заметь, я ничего не украл, только одолжил револьвер графа, спрятанный в столе, и пару незначительных безделушек. К тому времени я уже раскусил этих чёртовых неаполитанцев. Они храбры, когда в их руках нож, но покажи им ствол, и они как кролики поскачут в ближайшую норку. Но тот револьвер был не для меня. Он был для Фаустины, и я научил её стрелять в нашей пещере, расставив свечи и помогая ей целиться. Шум от выстрела оглушал, но, как мы убедились в скором времени, он не достигал вершины скалы. Таким образом, Фаустина имела при себе средство самообороны, и я знал её достаточно хорошо, чтобы быть уверенным в том, что она воспользуется им, если придётся. Мы были готовы встретить нашего друга Стефано в этот уикенд.

– Но в субботу мы узнали, что граф не приедет в связи с неотложным делом в Риме, так что мы могли провести этот мирный день вдвоём и начали строить планы. Не было никакого смысла скрывать наши отношения. «Пусть победителю принадлежит Фаустина». Да, но пусть он победит меня в открытую, или же пусть она будет для него погибелью! Я решил разобраться с ними, с графом и Стефано, как только они покажутся в воскресенье. У меня не было никакого желания возвращаться к преступной деятельности и снова жить под постоянной угрозой угодить в тюрьму. Для счастья мне было вполне достаточно Фаустины и Неаполитанского залива. Первобытный человек во мне жаждал битвы за свои желания.

– В субботу нам удалось втайне встретиться в пещере после того как стемнело. Нам было не важно, сколько придётся ждать, пока придёт другой, даже если пройдут часы в ожидании, когда ты уверен, что дождёшься, в них есть своё очарование. Но в ту ночь я потерял терпение – не в пещере, а наверху, бегая по поручениям управляющего часами, пока я не почувствовал неладное. Раньше он не заставлял работать сверхурочно, поэтому я понял, что причина в нашем с ним общем боссе. Было очевидно, что он действовал по тайному поручению самого Корбуччи и в момент, когда я понял это, я сразу же спросил его напрямую. Так и оказалось, он подтвердил этот факт, постоянно пожимая плечами, будучи весьма слабовольным человеком, настолько, что над ним невозможно было издеваться, не почувствовав жалость.

– Оказалось, что граф послал за ним потому, что ему нужно было отправляться в Рим, и сказал, что, к сожалению, приходится ехать именно тогда, когда он намеревался поговорить со мной о Фаустине. Стефано сообщил ему о ссоре с ней и, более того, что ссорились из-за меня. Фаустина не рассказала мне об этом, но я и сам догадался. Граф сказал, что он на стороне этой гиены, что меня не удивило. Он намеревался расправиться со мной как приедет, а этот управляющий должен был держать меня день и ночь на работе, чтобы я не воспользовался его отсутствием. Я пообещал не выдавать бедолагу, но в то же время объявил, что не собираюсь больше работать сегодня.

– Было уже очень темно, и я помню, как задевая апельсиновые деревья, бежал от сторожки управляющего по длинным пологим ступеням. Добежав до виллы, я направился к саду, где у голого утёса начинался тоннель вниз. Прежде чем нырнуть в темноту входа, я на секунду окинул взглядом звёзды, низко висящие над головой, факелы рыбаков далеко внизу, огоньки вдоль берега и багровый иероглиф Везувия. И это был последний раз, когда я оценил уникальное и мирное очарование этого дивного места.

– Лестница была сплошным каменным туннелем, В нём были одна или две отдушины в верхней части, но более никаких отверстий до самых железных ворот внизу. Как ты наверняка читал, Банни, о бесконечно более светлом месте в более совершенном произведении, чем ты мог бы написать, там «в полдень сумерки, в сумерки – мгла, как в полночь, а в полночь – сущая тьма египетская». Не поручусь за точность цитаты, но на той лестнице было именно так. Там было темно, как в самом лучшем сейфе депозитария банка на Чэнсери-Лэйн. Но, спускаясь босыми ступнями, я услышал, как кто-то совершает подъем в тяжёлых ботинках. Ты можешь представить, как замерло моё сердце! Это не могла быть Фаустина, которая ходила босиком три сезона из четырёх, и она ведь ждала меня внизу. Наверняка она сильно испугалась! И в этот момент моя кровь застыла в жилах, ведь мужчина, который тяжело поднимался, сопел как паровоз. Тогда я понял, что это граф, который должен был быть в Риме!

– Он явно спешил, но приближался медленно, останавливаясь, чтобы отдышаться и откашляться, прежде чем взять приступом очередные несколько ступеней. Я бы даже насладился его отчаянными потугами, если бы не думал о бедняжке Фаустине в пещере. Я был полон неясных страхов. Но я просто не мог удержаться от того, чтобы устроить этому хрипуну Корбуччи пару секунд ужаса в качестве аванса. Вдоль одной из стен шёл поручень, я прижался к противоположной стене и он прошёл в шести дюймах от меня, хрипя и пыхтя как духовой оркестр. Я позволил ему подняться ещё на несколько ступеней вверх и что было мочи прокричал ему вслед:

– Buona sera, eccellenza, signori! – взревел я. И какой же крик прозвучал в ответ! В нём звучала дюжина разных страхов. И его хрипы приостановились вместе с сердцем старого негодяя.

– Chi sta la? – наконец провизжал он, лопоча и хныкая как побитая обезьяна. Мне так хотелось видеть его напуганное лицо, что я вынул спичку и чуть было не зажёг её.

– Arturo, signori.

– Он не повторил моего имени, и он не стал проклинать меня за выходку. Он ничего не делал, только хрипел целую минуту, а потом он заговорил вежливо и вкрадчиво по-английски.

– Подойди, Arturo. Я не хочу спускаться и мне нужно поговорить с тобой.

– Нет, спасибо, но я спешу, – ответил я и положил спички обратно в карман. У него могло быть оружие при себе, в отличие от меня.

– Так ты спешишь! – прохрипел он насмешливо. – И ты думал, что я всё ещё в Риме. Я был там до полудня, пока не сел в поезд в последнюю минуту, в Неаполе я пересел на поезд до Поццуоли, а оттуда один рыбак привёз меня сюда на лодке. В Неаполе мне едва хватило времени, чтобы добраться от одной станции до другой, я не мог там задержаться. Так что со мной нет Стефано, Артуро, я без Стефано.

– Его хитрый голос казался почти сверхъестественно злобным в этой абсолютной темноте, но даже сквозь завесу мрака я видел, что он лжёт. Положив ладонь на поручень, я ощутил крупную дрожь, что передавалась ему от руки Корбуччи, который тоже держался за него. И эти подавленные колебания, точнее, способ, каким я их обнаружил, наполнили моё сердце странным холодом.

– В таком случае, Стефано повезло, – ответил я мрачно.

– О, не будь к нему столь суров, – увещевал граф. – Ты украл его девушку, он говорил со мной об этом и я хочу говорить с тобой. Это очень дерзко, Arturo, очень дерзко! Возможно, ты и сейчас хочешь увидеться с ней?

– Я ответил, что да.

– Тогда незачем спешить, потому что её там нет.

– Ты не встретил её в пещере? – воскликнул я, наполненный внезапной радостью, которую не мог подавить.

– Нет, мне не удалось, – сказал старый мерзавец.

– Она всё равно там.

– Жаль, я не знал этого.

– И я заставил её ждать слишком долго!

– Я сказал это уже по пути вниз.

– Я надеюсь, что ты найдёшь её, – злобно проквакал он мне вслед. – Я надеюсь на это… надеюсь.

– И я нашёл её.

Раффлс уже некоторое время не мог спокойно сидеть на месте и взволнованно ходил по комнате. Но теперь он резко остановился и поставил локти на каминную полку, держа свою голову в ладонях.

– Мёртвой? – прошептал я.

И он кивнул, не глядя на меня.

– В пещере царила тишина. На мой голос никто не откликнулся. Тогда я вошёл и моя нога задела её ступню, которая оказалась холоднее камня… Банни, они пронзили её сердце. Она сопротивлялась, и они вонзили кинжал ей в грудь!

– Ты говоришь «они», – мягко сказал я, когда он замер в молчании, всё ещё стоя ко мне спиной. – Я думал, что Стефано оставили на материке?

Раффлс резко обернулся, его лицо побелело, а в глазах вспыхнули опасные огоньки.

– Он был в пещере! – крикнул он. – Я видел его… я заметил его… по сравнению с кромешной тьмой тоннеля здесь был полумрак. Я бросился на него с голыми руками, Я не сжал кулаки, Банни, за такое – не кулаками! Я желал вонзить пальцы в его мерзкое сердчишко и вырвать его с корнем. Я совершенно обезумел. Но у него был револьвер – её револьвер. Он выстрелил на расстоянии вытянутой руки и промазал. И это привело меня в чувство. Я сломал его руку о камень, прежде чем он мог нажать на курок вновь. Револьвер упал на землю, но не выстрелил. Через секунду он уже был у меня в руке, как и дальнейшая судьба этой малодушной свиньи.

– И как же ты ей распорядился?

– Как? Когда Фаустина лежала мёртвой у моих ног? Если бы я пожалел его, меня осудил бы каждый из богов преисподней! Нет, я стоял и смотрел на него сверху вниз, держа револьвер двумя руками и проводя пальцем по барабану. И пока я стоял, он нанёс удар ножом, но я отошёл назад и, увернувшись, всадил ему пулю в кишки.

– Я могу пустить в тебя ещё свинца, – сказал я, вспоминая, что моя бедная девочка не смогла выстрелить. – Держи ещё… и ещё… бери его с собой в ад!

– Затем я начал кашлять и хрипеть как граф, потому что всё заполнил дым от выстрелов. Когда дым разошёлся, подонок был мёртв, и я бросил труп в море, чтобы он не осквернял собой пещеру Фаустины. А после… после мы остались с ней наедине в последний раз, она и я, в нашем любимом убежище. И я не мог её рассмотреть, но не стал зажигать свечу, потому что знал – она не хотела бы, чтобы я видел её такой. Я мог попрощаться с ней и без этого. Что я и сделал, а потом оставил её и вышел на первые ступени под открытым небом с высоко поднятой головой, глядя на до боли яркие звезды. Но внезапно они расплылись передо мной, и я как безумный кинулся назад, чтобы ещё раз посмотреть, действительно ли она мертва и возможно ли вернуть её к жизни…Банни, я не могу больше говорить об этом.

– Даже о графе? – пробормотал я после долгой паузы.

– Да, даже о нём, – ответил Раффлс, поворачиваясь ко мне со вздохом. – Я заставил его пожалеть о том, что он сделал, но что это дало мне? Я уже взял кровью за кровь и не Корбуччи убил Фаустину. Да, он составил план, но убийство не предполагалось. Они прознали о наших встречах в пещере, и не было ничего проще, чем задержать меня наверху, пока они силой затаскивают Фаустину в лодку. Это был их единственный шанс, потому что она рассказала Стефано больше того, в чём призналась мне и больше, чем я расскажу здесь о себе. Никакое убеждение не могло повлиять на неё, поэтому они прибегли к грубой силе. Она успела вынуть револьвер, но нападение было столь стремительным, что Стефано вонзил клинок ей в сердце прежде, чем она смогла выстрелить.

– Но как ты узнал об этом? – спросил я Раффлса, поскольку последовательность рассказа нарушилась, и трагический конец бедной Фаустины не завершил историю для меня.

– А, – выдохнул он, – Я узнал всё от Корбуччи, держа его под прицелом его же револьвера. Он ждал у окна, и я бы мог легко пристрелить его, когда он стоял освещённый, прислушиваясь к темноте, но ничего не видя. Когда он спросил Стефано ли я, я ответил, «Si, signore», затем он спросил, покончил ли я с Артуро – я ответил так же. Он впустил меня прежде, чем узнал, кто с кем покончил.

– Ты убил его?

– Нет, это было бы слишком просто для такого мерзавца. Но я связал его, так туго, как только мог, и заткнул ему рот, затем я прикрыл шторы и вышел из его дома, заперев дверь. В его доме ставни были шесть дюймов толщины, а стены почти шесть футов. Всё произошло субботней ночью, и до следующей субботы его на винограднике не ждали, все думали, что он в Риме. Но трупы обнаружат на следующий день, что приведёт их к дому графа, где они, скорее всего, найдут его живым. Полагаю, что он и сам это понял, потому что он угрожал мне всё время, пока я связывал его. Тебе никогда не доводилось видеть что-либо подобное, его голова была перевязана так, что казалась расколотой на две половинки, а его пышные усы подпирали его выпученные глаза. Но, оставляя его, я не почувствовал никаких угрызений совести, и я до сих пор желаю ему всех пыток, припасённых для грешников.

– А потом?

– Ночь ещё только начиналась, а в пределах десяти миль от меня располагались лучшие порты, чтобы укрыться от бури, и сотни трюмов для простого безбилетника. Но я не хотел отправляться дальше Генуи, ведь я уже мог понимать итальянский к тому времени, и я выбрал старый «Норддойчер Ллойд» и прекрасно провёл время на его борту, забравшись в одну из спасательных шлюпок на палубе. Это лучше, чем путешествовать в трюме, Банни, и я прекрасно питался апельсинами, собранными на ферме.

– А в Генуе?

– В Генуе я выживал, совершая мелкие проступки. Я начал с самых низов, ночевал на улице, просил милостыню. Я пустился во все тяжкие, надеясь на скорый конец. И вот однажды я увидел седого старика, который глядел на меня из витрины магазина… магазина, который я хотел опустошить… я смотрел на него, а он на меня… и он был в тех же обносках, что и я. Так вот каким я стал! Я сам не узнал себя, так кто же на свете способен признать в этом старике меня? Лондон манил меня… и вот я здесь. Италия разбила мне сердце, и оно осталось там.

На протяжении всего рассказа его тон менялся от легкомысленного и игривого, как у школьника, до полного горечи, но теперь он более не давал воли чувствам, которые испортили кульминацию его рассказа. Я слишком хорошо знал его и понимал, что это признание было не просто словами. Если бы не та трагедия, Раффлс прожил бы в Италии долгие годы, а то и всю жизнь, я уверен в этом. Но лишь я мог видеть в тот момент, как его лицо вновь покрылось глубокими морщинами от боли воспоминаний и как в одну секунду они исчезли. Что же стёрло их? Вы никогда не догадаетесь. Это было то, что должно было подействовать противоположным образом, то, что толкнуло его на откровенность – шарманка и голос, вновь зазвучавшие под нашими окнами.

Margarita de Parete,

era a’ sarta d’ e’ signore;

se pugneva sempe e ddete

pe penzare a Salvatore!

– Mar – ga – ri,

e perzo e Salvatore!

Mar – ga – ri,

Ma l’ommo e cacciatore!

Mar – ga – ri,

Nun ce aje corpa tu!

Chello ch’ e fatto, e fatto, un ne parlammo cchieu!

Я смотрел, как боль уходит с лица Раффлса, как разглаживаются его морщины. Он выглядел на годы моложе – озорным, весёлым и насторожённым, таким, каким я его помнил в моменты, когда его опасные авантюры доходили до критической точки. Он приложил указательный палец к губам и подкрался к окну, он подглядывал сквозь штору так, словно на нашей улице находился сам Скотланд-Ярд. Затем он так же тихо отошёл от окна, взволнованный и напряжённый.

– В прошлый раз, когда они появились – я уже думал, что они пришли за мной, – поделился он. – Вот почему я велел тебе посмотреть, кто там. Я не осмелился посмотреть сам, но если бы и правда за мной, вот это была бы шутка! Просто убийственная шутка!

– Ты имеешь в виду полицию? – недоуменно спросил я.

– Полиция! Банни, ты так плохо знаешь их и меня, что задаёшь такие вопросы? Мой мальчик, я уже давно мёртв для них… они и не ищут меня! Если я сейчас пойду в Скотланд-Ярд, чтобы сдаться, они решат, что я безобидный сумасшедший. Нет, я не боюсь нашей дорогой полиции, у меня есть другой враг, который представляет угрозу в данный момент.

– И кто же он?

– Каморра!

Я повторил это слово за ним, но с другой интонацией. Не то, чтобы я не слышал раньше об этом самом зловещем и могущественном тайном обществе, но я не мог понять, почему Раффлс решил, что эти музыканты принадлежат к нему.

– Корбуччи угрожал мне ими, – сказал он. – Он всё твердил, что если я убью его, Каморра убьёт меня. Как будто он не пустил бы их по моим следам в любом случае.

– Возможно, он и сам член Каморры!

– Это очевидно, если судить по его словам.

– Но почему ты решил, что эти ребята тоже? – потребовал я объяснений, когда этот настырный голос запел второй куплет.

– Я не уверен. Это только мысль. То, что они поют, звучит только на улицах Неаполя, прежде я не слышал эту мелодию в Лондоне. И они почему-то вернулись под мои окна!

Я в свою очередь глянул сквозь штору. И верно, мужчина с синим подбородком и белоснежными зубами вопил, глядя исключительно на наше окно.

– И почему? – воскликнул Раффлс, когда я поведал ему об этом. – Почему они вновь пришли сюда? Тебе это не кажется подозрительным, Банни?

– Нет, не кажется, – ответил я, улыбаясь. – Как по-твоему, сколько людей бросили им по пять шиллингов за несколько минут этого инфернального шума? Похоже, ты напрочь забыл о том, что сделал час тому назад!

Раффлс и в самом деле забыл. Его пустое лицо выдавало этот факт. Затем он вдруг расхохотался.

– Банни, – проговорил он, – у тебя совсем нет воображения, но я и не знал, что у меня оно столь богатое! Конечно же, ты прав. А жаль. Я с огромным наслаждением пристрелил бы ещё пару-другую неаполитанцев. За ними должок! И пока что он не погашен. Им никогда со мной не расплатиться на этом берегу Стикса!

Он вновь стал серьёзен. Морщины и годы вернулись на его лицо, но взгляд был твёрд, как кремень, и только в самой глубине, за стальным блеском его глаз, скрывалось подлинное горе.

Последний смех

Однажды я уже говорил об этом, но повторюсь, что самые значительные из наших преступных деяний не имеют никакой ценности для внесения в эти заметки. Возможно, описанием взлома и заинтересовались бы технические журналы и желающие овладеть искусством применения фомки и отмычек читатели, но такой отчёт о беспрерывном, но несущественном успехе нашли бы слишком тривиальным и узконаправленным, а возможно, и вовсе жалким и неприбыльным. Мои записки о Раффлсе уже были осуждены многими достойнейшими виртуозами пера. Мне не нужно говорить о том, что я совершенно не согласен с их благочестивым мнением. Я не оправдываю наши дела, скорее, мои работы – живое предостережение, которое я делаю этому миру.

Гений Раффлса не приносил ему больших денег! Он был изобретательным, находчивым, несравненно дерзким и обладал исключительным мужеством. Он был и стратегом и тактиком, все мы теперь знаем разницу между этими двумя понятиями. Тем не менее в течение нескольких месяцев он прятался, как крыса в норе, не мог показать даже своё сильно изменённое лицо ни днём ни ночью без риска и выходил редко, надевая несколько слоёв одежды для изменения фигуры. Даже нашу прибыль нельзя было назвать таковой. А жизнь наша перестала быть наполненной весёлыми деньками прошлого, проводимыми в клубе и за крикетом с их noctes ambrosianae в Олбани.

И сейчас к той опасности, что нас могли раскрыть, прибавилась ещё одна, о которой я ничего не знал. Совершенно позабыв о неаполитанских шарманщиках, я тем не менее часто думал о той странной итальянской жизни, которую вёл мой друг. Раффлс не возвращался к этой теме, и я не вспоминал о его подозрениях по поводу связи шарманщиков и якобы преследующей его Каморры. Я больше ничего не слышал об этой группировке и даже не думал об этом.

И вот однажды осенней ночью – впечатлительных прошу не пугаться – мы проходили мимо некоего дома в Палас-Гарденз… Вокруг не было ни души, в окнах – ни огонька, но Раффлс вдруг схватил меня за руку, и мы молча прошли мимо. Мы резко повернули на Ноттинг-Хилл, ещё более резко – на Сильвер-стрит, сделали несколько зигзагов то на запад, то на юг, пересекли Хай-стрит и только потом вернулись домой.

– Сперва пижамы, – скомандовал он, как будто это было важно. Несмотря на то, что этой сентябрьской ночью было тепло, я не стал спорить, а вернувшись в комнату в пижаме, обнаружил, что сам автократ полностью одет, даже в ботинках и шляпе. Он украдкой смотрел в окно, оставаясь в темноте. Но когда я вошёл, он позволил мне зажечь свет и взял сигарету.

– Виски? – спросил я.

– Спасибо, нет.

– В чём дело?

– За нами следили.

– Не может быть!

– Ты просто не заметил.

– Но ты даже не обернулся ни разу.

– У меня же глаза на затылке, Банни.

Я налил себе чуть больше виски, чем обычно.

– Вот почему…

– Да, именно, – ответил он, кивая, но он не улыбался, и я поставил свой стакан, не сделав и глотка.

– Значит, они шли за нами!

– Да, с Палас-Гарденс.

– Я подумал, что ты просто не хотел подниматься на холм.

– Это сейчас не важно, один из них всё ещё под нашими окнами.

Я знал, что он не разыгрывает меня. Он был мрачен. И он всё ещё не снял верхнюю одежду, возможно, он не считал это важным.

– В штатском? – выдохнул я, вспоминая ненавистное время, которое я провёл за решёткой. В следующий раз я получу уже двойной срок. Я почти чувствовал вкус тюремной баланды во рту, когда увидел недоуменное лицо Раффлса.

– Кто сказал, что это полиция, Банни? – удивился он. – Это итальянцы. Они пришли за мной, не волнуйся, они не тронут и волоса на твоей голове! Глотни немного виски и просто не обращай на меня внимание. Теперь-то я сведу с ними счёты.

– А я помогу тебе!

– Нет, старина, не поможешь. Это шоу только для меня. Я знал о них уже несколько недель. Сначала я заподозрил тех неаполитанцев с шарманкой, но я быстро отмахнулся от этой мысли, ведь они больше не появлялись. Мне следовало понять, что они сделали то, зачем пришли. Теперь я уверен, что это Каморра. Граф, о котором я тебе рассказал, в ней важная фигура и между ним и теми шарманщиками огромная разница. Я не удивлюсь, если он послал на мои поиски всех неаполитанских продавцов мороженого в этом городе! Эта группировка просто невероятна. Помнишь того высокомерного иностранца, который постучался к нам на днях? Ты тогда сказал, что у него были бархатные глаза.

– Я даже не подумал, что он может быть как-то связан с этими двумя!

– Конечно, Банни, иначе ты бы не угрожал спустить его с лестницы, что, наверняка, заставило его присмотреться к нашему дому внимательнее. Когда ты мне сказал об этом, было уже слишком поздно что-то предпринимать. Но в следующий раз, едва я вышел на улицу, как услышал щелчок – тот мерзавец с бархатными глазами успел меня сфотографировать. После этого наступило затишье… с тех пор прошло несколько недель. Они отправили моё фото графу Корбуччи для опознания.

– Но это всё предположения, – воскликнул я. – Как ты можешь быть уверен?

– Не знаю, – признался Раффлс, – но я готов побиться об заклад. Знакомая тебе ищейка сейчас стоит возле почтового ящика, посмотри из окна моей комнаты, там темно, и ответь сам, знаком ли он тебе.

Мужчина стоял слишком далеко, чтобы я мог рассмотреть его лицо, но на нём был коверкот не английского покроя, и свет фонаря падал на его ярко-жёлтые ботинки, которые ступали совершенно бесшумно. Я пригляделся и вдруг вспомнил, что эти самые жёлтые ботинки с тонкой подмёткой и на низком каблуке я видел на том подкравшимся незаметно к нашей двери иностранце с мягким взглядом и кожей цвета обёрточной бумаги, которого я выпроводил, посчитав за явного мошенника. Тогда о его появлении мне сообщил лишь дверной колокольчик, никаких шагов по лестнице слышно не было, поэтому я сразу же осмотрел его ботинки на наличие резиновой подошвы.

– Это он, – сказал я, вернувшись к Раффлсу, и описал его ботинки.

Раффлс заметно повеселел.

– Отлично, Банни, похоже, ты понял, – сказал он. – Сейчас я задаюсь вопросом, всё ли время он здесь или они послали его сюда только сегодня? Ты молодец, что заметил его ботинки, это важно, они сделаны по спецзаказу в Италии, а их владелец, похоже, доверенное лицо графа. Но нет смысла строить догадки. Я должен сам всё проверить.

– Каким образом?

– Всю ночь он здесь не простоит.

– И?

– Когда он устанет стоять там, я нанесу ему ответный визит, последовав за ним.

– Ты не пойдёшь один, – заявил я твёрдо.

– Хорошо, мы решим. Решим прямо сейчас, – ответил Раффлс, поднимаясь. – Погаси свет, мне нужно посмотреть. Спасибо. Да, подожди секунду… вот так! Он уходит, я пойду за ним!

Но я загородил собой выход.

– Я не отпущу тебя одного.

– Ты не можешь пойти со мной в пижаме.

– Вот почему ты заставил меня переодеться!

– Банни, если ты не отойдёшь в сторону, мне придётся отодвинуть тебя. Я уже сказал, что это шоу только для меня. И я через час буду здесь!

– Даёшь слово?

– Клянусь всеми богами.

Я уступил. Да и как можно было не уступить? Он хоть и выглядел теперь иначе, чем прежде, но Раффлс слишком непредсказуем, и я не мог допустить, чтобы он применил силу ко мне. Пожав плечами, я дал ему пройти и пожелал удачи, а после побежал в его комнату и встал у окна.

Мужчина в необычном плаще и ботинках достиг конца улицы, где ненадолго остановился, словно колеблясь, что дало Раффлсу возможность увидеть, куда он повернул. Раффлс лёгкой походкой последовал за ним и уже подходил к углу, когда я обратил внимание, что эта походка, одновременно небрежная и насторожённая, сама по себе могла выдать, кто он, она, как ничто другое в нём, была узнаваема. Внезапно на другом конце улицы появился ещё один прохожий. Это был одутловатый мужчина, на котором было пальто с каракулевым воротником, слишком тёплое для нынешней погоды, и чёрная шляпа с широкими полями, так что мне сверху его лицо не было видно. При ходьбе он шаркал, сами его шаги были короткими и тяжёлыми, как у страдающего ожирением пожилого мужчины. Внезапно он остановился прямо под нашим окном. Я мог бы бросить шарик в середину его чёрной войлочной шляпы. Затем, как только Раффлс скрылся за углом, даже не обернувшись, тучный незнакомец поднял обе руки и лицо. Я увидел пышные белые усы, похожие на летящую чайку, в точности как описал их Раффлс, и понял, что передо мной его заклятый враг собственной персоной – граф Корбуччи.

Я не стал рассуждать обо всех тонкостях схемы, которую я только что увидел, где прислужник графа оказался всего лишь приманкой, тогда как настоящий охотник следовал за своей добычей. Граф прибавил шагу, а я напялил первую попавшуюся одежду, как на пожаре. Если граф идёт за Раффлсом, тогда я последую за ним, образуя полуночную процессию через весь город. Но, оказавшись снаружи, я не обнаружил ни следа Корбуччи и даже когда я свернул на Эрлз-Корт, его нигде не было видно. Единственным, кто стоял на тротуаре этой длинной улицы, был мой естественный враг, выглядевший как восковая фигура с мерцающей бляхой на поясе.

– Офицер, – выдохнул я, – вы видели здесь пожилого джентльмена с большими седыми усами?

Молодой неоперившийся констебль пристально посмотрел на меня, удивлённый моим вежливым обращением.

– Сел в двуколку, – ответил он после долгой паузы.

Двуколка! Это значит, что он не следует за ними на своих двоих, тогда не ясно, что он задумал. Но я должен был что-то предпринять.

– Он мой знакомый, – объяснил я, – и я хочу нагнать его. Вам случайно не удалось услышать, какое место он назвал, когда садился?

Резкий отрицательный ответ последовал от полицейского. Если мне когда-нибудь доведётся участвовать в вооружённом ограблении, я точно знаю, какого именно представителя столичной полиции я хотел бы видеть своим противником, револьвер против дубинки.

Если я не мог следить за графом, то в моих силах было, по крайней мере, нагнать Раффлса и пособника Корбуччи. Приняв решение, я остановил первый же кэб, который попался мне на глаза. Я обязан был рассказать Раффлсу о том, что видел. Улица была длинной, и он вышел всего несколько минут назад. Я следил за обеими сторонами дороги, осматривая всё тщательно, но Раффлса нигде не было до самого конца улицы. Затем я попробовал Фулхэм-роуд, сначала на запад, затем на восток и в конце концов поехал домой в пустую квартиру. Я заплатил кучеру и только на лестнице понял, как неосмотрительно поступил. Раффлс не стал бы останавливаться у самого дома, я надеялся, что он не опередил меня. Он сказал, что вернётся через час. Неожиданно я вспомнил об этом и подумал, что время давно вышло. Но в квартире никого не было, всё оставалось в том виде, в котором было, когда я выходил. Даже слабый свет, который обрадовал меня, когда я повернул в своём кэбе в сторону дома, оказался всего лишь непогашенным мной второпях светильником в коридоре.

Невозможно передать, что я пережил той ночью. Большую её часть я провёл, перевесившись через подоконник, прислушиваясь к каждому шороху, ловя любые шаги, любой колокольчик кэба вдалеке и всё напрасно, я видел лишь незнакомцев, которые редко появлялись на нашей улице. Тогда я стал слушать у входной двери – он ведь мог пройти через крышу.

В конце концов кто-то действительно прошагал по ней. Было уже утро, и я резко распахнул дверь перед самым носом молочника, который побелел от испуга так, будто я окунул его в его же собственную бадью.

– Вы поздно, – прогремел я первое, что могло хоть как-то оправдать моё волнение.

– Простите, – его голос дрожал от негодования, – но я пришёл даже на полчаса раньше своего обычного времени.

– Тогда я прошу вашего прощения, – извинился я, – но сегодня господин Матурин никак не мог заснуть и я просидел несколько часов, дожидаясь молока для того, чтобы подать ему чашечку чая.

Эта выдумка (достойная самого Раффлса) принесла мне не только прощение, но и явное сочувствие с его стороны, проявление которого почти входило в его рабочие обязанности. Добряк заявил, что ночь, проведённая у постели больного, и вправду отражалась на моем лице, отчего я мысленно похвалил себя за такую спонтанную, но точную ложь. Но, рассуждая здраво, я, скорее, должен отдать должное своим инстинктам, а не особому таланту. При этой мысли я вновь вздохнул, осознав, что Раффлс и правда сильно влияет на меня и неизвестно в чём ещё это проявляется! Моё наказание не заставило себя долго ждать, не прошло и часа, как дверной колокольчик властно прогремел дважды, а на пороге оказался доктор Теобальд, на нём был жёлтый шерстяной костюм, лацканы которого он поднял, чтобы не было видно скрытую под ним пижаму.

– Почему господин Матурин всю ночь не спал? – вопрошал он.

– Он всё никак не мог заснуть и мне не давал, – прошептал я, продолжая крепко удерживать дверь. – Но сейчас он спит как младенец.

– Я должен увидеть его.

– Он отдал мне приказ не впускать никого.

– Я его лечащий врач и я…

– Ну вы же хорошо знаете его, – я устало пожал плечами, – он очень чутко спит, и вы его непременно разбудите, если настоите на визите. И тогда этот визит станет последним, предупреждаю вас! Он отдал мне чёткий приказ.

Доктор выругался в свои встопорщенные усы.

– Я обязательно должен осмотреть его этим утром, – сердито проворчал он.

– Я зажму колокольчик, – ответил я, – и если вы не сможете позвонить, это будет значить, что господин Матурин ещё не проснулся, и я не рискну выходить из комнаты, чтобы открыть дверь.

Сказав это, я закрыл дверь перед его носом. Я стал лучше лгать, но какой от этого прок, если с Раффлсом приключилась беда? Я уже готовился к худшему. К двери, насвистывая, подошёл мальчишка и оставил утренние газеты. Было уже восемь утра, виски с содовой, налитое ещё вчера, стояло нетронутым. Я был уверен, что если с Раффлсом случилось худшее, я либо никогда больше не притронусь к алкоголю, либо буду топить себя в нём.

Между тем я не мог заставить себя даже позавтракать и поменять белье, а лишь ходил кругами по всей квартире в полном отчаянии, которое я даже не могу описать, щёки мои ввалились и потемнели от бессонной ночи. Сколько ещё это будет продолжаться? Нет, не так. Сколько ещё я смогу выдержать?

Это не продлилось даже до полудня, но не временем измерялось моё терпение, потому что каждый час тянулся для меня как долгая и тёмная полярная ночь. Было чуть больше одиннадцати, когда дверной колокольчик, который я всё-таки забыл заглушить, зазвонил. Но я знал, что это не доктор и не Раффлс. По тому, как тянут за шнурок можно было легко сделать вывод о руке визитёра. Сейчас колокольчик звякнул легко и тихо, рука на шнурке была осторожна.

Этого юношу я видел впервые. Одет в лохмотья, одна глазница пуста, а единственный глаз пылает сильным волнением. Оставаясь на пороге, он быстро защебетал по-итальянски, понять его я, к сожалению, не мог, но догадался, что его монолог содержал новости о Раффлсе! Решив, что пантомима будет полезней, я, преодолев сопротивление, втянул его внутрь – в его диком взгляде зажглась новая тревога.

– Non capite? – взвизгнул он, когда оказался в квартире.

– Нет, совсем ничего! – ответил я, понимая суть его вопроса лишь по интонации.

– Vostro amico, – повторял он снова и снова, – Poco tempo, poco tempo, poco tempo!

Впервые в жизни классическое образование, полученное в школе, действительно мне пригодилось. «Твой друг, твой друг, нельзя терять ни минуты!» – примерно перевёл я и схватил свою шляпу.

– Ecco, signore! – взревел юнец и, выхватив часы из кармана моего жилета, показал своим грязным ногтем на число «12». «Mezzogiorno – poco tempo – poco tempo!» – И вновь я понял его, сейчас было двадцать минут двенадцатого и мы должны быть где-то до двенадцати. Но где, где же? Это был кошмар наяву, когда тебя куда-то зовут, а ты не понимаешь кто и зачем. Но я мыслил ясно, возможно, я действительно кое-чему научился за эти годы и прежде чем уйти, втиснул свой носовой платок между колокольчиком и молоточком. Теперь доктор может звонить, пока не посинеет, но я не подойду, и пусть даже не надеется на это.

Я рассчитывал нанять кэб, но его, как назло, не оказалось и пришлось пройти какое-то расстояние по Эрлз-Корт-роуд, прежде чем нам это удалось. По правде говоря, мы просто пробежали до стоянки. Напротив, как известно, находится церковь с часами на колокольне и, взглянув на циферблат, мой спутник стал заламывать руки – была почти половина двенадцатого.

– Poco tempo – pochissimo! – завопил он. – Блу-мби-ре плё-шад, – передал он кэбмену – numero trentotto!

– На площадь Блумсберри, – проорал я в свою очередь. – Я покажу тебе дом, когда окажемся там, только гони как проклятый!

Мой компаньон откинулся на сиденье, пытаясь отдышаться. В маленьком зеркальце экипажа я увидел, что и моё лицо раскраснелось.

– Хорошенькое дело! – взвыл я. – И ты не можешь мне сказать ни слова. Даже записки с собой нет?

К тому времени я уже понимал, что нет, но я всё равно изобразил, будто пишу пальцем на манжете. Он лишь пожал плечами и покачал головой.

– Niente, – сказал он. – Una quistione di vita, di vita!

– Что-что? – переспросил я, вспоминая вновь школьные годы. – Повтори медленнее… andante… rallentando.

Спасибо Италии за словесные пометки в нотах, которые когда-то меня просто убивали! Юнец меня понял.

– Una – quistione – di – vita.

– Или mors, так? – закричал я и потянулся к окошку кучера над нашими головами.

– Avanti, avanti, avanti! – молил итальянец, подняв одноглазое лицо.

– Сломя голову! – перевёл я. – Получишь двойную оплату, если успеешь туда до двенадцати.

Но можно ли на лондонских улицах узнать точное время? На Эрлз-Корт было почти полдвенадцатого, а часы магазина Баркер на Хай-стрит показывали всего на минуту больше. Как будто мы пролетели целых полмили за шестьдесят секунд, подобно ветру. Кэбмен гнал лошадь галопом. Но следующие часы на нашем пути сообщали, что сто ярдов мы проехали за пять минут. И каким часам верить?! Я решил вернуться к своим старым добрым карманным часам – они показывали без восемнадцати, когда мы пересекли мост Серпентин, а без пятнадцати мы уже оказались на Бейсуотер-роуд.

– Presto, presto, – бормотал мой побелевший проводник. – Affretatevi – avanti!

– Десять шиллингов, если успеешь, – проорал я кучеру, но вот что мы будем делать, когда приедем, я не знал. Но эти фразы «una quistione di vita,» и «vostro amico» могли быть связаны только с моим бедным другом Раффлсом.

Превосходный кэб – просто подарок Судьбы, когда ты спешишь! Нам с ним невероятно повезло. В той ситуации мы не могли позволить себе роскошь выбирать и прыгнули в первый же кэб, что подвернулся. И он оказался идеальным! Новые шины, превосходные рессоры, редкой прыти лошадь, а извозчик – мастер своего дела! Мы ловко маневрировали на невероятной скорости, как полузащитник в регби, буквально проскальзывая между другими экипажами. Извозчик знал Лондон как свои пять пальцев! У Мраморной Арки он выскользнул из главного потока и направился в сторону Уигмор-Стрит, затем мы мчались какими-то улочками и переулками, пока я не увидел мерцающий золотом палисад Музея между ушами лошади. Цок, цок, цок, динь, динь, динь; подковы и колокольчик, колокольчик и подковы… И вот уже колоссальная фигура Чарльза Фокса в грязно-серой тоге возвестила, что мы на площади Блумсбери, а мои часы – что до полудня осталось три минуты.

– Номер дома? – торопясь, спросил наш кэбмен.

– Trentotto, trentotto, – отвечал мой гид, глядя куда-то вправо, и я решительно выволок его из экипажа, чтоб он просто подвёл меня к нужному дому. У меня не оказалось полусоверена, и я бросил нашему дорогому кэбмену соверен, жалея, что у меня не было, по крайней мере, сотни.

У итальянца, оказалось, был ключ от двери дома номер 38, и через мгновение мы уже мчались по узкой лестнице мрачного лондонского дома, который мог спроектировать только мой соотечественник. Среди обшитых панелями стен царили мрак и зловоние, и я даже не представляю, как бы мы нашли дорогу к лестнице, если бы не чахлый язычок жёлтого пламени газовой горелки в прихожей. Мы сломя голову взлетели по лестнице, повернули за угол и вихрем ворвались в гостиную. Ставни были плотно закрыты, на стене горел газовый рожок и то, что я увидел в его свете, вбежав за итальянцем, фотографически впечаталось в мою память.

Эта комната также была обшита панелями, а посреди стены слева от нас… Руки привязаны к кольцу высоко над его головой, так что пальцы ног едва касаются пола, шея притянута ремнём к двум кольцам поменьше за ушами и так же закреплён каждый дюйм его тела – так стоял, а скорее, висел Раффлс. На первый взгляд, он был мёртв. Рот его был завязан чёрным кляпом, концы которого туго стянуты на шее. Запёкшаяся кровь отливала бронзой в жёлтом газовом свете. И перед ним, громко, будто молотом, отбивая секунды, стояли простые старомодные часы, единственная стрелка которых была на волосок от двенадцати. Мой проводник бросился к ним, схватил и швырнул в угол. Раздался оглушительный грохот, над разбитыми часами поднялось белое облачко дыма, и тогда только я увидел привинченный под часами револьвер и провода, идущие к нему от циферблата, на котором единственная стрелка достигла, наконец, зенита и замкнула контакт.

– Сообразил-таки, Банни?

Оказалось, он жив. Это были его первые слова, когда итальянец, орудуя ножом, снял с него кляп. Достать до ремней, связывавших руки, юноша не мог, и мне пришлось его поднять, а затем я принялся за остальные путы, используя собственный нож. Раффлс слабо улыбался нам запёкшимся ртом.

– Я так хотел, чтобы ты пришёл, – прошептал он. – Это самый изощрённый вид мести, который я когда-либо знал, ещё бы минута и всё. Я ждал смерти двенадцать часов, следя за неумолимым движением стрелки по циферблату! Простое электрическое соединение. И только часовая стрелка… О Господи!

Мы разрезали последний ремень. Раффлс не мог стоять. Мы помогли ему дойти до дивана, благо комната была полностью меблирована, попутно я просил его поберечь силы и не говорить ничего, в это время наш одноглазый помощник направился к двери, но Раффлс по-итальянски велел ему вернуться.

– Он хочет принести мне чего-нибудь выпить, но это подождёт, – пояснил Раффлс уже окрепшим голосом. – Я получу большее удовольствие от выпивки после того, как я расскажу, что здесь произошло. Банни, встань у двери и не дай ему уйти. Он неплохой малый и я рад, что смог обменяться с ним парой фраз, прежде чем они лишили меня такой возможности. Я обещал, что помогу ему устроиться в жизни, что я и намерен осуществить, но всё же пока я не хочу терять его из вида.

– Если ты сговорился с ним ещё прошлой ночью, – удивлённо начал я, – почему он не пришёл раньше одиннадцати утра?

– Ах, я знал, что он всё отложит на последний момент, хотя не думал, что настолько в обрез. Но всё хорошо, что хорошо кончается, и я чувствую себя уже лучше. Конечно, шея у меня болит, но это пройдёт… кстати, что ты об этом думаешь?

Он указал на чёрную ткань с бронзовыми пятнами крови. Она лежала на полу, и когда он протянул руку, я подал её ему.

– Та самая, которой я заткнул рот Корбуччи, – поведал Раффлс, слабо улыбаясь. – Да, у этого старого графа было всё же что-то от художника!

– Так всё-таки, как ты попал в их лапы? – спросил я торопливо, потому что мне столь же хотелось узнать об этом, сколь ему хотелось рассказать, но, в отличие от него, я мог бы и подождать, пока мы не доберёмся до дома.

– Да, я хочу рассказать тебе об этом как можно скорее, – признался Раффлс, – и в то же время мне трудно говорить. Я проследил за нашим другом с бархатными глазами до этого самого места. Когда он вошёл, я хорошенько рассмотрел дом и хотел было уйти, но, чёрт возьми, он оставил входную дверь открытой! Кто может пройти мимо такой возможности? Я приоткрыл дверь и едва поставил одну ногу на ковёр, меня треснули по голове так, как, надеюсь, не ударят больше никогда. Когда я пришёл в себя, они уже подтягивали меня за связанные руки к верхнему кольцу и сам старик Корбуччи был там, отвешивая мне поклоны, и вот чего я не понимаю так это… как ОН тут оказался.

– Я знаю как, – сказал я и кратко поведал о том, как граф появился на нашей улице. – Более того, – продолжил я, – Когда он последовал за тобой, я решил было проследить за ним, но на Эрлз-Корт Роуд мне сказали, что он сел в кэб, очевидно, планируя опередить вас, пока ты шёл за его человеком, затем оставить дверь приоткрытой как приманку и схватить тебя.

– Вот как, – ответил Раффлс, – он пошёл бы на всё, чтобы схватить меня. Ты только подумай, он специально приехал из Неаполя, взял с собой этот кляп и всё прочее, стальные кольца были привинчены к стене заранее, да и сам дом был арендован с одной лишь целью! Он намеревался поймать меня и заставить меня мучиться так, как его мучил я, а затем убить меня – эту часть, по его словам, он усовершенствовал. Он говорил мне об этом в три утра, сидя на этом самом диване и раскуривая самую отвратительную сигару, которую я когда-либо нюхал. Корбуччи пролежал тогда двадцать четыре часа, прежде чем его нашли, и он сказал, что в моем случае оставит мне лишь половину того, потому что якобы не хочет, чтобы я потерял сознание от изнеможения, когда револьвер сработает. Но тут он, полагаю, соврал – если бы он мог заставить стрелку дважды обежать циферблат перед выстрелом, он бы это сделал. Объяснив о механизме всё, он поведал, что придумал его, когда был связан в своём доме, затем он спросил, помню ли я об его угрозах насчёт мести Карморры. Я помнил немного из того, что он говорил, тогда Корбуччи по доброте душевной поведал мне всё об этой организации и её членах. Я мог бы прославиться на всю Европу, выставив напоказ их кухню, если бы не моё разительное сходство с этим инфернальным преступником Раффлсом. Как ты думаешь, Банни, узнают они меня в Скотланд-Ярде спустя столько лет? Я всерьёз подумываю рискнуть!

Я воздержался от умозаключений. Как я мог думать об этом сейчас? Всё, о чём я беспокоился – это состояние моего друга Раффлса. Его пытали всю ночь и ещё половину дня, и всё же он мог спокойно сидеть и говорить, как только мы развязали его. До его смерти оставалась лишь минута, но он всё равно был полон жизни. Измученный и потерпевший поражение, он улыбался окровавленными губами так, словно это произошло не с ним. А я-то был уверен, что хорошо его знаю! Но он удивлял меня снова и снова.

– Но что случилось с этими мерзавцами? – вырвалось у меня, и моё негодование было не только направлено на них за их жестокость, но и на их жертву за его флегматическое отношение к ним. Трудно было поверить, что передо мной и вправду Раффлс.

– О, – воскликнул он, – им нужно было немедленно вернуться в Италию. А сейчас они должны бы быть уже на полпути к месту назначения. Но у меня есть интересная история для тебя, старина. Этот старый грешник Корбуччи поделился со мной информацией, что он сам не босс в Карморре, но один из capi paranze, верхушки организации. А тот Джонни с мягким взглядом – giovano onorato, один из подающих надежды. Этот паренёк тоже был в Каморре, но я пообещал защитить его от них. И, как я уже говорил, половина шарманщиков Лондона получила секретные инструкции найти меня. А вот наш помощник производит шербет на Шаффрон-Хилл, где он и проживает.

– Так почему, черт бы его побрал, он не пришёл ко мне раньше?

– Потому что он не мог с тобой поговорить, всё, что он мог – это привести тебя сюда, но не раньше, чем наши друзья уйдут, иначе это стоило бы ему жизни. Они должны были отправиться в одиннадцать с вокзала Виктория и этот факт не оставлял ему много времени, но он невероятным образом смог. А ещё учти то, что договариваться мне пришлось лишь в нескольких словах, когда те двое неосторожно оставили нас на минуту одних.

Оборванец смотрел на нас своим единственным глазом так, будто понимал, что мы говорим о нём. Внезапно он разразился потоком отчаянных итальянских слов, сложив руки в мольбе, лицо его исказилось паническим страхом, казалось, он вот-вот упадёт на колени. Но Раффлс отвечал ему любезно, успокаивающе, как я мог судить по его тону, а затем повернулся ко мне, сострадательно пожимая плечами.

– Он сказал, что долго не мог найти нужный дом, и в этом нет ничего удивительного. Всё, что я успел ему сказать тогда – это привести тебя любым способом до полудня. Но сейчас бедолага уверен, что ты сердишься на него, и что мы намерены выдать его Каморре.

– Ох, я совсем не на него сержусь, – честно признался я, – но на тех негодяев и… и на тебя, старина, за то, что ты так реагируешь и позволяешь им смеяться последними, пока они целые и невредимые направляются домой!

Раффлс посмотрел на меня широко открытыми от любопытства глазами, этот взгляд я видел у него только в моменты, когда он был серьёзен. Я решил, что ему не понравилась моя последняя фраза. В конце концов, ему-то было не до смеха.

– Разве? – спросил он. – Я не уверен в этом.

– Ты же сам так сказал!

– Я сказал, что они должны были бы…

– То есть, ты не слышал, как они ушли?

– Ничего, кроме тиканья часов, я за всю ночь не слышал. В моих ушах оно звучало как Биг-Бен, отбивающий последние удары для приговорённого к казни.

И в его взгляде я отчётливо увидел глубокую тень от страданий, через которые он прошёл.

– Но, мой дорогой друг, если они всё ещё поблизости…

Эта мысль была слишком ужасна, чтобы закончить её.

– Я на это надеюсь, – ответил он мрачно, подходя к двери. – Тут и свет горит! Он горел, когда вы вошли?

Подумав, я вспомнил, что так и было.

– И оттуда ещё доносится ужасное зловоние, – добавил я, поспешив за Раффлсом вниз по лестнице. У двери в гостиную он обернулся, его лицо было мрачно, и в тот же момент я увидел на вешалке пальто с каракулевым воротником.

– Они всё ещё здесь, Банни, – сказал он и повернул дверную ручку.

Дверь лишь приоткрылась, но ужасный запах вырвался оттуда вместе с ярким жёлтым светом. Раффлс приложил носовой платок к своему носу. Я последовал его примеру и дал знак нашему компаньону сделать то же самое, а затем мы втроём вошли в небольшую комнату.

Человек в жёлтых ботинках лежал у двери, массивное тело графа растянулось на столе, и с первого взгляда стало очевидно, что оба мертвы уже несколько часов. Меж опухших синеватых пальцев старого каморриста лежала ножка бокала, один палец был глубоко рассечён осколком, рана темнела запёкшейся кровью – последней кровью, пролитой им в этой жизни. Лицом он уткнулся в стол, огромные усы, торчащие из-под свинцовой щеки, казались до странности живыми. Разломанный хлеб и остатки остывших макарон лежали на скатерти и на дне двух глубоких тарелок и супницы. У макарон был помидорный оттенок, а рядом с ними стоял и сам томатный соус. Ближе всего к седовласой голове Корбуччи стоял ещё один бокал, наполненный беловатой зловонной жидкостью, а рядом с ним – маленький серебряный флакон, увидев который, я отшатнулся от Раффлса пуще, чем от трупов, ведь я знал, что это его вещь.

– Нам нужно покинуть эту отравленную комнату, – скомандовал он строго, – и я расскажу, что здесь произошло.

Итак, мы втроём собрались в передней. Раффлс стоял спиной к входной двери, а его взгляд был направлен на нас. Хотя поначалу он обращался только ко мне, он прерывал рассказ, чтобы перевести каждую фразу на итальянский для одноглазого иностранца, которому был обязан жизнью.

– Ты, наверное, и не слышал никогда, Банни, – начал он, – о самом смертельном яде известном современной науке. Это цианид какодила и тот флакон я носил с собой уже несколько месяцев. Где я его достал – не важно, главное, что один лишь его запах превращает плоть в глину. Как тебе хорошо известно, я никогда не думал о самоубийстве, но вот приготовления к самому худшему я сделал. Содержимого флакончика было достаточно, чтобы отравить полную комнату людей за пять минут. И когда я был практически распят, я вспомнил о нём ранним утром. Я попросил их вынуть его из моего кармана. Я умолял их дать мне сделать глоток, прежде чем они уйдут. И как ты думаешь, что они сделали?

Я подумал о нескольких вариантах, но промолчал, а Раффлс вкратце повторил свой рассказ по-итальянски. Когда он вновь посмотрел на меня, его лицо всё ещё пылало.

– Это животное, Корбуччи! – воскликнул он. – Как я могу жалеть его? Он забрал флакон, помахал им у меня перед носом и ударил меня по лицу. Я намеревался забрать его с собой на тот свет, заставить его заплатить своей жизнью за мою – одного вдоха хватило бы нам обоим. Но нет, он хотел поиздеваться надо мной, видимо, думая, что у меня там бренди и он забрал флакон вниз, наверняка хотел выпить за мой печальный конец! Можно ли жалеть подобного пса?

– Давайте уйдём отсюда, – сказал я хрипло, когда Раффлс поведал свою историю на итальянском, что заставило юношу открыть рот в изумлении.

– Да, пойдёмте, – ответил Раффлс, – возможно, нас увидят, но это не страшно. Если нас допросят, наш новый друг поведает, что я был связан с часу ночи, а медицинское освидетельствование покажет, что эти собаки были мертвы уже долгое время.

Но никто так и не заинтересовался нами – спасибо нашему незабвенному другу кэбмену, который так никому и не рассказал, ни каких людей он доставил галопом на площадь Блумсбери в тот самый день, когда там разразилась трагедия, ни откуда он их привёз. Конечно, мы не выглядели как убийцы, тогда как доказательства, собранные полицейскими, показали, что покойный Корбуччи был замешан в тёмных делах. Его репутация, которая открылась после установления личности погибшего, оказалась ужасной: он был распутником и безбожником, а пыточное устройство наверху раскрывало его как до крайности извращённого анархиста. Результатом расследования стал открытый вердикт: установить преступника не представляется возможным, что сильно поуменьшило сострадание, какое обычно вызывают умершие без покаяния.

Раффлс остался вполне доволен подобным решением.

Поймать вора

I

Представители светского общества вряд ли забудут ряд дерзких грабежей, от которых многие из них пострадали в последнее время. Налёт за налётом были совершены на лучшие дома города, и в течение нескольких недель не одна благородная голова лишилась своей бесценной тиары. Герцог и герцогиня Дорчестерские потеряли половину своих исторических ценностей, которые можно было бы унести, в ночь, когда состоялся почти столь же исторический костюмированный бал в их поместье. Бриллианты леди Кэнуорфи были украдены средь бела дня во время проведения благотворительной встречи на первом этаже, а подарки жениха леди Мэй Поултон испарились, когда зал наполнился конфетти. Было очевидно, что всё это работа необычного вора, и в какой-то момент имя Раффлса неизбежно стало всплывать из забвения, благодаря безрассудным апологетам полиции, бессердечным богохульникам, которые забыли об уважении к мёртвым. Эти мудрецы, не колеблясь, вернули мертвеца к жизни только потому, что не знали ни одного живого, способного на такие подвиги. В свою очередь, я спешу опровергнуть их необдуманную и ничем не подкреплённую клевету. На самом деле наша общая невиновность в этом вопросе была сильно омрачена нашей общей завистью, и в течение долгого времени мы, как и весь остальной мир, даже не могли предположить, кто же этот наш последователь, который добился таких раздражающе-восхитительных результатов.

– Может быть, я не был бы так раздражён, – начал Раффлс, – если бы он придерживался правил моей игры. Я никогда не злоупотреблял гостеприимством, а мне кажется, что только так он добивается своего. Как ты можешь помнить, когда мы взяли колье леди Мелроуз, Банни, мы не останавливались у неё.

Мы обсуждали недавние грабежи уже в сотый раз, но впервые могли говорить обо всём, что думаем, без стеснения. Одной из причин того, что мы не часто ужинали за пределами дома, был доктор Теобальд, другой – риск того, что нас узнают. Но были исключения, когда доктор уходил по вызову к пациенту либо ещё куда-нибудь, и в этих редких случаях мы часто посещали некий неприметный ресторанчик в районе Фулхэма, где кухня была простой, но вкусной, а винный погреб мог приятно удивить. Наша бутылка шампанского 89-го была пуста до этикетки, когда мы заговорили об этом. Трезвый и ясный взгляд Раффлса буквально пронизывал меня, как бы взвешивая, делая какие-то выводы. Но я почти не замечал тогда, что он оценивал меня. Речь его была обдуманной и хорошо просчитанной, он словно готовился к чему-то. В тот вечер, я не улавливал этих ноток в его голосе, мой разум был замутнён вином, но сейчас я точно вспоминаю некоторые моменты, которые не замечал тогда.

– Отличное филе у них! – воскликнул я. – Так ты считаешь, он вращается в высшем обществе, как и мы когда-то?

Я предпочёл бы, чтобы это было не так. Поводов для ревности и без того было достаточно. Но на мой вопрос Раффлс красноречиво приподнял брови.

– Так же, мой дорогой Банни? Он не только вращается в нём, он и есть – высшее общество. Общество состоит из кругов, как мишень, и мы никогда не попадали яблочко, как бы близко мы к нему не подбирались! Меня приглашали из-за моего умения играть в крикет. Я ещё не забыл об этом. Но этот молодец – один из них, и у него есть право проникать в любой дом и совсем не в нашем профессиональном смысле. Это очевидно, если все эти маленькие подвиги не работа разных рук, что, конечно же, не так. Вот почему я готов заплатить пятьсот фунтов, чтобы поймать его сегодня же за хвост!

– Ты шутишь, – весело прокомментировал его монолог я, осушая свой бокал.

– Но я абсолютно серьёзен, мой дорогой Банни. Официант! Принесите нам ещё бутылку того же, – и Раффлс наклонился через стол. – Я в жизни не был так серьёзен как сейчас, – продолжил он в полголоса. – Кем бы ни был наш преемник, он явно не мертвец, вроде меня, или взятый на карандаш бедолага, вроде тебя. Если я прав, то он из тех, кого могут заподозрить в самую последнюю очередь. И ты только подумай, какой хороший партнёр по бизнесу из него выйдет для нас с тобой, Банни!

В другой день одна идея о том, что у нас может появиться третий сообщник, наполнила бы меня обидой, но Раффлс правильно угадал нужный момент и его аргументы, сопровождаемые обилием алкоголя, были крайне убедительными. Вспоминая об этом сейчас, я признаю, что его доводы были тщательно продуманы. Суть их сводилась к тому, что до сих пор у нас было мало возможностей, как сказал бы Раффлс, «сделать вторую подачу». И даже я не мог ничего возразить на это. Мы, конечно, набрали несколько «очков», но наши «лучшие броски» оказались «отбиты», и мы «играли в чертовски медленную игру». И вот поэтому нам нужен был новый партнёр… и на это у Раффлса уже не было заготовлено метафоры о крикете.

Но и этого было достаточно. Он меня уже убедил. По правде говоря, я уже устал от своей лже-должности в качестве наёмного работника и временами думал, что другой самозванец – доктор – меня подозревает. Новый, безупречный старт был интересной идеей для меня, хотя в нашем случае трое могут быть комбинацией намного взрывоопаснее, чем ни одного. Но я не понимал, как мы могли бы надеяться, принимая во внимания наше положение, решить проблему, которая не давала спать всему Скотланд-Ярду.

– Предположим, что я уже её решил, – заметил Раффлс, ломая скорлупу грецкого ореха рукой.

– И как бы ты это смог сделать? – спросил я, не веря ни на секунду, что он серьёзен.

– Я читаю Морнинг Пост уже довольно продолжительное время.

– И?

– Ты стал покупать мне другие, менее известные издания, ориентированные на членов светского общества.

– И как мне понять к чему ты ведёшь?

Раффлс снисходительно улыбнулся, открывая ещё один орех.

– Всё потому, что у тебя нет ни наблюдательности, ни воображения… и ты ещё пытаешься писать! Ты даже не подумал, что теперь у меня есть довольно полный список людей, которые участвовали в тех мероприятиях, под прикрытием которых и были провёрнуты эти делишки.

Я ответил, что не имею представления, как это может помочь ему определить преступника. Это был единственный ответ на его добродушное, но самодовольное презрение. К тому же я сказал правду.

– Просто подумай, – предложил Раффлс терпеливо.

– Когда воры проникают в дома и крадут, – рассуждал я, – они чаще всего нацелены на верхние этажи, поэтому совершенно не важно, кто был в то время внизу.

– Это так, – подтвердил Раффлс – в случаях, когда они «проникают».

– Но ведь это то, что произошло во всех случаях. Везде находили следы взлома на верхних этажах, прямо над комнатами, где хранились ценные вещи. Вор уходил с драгоценностями до того, как его обнаружат. Этот трюк настолько стар, что ты даже не снизошёл до того, чтобы им воспользоваться.

– Не настолько стар, как ты думаешь, – ответил Раффлс, выбирая себе и мне сигары. – Коньяк или бенедиктин, Банни?

– Бренди, – хрипло сказал я.

– К тому же, – продолжил он, – не во всех комнатах были следы взлома. В особняке Дорчестеров дверь была заперта, а ключ утерян, так что вошли другим путём.

– Но ведь в тот раз вор оставил верёвочную лестницу! – триумфально воскликнул я. Но Раффлс лишь покачал головой.

– Я не верю, что он использовал её по назначению, Банни, это лишь ширма.

– Тогда во что, чёрт возьми, ты веришь?

– Что каждая из этих краж была выполнена одним из гостей. Я скажу тебе больше: вряд ли я ошибаюсь, что знаю личность этого умельца.

Я начал верить, что он действительно нашёл преступника, в глазах у Раффлса была такая сверхъестественная сила, которая заражала меня. Я поднял свой бокал, салютуя ему, и до сих пор помню, с какой тревогой Раффлс посмотрел на меня после того, как я опустошил его.

– Один лишь человек подходит по всем параметрам, – продолжал он, – он появляется во всех этих списках, и его не заподозришь в первую очередь. Лорд Эрнест Белвилл присутствовал на всех этих приёмах. Слышал о нём что-нибудь, Банни?

– Тот, что пропагандирует Рациональное Питьё?

– Да.

– Тогда мне о нём больше ничего не интересно.

– Возможно, – ответил Раффлс, – и что может быть более многообещающе? Человек, чьи честные взгляды на умеренность поддерживает большинство (исключая тебя, Банни), не станет докучать ими миру, не имея скрытых мотивов. Очень интересно. Какие у него цели? Хочет ли он заработать себе славу? Нет, он уже свой в их кругу. Но вот богат ли он? Отнюдь, для своего положения в обществе он беден как церковная мышь и, по-видимому, у него нет ни малейшего желания быть кем-то ещё. Определённо, что он не получит и пенни за свои пылкие речи о вреде алкоголя. И вдруг ему в голову приходит старая как мир идея – альтернативная профессия! Его Рациональное Питьё – как мой крикет! Но не стоит делать поспешные выводы. Я должен сперва узнать о нём больше, чем можно прочесть в газетах. Нашему аристократу сорок лет и он не женат. Чем он занимался все эти годы? Как можно мне было узнать об этом?

– И как же? – спросил я, отказываясь испортить своё пищеварение очередной головоломкой, чего Раффлс, очевидно, добивался.

– Провести с ним интервью! – ответил Раффлс, расплывшись в улыбке при виде моего удивления.

– Ты… провёл с ним интервью? – повторил я изумлённо. – Когда и где?

– Помнишь, в прошлый четверг я сказал, что устал, и мы рано вернулись домой. Какой был прок говорить тебе о том, что я задумал, Банни? Всё могло кончиться неудачей, да и сейчас ещё может. Но лорд Эрнест Белвилл выступал на собрании в Эксетер Холл, где я дождался, пока всё закончится, последовал за ним до Кинг Джонс Мэншенс и провёл интервью с ним в его собственных комнатах.

Моя зависть журналиста дала о себе знать. Я больше не ощущал скептицизма (поскольку никакое возмущение не сравнится с его потрясающей дерзостью), я лишь сухо спросил, какое издание он якобы представлял. Нет никакого смысла писать его ответ. Я не мог поверить ему без дальнейших объяснений.

– Я думал, что ты заметил, – начал Раффлс, – мою своеобразную привычку, которой я придерживаюсь. Бывая у важных персон, я всегда прихватываю несколько визитных карточек, оставленных гостями на специальном подносе. Они очень выручают меня, когда мне нужно сыграть определённую роль. В четверг вечером я отправил визитку талантливого автора, связанного с известной газетой. Если бы лорд Эрнест знал его, я должен был бы признаться в журналистской уловке, но, к счастью, он не был с ним знаком, и я объяснил, что меня отправил редактор, чтобы я взял у него интервью для утреннего выпуска. Что может быть лучше для укрепления его альтернативной профессии?

Я спросил, что получилось выудить из него во время интервью.

– Абсолютно всё, – поведал Раффлс. – Лорд Эрнест странствовал в течение двадцати лет. Техас, Фиджи, Австралия. Я подозреваю, что у него есть жёны и семьи во всех этих трёх местах. Но его манеры выдают в нём либеральное воспитание. Он предложил мне восхитительное виски и будто напрочь забыл о пропаганде умеренного питья. Он явно осторожный и проницательный человек, но я разговорил его. Он направляется сегодня на приём к Кирклитхэмам… я заметил у него приглашение. И пока он выключал свет, я успел сделать восковой оттиск замочной скважины.

Оглядываясь на официантов, Раффлс показал мне новенькую отмычку. Но я выпил слишком много, чтобы нормально соображать. Я переводил непонимающий взгляд с ключа на Раффлса, наморщив лоб – я увидел своё отражение в зеркале за его спиной.

– Вдовствующая леди Кирклитхэм, – прошептал он, – владеет бриллиантами размером с боб и любит надевать их на свои приёмы, а ещё она рано ложится спать и сегодня она в городе!

И только тогда я понял.

– Этот хитрец собирается обокрасть её!

– А я собираюсь обокрасть его и забрать бриллианты себе, – добавил Раффлс, – точнее, нам.

– Согласится ли он на партнёрство с нами?

– Он будет в наших руках. Он не рискнёт отказаться.

План Раффлса заключался в том, чтобы проникнуть в комнаты лорда Эрнеста до полуночи. Там мы должны будем поджидать преступника-аристократа. Основную работу брал на себя Раффлс, моя задача – оказать поддержку, если возникнет шум и нужна будет грубая сила, таким образом, я отработаю свою долю. Мне и прежде случалось выступать в такой роли, не всегда изящно, однако на мою долю при дележе это не влияло. Но в тот вечер мне всё нравилось. Я выпил достаточно шампанского (как же хорошо Раффлс знал мою меру) и был готов на любые подвиги. Мне не хотелось ждать, пока принесут заказанный Раффлсом особо крепкий кофе. Но Раффлс настоял, чтобы я его выпил, и около половины одиннадцатого мы наконец сели в кэб.

– Нам никак нельзя приехать раньше срока, – сказал Раффлс, когда мы тронулись. – И слишком поздно войти мы тоже не можем, это будет опасно. Придётся рискнуть. Как было бы замечательно прокатиться до Пикадилли и посмотреть на огни! Но ненужные риски не для нас.

II

Кинг Джонс Мэншенс, как всем известно – самый старый, самый уродливый и самый высокий многоквартирный дом во всём Лондоне. Но он был построен в те времена, когда нынешняя забота об экономии пространства ещё не стала правилом. Мы собирались заехать в просторный внутренний двор, когда привратник остановил нас, чтобы мы не столкнулись с выезжающим кэбом.

В нём сидел по-военному подтянутый мужчина средних лет, одетый, как и мы, в вечернее платье. Это всё, что я успел разглядеть, прежде чем кэб проехал мимо, и я бы не придал никакого значения этому случаю, если бы не бурная реакция Раффлса. В одно мгновение он выскочил из кэба, заплатил извозчику и через секунду мы уже переходили улицу, удаляясь от этого дома.

– Куда, черт тебя побери, ты идёшь? – воскликнул я.

– В парк, – ответил он. – Мы слишком рано.

Его тон поведал мне больше, чем сами слова. Он был очень серьёзен.

– Это был он – в том кэбе?

– Да.

– Ну, значит, наши руки развязаны, – удовлетворённо сказал я и хотел было повернуть назад, но Раффлс твёрдо схватил меня за руку.

– Мы были на волоске от провала, – сказал Раффлс. – Давай сядем здесь. Хотя, постой, лучше на ту скамейку, подальше от фонаря. Мы будем ждать здесь полчаса, и я не хочу ничего обсуждать.

Мы сидели на скамье несколько минут, когда Биг-Бен прогремел над нашими головами, и казалось, что звук дойдёт до самих звёзд. Было пол-одиннадцатого, и ночь стояла душная. Полчаса мы думали каждый о своём, и когда пробило одиннадцать, Раффлс вывел меня из ступора хлопком по спине. Через пару минут, пройдя через внутренний двор Кинг Джонс Мэншенс, мы уже были в освещённом вестибюле.

– Мы знакомые лорда Эрнеста, встретились с ним у леди Кирклитхэм, – поведал Раффлс. – Он дал мне ключ от апартаментов и попросил подождать его прихода. Будьте любезны, вызовите нам лифт.

В какой-то мере Раффлс превзошёл самого себя этой гениально-простой выдумкой. Его слова не вызвали даже малейшего подозрения. Квартира лорда Эрнеста Белвилля была на последнем этаже, и мы оказались там так быстро, как только мог доставить нас лифт. Посыльный проводил нас до двери. И нам даже не пришлось воспользоваться заготовленной отмычкой. Посыльный открыл дверь своим ключом и зажёг для нас свет.

– Хм, вот это интересно, – проговорил Раффлс, как только мы остались одни, – они могут заходить сюда, когда хозяина нет, и прибирать в комнатах. А что, если он прячет краденое в банке? Боже, а ведь это была бы неплохая идея для него! Я уверен, что он ещё не избавился от драгоценностей. Если он не дурак, и если я не ошибаюсь в своих суждениях, то всё, что он украл, где-то спрятано.

Он прохаживался по гостиной, обставленной со вкусом в старинном стиле, и делал так много замечаний, как будто он был аукционистом, подготавливающим вещи к продаже в короткий срок, а не взломщиком, которого могли взять с поличным в любой момент.

– Мебель Чиппендейл, а, Банни? Конечно, не подлинная, но где, позволь спросить, вы найдёте настоящую мебель Чиппендейла в наше время, да и кто способен отличить её от подделки? Ценность не может заключаться в древности как таковой. И всё же люди уверены в обратном! А мне достаточно того, что вещь приятна глазу, полезна и вписывается в интерьер.

– Может быть, начнём осмотр всей квартиры? – предложил я. Меня беспокоило, что Раффлс не запер за собой дверь. Но даже когда я сказал ему об этом, он не закрыл её.

– Если лорд Эрнест обнаружит, что дверь заперта, он поднимет шум, – объяснил Раффлс. – Мы позволим ему войти и запереть дверь за собой, и ему некуда будет бежать. Я надеюсь только, что он не решит вернуться раньше, поскольку внизу ему обязательно сообщат о посетителях в его апартаментах. Работники сменятся в полночь, я узнал об этом прошлой ночью.

– Предположим, что он вернётся раньше полуночи?

– Ну, он не может выставить нас, пока не увидит, кто мы такие, а стоит мне сказать ему пару слов, он не посмеет это сделать. Конечно, если только я не ошибся в своих подозрениях.

– Разве сейчас не лучшее время проверить это?

– Мой дорогой Банни, что, по-твоему, я делал всё это время? Ничего здесь нет. В Чиппендейле нет замков, которые не открыть с помощью простого ножа, а в полу ни одной подозрительной половицы, я проверил их все прежде, чем ушёл посыльный. В дымоход и заглядывать нет смысла, в таких домах его регулярно чистят. Да, думаю, я готов проверить спальню.

Кроме спальни оставалась лишь ванная; ни кухни, ни комнаты для прислуги – в Кинг Джонс Мэншенс они не нужны. Я подумал о том, чтобы заглянуть в ванную, пока Раффлс направлялся в спальню, потому что меня мучила ужасная мысль, что всё это время хозяин может скрываться где-то в квартире. Но ванная комната оказалась пуста. Я обнаружил Раффлса в абсолютной темноте, высунувшимся из окна спальни. Я нащупал выключатель у двери.

– Выключи свет! – гневно выкрикнул Раффлс. Он отошёл от подоконника, тщательно прикрыл жалюзи и шторы, затем включил свет. Лампа осветила его лицо, нахмуренное, скорее от сочувствия, чем от злости. Раффлс только покачал головой, глядя как я опустил свою.

– Всё в порядке, старина, – уверил он. – Но в коридорах есть окна и слуги могут увидеть свет там, где его быть не должно, ведь мы должны быть в гостиной. Но у нас есть повод для радости, Банни! Это ТА комната; посмотри на этот дополнительный болт на двери, он специально заказал его, а ещё здесь пожарная лестница у самого окна! У него есть способ улизнуть из квартиры, если понадобится. Я его недооценил, Банни. Ты можешь поставить последний грош на то, что если в квартире и спрятано награбленное, то только в этой комнате.

Но в комнате было совсем немного мебели и ничего не было заперто. Мы посмотрели везде и всё безрезультатно. Гардероб был заполнен свисающими пальто и брюками, выдвижные ящики – мягким шёлком и тончайшим льном. Сама кровать была настолько жёсткой, что не понравилась бы и анахорету. В комнате не было и уголка для того, чтобы спрятать сокровища. Я всё же заглянул в дымоход, но Раффлс велел не вести себя глупо и спросил, слышал ли я хоть слово из того, что он сказал. Он был в ужасном расположении духа. Пожалуй, в худшем из всех, которые я видел.

– Тогда у него ячейка в банке, – прорычал Раффлс. – Клянусь чем угодно, я не ошибаюсь в своём мнении о нём!

Я не стал спорить с ним. Но я просто не мог не предложить ему, что сейчас самое время уйти, пока мы не совершили ошибку. До полуночи ещё было время.

– Предлагаешь выставить себя дураками и капитулировать? – огрызнулся Раффлс. – Ну уж нет! Он ведь может прийти сюда с бриллиантами Кирклитхэм! Делай, что хочешь, Банни, но я останусь.

– Я не покину тебя, – парировал я, – иначе ты будешь избит человеком, который лучше тебя.

Я позаимствовал его тон и ему это совсем не понравилось. Таким, как он, это не нравится. На секунду я подумал, что Раффлс ударит меня… в первый и последний раз в его жизни. Пусть только попробует. Кровь стучала мне в виски. Я был готов отправить его к самому дьяволу. И я подчеркнул оскорбление, пожав плечами и кивнув в сторону огромных булав, расположенных у каминной решётки по обе стороны от дымохода.

В одно мгновение Раффлс схватил булавы и стал крутить их вокруг своей седой головы в смеси детской обиды и юношеской задиристости, которые, как я полагаю, ему не совсем к лицу.

И вдруг, пока я наблюдал за ним, его лицо изменилось, оно заметно смягчилось, засветилось, и он мягко положил булавы на кровать.

– Они недостаточно тяжелы для своего размера, – быстро проговорил он, – и, клянусь богами, они разного веса!

Он встряхнул булавы одну за другой обеими руками, поднося их близко к уху, затем осмотрел их тщательно под электрическим светом. Я понял, что он пытается обнаружить, и заразился его сдерживаемым волнением. Мы молчали. Раффлс достал из кармана портативный набор инструментов, который он называл ножом и всегда носил с собой, вооружившись буравчиком, он передал мне одну из булав. Машинально я зажал тонкий конец под мышкой, а широкий предоставил Раффлсу.

– Держи покрепче, – прошептал он, улыбаясь. – Он намного умнее, чем я думал. Ты посмотри, какую уловку он использовал, я бы и не додумался до этого. Вот только… я бы распределил вес абсолютно ровно.

Он ввернул буравчик в дно булавы около края, и мы попытались повернуть каждый свою часть в противоположных направлениях. Какое-то время ничего не происходило. Затем внутри что-то поддалось, и Раффлс тихо выругался. И ещё минуту после этого он, держась за буравчик, вращал и вращал рукой, будто играл на шарманке, а донышко плавно выдвигалось наружу, скользя по тонкой резьбе.

Булавы оказались полыми, как рога для вина, мы не стали останавливаться и рассматривать, что было в пакетиках, которые посыпались из первой, а сразу же перешли ко второй булаве. Пакетики были восхитительно тяжелы в руке и завёрнуты в вату так плотно, что некоторые склеились между собой, сохраняя форму булавы, даже когда выпали из неё. А когда мы открыли их… но пусть говорит Раффлс.

Он поручил мне закрутить булавы обратно и поставить их туда, где они были. Когда я закончил и повернулся, то увидел, что всё стёганое одеяло сверкает от многочисленных бриллиантов и жемчуга.

– О, а не в этой ли тиаре была леди Мэй на своей свадьбе, – заметил Раффлс, – и она исчезла в комнате для переодеваний, пока дождь из конфетти отвлекал гостей… Ох, как же глупо было сложить сюда эти старинные золотые ложки, вот они-то и выдали разницу в весе… Это, вероятно, бриллианты Кэнуорти… А вот откуда этот жемчуг я не знаю… О, а это похоже на набор колец, возможно, забывчивая леди оставила его в ванной комнате! Вот и всё.

Наши взгляды встретились.

– Сколько всё это стоит? – хрипло осведомился я.

– Невозможно сказать точно. Но больше, чем всё, что мы взяли за всю жизнь. В этом я абсолютно уверен.

– Больше, чем всё…

Мой язык одеревенел от одной мысли об этом.

– Но чтобы сбыть это, потребуется время, старина!

– А… нужно ли нам это партнёрство? – спросил я, обретя, наконец, голос.

– К черту партнёрство! – в сердцах воскликнул Раффлс. – Надо сматываться отсюда как можно быстрее.

Мы распределили вещи между нами, включая вату, не потому, что она нам была нужна, но чтобы устранить все явные следы нашего весьма достойного поступка.

– Грешный лорд никому ничего не расскажет, когда обнаружит пропажу, – уверенно заявил Раффлс, – но лучше будет, если он поймёт всё как можно позже. Так… тут всё выглядит, как прежде. Нет, лучше оставить окно открытым, как было, только шторы закрыть. Отлично, теперь погасим свет. В другой комнате всё в порядке. Так, осталось выключить свет в гостиной, Банни, займись этим, пока я открою…

Он вдруг замолчал. В тишине было слышно, как снаружи в замочную скважину просунули ключ.

– Ну же! Давай! – лихорадочно зашептал Раффлс. И когда я повиновался, он одним рывком приподнял меня и бесшумно втолкнул в спальню, в то же мгновение открылась входная дверь, и раздались хозяйские шаги.

Последовавшие за этим пять минут были ужасны. Мы слышали, как апостол Рационального Питья отпер один из ящиков своего старинного буфета, затем последовали звуки, подозрительно напоминающие бульканье бутылки и шипение сифона. Ни прежде, ни потом я не испытывал такой жажды, какая напала на меня в тот момент. Не думаю, что многие исследователи тропической природы испытывали нечто подобное. Но со мной был Раффлс, и его рука была столь же уверенной и твёрдой, как у профессиональной медсестры. Я ощутил это, потому что он, по непонятной мне причине, поднял воротник моего пальто и застегнул его до самого горла. После я увидел, что он сделал то же самое со своим пальто, но я даже не заметил, когда. Единственное, что я услышал в спальне – это металлический щелчок, приглушённый карманом его пальто, и этот тихий звук не только развеял мою дрожь, но и ввёл меня в небывалое волнение. Но тогда я совершенно не знал, какую игру задумал Раффлс, и какая роль в ней отведена мне.

Прошло совсем немного времени, и лорд Эрнест вошёл в спальню. Боже, как моё сердце тогда не остановилось! Мы стояли у самой двери, и я могу поклясться, что проходя мимо, он задел меня. Скрипнули его ботинки, звякнула каминная решётка и… Раффлс включил свет.

Лорд Эрнест Белвилл сидел на корточках с булавой в руках, словно лакей с украденной бутылкой. Красивый, хорошо сложённый мужчина со стальной сединой и железной челюстью, но в тот момент он выглядел комично и глупо. Я подозревал, что такое с ним впервые.

– Лорд Эрнест Белвилл, – обратился к нему Раффлс, – вам некуда бежать. У меня в руках заряженный револьвер и если вы вынудите меня, я его применю, как к любому другому отпетому преступнику. Я здесь, чтобы арестовать вас за ряд грабежей в домах герцога Дорчестерского, сэра Джона Кенуорти и других благородных домах в нынешнем сезоне. Вам лучше бросить то, что у вас в руке. Там пусто.

Лорд Эрнест поднял булаву на дюйм или два, а вместе с ней и собственные брови, после этого он поднялся, а булава со стуком вернулась на место. И когда он расправил плечи с вежливой, но ироничной улыбкой под подстриженными усами, он выглядел достойно, не важно – преступник или нет.

– Скотланд-Ярд? – спросил он.

– Именно так, милорд.

– Не думал, что вы поймаете меня, – признался лорд Эрнест. – Сейчас я узнал вас. Вы тот интервьюер. Честно сказать, не знал, что кто-то из вас способен на это. Пройдёмте в соседнюю комнату, и я покажу вам ещё кое-что занятное. И да, просто держите меня под прицелом. Но взгляните на это!

На старинном буфете, отражаясь в полированном красном дереве, отчего их казалось вдвое больше, сверкали драгоценных камни. Они сияли, как гирлянды, на пальцах лорда Эрнеста, когда он, слегка пожав плечами, передавал их Раффлсу.

– Бриллианты Кирклитхэм, – объяснил он. – Добавьте их к изъятому.

Раффлс сделал это без тени улыбки. Пальто, застёгнутое до подбородка, низко надвинутый на лоб цилиндр, острый взгляд и строгие черты лица – он выглядел идеальным детективом из художественной литературы и театра. Я не знаю, как выглядел сам, но постарался принять грозный вид и оскалился. Я включился в игру, которую мы явно выигрывали.

– Может, просто разделим всё между собой? – спросил лорд Эрнест небрежно.

Раффлс не снизошёл до ответа. Я оскалился, как щенок бульдога.

– Тогда хотя бы выпейте со мной!

Мой рот наполнился слюной, но Раффлс нетерпеливо покачал головой.

– Мы должны идти, милорд, и вы пойдёте с нами.

Мне было совершенно неясно, что нам с ним делать, когда он пойдёт с нами.

– Могу ли я собрать необходимые вещи? Пару пижам и зубную щётку, ну вы понимаете?

– Я не могу дать вам много времени, милорд, но чтобы не поднимать лишнего шума, я велю консьержу поймать для нас кэб. Я вернусь через минуту, и вы должны быть готовы через пять. Вот, инспектор, возьмите это, пока меня нет.

И он оставил меня наедине с этим опасным преступником! Раффлс ущипнул меня, когда передавал мне револьвер, но меня это мало утешило.

– «Абсолютно неподкупны»? – спросил лорд Эрнест, глядя на меня.

– Вам меня не купить, – ответил я сквозь зубы.

– Тогда пойдёмте в спальню. Я впереди. Думаете, сможете выстрелить, если я буду плохо себя вести?

Я встал так, чтобы нас разделяла кровать. Мой арестованный положил на кровать небольшой чемодан и стал мрачно бросать в него вещи. Он укладывал их, не поднимая головы, я наблюдал за ним. Внезапно его правая рука схватила ствол револьвера.

– Лучше не стрелять, – сказал он, ставя колено на кровать, – если вы это сделаете, всё закончится плохо для нас обоих!

Я попытался выдернуть револьвер.

– Я выстрелю, если вы вынудите меня, – прошипел я.

– Лучше не стрелять, – повторил он, улыбаясь. И сейчас только я заметил, что если выстрелю, пуля попадёт в кровать или же мне в ноги. Он выворачивал мне кисть, и теперь ствол револьвера смотрел вниз. Его рука была вдесятеро сильнее моей. И сейчас уже оба его колена были на кровати. Внезапно я увидел, как его вторая рука, сжатая в кулак, медленно движется ко мне над чемоданом.

– На помощь! – слабо позвал я.

– Надо же! Я начинаю верить, что ты и вправду из Ярда, – сказал он насмешливо и на слове «Ярда» его апперкот достиг моего подбородка.

Удар снёс меня с ног. Я плохо помню даже момент падения.

III

Когда я пришёл в сознание, надо мной стоял Раффлс. Я лежал, растянувшись на кровати, через которую этот мерзавец Белвилл нанёс мне оглушительный удар. Чемодан валялся на полу, но его подлого владельца нигде не было.

– Он ушёл? – слабым голосом спросил я.

– Слава Богу, что ты в порядке! – ответил Раффлс, как мне показалось, несколько легкомысленно. Мне удалось приподняться на локте.

– Где Лорд Белвилл? – спросил я. – Ты уверен, что он убежал?

Раффлс показал рукой на открытое окно, в котором светили яркие летние звёзды.

– Конечно, – проговорил Раффлс, – и именно тем путём, который я для него выбрал. Он ушёл по пожарной лестнице, как я и надеялся. Ну что бы мы, черт возьми, с ним делали? Мой бедный кролик, я думал, что ты согласишься на взятку! Но, возможно, так даже более убедительно, и лорд Эрнест будет верить в это какое-то время.

– Ты уверен в этом? – спросил я, чувствуя сильную дрожь в ногах.

– Конечно! – вновь воскликнул Раффлс тоном, который заставил бы покраснеть любого, кто посмеет усомниться. – Но это совершенно неважно, – добавил он беззаботно, – мы уже обыграли его. А когда он это поймёт, то и слова сказать не посмеет.

– Чем быстрее мы уйдём, тем лучше, – сказал я, но когда взглянул на открытое окно, перед моими глазами всё поплыло.

– Когда ты будешь готов, – настоял Раффлс, – мы с тобой не спеша выйдем отсюда, и я почту за честь вызвать для тебя лифт. Я закрою окно и оставлю здесь всё так, как было. Лорд Эрнест вернётся сюда прежде, чем его хватятся. А потом он попробует отомстить, но мне будет интересно посмотреть, как он это сделает! Пойдём, Банни, соберись, ты почувствуешь себя намного лучше на свежем воздухе.

И какое-то время я действительно чувствовал себя лучше, пока мы уходили всё дальше от этих адских квартир без наручников на наших руках. На удивление, всё прошло довольно гладко. Раффлс в очередной раз перевоплотился и исполнил маленькую роль внизу столь же виртуозно, как и более значительную наверху, и радость успешного художника охватила его, когда мы шли рука об руку через парк Сент-Джеймс. Давно я не видел его таким довольным собой, впрочем, и поводов к тому давненько не было.

– Не думаю, что мне приходила в голову более хитроумная идея когда-либо, – поведал он, – а ведь я даже не думал об этом, пока он не оказался в соседней комнате. В любом случае, после обнаружения его тайника он уже был у нас в кармане, но чтобы всё получилось настолько хорошо, даже мечтать не приходилось! Жаль только, что ты позволил ему себя вырубить. Я ведь просто ждал за дверью, и мне сделалось дурно от одного звука удара. Но однажды и мне чуть башку не проломили, если ты помнишь. Банни, а ведь то дело и половины нынешнего не стоило.

В свою очередь, Раффлс коснулся всех карманов, в каждом из которых содержалось небольшое состояние, и улыбнулся мне, когда мы пересекли освещённые аллеи Молла. В следующий момент он уже поймал кэб – видимо, потому, что я всё ещё был довольно бледен – и не позволил мне произнести ни слова, пока мы не высадились на разумном расстоянии от дома.

– Каким ужасным другом я был, Банни! – повинился Раффлс вполголоса. – Но половина добычи твоя, ты её заслужил. Нет, мы пройдём по крыше. Сейчас слишком поздно, чтобы Теобальд был в театре, но слишком рано для того, чтобы он спал.

Итак, мы забрались на крышу бесшумно и проворно, как два кота, затем, всё также не издавая ни звука, прошли по грязной кровле. Сегодня свинцовую кровлю было не отличить от чёрного как смоль неба. На фоне беззвёздной черноты нельзя было различить даже трубы вокруг. Приходилось соблюдать предельную осторожность, чтобы не споткнуться о низкие парапеты L-образных световых колодцев, идущих до самого подвала. Над одним из них был хиленький мостик с железными поручнями, которые были тёплыми на ощупь. Ночь была жаркой как никогда. Раффлс прошёл вперёд.

– В квартире сейчас, как в духовке, – проворчал я, когда мы подошли к нашей лестнице.

– Тогда не пойдём туда, – немедля ответил Раффлс, – мы немного посидим здесь. Нет, Банни, стой, где стоишь! Я принесу тебе чего-нибудь выпить и стул, и не спускайся, пока не почувствуешь себя лучше.

И я позволил ему поступить по-своему. Не сказал бы, что как обычно, но у меня тогда не было никаких сил, чтобы возражать. Всё из-за этого ужасного апперкота! Моя голова всё ещё гудела и пульсировала, я сел на один из парапетов и спрятал лицо в своих горячих руках. Ночь не спасала от головной боли. Где-то вдали раздавался гром. Так я сидел, съёжившись, размышляя о своём невезении – жалкая фигура второстепенного злодея, пока не услышал ожидаемые шаги. В тот момент я даже не удивился тому, что они доносились не с той стороны.

– Ты быстро, – сказал я беззаботно.

– Да, – прошипел знакомый голос, – а ты должен быть ещё быстрее! Сейчас же покажи мне свои руки, одну за другой и если издашь хоть звук, ты покойник.

Это был лорд Эрнест Белвилл. Его коротко подстриженные серо-стальные усы светились в темноте над оскаленными зубами. В его руке сверкнула пара наручников, и прежде, чем я успел что-то предпринять, один из них защёлкнулся на моем правом запястье.

– Иди за мной, – приказал лорд Эрнест, показывая мне револьвер, – а теперь подождём твоего друга. И помни, что единственный звук, похожий на предупреждение, будет стоить тебе жизни!

С этими словами мерзавец подвёл меня к мостику, который я только что пересёк вместе с Раффлсом, и приковал меня к перилам на полпути через пропасть. Перила больше не казались мне тёплыми, они были ледяными, как и кровь в моих жилах.

Итак, этот высокопоставленный лицемер обыграл нас в нашей же игре и Раффлс наконец-то встретил достойного соперника! Мне была невыносима мысль о том, что Раффлс сейчас старается ради меня внизу, а я не могу предупредить его о предстоящей беде. Как можно было сообщить ему об этом, не разбудив всех жителей нашей улицы? Я дрожал на этом жалком мостике, прикованный, будто Андромеда к скале, между двумя чёрными безднами – под ногами и над головой. А перед моими глазами, теперь привыкшими к темноте, стоял лорд Эрнест Белвилл, ожидая, когда появится Раффлс с полными руками и ничего не подозревающим сердцем! Взятый врасплох подобным образом, даже Раффлс станет лёгкой добычей отчаянного преступника, не уступающего ему ни в уме, ни в мужестве, которого он смертельно недооценил с самого начала. Я ни на секунду не задумался, как такое могло произойти, меня беспокоило лишь то, что должно было случиться дальше.

И то, что произошло, было хуже всего, что я мог предположить, потому что сначала вспыхнул свет в начале лестницы, и за этим появился Раффлс… в одной лёгкой рубашке с закатанными рукавами! Он не только держал свечу, что делало его идеальной мишенью, он ещё и снял свой жилет и пиджак внизу, его руки были полны вещей, но он был безоружным.

– Где ты, старина? – спросил он в темноту, ослеплённый собственной свечой. Он сделал несколько шагов в сторону Белвилля. – Это не ты, не так ли?

И Раффлс остановился, высоко подняв свечу, в другой руке у него был складной стул.

– Нет, я не ваш друг, – ответил лорд Эрнест небрежно, – но попрошу вас оставаться на месте и не опускать эту свечу ни на дюйм, если, конечно, вы не хотите, чтобы ваши мозги разметало по округе.

Раффлс не промолвил ни слова и на мгновение замер. Ровное пламя свечи свидетельствовало как о безветренной ночи, так и о лучших нервах Европы.

Затем, к моему ужасу, он хладнокровно наклонился, поставил свечу и стул, сунул руки в карманы, так спокойно, будто на него была нацелена детская игрушка.

– И почему вы не выстрелили? – спросил он высокомерно, выпрямляя спину. – Испугались шума? Я бы тоже испугался на вашем месте, с такой-то старой моделью револьвера. Он может быть хорош где-нибудь в поле, но не на крыше глубокой ночью!

– Однако я всё же выстрелю, – ответил лорд Эрнест столь же спокойно и без вызова, – и рискну нашуметь, если вы немедленно не вернёте мне мою собственность. Очень приятно, что слово «моя» не вызвало возражений, – продолжил он после небольшой паузы. – Нет более высокой чести, чем та, которая существует или должна существовать среди воров. Стоит ли говорить, что я узнал в вас собрата. Но не сразу! Вначале я и правда поверил, что вы один из тех умных детективов, о которых пишут в дешёвых журналах. Но чтобы сохранить иллюзию, вы должны были обеспечить себя достойным лейтенантом. Это он выдал вашу игру, – хихикнул негодяй, на мгновение отбросив манерный стиль речи, который предназначался для усиления нашего унижения. – У умных детективов не бывает таких наивных помощников. Кстати, можете о нём не волноваться, сбрасывать его вниз не было необходимости. Его нельзя услышать, но можно увидеть, если посмотреть в правильном направлении. Но ваш друг виноват не во всём. Не он, а вы пришли к убеждению, что я ушёл через окно. Видите ли, я был всё это время в ванной комнате, и дверь оставалась открыта.

– Вот как, в ванной? – спросил Раффлс с профессиональным интересом. – И вы последовали за нами через парк?

– Конечно.

– А потом в кэбе?

– А после – снова пешком до этого места.

– Самая простая отмычка позволила бы вам войти через главный вход.

В свете стоявшей между ними свечи я увидел, как лорд Эрнест улыбнулся.

– Вы догадались обо всём, – сказал он. – Теперь нет никаких сомнений, что вы мой собрат. Не удивлюсь, если образцом стиля для нас обоих явился один человек. Вы не были знакомы с А. Дж. Раффлсом?

От внезапности его вопроса у меня перехватило дыхание. Но Раффлс и бровью не повёл, отвечая:

– Очень близко.

– Это много говорит о вас, – улыбнулся лорд Эрнест, – как и обо мне, хотя я не имел чести встретиться с мастером лично. Не мне судить, кто из нас более талантливый ученик. Но, учитывая то, что ваш друг сейчас прикован наручниками между небом и землёй, а вы сами – у меня на мушке, вы согласитесь со мной в том, что у меня есть определённое преимущество? – с этими словами его лицо расплылось в усмешке, я рассмотрел его уже не в свете свечи, а при вспышке молнии, которая разорвала небо пополам.

– Да, у вас есть небольшое преимущество, – согласился Раффлс, – но вам ещё предстоит забрать ваше, или же наше, краденое имущество. Вам не нужно стрелять в меня, чтобы получить его. Если вы решите покончить с кем-то из нас двоих, это будет значить, что вы выбрали для себя судьбу жестокого и опороченного человека. Одна лишь мысль о том, что будет с вашей семьёй, должна убедить вас в том, что подобная игра не для вас. Час или два назад, когда ситуация была противоположной…

Остаток слов Раффлса заглушил раскат грома, который последовал за очередной молнией. Он был оглушающим, и стало ясно, что гроза приближается к нам с невероятной скоростью, но как только последнее эхо утихло, я вновь услышал голос Раффлса, который продолжал говорить, как будто и не останавливался.

– Вы предлагали нам долю, – говорил он. – Если вы не собираетесь убить нас здесь и сейчас, стоит повторить это предложение. Как враги мы можем быть очень опасными, гораздо лучше сделать нас друзьями.

– Ведите меня в свою квартиру, – сказал лорд Эрнест, махнув револьвером, – возможно, что там мы придём к согласию. Думается мне, что я буду диктовать условия, одно из них в том, что мне не хочется промокнуть здесь до нитки.

Пока он говорил, начался сильный дождь и при вспышке второй молнии я увидел, что Раффлс указывает на меня.

– А как же мой друг? – спросил он. В этот момент снова раздался гром.

– О, с ним всё в порядке, – сказал он, – пусть подождёт здесь! Вы же не думаете, что я позволю вам напасть на меня вдвоём, когда мы войдём в квартиру!

– А я не могу позволить, – возразил Раффлс, – оставить моего друга здесь в эту кошмарную ночь. Тем более, он всё ещё не до конца восстановился после вашего удара. Я не глупец и не осуждаю вас за это, но если вы оставите его здесь, то вы не тот, за кого я вас принимаю. Если он будет здесь, то и я не двинусь с места.

Пока Раффлс говорил, мне стало казаться, что его голос звучит всё ближе ко мне. Но в этой кромешной темноте и потоке дождя я ничего не мог разглядеть. Ливень уже погасил свечу. Я услышал брань Белвилла и смех Раффлса. Раффлс пробирался ко мне, а его оппонент даже не видел, куда стрелять. Это всё, что я мог понять в шуме невидимого дождя, прежде чем вновь сверкнула молния, и ударил гром.

И вот!

На сей раз вспышка и грохот слились в одно и до смертного часа я не забуду сцену, произошедшую в свете молнии и под аплодисменты грома. Раффлс стоял на одном из парапетов над пропастью, через которую был перекинут мой мостик, и при мгновенном освещении он перескочил её столь же легко, как садовую дорожку. Ширина была примерно та же, но глубина! Молния на миг осветила дно колодца, оно казалось не больше ладони. Раффлс хохотал рядом со мной. Он крепко держался за перила. Сейчас его ноги прочно стояли на мосту. А вот лорд Эрнест Белвилл на долю секунды опоздал воспользоваться светом, и прыжок его оказался на полфута короче. От удара наш мостик загудел как струна арфы. Под нашими ногами послышался полувсхлип, полувздох и затем звук далеко внизу, но его я предпочту не описывать. Я не уверен, что смогу подобрать точное сравнение для него. Мне достаточно и того, что я всё ещё могу отчётливо слышать его в воспоминаниях. Сразу за этим отвратительным звуком раздался гром, и яростная вспышка показала нам тело нашего врага далеко внизу – белая ладонь, раскрытая, как морская звезда, и неестественно вывернутая голова.

– Он сам виноват во всём, Банни. Невезучий мерзавец! Пусть его и нас простят в следующем мире, а сейчас соберись. Это хорошо, что ты не можешь упасть. Подожди меня одну минуту.

Я чётко помню ярость погоды, которая бушевала, пока Раффлса не было. Других звуков я не слышал. Никто не открыл окно, не прозвучал ни единый голос. Вскоре вернулся Раффлс с водой и мылом, он помог мне освободиться от оков тем же способом, каким снимают тесное кольцо с пальца. Из всего остального я помню, как дрожал до утра в тёмной спальне, а мой инвалид впервые исполнял роль медбрата, а я его пациента.

На этом и заканчивается история о том, как мы поймали одного из наших собратьев, и я поведал вам всю правду об этом. Мне очень неприятно изображать Раффлса виновным во всём, что случилось, но так оно и было. Я не испытываю никакого удовольствия и от описания собственного двойного унижения и того, как я, хотя и весьма косвенно, способствовал смерти не чуждого нам по духу грешника. Правда, однако, имеет определённые достоинства и многочисленные родственники почившего лорда Эрнеста вряд ли сильно пострадают от её разглашения. Похоже, что они знали больше о реальном характере апостола Рационального Питья, чем было известно в Эксетер-Холле. Трагедия действительно замалчивалась, как и все трагедии в таких кругах. Но просочившийся-таки слушок о том, какого рода делами занимался несчастный проходимец, когда встретил свою смерть, утихнет ещё не скоро и он уже серьёзно подорвал доброе имя некоторых самых респектабельных квартир в Кенсингтоне.

Старое пламя

I

Название площади я здесь не укажу, но если вы поедете прямо на запад от Пикадилли, кэбмен в конце концов найдёт её слева и будет вам благодарен за два шиллинга. Это не фешенебельная площадь, но здесь есть дома с прекрасными садами, а студии на южной стороне выделяются своей архитектурой. Дома, однако, маленькие и мрачные, и малопривлекательны для джентльмена в поисках жилья. Видит небо, что у меня не было подобных мыслей, когда я притащил туда Раффлса в один неудачный вечер в самом конце сезона, когда доктор Теобальд наконец согласился приобрести инвалидное кресло, на покупке которого я настаивал уже давно. Листья деревьев шелестели в зелёном саду, а прохладные, ровные газоны выглядели столь привлекательно, что я подумал, не попросить ли у какого-нибудь местного филантропа ключ от его сада.

Но Раффлс не только отмахнулся от меня, когда я попытался было это предложить, но, хуже того, он задумчиво смотрел на маленькие домики.

– Какие балконы, Банни! Стоит закинуть ногу и ты уже там!

Я выразил убеждение, что здесь не будет ничего стоящего для нас, одновременно возобновляя движение.

– Ты наверняка прав, – вздохнул Раффлс. – Предполагаю, что у них есть кольца и часы, но даже их будет сложно забрать у людей, которые живут в столь маленьких домах. Но всё же даже не знаю… А вот этот дом хранит особую историю. Остановись, Банни! Если ты сейчас же не остановишься, я схвачусь за ограду! Вот это хороший дом. Ты только посмотри на эту дверную ручку и электрический звонок. Жильцы потратились, чтобы установить всё это. Здесь есть неплохие деньги, мой кролик! Бьюсь об заклад, что у них серебряный стол в гостиной. А ещё и окна открыты. Чёрт возьми, да у них электрическое освещение!

Раз уж я обязан был остановиться, я сделал это на другой стороне улицы, в тени палисада, и пока Раффлс говорил, окна на первом этаже осветились и показали симпатичный маленький обеденный стол, за которым сидел мужчина с бокалом вина, и виднелась спина дамы в вечернем платье. Эта сцена была будто спроецирована волшебным фонарём на экран. Их было только двое, сияющий серебром стол был украшен цветами, а горничная ждала указаний с видом отличной прислуги. Определённо, дом был хорош.

– Она собирается опустить шторы! – прошептал Раффлс в сильном волнении. – А нет, черт их побери, они сказали ей не делать этого. Отметь её ожерелье, Банни, и его кольцо на пальце. И посмотри на его лицо, вот же мерзавец! Но как же мне нравится стол, и это явно заслуга госпожи. У неё есть вкус, а у него есть деньги. Видишь картину над буфетом? Выглядит как работа Жака Сайара. Но этот серебряный стол уже стоит того, чтобы зайти к ним.

– Перестань, – заявил я. – Ты в инвалидном кресле.

– Но они увлечены ужином! Считай, что нам подали мяч к ногам. Нам хватит и одного удара!

– Ты собираешься ворваться туда, когда у них окна не зашторены и повар орудует на кухне под ними?

Он лишь кивнул, наклоняясь вперёд в своём кресле и хватая руками плед, укрывающий ноги.

– Ты спятил, – возмутился я и попытался отвезти его подальше, но кресло сдвинулось с места слишком легко.

– Не потеряй плед, – послышался тихий голос с середины дороги, где уже стоял мой инвалид с озорным лицом, черты которого были тверды и решительны. – Я лишь посмотрю, есть ли у этой женщины серебряный стол.

– Он нам не нужен.

– Это займёт от силы минуту.

– Это просто сумасшествие! Сумасшествие!

– Тогда не жди меня!

Это было так похоже на него – оставить меня подобным образом, и я уже было ушёл оттуда, но моё собственное слово навело меня на мысль. Я сказал, что он «спятил» и, если надо, я действительно могу этим воспользоваться. Мы отъехали совсем недалеко от дома. Наши личности легко проверить, спросив о нас на ближайшей улице. Я могу направить их к доктору Теобальду. Он подтвердит, что это господин Матурин, а я его помощник, на что я замечу, что он никогда прежде не сбегал от меня. Я уже представил, как на пороге их дома пытаюсь объяснить ситуацию, показывая на пустое инвалидное кресло, пока их служанка бежит за полицейским. Конечно, для меня ситуация будет более плачевна, чем для моего подопечного. Я могу потерять работу. Нет, он никогда раньше не делал ничего подобного, и я обещаю, что подобное не повторится.

Мысленно я видел, как тащу Раффлса к его инвалидному креслу, попутно отчитывая его строгим голосом. И слышал, как он шёпотом благодарит меня по пути домой. Этот случай будет первым, когда я поистине спасу Раффлса от неприятностей, и я даже хотел, чтобы это произошло, настолько я был уверен в каждом своём шаге. Моё отношение к происходящему сменилось на противоположное, когда цепь моих размышлений привела к ясному плану. Я был уверен в том, что предприму, и поэтому мог без лишнего опасения наблюдать за Раффлсом. И было на что посмотреть.

Он уверенно, но бесшумно шагнул к входной двери, где чуть подождал, готовый позвонить, если дверь откроется, а если кто-то появится в поле зрения, сделать вид, что уже позвонил. Но ему не пришлось нажимать на кнопку звонка. В одну секунду его нога оказалась на почтовом ящике, а левая рука на притолоке двери. И хотя я был его давним сообщником и имел наготове отличное объяснение, я заволновался! Крепко вцепившись левой рукой, он откинулся назад, перенеся на неё весь вес, вытянул до предела правую руку вверх и наружу и благополучно ухватился за край низкого балкончика.

Я отвёл глаза и глубоко выдохнул. Служанка убирала со стола в освещённой комнате, а площадь всё ещё была безлюдна. Какое же счастье, что сейчас был конец сезона! Во многих домах было темно. Я вновь перевёл взгляд наверх и увидел, как Раффлс перекидывает левую ногу через балконные перила. В один миг он исчез в одном из выходящих на балкон окон до пола, а в следующий – включил в комнате электрический свет. Не лучшая идея, но так я хотя бы мог видеть, что он делает. Но венец глупости был ещё впереди. Всё это безумное и бессмысленное действо было разыграно, как я сразу понял, а он потом признался, ради единственного зрителя – меня. Безумец вновь появился на балконе, театрально поклонившись, как шут – в чёрной маске!

Я было двинулся прочь с пустым инвалидным креслом, но вернулся. Я не могу бросить дорогого Раффлса, даже если бы хотел этого, но я должен буду попытаться объяснить и его маску, если он не догадается снять её вовремя. Это будет сложной задачей, но мне придавало оптимизма то, что ограбления не часто начинаются с прогулки в инвалидном кресле, а остальное пусть объясняет доктор Теобальд. Тем временем Раффлс, по крайней мере, отошёл от балкона, и теперь я мог видеть только его голову, пока он заглядывал в кабинет по другую сторону комнаты. Это было похоже на оперу «Аида», в которой одновременно исполняются две сцены: одна в подземелье, другая в храме над ним. Точно так же моё внимание теперь разделилось между Раффлсом, скрывающемся в верхней комнате, и супружеской парой за столом внизу. Внезапно, когда мужчина, пожав плечами, вновь наполнил свой бокал, женщина встала со стула и направилась к двери.

Раффлс стоял наверху у камина. Он взял одну из фотографий в рамке с каминной полки и изучал её сквозь прорези своей дурацкой маски, которую он всё ещё не снял. Похоже, она ему понадобится. Леди вышла из комнаты, закрыв за собой дверь, а её муж ещё раз наполнил свой бокал. Я бы предупредил Раффлса криком, чтобы прервать гибельное для него созерцание фотографии, но именно в этот момент, как назло, по нашей стороне площади неспешно вышагивал не кто иной, как констебль. Всё, что мне оставалось, это грустно посмотреть на инвалидное кресло и спросить у констебля который час. «Видимо, меня продержат тут всю ночь», – обронил я и только когда эти слова сорвались с моих губ, я понял, что они уничтожили заготовленные мною варианты объяснения происходящего. Осознав это, я похолодел. К счастью, враг шёл по тротуару, с которого он мог увидеть разве что потолок гостиной, если бы решил взглянуть в сторону дома. Он отошёл ещё не слишком далеко, когда женщина открыла дверь в гостиную и ахнула так громко, что я услышал её на другой стороне улицы. И никогда мне не забыть последующую сцену в освещённой комнате с низким балконом и французскими окнами.

Раффлс стоял лицом к лицу со смуглой красавицей, профиль которой – такой, каким я увидел его впервые в электрическом свете – вырезан в моей памяти, словно камея. Безупречная линия лба и носа, короткая верхняя губа, идеальный подбородок – черты, которые чаще можно увидеть в мраморе, чем во плоти. Она и стояла недвижно, как мраморная, а точнее, светло-бронзовая, ибо таков был цвет её кожи и, насколько я мог видеть, она ничуть не побледнела, не задрожала, лишь грудь её поднималась и опускалась. Так она стояла, не дрогнув перед грабителем, который, мне думается, первым мог бы оценить её храбрость. Я был настолько этим восхищён, что не мог понять, как Раффлс не смутился перед такой смелой женщиной. Но так не могло долго продолжаться. Женщина презрительно смотрела на него, а он стоял неподвижно, держа в руке фотографию. Затем быстрым решительным движением она повернулась не к двери или звонку, а к открытому окну, через которое вошёл Раффлс. А ведь этот проклятый констебль был всё ещё рядом! До сих пор оба молчали, но тут Раффлс что-то тихо произнёс и при звуке его голоса женщина обернулась. Раффлс смиренно смотрел на неё, сорвав маску.

– Артур! – вскрикнула она так громко, что её можно было услышать посреди площади.

Потом они стояли, вглядываясь друг в друга, без единого движения, а немного погодя открылась и с грохотом захлопнулась входная дверь. Это вышел из дома её муж – отличная фигура, но притом испитое лицо и чрезмерно осторожная походка человека, старающегося сохранять равновесие. Он разрушил очарование момента. Его жена подошла к балкону, обернувшись, посмотрела в комнату, затем снова вслед мужу, и на этот раз я смог разглядеть её лицо. Это было лицо человека, переводящего взгляд с Гипериона на сатира. И затем я увидел, как кольца на её руке вспыхнули, когда она нежно положила руку на плечо Раффлса.

Они исчезли, и я не мог больше видеть их в окне. Их головы мелькнули на секунду в другом окне. Затем они скрылись из виду, и в глубине дома светом озарился уже другой потолок. Они ушли в дальнюю гостиную, за пределы моего обзора. Служанка принесла кофе, но хозяйка поспешила забрать поднос у двери и вновь исчезла. На площади по-прежнему было тихо. Я постоял ещё несколько минут, не двигаясь с места. Пару раз мне показалось, что я слышал их голоса из дальней гостиной. Но мне могло и показаться.

Те читатели, кого интересует моя реакция на подобные события, смогут легко догадаться, что происходило в моей душе в те минуты. Мне совершенно не хочется вспоминать об этом. Я помню, что думал тогда о Раффлсе. О том, что его раскрыли, о том, что он воскрес для мира. Но только один человек знал об этом – женщина, чьё лицо ясно говорило о былой любви. Сохранит ли она его тайну? Сообщит ли он ей, где он живёт? Было ужасно думать, что наши дома так близко друг от друга, но тут же пришло понимание, как с этим быть. Он не скажет ей, где живёт. Я слишком хорошо его знал. Он убежит, как только сможет, и я с моим инвалидным креслом не должен разоблачить его. С этой мыслью я потащил чёртову коляску за ближайший угол. Затем я стал ждать – по крайней мере, я ничего так не испорчу – и через какое-то время он появился.

Он передвигался быстро, и я понял, что был прав – Раффлс не стал изображать перед ней инвалида. Но, повернув за угол и увидев меня, он с радостным возгласом плюхнулся в кресло и с облегчением длинно выдохнул.

– Отлично, Банни, ты всё сделал как надо! Возвращаемся в Эрлз-Корт, она, возможно, последует за мной, но не обратит внимания на инвалида в кресле. Домой, домой, домой и ни слова пока мы не доберёмся туда!

Возможно, последует?! Эта женщина, в длинном плаще с капюшоном, настигла нас прежде, чем мы миновали домики на южной стороне площади. Но она даже не взглянула на нас, и мы увидели, как она благополучно повернула к Эрлз-Корту, а не в сторону наших скромных домов. Раффлс дрожащим голосом поблагодарил всех богов и через пять минут мы были уже в квартире. В этот раз Раффлс наполнил наши стаканы и нашёл сигареты, и впервые (и единожды за всё время моего знакомства с ним) он осушил свой стакан одним глотком.

– Ты не видел ту сцену на балконе? – спросил он наконец. И это были его первые слова после того, как женщина прошла мимо нас.

– Ты имеешь в виду, когда она вошла?

– Нет, когда я спускался.

– Не видел.

– Я надеюсь, никто этого не видел, – сказал Раффлс искренне. – Не сказал бы, что мы были вылитые Ромео и Джульетта, но ты, Банни, пожалуй, выразился бы именно так!

Он уставился на ковёр с такой кислой миной, какая только может быть у влюблённого.

– Старое пламя? – спросил я осторожно.

– Замужняя женщина, – простонал он.

– Это я понял.

– Но она всегда ей была, Банни, – изрёк он с сожалением. – Вот в чём беда. И это определяет всё!

Я понимал его, но не мог взять в толк, как это может повлиять на нас здесь и сейчас. Он ведь смог улизнуть от неё. Разве мы не видели её, идущей по ложному пути? В будущем следует проявлять двойную осторожность, но для немедленного беспокойства причин нет. Я процитировал фразу Теобальда, но Раффлс даже не улыбнулся. Его глаза были опущены всё это время, а когда он взглянул на меня, я понял, что говорил с глухим.

– Ты знаешь, кто она? – спросил он.

– Не Ева.

– Жак Сайар, – ответил он так, будто это всё объясняло.

Но имя оставило меня равнодушным. Я слышал его, но на этом всё. Мне было жаль своего невежества, но я предпочитал литературу любому другому искусству.

– Ты наверняка знаком с её картинами, – продолжил Раффлс терпеливо, – но, полагаю, ты считал, что художник – мужчина. Её работы понравились бы тебе, Банни. Тот жизнерадостный рисунок над буфетом сделан её рукой. Иногда её дерзают выставить в Академии, иногда избегают. У неё своя студия на этой же площади. Раньше они жили рядом с Лордс.

В моей памяти медленно всплывали смутные воспоминания об отражениях нимф в лесных озёрах. «Конечно!» – воскликнул я и добавил что-то об «умной женщине». Раффлс аж подскочил.

– Умная женщина! – презрительно усмехнулся он. – Если бы она была лишь умной, я бы чувствовал себя в полной безопасности. Умные женщины не могут забыть о своём уме, они используют его так же плохо, как пьяный мальчишка, и примерно настолько же опасны. Я не назову Жака Сайара умной в том, что не касается её искусства, как не назову её женщиной. Она делает мужскую работу под мужским именем, имеет волю десяти самых храбрых людей, которых я когда-либо знал, и я не постыжусь сказать тебе, что боюсь её больше, чем любого другого человека на Земле. Я порвал с ней однажды, – мрачно проговорил Раффлс, – но я знаю её, как никто другой. Если бы меня спросили, с кем в Лондоне я менее всего хотел бы столкнуться, я бы назвал Жака Сайара.

То, что он никогда раньше не называл её имя в моем присутствии, было столь же характерным, как и сдержанность, с которой Раффлс говорил о своих прошлых отношениях и даже о содержании их разговора в гостиной.

Это был для него вопрос принципа и именно, тот, который мне нравится вспоминать. «Никогда не рассказывай ничего о женщине, Банни», – говаривал он. И он вновь сказал это сегодня вечером, но с таким внутренним усилием, как будто его рыцарственность подвергается тяжкому испытанию.

– Именно! – подхватил я. – Если не хочешь, чтобы выдали тебя.

– Ты прав, Банни! В этом-то и…

Его слова сорвались с губ, и их было уже не вернуть назад. Я попал в яблочко.

– Значит, она угрожала тебе, – понял я. – Верно?

– Я этого не говорил, – ответил он холодно.

– И она жена этого клоуна! – продолжал я.

– Почему она за него вышла замуж, – пробормотал Раффлс, – для меня настоящая загадка.

– Так обычно и бывает, – сказал я, наслаждаясь своей неожиданной ролью мудреца. – Она южных кровей?

– Испанка.

– Тогда она будет настаивать, чтобы ты сбежал с ней, старина, – пришёл я к выводу.

Раффлс, ходивший по комнате, на миг остановился. Да, она уже начала донимать его этим! Удивительно, насколько догадливым может быть любой дурак в делах своего друга.

Но Раффлс возобновил своё хождение без единого слова, и я вернулся к теме, которая казалась мне менее опасной.

– Значит, ты послал её в Эрлз-Корт, – задумчиво произнёс я и он, наконец, улыбнулся.

– Тебе будет интересно услышать, Банни, – начал он, – что я теперь живу в «Семи циферблатах», а Билл Сайкс и в подмётки мне не годится. Стоило ей щёлкнуть пальцами и моё старое полицейское досье выплыло бы на свет, но оно не идёт ни в какое сравнение с тем, что я наплёл ей о своих текущих делах. Я поведал ей, что упал так низко, как только можно упасть. Я проводил ночи в парках и воровских притонах «Семи Циферблатов». Если я и был прилично одет, то лишь потому, что я украл костюм в долине Темзы прошлой ночью. Я возвращался в свою берлогу, когда пустая площадь и её открытое окно стали для меня непреодолимым искушением. Ты бы слышал, как я умолял её позволить мне идти своим путём в объятия дьявола. Я клялся, что моим финалом станет падение в преисподнюю.

– Ну ты и наплёл, – прокомментировал я.

– Это было необходимо тогда и дало результат. Она позволила мне уйти. Но в последний момент она сказала, что не верит, что я грешен настолько, насколько считаю, а после этого состоялась та сцена на балконе, которую ты пропустил.

И на этом всё. Я не мог не сказать ему, что он отделался намного легче, чем того заслуживал за то, что вошёл туда. В следующий момент я уже жалел о своих словах.

– Если отделался, – с сомнением проговорил Раффлс. – Мы слишком близкие соседи, и я должен изображать из себя неподвижного под пристальным надзором старины Теобальда. Полагаю, мне лучше залечь на дно и ещё раз поблагодарить богов за то, что они на время сбили её с моего следа.

Мы продолжили обсуждать столь животрепещущую тему, но через несколько минут звук электрического звонка заставил нас резко умолкнуть.

– Это доктор? – спросил я с надеждой, мысленно содрогаясь от ужаса.

– Всего лишь один звонок.

– Тогда почтальон?

– Ты же знаешь, что он стучит в дверь и никогда не приходит в это время.

Звонок снова подал голос, но теперь он и не думал замолкать.

– Иди, Банни, – сказал Раффлс решительно. Его глаза сверкали. На губах застыла решительная улыбка.

– И что мне сказать?

– Если это леди, то проводи её сюда.

Это была та дама, всё ещё в своём вечернем плаще, с её прекрасной копной тёмных волос под капюшоном, с сердитым лицом и презрением в глазах. Вблизи она была даже красивее, чем я думал, и её красота была красотой уверенной женщины, но её злость застала меня врасплох, когда я подошёл к двери. Наш коридор был довольно узким, как я часто говорил, но я не рискнул преградить путь этой женщине, хотя она не удостоила меня и словом. Я был даже рад вжаться в стену, когда эта воплощённая ярость прошелестела мимо меня в освещённую комнату с открытой дверью.

– Значит, вот оно – твоё воровское логово! – вскричала она с убийственной насмешкой.

Я стоял на пороге и Раффлс взглянул в мою сторону, высоко подняв брови.

– Конечно, в прошлом у меня были дома и получше, – произнёс он, – но тебе не нужно называть мою квартиру абсурдными именами перед моим человеком.

– Тогда отправь своего «человека» заняться делом, – ответила Жак Сайар с неприятным ударением на слове «человек».

Но когда дверь была закрыта, я услышал, как Раффлс уверял её, что я ничего не знаю, что он настоящий инвалид, который был охвачен внезапным безумным искушением, и всё, что он рассказал ей о своей жизни, было ложью, чтобы скрыть своё местонахождение, но во всём, что он говорит теперь, она может убедиться, не покидая этого здания. Как оказалось, она уже всё выяснила, заглянув сначала к привратнику. И мне думается, ей было всё равно, какая из этих историй правдива.

– И ты подумал, что я могу пройти мимо тебя, когда ты в инвалидном кресле, – произнесла она, – в тот раз или в любой другой, не ощутив всем сердцем, что это ты!

II

– Банни, – обратился ко мне Раффлс, – мне ужасно жаль, старина, но тебе придётся уйти.

Прошло несколько недель с момента первого внезапного визита Жака Сайара, но было много других в разное время дня, в то время как Раффлс был вынужден как минимум однажды посетить её студию на соседней площади. Эти вторжения поначалу забавляли его и доставляли мне намного меньшее беспокойство, чем он предполагал. По его словам, у этой женщины были добрые намерения, в конце концов ей можно доверять, она способна сохранить его тайну. Однако для меня было очевидно, что Раффлс ей не доверял, и что его притворство в этом вопросе было преднамеренным, чтобы скрыть, насколько он находился в её власти. Иначе не было бы никакого смысла скрывать что-либо от единственного человека, который владел тайной его личности.

Но Раффлс считал, что стоит потратить время на то, чтобы держать Жака Сайара в заблуждении относительно его здоровья, в чём ему невольно помог доктор Теобальд, который действительно подтвердил, что я являюсь медбратом и, как и сам доктор, ничего не знаю о прошлом господина Матурина. «Так что тебе не о чём беспокоиться, Банни, – заверил Раффлс, – она думает, что ты ничего не знал тем вечером. Я же говорил тебе, что она не отличается умом в других сферах жизни. Но какая у неё сила воли!».

Я сказал Раффлсу, что он правильно поступил, что не впутал меня в это, но кажется, что мы пытаемся завязать мешок, из которого уже сбежала кошка. В ответ он признался, что с такой женщиной всегда нужно быть настороже. Вскоре после этого разговора Раффлс, выглядевший не лучшим образом, отступил на последнюю линию обороны, а именно на свою кровать. Я не сразу понял, к чему эти ухищрения, но позже убедился, что некоторый смысл в них, определённо, был, поскольку мне было сравнительно легко не впустить даже Жака Сайара в его спальню, ссылаясь на строгий запрет доктора Теобальда и, доверяя моему положению в доме, она отступала. И мы могли прожить ещё один день в мире и покое. Затем стали приходить письма от неё, доктор навещал Раффлса всё чаще и наконец последовало моё нежданное увольнение, которое требовало разъяснений.

– Уйти? – эхом отозвался я. – Куда?

– Это всё осёл Теобальд, – объяснил Раффлс. – Он настаивает.

– На том, чтобы я ушёл насовсем?

Он кивнул.

– И ты согласен с этим?

У меня не было слов, чтобы выразить всё моё унижение и отвращение, но ничто не могло сравниться с моим удивлением. Я предвидел почти все мыслимые последствия безумного поступка, который привёл к этим неприятностям, но добровольное разделение между мной и Раффлсом, конечно, никогда в них не входило. И я был уверен, что он не думал об этом до сегодняшнего визита нашего вздорного доктора. Раффлс выглядел раздражённым, когда он известил меня об этом, лёжа в своей постели, и я видел его сочувствие, когда он привстал с нахмуренным лицом.

– Я должен исполнить, что он говорит, – поведал Раффлс. – Он спасает меня от нашей знакомой и у меня есть обязательство перед ним. Могу сказать, что мы спорили о тебе последние полчаса, Банни. Бесполезно. Этот идиот невзлюбил тебя с первого взгляда. И он сказал, что не будет навещать меня, если я не выполню его условие.

– Значит, он собирается навещать тебя до твоей смерти, да?

– Всё идёт к тому, – сказал Раффлс, глядя на меня тяжёлым взглядом. – Во всяком случае, он очень пригодился мне в данной ситуации, а дальше я должен справиться сам. Ты даже не знаешь, что происходило в эти несколько недель, Банни. И мои принципы запрещают мне говорить об этом даже сейчас. Вот ты, например, сбежал бы с этой женщиной против своей воли или допустил, чтобы о твоём существовании узнал весь мир и полиция в частности? Вот главная проблема, которую мне пришлось решить, и в качестве временной меры я выбрал болезнь. Я и в самом деле болен. А сейчас что прикажешь мне делать? Я обязан был рассказать тебе обо всём, Банни, пусть даже это идёт вразрез с моими принципами. Она заберёт меня в «мир, где всегда светит солнце, и нам нечего будет бояться», и она «вернёт меня к жизни и любви!». Артистический темперамент вкупе с дьявольской силой воли – страшная смесь, Банни!

Раффлс разорвал письмо, из которого он прочитал эти пикантные строки, и откинулся на подушки с усталым видом настоящего инвалида, которого он, казалось, мог изобразить в любой момент. Но на этот раз он выглядел так, как будто ему и вправду стоило находиться в постели, и я использовал этот факт в качестве аргумента, чтобы отстоять своё место подле него вопреки желанию Теобальда. В городе бушевал тиф, эта осенняя зараза буквально висела в воздухе. Неужели он хочет, чтобы я покинул его именно тогда, когда он может подцепить серьёзную болезнь?

– Ты же знаешь, что я не хочу этого, мой дорогой друг, – устало сказал Раффлс, – но Теобальд настаивает, и я не могу бороться с ним сейчас. Не то чтобы мне действительно было важно, что происходит со мной сейчас, когда эта женщина знает, что я нахожусь в мире живых. Она расскажет об этом, я уверен, и в лучшем случае меня будет ожидать скандал и преследование – то, чего я так старательно избегал все эти годы. Теперь я хочу, чтобы ты нашёл какое-нибудь тихое место, а затем сообщил мне адрес, чтобы у меня был порт, когда разразится шторм.

– Вот это другой разговор! – закричал я, мгновенно позабыв уныние. – Я уж было подумал, что ты хочешь бросить меня!

– Как это похоже на тебя, подумать о чем-то подобном, – ответил Раффлс с упрёком, который даже обрадовал меня после подобного потрясения. – Нет, мой дорогой кролик, ты должен вырыть для нас новую нору. Попробуй вниз по Темзе, в каком-нибудь тихом уголке, который выбрал бы человек литературного склада ума. Я часто думал, что в таком месте можно использовать лодку для разного рода вылазок. Если уж Раффлсу придётся ожить, то он должен быть Раффлсом на все сто! Также можно найти применение и велосипеду. Присмотрись к Хэм Коммон или Рохамптону, или подобной сонной дыре слегка на отшибе. Как заселишься, упомяни, что ждёшь своего брата из колоний.

Я согласился без малейшего колебания, поскольку у нас хватало денег на комфортное обустройство, и Раффлс выдал мне достаточную сумму на расходы. Более того, я был только рад искать новые свежие поля и пастбища – это фигуральное выражение я предпочёл истолковать буквально. Я устал скрываться в нашей маленькой душной квартире, особенно сейчас, когда у нас появились деньги, и мы могли позволить себе условия получше. В последнее время я проворачивал дела с мрачноватого вида скупщиками краденного, в результате чего плоды труда лорда Эрнеста Белвилла теперь окончательно стали нашими. Последующие осложнения с появлением женщины стали намного более опасными, особенно учитывая раздражающее поведение Раффлса, из-за которого всё началось. Но он уже понёс наказание и я надеялся, что он выучил свой урок и не будет поступать столь неблагоразумно на новом месте.

– Если только у нас получится, Банни! – ответил он, когда я взял его за руку и сказал, что с нетерпением жду нашей новой жизни на новом месте.

– Ну конечно же, получится! – воскликнул я, скрывая грусть от расставания и его нынешнего вида.

– Я не совсем уверен, – мрачно поделился он. – Моя жизнь в чужих руках, и я должен вырваться из этой цепкой хватки.

– Я буду ждать, сколько потребуется.

– Хорошо, – сказал он, – но если я не приеду в течение десяти дней, я не приеду никогда.

– Лишь десять дней? – отозвался я. – Да это пустяк!

– Многое может произойти за десять дней, – ответил Раффлс всё тем же унылым тоном. С этим он протянул руку во второй раз, пожал мою и быстро разжал пальцы, это внезапное прощание оставило меня без слов.

В конце концов я покинул квартиру в глубоком унынии, не в силах решить, действительно ли Раффлс был болен, или его усталость лишь следствие его внутреннего беспокойства. А у подножия лестницы инициатор моего увольнения, прощелыга Теобальд, распахнул свою дверь и остановил меня.

– Уходите? – потребовал ответа он.

Вещи в моих руках явно говорили о моем уходе, но я бросил их у его ног, чтобы объясниться с ним здесь и сейчас.

– Да, – ответил я яростно, – благодаря вам!

– Что ж, приятель, – начал он, с внезапно разгладившимся и посветлевшим лицом, как если бы с его плеч упал тяжёлый груз, – мне не доставляет удовольствия лишать кого-либо занимаемой должности, но вы никогда не были медбратом, и вы знаете это также хорошо, как и я.

Я стал прикидывать, что он имел в виду и как много он на самом деле знал, и потому промолчал. «Зайдите ко мне на минуту», – продолжил он, когда я пришёл к заключению, что он ничего не знает. Отведя меня в свой кабинет, доктор торжественно вручил мне, в виде компенсации, соверен, который я столь же торжественно опустил в карман с таким благодарным видом, как если бы в других карманах у меня не лежало полсотни таких же монет. Теобальд совершенно забыл мой социальный статус, о котором он сам подробно расспрашивал при первой встрече, он так и не привык относиться ко мне, как к джентльмену, и я не думаю, что он сможет улучшить свою память с помощью того высокого стакана, который он как бы невзначай задвинул за рамку с фотографией, когда мы вошли.

– Прежде чем я уйду, я хотел бы кое-что узнать, – сказал я, обернувшись у двери, – на самом ли деле господин Матурин болен или нет?

Разумеется, я имел в виду в настоящий момент, но доктор Теобальд встрепенулся, как рекрут, услышавший голос своего сержанта.

– Конечно же, – огрызнулся он, – настолько болен, что ему нужен по-настоящему профессиональный медбрат.

С этими словами он закрыл дверь перед моим носом, мне пришлось пробираться в темноте, и, пока я шёл наощупь, меня одолевали сомнения, понял ли он, что я имел в виду и ответил ли он правду.

Но, несмотря на мою печаль от всего произошедшего, я получил настоящее удовольствие от следующих нескольких дней. На мне была приличная одежда с полными карманами денег и больше свободы тратить их, чем это было возможно в постоянном обществе человека, чьё передвижение по городу было осложнено тем, что, по всеобщему мнению, он был мёртв. Раффлс был столь же смел, как прежде, и я любил в нём эту черту характера, в профессиональных делах он мог пойти на любой риск, однако множество невинных развлечений, доступных мне, были бы для него чистым безумием. Он не мог даже посмотреть с шестипенсовых мест крикетный матч на площадке Лордс, где джентльмены играли без него всё хуже и хуже. Он никогда не путешествовал по железной дороге, а поужинать вне дома он рисковал только ради осуществления профессиональных планов. По сути, Раффлс больше не мог показать своё лицо, где бы и когда бы то ни было. Более того, после полученного им урока, я предвидел повышенную осторожность с его стороны и в будущем. Но моё положение было не столь неблагоприятным и хотя то, что было хорошо для Раффлса, было хорошо и для меня, пока мы были вместе, я не видел никакого вреда в том, чтобы воспользоваться возможностью получать удовольствие.

Так я размышлял в кэбе по дороге в Ричмонд. По нашему общему мнению, Ричмонд был одним из лучших мест для отступления в пригород, которого так желал Раффлс, и путь в тщательно выбранном экипаже, безусловно, был самым приятным способом добраться туда. Через неделю или десять дней Раффлс должен был написать мне в почтовое отделение Ричмонда, но по крайней мере неделю я буду наедине с собой. Было весьма приятно откинуться в комфортабельном кэбе слегка наискосок, чтобы видеть своё отражение в зеркале заднего вида, которое стало почти таким же улучшением этих экипажей, как и резиновые шины. На самом деле я был довольно привлекательным юношей, если можно называть себя так, достигнув тридцатилетнего возраста. Я не мог похвастать ни впечатляющими чертами лица, ни своеобразной чарующей выразительностью, которая делала Раффлса непохожим ни на кого другого. Но сама эта уникальность и была опасна – Раффлса невозможно было забыть или перепутать, тогда как меня трудно было отличить от сотен других молодых людей Лондона. Добродетельным людям это может показаться невероятным, но тюремное заключение не оставило на мне никакого внешнего отпечатка и я достаточно тщеславен, чтобы полагать, что совершённое мною зло никак не отражается на моем лице. В этот день меня поразила чистота и свежесть моего лица, и несколько даже огорчила общая невинность облика, отражённого в зеркале. Мои пшеничного цвета усы, которые я отрастил за время затянувшегося отпуска, имели самый неутешительный размер и становились абсолютно невидимы при ярком свете, если не использовать воск. Глядя на это лицо, было трудно сказать, что перед вами отчаянный уголовник, который уже «отмотал срок» и заслужил ещё несколько, поверхностный наблюдатель мог бы даже предположить, что я глуповат.

Во всяком случае, передо мной не захлопнут дверь первоклассной гостиницы без видимых причин и я не без удовлетворения скомандовал извозчику направиться к «Звезде и Подвязке». Я также пожелал проехать через Ричмонд-Парк, хотя он и предупредил меня, что такой маршрут значительно увеличит расстояние и, соответственно, стоимость поездки. Была осень и я подумал, что сейчас самое время полюбоваться красками природы. Я научился у Раффлса ценить подобную красоту даже во время очередного опасного предприятия.

Я упоминаю здесь об этом маленьком событии лишь потому, что, как и большинство удовольствий, оно было чрезвычайно кратковременным. Мне было очень комфортно в гостинице «Звезда и Подвязка», которая была настолько пуста, что мне достался номер, достойный принца, где я мог наслаждаться лучшим из всех видов (по моему патриотическому мнению) каждое утро, пока я брился. Я прошёл много миль по превосходному парку, по пустошам Хэма и Уимблдона, а однажды дошёл до самого Эшера, где мы когда-то оказали услугу одному почтенному жителю этого восхитительного местечка. Именно в Хэме, который Раффлс считал особенно желанным, я нашёл почти идеальное убежище. Это был коттедж, где комнаты, как я узнал, обычно сдавались на лето. Хозяйка коттеджа, добродушного вида дама, была очень удивлена, получив мою заявку на зимние месяцы. Но я давно обнаружил, что слово «писатель», произнесённое с придыханием, как правило, объясняет любую невинную странность в поведении или внешнем виде, а иногда и требует чего-то в этом духе для пущей убедительности. Данный случай не стал исключением, поэтому, когда я с порога сообщил, что могу писать только в комнате с окнами на север, питаясь исключительно бараньими отбивными и молоком, а на случай ночного вдохновения мне необходима холодная ветчина в гардеробе, моя принадлежность к литературе стала несомненной. Я заплатил за месяц вперёд и погрузился в ужасную хандру, пока не истекла неделя, после которой Раффлс мог появиться в любой момент. Я объяснял своё поведение тем, что вдохновение всё никак не приходит, и спросил, не была ли баранина из Новой Зеландии.

Трижды я безрезультатно наведывался в почтовое отделение Ричмонда, а на десятый день я заходил туда каждый час. Для меня не было ни строчки, даже с вечерней почтой. Домой в Хэм я вернулся, предчувствуя худшее, а на следующий день после завтрака вновь появился в Ричмонде. Но для меня ничего не было. Больше ждать я не мог. Без десяти одиннадцать я уже поднимался по лестнице на станции Эрлз-Корт.

Утро в этой части Лондона было ужасным, мокрый туман окутывал длинную прямую улицу и, будто ласкаясь, холодно и липко обволакивал лицо. Размышляя о том, насколько погода в Хэме лучше, чем здесь, я свернул в наш переулок и увидел, что дома с утонувшими в тумане дымоходами нависают над головой, словно горы. У входа в наш дом стоял еле различимый экипаж, который я сначала принял за фургон торговца. К моему ужасу это оказался катафалк и дыхание застыло на моих губах.

Я посмотрел на наши окна – шторы были опущены!

Я бросился внутрь. Дверь доктора была открыта. Я вошёл без стука, доктор сидел в кабинете, глаза его были красны, а лицо покрыто пятнами. Он был в чёрном с ног до головы.

– Кто умер? – выпалил я. – Кто?

Красные глаза выглядели краснее, чем когда-либо, когда доктор Теобальд открыл их, чтобы взглянуть на меня. Он мучительно долго молчал, но всё же ответил и не выгнал меня, хотя, очевидно, намеревался.

– Господин Матурин, – ответил он и измученно выдохнул.

Я ничего не сказал. Это не было неожиданностью. Всё это время я знал, что так и будет. Нет, я боялся этого с самого начала, я предвидел это, хотя до последнего я отказывался принять то, в чём был убеждён. Раффлс мёртв! Он действительно болел! Раффлс мёртв и его скоро похоронят!

– От чего он умер? – спросил я, неосознанно используя тот запас самообладания, который даже у самых слабых из нас есть в резерве на случай подлинной беды.

– Тиф, – ответил он. – В Кенсингтоне его полно.

– Он страдал от болезни, когда я ушёл, и ты, зная это, заставил его избавиться от меня!

– Мой друг, именно по этой причине я настоял на более опытном медбрате.

Тон врача был настолько умиротворяющим, что я мгновенно вспомнил, какой он обманщик, и внезапно мною овладело смутное убеждение, что он лжёт мне.

– Вы уверены, что это был тиф? – закричал я ему в лицо. – Вы уверены, что это был не суицид… или убийство?

Признаться, сейчас, когда я записываю эти слова, они кажутся мне лишёнными всякого смысла, но именно это я сказал в порыве горя и подозрения. Эффект был разительным – доктор Теобальд стал ярко-алым от уложенных волос до его безупречного воротника.

– Ты хочешь, чтобы я вышвырнул тебя на улицу? – заорал он. И от этого я сразу же вспомнил, что пришёл к Раффлсу как совершенно незнакомый человек, и ради него я обязан выдержать эту роль до самого конца.

– Прошу прощения, – сказал я отрывисто. – Он был так добр ко мне… я очень привязался к нему. Вы забыли, что мы с ним – люди одного класса.

– Да, я забыл об этом, – ответил Теобальд, явно успокоившись от перемены моего тона, – и прошу у вас прощения за это. Тихо! Они выносят его. Я должен выпить, прежде чем всё начнётся, и вам тоже рекомендую.

Он без притворства извлёк графин, и мы выпили, его алкоголь был довольно крепок. В моем случае эффект от выпивки был в милосердной дымке, опустившейся на большую часть следующего часа, который я честно могу назвать одним из самых болезненных в моей жизни. Я плохо помню, что делал. Помню лишь, как я обнаружил, что сижу в двуколке, удивляясь, почему она едет так медленно, и вновь вспоминая обо всём. Но моё полубессознательное состояние было, скорее, следствием пережитого шока, чем алкоголя. Моё следующее воспоминание – о том, как я смотрел вниз в открытую могилу, охваченный внезапным стремлением увидеть имя на надгробии. Разумеется, это было не имя моего друга, но имя, под которым он жил много месяцев.

Я всё ещё был ошеломлён чувством немыслимой потери и не отрывал глаз от того, что вынуждало меня осознать произошедшее, когда рядом послышался шорох, и туда, куда был направлен мой взгляд, пролился поток тепличных цветов, падающих как огромные снежинки. Я поднял глаза, рядом со мной стояла величественная фигура в глубоком трауре. Лицо было скрыто густой вуалью, но я был слишком близко, чтобы не узнать непревзойдённую красавицу, известную миру как Жак Сайар. Я не испытывал к ней сочувствия, напротив, моя кровь кипела от смутной убеждённости в том, что она была в ответе за эту смерть. И все же она была единственной женщиной из присутствующих – нас было с полдюжины – и единственные цветы были от неё.

Печальная церемония закончилась, и Жак Сайар удалилась в траурной карете, очевидно, нанятой для этого случая. Я наблюдал, как она уезжает, и вид моего извозчика, подающего мне сигналы руками сквозь туман, внезапно напомнил мне, что я велел ему подождать. Все уже ушли, пора было и мне. Я повернулся спиной к могильщикам, заканчивающим свою работу, и вдруг чья-то рука мягко, но крепко опустилась на моё плечо.

– Я не хочу устраивать сцен на кладбище, – сообщил незнакомый голос доверительным шёпотом. – Дойдём до вашего кэба без лишнего шума?

– Кто вы такой? – воскликнул я.

Теперь я вспомнил, что видел этого мужчину на похоронах и подсознательно решил, что он гробовщик. Он определённо выглядел как представитель похоронного бюро, и даже сейчас я не мог представить его кем-то другим.

– Моё имя вам ничего не скажет, – он сказал с сожалением. – Но вы поймёте, кто я такой, как только я сообщу, что у меня есть ордер на ваш арест.

Вы можете не поверить, но я торжественно заявляю, что испытал неистовую радость. В этой новой бурной эмоции можно было утопить своё горе, появилась новая тема для размышлений и наконец я буду избавлен от невыносимо одинокого возвращения в Хэм. Как будто я потерял ногу или руку, но вдруг кто-то так сильно ударил меня по лицу, что моё страдание оказалось забыто. Я сел в кэб, не говоря ни слова, мой похититель последовал за мной, и прежде, чем сесть, дал указания извозчику. Я расслышал только слово «станция» и гадал, не будет ли это вновь Боу-Стрит. Следующие слова моего собеседника или, скорее, тон, которым он произнёс их, совершенно сбили меня с толку.

– Господин Матурин! – сказал он. – Господин Матурин, как же!

– Ну, – осведомился я, – что с ним не так?

– Вы что же думаете, мы не знаем, кем он был на самом деле?

– И кем же он был? – спросил я с вызовом.

– О, вы-то уж точно знаете, – сказал он. – Вас упрятали за решётку из-за него. В тот раз он называл себя Раффлсом.

– Это было его настоящее имя, – возмутился я. – И он уже давно мёртв.

Мой похититель лишь усмехнулся.

– Его труп сейчас на дне моря!

Не знаю, почему я так рьяно защищал его имя, ведь теперь для Раффлса это было совсем не важно. Я был не способен думать. Инстинкт был сильнее разума и, всё ещё пребывая в шоке от похорон, я отстаивал честь своего мёртвого друга, как будто он всё ещё был жив. И когда я осознал это, слёзы подступили к глазам и уже готовы были пролиться, но тот, кто сидел рядом, вдруг искренне расхохотался.

– Рассказать вам кое-что ещё? – спросил он.

– Как хотите.

– Он даже не на дне этой могилы! Он не мертвее меня или вас, а фальшивое захоронение – лишь очередной пример его злодейства!

Сомневаюсь, что в тот момент я мог что-то сказать. Я даже не пытался. Слова не складывались у меня в голове. Я поверил ему безоговорочно, даже не спросив, почему он утверждает это. Для меня всё стало очевидным как детская загадка, на которую знаешь ответ. Смятение доктора, его бессовестная продажность, симулированная болезнь, моё увольнение – всё встало на свои места, и даже арест не мог затмить моей радости от той истины, по сравнению с которой всё прочее было, как свечи против Солнца.

– Он жив! – взревел я. – Ничто не имеет значения, кроме того, что он жив!

Наконец я спросил, арестован ли он тоже, но на фоне главной новости мне, честно говоря, было неважно, что мне ответят. Я уже прикинул, какой срок мы получим, и сколько лет нам будет, когда мы выйдем. Но мой спутник сдвинул шляпу на затылок и, придвинув своё лицо ближе к моему, вынудил меня пристально вглядеться. И я увидел, как вы уже догадались, лицо самого Раффлса, великолепно изменённое (хоть и не столь сильно, как его голос), и всё же я мог бы узнать его ещё на кладбище, если бы не был настолько подавлен.

Жак Сайар сделала его жизнь невыносимой, и другого выхода не было. Раффлс подкупил доктора за тысячу фунтов, а доктор в свою очередь нашёл продажного «медбрата» и заплатил ему. Мне он почему-то не доверял и настаивал на моем увольнении, как на существенном предварительном условии его участия в заговоре. Затем последовали детали, которые вызывали попеременно то улыбку, то отвращение. В определённый отрезок времени он был сильно накачан разными снадобьями, и, по его собственным словам, «мёртв настолько, насколько нужно», но он оставил строгие указания, что никто, кроме медбрата и «моего преданного врача», не должен после смерти «прикасаться к телу». А на кладбище Кенсал Грин, согласно договорённости, были богохульственно преданы земле его книги, большею частью ради того и приобретённые. Раффлс взял на себя обязательство не доверять мне эту тайну и если бы не моё непредусмотренное появление на похоронах (которые он сам посетил для полного удовлетворения), я уверен, что он сдержал бы своё обещание. Объяснив всё это, он вполне удовлетворил моё любопытство, и я заметил, что мы повернули на Прад-стрит в Паддингтоне.

– Мне показалось, что ты сказал Боу-Стрит! – обрадовался я. – Так ты решил сразу же направиться со мной в Ричмонд?

– Могу и присоединиться к тебе, – сказал Раффлс, – хотя я планировал сначала обзавестись чемоданами, чтобы соответствовать образу вернувшегося из дальних краёв брата. Именно поэтому я не написал. Церемонию провели на день позже, чем я рассчитывал. Я собирался написать сегодня вечером.

– Так что же нам делать? – спросил я с тревогой, когда он заплатил извозчику. – Следуя инструкции, я всем говорил, что ты вернёшься из колоний!

– О, я потерял свой багаж по дороге, – сказал он, – или волна хлынула в мою каюту и испортила всё до нитки, или, на худой конец, у меня просто не было багажа. Мы решим это в поезде.

Не тот дом

Мой брат Ральф, который теперь жил со мной на окраине Хэма, вернулся из Австралии с необычайной чувствительностью глаз из-за длительного воздействия яркого света, поэтому вне дома ему необходимы были дымчатые очки. Он не был загорелым, как типичный колонист, кожа его была необычайно бледна, но оказалось, что большую часть путешествия он был прикован к постели, а его преждевременная седина служила достаточным доказательством того, что суровая жизнь в буше подорвала его изначально крепкое здоровье. Наша хозяйка, которая баловала моего брата с первого же дня, была очень обеспокоена его здоровьем и хотела позвать местного доктора, но Ральф наговорил о врачах гадостей и изрядно напугал добрую женщину, строго запретив ей пускать доктора даже на порог. Мне пришлось извиниться перед ней за болезненные предрассудки и суровые речи «этих колонистов», но её не понадобилось долго утешать, она быстро смягчилась. Она с первого взгляда влюбилась в моего брата и была готова сделать для него, что угодно. Именно благодаря нашей хозяйке я впервые в жизни назвал его Ральфом, поскольку она начала, подражая мне, обращаться к нему как к господину Раффлсу.

– Нет, так не пойдёт, – сказал он мне тогда. – Это проблемное имя.

– Это всё моя вина! Должно быть, она услышала это от меня, – укоряя себя, сообщил я.

– Ты должен сказать ей, что Раффлс – это сокращение от Ральфа.

– Но оно же длиннее.

– Это сокращение, – настоял он, – и ты должен сказать ей об этом.

С тех пор я так много слышал о господине Ральфе – о том, что он любит и чего не выносит, о его предпочтениях и пожеланиях, о том, что он милый джентльмен – что частенько и сам называл его «стариной Ральфом».

Как я уже писал, это был идеальный коттедж и в нём наш усталый путешественник быстро окреп. Здешний воздух был не столь уж идеален – когда не шёл дождь, у нас был всё тот же знакомый лондонцам туман с ноября по март. Но здесь Ральф мог выйти подышать свежим воздухом не только по ночам, а велосипедные прогулки придали ему сил. Мы овладели ездой самостоятельно, и я никогда не забуду наши первые поездки через Ричмонд-Парк после полудня, по несравненной Рипли-роуд, когда мы уделяли этому целый день. Раффлс предпочёл велосипед Бистон Хамбер, меня вполне устраивал и Роял Санбим, но он настоял на том, чтобы шины у обоих были Данлоп.

– Похоже, это самый популярный выбор здесь. Я изучил всю дорогу от Рипли до Кобэма и самые частые следы были оставлены шинами Данлоп. Надо учесть, что у каждой марки свой особый рисунок и наши следы не должны выделяться среди прочих. Шины Данлоп оставляют отпечаток, похожий на гремучую змею, а Палмер оставляет тонкий след, как от телеграфного провода, но, несомненно, змея нам больше подходит.

Этот разговор состоялся зимой, когда в долине Темзы от Ричмонда и выше прокатилась волна краж со взломом. Писали, что воры всегда приезжали на велосипедах, но так ли это? Насколько мне известно, они иногда предпочитали ходить пешком, и мы с Раффлсом очень интересовались этой серией, а точнее, последовательностью успешных преступлений. Раффлс часто просил преданную ему домовладелицу читать ему свежие местные газеты, пока я был занят литературным трудом (а писал я много) в своей комнате. Мы даже сами выезжали ночью, пытаясь напасть на след воров, а по возвращении нас всегда ждал на боковой полке камина горячий кофе. Мы буквально сбились с ног, но густой ночной туман был как будто заодно с преступниками. Однако их успех был не столь частым, как говорили некоторые – особенно жертвы грабежей, которые потеряли больше ценностей, чем у них было. Часто уделом этих негодяев была неудача, а однажды – даже катастрофа, причём, по иронии судьбы, именно благодаря туману, который должен был им помогать. Я расскажу эту историю довольно подробно и, возможно, с некоторым удовольствием, в дальнейшем вы поймёте почему.

Нужный нам дом стоял на возвышенности у реки, мимо его крыльца проходила довольно длинная дорожка, входящая в одни ворота участка и выходящая через другие. Между воротами полумесяцем рос кустарник, слева от входа располагалась оранжерея, а справа – тропинка к чёрному входу и служебным помещениям. Там же находилось и окно кладовой, о котором я расскажу подробнее позже. Дом был резиденцией богатого биржевого маклера, который носил часы на толстой цепочке и казался подходящей добычей. На месте биржевого маклера я бы нашёл здесь пару недостатков. Дом был вполне заурядный, хоть и неплохой, а по соседству обосновалось военно-тренировочное заведение. Похожие учреждения часто открывают за городом. Юноши ходят в бриджах, курят трубки, за исключением субботних вечеров, когда они провожают друг друга домой с последними поездами. Мы не собирались шпионить за этими юнцами, но их повседневная жизнь и обычаи попали в поле нашего зрения. Собрав всю информацию, мы выбрали ночь, когда юнцы с наибольшей вероятностью будут спать.

Ночь, которую мы выбрали, была на редкость туманной даже для долины Темзы. Раффлс перед выходом смазывал вазелином свой Бистон Хамбер, а наша дорогая хозяйка сдувала с нас обоих пылинки и молилась, чтобы мы не встретились с этими ужасными грабителями, не отрицая, впрочем, что вознаграждение за их поимку пригодилось бы любому, не говоря уже о чести и славе, которая ждёт героев. Мы обещали ей, что поделимся гонораром в случае нашего успеха, но только если она не выдаст никому нашу идею отследить их по велосипедам. Было около полуночи, когда мы проехали через Кингстон до Сурбитона, погнав на велосипедах по полям Хэма, утопая в мрачном тумане, словно души на берегу Ахерона, пока не проехали по Теддингтонскому Мосту.

Я часто задаюсь вопросом, почему окно кладовой является самой уязвимой точкой девяти домов из десяти. Выбранный нами дом был почти десятым, потому что на нужном нам окне оказались решётки, но не совсем правильные. Единственные решётки, которые могли остановить Раффлса – те, которые вделаны в камень снаружи. Те, что закреплены внутри, просто привинчиваются к дереву, и вы сможете отвинтить столько прутьев, сколько необходимо, если этим озаботитесь, и у вас есть на это время. На зарешёченных окнах обычно нет серьёзных запоров. И это окно не стало исключением из этого глупого правила, и лёгкий толчок ножом сделал своё дело. Я надеюсь на хорошую оценку от критиков за все те ценные советы, которыми я делюсь с домовладельцами. Во всяком случае, я бы непременно обратил на них внимание, будь я богатым биржевым маклером, живущим в пригороде у реки. Стоит упомянуть, что мы спрятали наши велосипеды в полукруге кустарника перед домом, и что Раффлс очень изобретательно оснастил наши фонари тёмными задвижками, что позволило нам не выключать их.

Было достаточно отвинтить прутья решётки только снизу, а затем отогнуть их в стороны. Ни один из нас не прибавил веса с годами и через несколько минут мы уже протиснулись в проделанную брешь и спрыгнули на пол. Это был не совсем бесшумный процесс, но оказавшись в кладовой, мы стали тихи как мышки, совсем не слепые мышки. Там был газовый рожок, но не стоило его зажигать. В эти ночи Раффлс был обеспечен гораздо лучшим освещением, чем газовое, и если бы не его аморальное назначение, я бы порекомендовал всем и каждому его изобретение – потайной фонарь. Чрезвычайно удобно – электрический фонарь, который Раффлс оснастил скользящей задвижкой. Я держал фонарь для него, пока он откручивал шурупы, а теперь он поднёс его к замочной скважине, в которой ключ был с другой стороны.

Мы остановились на минуту, чтобы подумать над дальнейшими действиями, и надели наши маски. Никто не писал о том, что все ограбления в долине Темзы были совершены замаскированными злодеями, но лишь потому, что до этой ночи нас в них никто не видел. С момента своего тайного возвращения в этот мир Раффлс настаивал на маскировке при любом возможном случае. Этой ночью маски чуть было не стоили нам свободы, как вы ещё узнаете.

Существует специальные щипцы для поворота ключа с другой стороны двери, но этот инструмент не так прост в использовании. Раффлс чаще предпочитал острый нож и филёнку двери. Филёнку проще прорезать, поскольку это самое тонкое место – выбирать нужно угол, который ближе всего к ключу, а острый нож практически не создаёт шума. Но это требует времени, и я даже помню, как несколько раз менял руку, держащую фонарь, прежде чем отверстие стало достаточно большим, чтобы Раффлс смог просунуть в него кисть.

У него в то время был девиз, который я, возможно, упоминал раньше, но дело в том, что я лишь один раз описал кражу со взломом, в которой принял участие, сам того не ведая. Даже самый внимательный читатель сих летописей не может утверждать, что помнит описания взлома многих дверей, поскольку я не считал нужным говорить о них прежде. Я, однако, взломал огромное количество дверей вместе с Раффлсом, и в решающий момент он всегда шептал «Победа или Уормвуд-Скрабс, Банни!», или вместо Уормвуд-Скрабс он мог назвать другую тюрьму – Портленд Билл. На этот раз не прозвучало ни то, ни другое, поскольку слово «победа» замерло на его побелевших губах, вкусивших горечь первого поражения.

– Мою руку держат! – выдохнул Раффлс, и белки его расширенных от удивления глаз стали хорошо видны, что случалось редко.

В тот же самый момент я услышал шарканье ног и низкие возбуждённые молодые голоса по ту сторону двери, затем вокруг запястья Раффлса пробился слабый свет.

– Молодчина, Бифи!

– Держи его крепче!

– Это наш Бифи!

– Бифи схватил его!

– Схватил… я… схватил!

Свободной рукой Раффлс поймал моё плечо.

– Они не отпустят меня, – прошептал он еле слышно. – Мне конец.

– Стреляй через дверь, – настаивал я и, возможно, выстрелил бы сам, если бы был вооружён. Но револьвера у меня никогда не было. Раффлс предпочитал монополизировать этот риск.

– Я не могу… это те юнцы… мы вошли не в тот дом! – зашептал он. – Чёртов туман… он сгубил меня. Уходи отсюда, Банни, пока ещё есть шанс. Не думай обо мне. Пришёл мой черед, старина.

Он крепко сжал моё плечо, прощаясь со мной. Я передал ему электрический фонарик, прежде чем покинул его, дрожа с головы до пят, но без единого слова.

Уйти? Его черёд?! Да, я выйду, но только, чтобы войти снова, потому что это был мой черед… мой… не его. Разве Раффлс оставил бы меня, схваченного за руку через отверстие в двери? Я должен был сделать то, что он сделал бы на моём месте. Первым делом я нырнул головой вперёд в окно кладовой и приземлился снаружи на четвереньки. Но даже когда я встал и стряхнул щебень с ладоней и колен, у меня не было ни малейшего понятия, как поступить дальше. И всё же я был уже на полпути к входной двери, когда вспомнил о жуткой чёрной маске на своём лице и мгновенно сорвал её, прежде чем дверь распахнулась, и я взбежал по ступеням.

– Он побежал в соседний сад, – набрав полную грудь воздуха, закричал я кучке пижам, из которых торчали снизу босые ноги, а сверху – молодые лица.

– Кто? Кто? – загомонили они, расступаясь передо мной.

– Какой-то парень, который выпрыгнул из вашего окна головой вперёд.

– Ещё один ворюга, другой ворюга, – хором завыли ангелочки.

– Я ехал мимо на велосипеде… увидел свет… почему… что это там у вас?

Разумеется, это была рука Раффлса, но теперь я был по другую сторону, среди них. Красномордый тучный мальчишка одной рукой обхватил запястье, а другой – ладонь, коленями он упирался в дверь. Другой мальчишка всем своим видом демонстрировал желание содействовать, но у него это никак не получалось, трое или четверо других приплясывали вокруг в пижамах. В конце концов, их было не больше четверых на одного. Я кричал громче, чем следовало, чтобы Раффлс услышал меня и приободрился. Но до сих пор я не могу объяснить охватившее меня вдохновение, которое не нуждается в доказательствах.

– Не кричите так громко, – взмолились мальчишки вполголоса, – а то ещё разбудите тех, что наверху, это наша операция.

– Вы, я смотрю, уже одного поймали, – начал я. – Отлично, если хотите, вы можете схватить и другого. Я видел, что он поранился.

– За ним, за ним! – возбуждённо закричали они.

– По-моему, он перелез через стену.

– Быстрее, ребята, быстрее!

За этим последовала небольшая давка в дверях.

– Не оставляйте меня одного! – выдохнул краснолицый герой, который держал Раффлса.

– Нам нужно схватить обоих, Бифи!

– Это так, но…

– Слушай, – вмешался я. – Я останусь с тобой. Мой друг ждёт снаружи, я и его приведу.

– Спасибо, – пропыхтел доблестный Бифи.

Мы остались наедине. Моё сердце отбивало барабанную дробь.

– Как ты услышал их? – спросил я, изучая его взглядом.

– Мы спустились сюда выпить… поиграть в Нап… вон там.

Бифи кивнул в сторону открытой двери, и краем глаза я уловил блеск стаканов в свете камина, но это всё, что можно было разглядеть отсюда.

– Передохни немного, я подержу его, – сказал я, весь дрожа.

– Нет, я сам.

– Тогда мне придётся настоять на этом.

И прежде чем он успел ответить, я схватил его шею так сильно, что он даже пикнуть не мог, мои пальцы глубоко впились в его горячую плоть. Нет, я совсем не горжусь тем, что сделал. Мои действия были предельно подлыми. Но я не собирался смотреть, как Раффлса арестуют, моим единственным желанием было спасти его, и даже сейчас, стоит мне подумать, как далеко я мог бы зайти, чтобы оно исполнилось, меня бросает в дрожь. Как бы то ни было, я давил и дёргал, пока сначала одна рука юноши не потянулась ко мне, а затем и другая, но очень слабо. И как вы думаете, что произошло в этот момент? Измученная белая рука Раффлса с глубокой ссадиной на запястье, розовея от возвращающейся крови, уже протянулась вверх и повернула ключ в замке, не упустив ни секунды.

– Банни, успокойся!

И только сейчас я увидел, что уши Бифи посинели. Раффлс уже искал что-то в своём кармане. «А теперь дай ему сделать вдох», – сказал он, накрыв рот несчастного юноши носовым платком. Пустой флакон был в другой его руке и первые же несколько хриплых вдохов, которые совершил бедняга, мгновенно усыпили его. Это было настоящим злодейством, особенно с моей стороны, потому что он потерял сознание слишком быстро, и я был тому причиной. Я начал с того, что не горжусь этим поступком, но в полной мере я осознал его подлый характер именно потому, что написал об этом. В тот день я увидел в себе то, чего раньше не замечал. Но вы можете быть уверены, что я никогда не сделаю что-либо подобное впредь. У меня не было ни малейшего желания задушить этого невинного парня (я не зашёл слишком далеко тогда), я хотел лишь вытащить Раффлса из самого безнадёжного положения, в которое он когда-либо попадал. И, в конце концов, это лучше, чем удар сзади. В общем, я не изменю здесь ни слова и не буду больше скулить о содеянном.

Мы положили отважного паренька в кладовую, заперли его и сквозь дыру в филёнке бросили туда же ключ. Пора было подумать о себе, и снова эта адская маска, которую так любил Раффлс, чуть не погубила нас. Мы достигли лестницы, когда нас окликнул голос не снаружи, а изнутри, и у меня была секунда на то, чтобы сорвать проклятую маску с лица Раффлса, прежде чем он обернулся.

На лестнице стоял тучный мужчина со светлыми усами, одетый в такую же пижаму, как и мальчики.

– Что вы здесь делаете? – спросил он.

– На ваш дом было совершено покушение, – взял я на себя роль переговорщика, всё ещё окрылённый вдохновением.

– Ваши сыновья…

– Мои ученики.

– Верно. Ну, они услышали звуки взлома, прогнали воров и помчались в погоню.

– А когда вы вошли? – спросил он, спускаясь к нам.

– Мы проезжали на велосипедах мимо вашего дома, и я увидел, как один из них выскочил из окна вашей кладовой. Я думаю, что он перелез через стену.

В это время вернулся запыхавшийся мальчик.

– Его нигде не видно, – выдохнул он.

– Значит, это правда, – заметил их учитель.

– Взгляните на дверь, – сказал я.

Но, к сожалению, мальчик тоже посмотрел на дверь, а теперь к нему присоединились и другие запыхавшиеся юнцы.

– Где Бифи? – закричал он. – Что с ним случилось?

– Ребята, – обратился к ним наставник, – Кто-нибудь из вас может объяснить, что вы делали всё это время, и какую помощь вам оказали эти джентльмены? Все внутрь, пока не попали в большие неприятности. Я вижу, вы расположились в классной комнате. У вас там была пирушка?

– Абсолютно невинная, сэр, – сказал поджарый молодой человек, у которого усы были гуще, чем у меня.

– Ну-ну, Ольферт, мальчишки есть мальчишки. Давайте вы расскажете обо всём, что произошло, прежде чем мы перейдём к обвинениям.

Старая пословица была для меня первым предупреждением. Я заметил, как двое молодых людей, обмениваются взглядами, многозначительно подняв брови. Но их тучный, спокойный наставник кинул в мою сторону столь обнадёживающий взгляд, полный мягкого юмора, каким смотрят друг на друга люди, умудрённые жизнью, что усомниться в отсутствии подозрений на наш счёт было трудно. Но я всё равно с нетерпением ждал возможности уйти.

Ольферт подробно поведал обо всём с юношеской прямотой. Это правда, что они спустились сюда поиграть в карты и покурить. Невозможно было отрицать и то, что в стаканах виски. Теперь уже все мальчики собрались в классной комнате, я думаю, чтобы согреться, а поскольку мы с Раффлсом были в бриджах и норфолкских куртках, то, вполне естественно, остались снаружи, а их военный наставник (обутый в шлёпанцы) стоял на пороге, поглядывая в обе стороны. Чем больше я смотрел на этого человека, тем больше я испытывал к нему смесь уважения и страха. До сих пор он больше всего досадовал на то, что они не позвали его, когда услышали шум и тем самым желали лишить его развлечения. Но он казался больше обиженным, чем сердитым.

– И вот так, сэр, – закончил Ольферт, – мы оставили старину Бифи Смита, ухватившегося за руку грабителя, а с ним – вот этого джентльмена, так что, возможно, он может рассказать нам, что произошло дальше?

– Я и сам хотел бы это знать, – взревел я, когда все взгляды обратились ко мне, ведь у меня было время подготовиться к вопросам. – Вы, наверное, слышали, как я сказал, что приведу моего друга с дороги?

– Да, я слышал, – пропищал один из них.

– Когда я вернулся с ним, всё было так, как вы можете видеть сейчас. Очевидно, тот мужчина был гораздо сильнее мальчика, но убежал ли он наверх или наружу, я знаю не больше вашего.

– Это не похоже на него – вот так убежать, – проговорил наставник, внимательно глядя на меня ясными голубыми глазами.

– Но он мог погнаться за ним!

– Мне с трудом верится, что он бы отпустил руку вора.

– Я тоже не верю, что Бифи мог отпустить его, – согласился с ним Ольферт. – Иначе, мы бы не оставили его.

– Он мог последовать за ним в окно кладовой, – выдвинул я дикое предположение.

– Но дверь заперта, – возразил кто-то.

– Надо посмотреть поближе, – сказал наставник.

Ключа в замке больше нет, а внутри спрятан бесчувственный юноша! Можно обойтись и без ключа – дверь просто выбьют. Проклятье, под пристальным взглядом наставника мне почудилось, что пахнет хлороформом.

Мне показалось, я слышу стон, теперь в любой момент могло произойти что угодно. И как же он сверлил меня взглядом! С тех пор я ненавижу голубые глаза, светлые усы и вообще всех этих тучных добряков, которые совсем не так глупы, как кажется. Я легко могу водить за нос мальчишек, но вот взрослого человека обхитрить совсем непросто, и кровь отхлынула от моего сердца, я совсем забыл, что мой тыл прикрывает Раффлс. Да, от ужаса я напрочь забыл о нём. Я так хотел справиться сам! Даже будучи на грани провала, я почти огорчился, когда его родной спокойный голос целительным бальзамом пролился в мои уши. Но гораздо интереснее отметить, как его голос подействовал на других. До сих пор наставник оставался в центре внимания, но Раффлс моментально узурпировал это место, как и всегда, когда он этого хотел. Вот и теперь все ждали, что он скажет, как будто не было для них сейчас ничего более важного и естественного.

– Секунду! – начал Раффлс.

– Да? – спросил наставник, отводя, наконец, от меня свой взгляд.

– Я не хочу пропустить веселье…

– Вы и не должны, – ответил ему учитель с нажимом.

– Но мы оставили наши велосипеды снаружи без присмотра, а у меня дорогой Бистон Хамбер, – продолжил Раффлс. – Если вы не против, мы бы хотели вкатить их сюда, пока те воры не скрылись на них.

И он вышел, даже не взглянув, какой эффект произвели его слова, я последовал за ним, стараясь подражать его невозмутимому виду. Но дорого бы я дал, чтобы обернуться. Полагаю, что на мгновение проницательный инструктор оторопел, но, уже выходя, я расслышал, как он спрашивал своих учеников, видел ли кто-нибудь из них возле дома велосипеды.

Его минутное замешательство и решило исход дела. Добежав до кустарника, Раффлс включил фонарь на полную яркость и тут мы услышали грохот вышибаемой ногами двери кладовой, но мы уже вскочили на велосипеды и промчались мимо дома прежде, чем вся эта полувоенная компания высыпала на крыльцо.

Мы направили наши велосипеды к ближайшим воротам и проехали через них, затем закрыли их за собой в самый последний момент. Я успел вновь оседлать велосипед, прежде чем они смогли открыть ворота, которые Раффлс держал, чтобы дать мне время, проявляя излишнюю любезность. Он настоял, чтобы я ехал впереди и, таким образом, выбор пути был за мной.

Я уже писал, что в ту ночь был невероятный туман (отсюда и вся неразбериха), а также, что все эти дома располагались на холме. Но они были довольно далеко от его вершины и я сделал то, что на моём месте, как я твёрдо уверен, сделали бы почти все. Раффлс позже подтвердил, что сделал бы это и сам, но думаю, что он просто проявил великодушие – он единственный человек, который бы так не поступил. Я направил свой велосипед в противоположную сторону – к другим воротам, где нас легко могли бы перехватить, и стал усиленно крутить педали… в гору!

– О Боже! – крикнул я, когда понял, что натворил.

– Ты сможешь резко развернуться? – спросил Раффлс, преданно следуя за мной.

– Не уверен.

– Тогда оставь всё как есть. Тут ничего не поделаешь. Но холм чертовски крут!

– Они догоняют!

– Пускай, – сказал Раффлс и потряс электрическим фонарём, нашим единственным источником света.

В кромешной темноте подъём казался бесконечным, поскольку не видно было его конца, и, вслушиваясь в топот босых ног позади, я подумал, что у этого холма, должно быть, и вовсе нет вершины. Конечно, парни могли бежать быстрее, чем мы крутили педали, а голос их тучного инструктора с каждой секундой слышался сквозь туман всё громче.

– Только подумать, что я втянул тебя в это! – простонал я, наклонившись к рулю, а каждую унцию своего веса перенося с одной ноги на другую. Я взглянул на Раффлса и в белом свете его фонаря увидел, что он крутит педали легко, одними лодыжками, как на тренировке.

– Это самая спортивная погоня из всех, в которых я участвовал, – сказал он.

– Всё из-за меня!

– Мой дорогой Банни, я не пропустил бы такое ни за какие богатства этого мира!

Он не обогнал меня, хотя мог бы сделать это за секунду, ведь он с самого детства делал лучше других всё, за что брался. Он держался чуть позади меня, а за нашими спинами слышался уже не только топот, но и дыхание. И внезапно я увидел, как справа от меня Раффлс резко взмахнул фонарём. Возникшее на миг из тьмы лицо встретилось с толстой стеклянной колбой, заключавшей раскалённую проволоку. Это было лицо Ольферта с его завидными усами, но оно исчезло под звон стекла, а оголившаяся проволока, похожая на камертон, ударила по глазам яркой вспышкой.

Больше я ничего не видел, мне было не до того, потому что один за них уже подбирался ко мне с другой стороны. Тяжело дыша, он пытался схватить левую ручку велосипеда. Я резко вильнул вправо и тем самым чуть не отправил Раффлса в живую изгородь. Его спасла дистанция, которой он придерживался. Но мой преследователь оказался искусным бегуном и снова догонял меня, уже уверенный в успехе, но вдруг мой Санбим покатился удивительно легко. Ещё один оборот педалей и я уже на гребне холма. Серая дорога сама теперь стелилась под колёса, и, слегка притормозив, я оглянулся на Раффлса. Он приподнял ноги с педалей. Я сильнее повернул шею и в свете одинокого уличного фонаря увидел парней в пижамах, они стояли, опершись руками в колени, как часто стоят вратари, а их наставник грозил нам кулаком. Это последнее, что я видел.

Мы добрались до реки, затем направились через Темз-Диттон до станции Эшер, оттуда повернули направо, проехали в темноте мимо Имбер-Корт, а оказавшись вскоре в Молси, мы уже неспешно покатили по аллеям Буши Парка, как джентльмены, выехавшие прогуляться на досуге, мы включили фары, а разбитый фонарь убрали с глаз долой. Главные ворота давно были закрыты, но через другие вполне можно было проскочить на велосипеде. Домой мы добрались без приключений, а наш кофе на плите ещё не совсем остыл.

– Думается мне, есть повод покурить Салливанз, – сказал Раффлс, который приберегал их для подобных случаев. – Клянусь всеми богами, Банни, эта ночь была самой поразительной из всех! И знаешь, что было самым потрясающим?

– Гонка в гору?

– Нет, даже не подумал об этом.

– Превращение фонаря в дубинку?

– Мой дорогой Банни! Прискорбно, что пришлось ударить храброго юношу.

– Знаю, – проговорил я. – То, как тебе удалось вывести нас из того дома!

– Нет, Банни, – ответил Раффлс, пуская дым кольцами. – Самая восхитительная часть была до того и ты это знаешь!

– Ты же не имеешь в виду что-то из моих действий? – смутился я, начиная понимать, что именно это он и имел в виду. И теперь, наконец, вы понимаете, почему эта история была рассказана мной с чрезвычайным и непростительным удовольствием, ведь больше мне похвалиться нечем – это единственное наше приключение, в котором мне удалось блеснуть. Раффлс выразился более сильно.

– Это был Апофеоз Банни, – произнёс он, и тон его голоса я никогда не забуду.

– Я почти не соображал, что делаю и говорю, – признался я. – Счастливый случай.

– Но сегодня, – сказал Раффлс, – это был такой счастливый случай, который создал ты сам, чтобы спасти друга. Я всегда верил, что ты на это способен.

И он протянул мне свою верную руку.

Богам лишь ведомо

I

– Хуже всего в этой войне то, – ворчал Раффлс, – как она лишает человека его работы.

Была зима, и мы не делали ничего противозаконного с начала осени. Несомненно, причиной тому была война. Не то чтобы мы были среди первых жертв охватившего страну возбуждения. Стыдно, но меня совсем не интересовали переговоры, тогда как у Раффлса ультиматум вызывал спортивный азарт. Тогда казалось, что всё закончится к Рождеству. Мы соскучились по спортивным сводкам о крикете в газетах. Но в один из этих гнусных дней мы увидели в Ричмонде какого-то мерзкого типа, который хрипло вопил на всю улицу: «Тяжёлые потери для Британии! Буры устроили резню! Кошмарная резня! Тяжёлые потери для Британии!». Я решил, что он выдумал эти новости, но Раффлс заплатил за газету больше, чем тот просил, а потом я держал велосипед, пока он пытался выговорить название фермы Эландслаагте. После этого не проходило и дня, чтобы мы не получали ворох вечерних газет, Раффлс выписал ещё и три утренних, а я отказался от своей, несмотря на то, что в ней была литературная страница. Мы стали стратегами. Мы прекрасно знали, что должен предпринять Буллер после высадки на берег и ещё лучше – что должны делать другие генералы. На стену мы повесили лучшую карту из тех, что продавались, и навтыкали в неё разноцветных флажков, которые, к великому нашему огорчению, так и оставались на месте. Раффлс разбудил меня, чтобы прочесть мне вслух стихотворение Киплинга «Рассеянный нищий» в то утро, когда оно было напечатано в Дейли Мейл. Он был одним из первых, кто внёс существенное пожертвование в фонд помощи семьям солдат. К этому времени наша дорогая хозяйка была даже более взволнована, чем мы. К нашему увлечению она добавила свою личную неприязнь к Диким Кабанам, как она упорно называла буров, произнося это каждый раз будто впервые. Я мог бы долго описывать отношение нашей хозяйки к происходящему. Это была её единственная шутка о войне и как настоящий юморист она сама никогда не улыбалась ей. Но стоило лишь заикнуться о почтенном джентльмене, которого она считала источником всего зла, как она разражалась тирадой о том, что она бы сделала с ним, попадись он ей в руки. Она могла бы посадить его в клетку и отправиться с ним в турне, заставляя его выть и танцевать ради еды, как циркового медведя, каждый день перед новой публикой. И это говорила самая добрая из всех женщин, которых я знал в своей жизни. Война отнюдь не воодушевляла хозяйку, в отличие от её постояльцев.

Но со временем и наш энтузиазм поугас. И без того плохое положение становилось всё хуже и хуже. А затем пришли новости, которые англичане уже не смогли спокойно вынести – в ту чёрную неделю имена трёх африканских деревень были навсегда вписаны в нашу историю кровавыми буквами. «Все три колышка, – простонал Раффлс в последнее утро той недели. – И так стремительно!». Это были его первые слова о крикете с начала войны.

Мы были подавлены. Наши старые школьные друзья погибли, и я знаю, что Раффлс завидовал им, он говорил о смерти на поле боя почти мечтательно. Чтобы подбодрить его, я предложил ограбить какую-нибудь более или менее роскошную резиденцию неподалёку. Ему нужна была сложная задачка, чтобы отвлечься. Не стану здесь повторять то, что он ответил мне. В Англии в то время было меньше преступлений, чем за многие годы. Ни одно из них не совершил Раффлс. И кто-то при этом ещё смеет осуждать войну!

Несколько дней Раффлс был угрюм и мрачен, пока в одно светлое утро идея Добровольческой Конницы не наполнила нас новым вдохновением. Я сразу понял всю прелесть этого плана, достойного попытки, но меня он не столь задел за живое, как других. Я не был охотником на лис, и джентльмены Англии вряд ли признали бы меня одним из них. Положение Раффлса было в этом отношении ещё более безнадёжным (а ведь он даже играл за них в крикет) и он, казалось, понимал это. Он не разговаривал со мной всё утро, а днём отправился на прогулку один. Но вернулся он уже другим человеком, помахивая небольшой склянкой, завёрнутой в белую бумагу.

– Банни, – обратился он ко мне, – я никогда не злоупотреблял спиртным, это один из немногих недостатков, которых у меня нет. Мне потребовались все эти годы, чтобы найти мой напиток, Банни. Вот моя панацея, мой эликсир, моё волшебное зелье!

Я решил, что он пьян и спросил, как это зелье называется.

– Посмотри сам, Банни.

Оказалось, что он приобрёл бутылочку с краской для волос, гарантировавшей изменить любой оттенок на модный некогда жёлтый цвет после пары-тройки нанесений!

– Чёрт возьми, – начал я, – что ты собрался с этим делать?

– Окраситься ради моей страны, – объявил он довольно. – Dulce et decorum est «Сладка и прекрасна за родину смерть», старина Банни!

– Ты хочешь сказать, что идёшь на фронт?

– Я не могу не пойти.

Он стоял передо мной в свете камина, стройный, как копьё, поджарый, но жилистый, настороженный, смеющийся, румяный после зимней прогулки. И пока я смотрел на него, следы прожитых лет, казалось, исчезали на глазах. Я видел его капитаном школьной крикетной команды. Я видел, как он, прижав к груди грязный мяч, мчится по полю для регби, лавируя среди пятнадцати соперников, как овчарка в стаде овец. Он всё ещё не снял кепку, и я совсем позабыл о его седых волосах… образ из прошлого перекрыл настоящий в дымке воспоминаний. Я не горевал о том, что он уходит, ведь я не собирался отпускать его одного. Я чувствовал энтузиазм, восхищение, привязанность и в то же время внезапное сожаление, что он не всегда обращался к той части моей натуры, к которой обращается сейчас. Я даже ощутил лёгкий трепет раскаяния. Но довольно об этом.

– По-моему, ты здорово придумал, – это всё, что я смог тогда выговорить.

Как же он хохотал над моими словами! Он выиграл все матчи всухую и нашёл лучший способ завершить карьеру. Он обыграл африканского миллионера, соперников на поле, законодателя в Квинсленде, каморру, покойного лорда Эрнеста Белвилла и бесчисленное количество раз Скотланд-Ярд. Что ещё мог сделать один человек за одну короткую человеческую жизнь? Разве что умереть, как подобает: ни кровати, ни врача, ни температуры… Раффлс секунду помолчал.

– Ни привязанным к стене, ни в морских волнах, – добавил он, – если так тебе больше нравится.

– Мне ничего из этого не нравится, – откровенно вскричал я. – Ты просто должен вернуться.

– К чему? – спросил он, как-то странно посмотрев на меня.

На мгновение мне показалось, что он разделяет мои эмоции. Но он не был человеком, легко поддающимся эмоциям других.

Меня охватило отчаяние. Конечно, я тоже хотел пойти – он молча пожал мне руку – но как? Меня, человека, заклеймённого тюрьмой, никогда не примут в Имперскую добровольческую конницу! Раффлс рассмеялся, а затем пару секунд пристально смотрел на меня.

– Ты, кролик, – воскликнул он, – надо же подумать о таком! Мы могли бы с тем же успехом сдаться столичной полиции. Нет, Банни, мы приедем на Мыс сами и уже там поступим на службу. Один из добровольческих конных полков – то, что нам надо, ведь ты, полагаю, потратил часть богатой добычи на конину и помнишь, как я мчался по кустарнику! Мы нужны им, Банни, и там никому нет дела до наших родимых пятен. Я не думаю, что даже мои седые локоны смутили бы их, но моя голова будет сильно выделяться в строю.

Услышав о нашем решении, наша хозяйка сначала заплакала, а затем возжаждала выщипать некие бакенбарды (щипцами, к тому же раскалёнными докрасна). С того дня и до самого нашего отъезда эта чистая душа заботилась о нас больше, чем когда-либо. Не то чтобы она была сильно удивлена – от милых храбрых джентльменов, которые на велосипедах глухими ночами искали грабителей, иного нельзя было и ожидать, благослови Господь их львиные сердца. Услышав это, я хотел подмигнуть Раффлсу, но он не смотрел на меня. К концу января его волосы приобрели рыжий оттенок и просто поразительно, как он изменился. Его самые сложные маскировки не были более эффективными, чем этот простой трюк с окраской волос, а военная форма цвета хаки дополнила образ, что легко позволило бы ему остаться неузнанным. Больше всего он опасался, что его признает офицер, которого он хорошо знал в прошлом. На фронте таких людей было несколько. И чтобы минимизировать этот риск, мы приобрели билеты второго класса на начало февраля.

Это был промозглый день, обёрнутый в холодный и липкий, как глина, саван тумана, что и сделало его идеальным днём, чтобы уехать из Англии на солнечный фронт. И всё же я с тяжёлым сердцем смотрел в последний раз на родной берег. Подошёл Раффлс и облокотился на фальшборт рядом со мной.

– Я знаю, о чём ты думаешь, брось это, – сказал он. – Всё в руках богов, Банни, независимо от того, что мы делаем и чего не делаем, твои размышления не помогут заглянуть через их плечо.

II

Я оказался настолько же плохим солдатом (хотя и полным энтузиазма), насколько Раффлс оказался хорошим, хоть мне и тяжело в этом признаваться. Моё невежество в военных вопросах было безмерно, да и сейчас немногим лучше. Я совершенно не умел обращаться с лошадьми, хотя в своё время думал иначе, а с оружием у меня всегда были нелады. Среднестатистический солдат, может быть, не столь умён, как я, но это не мешало ему справляться со всем намного лучше. Я даже не смог научиться умереть на поле боя. Я не имею в виду, что я убежал бы в какой-то момент. Возможно, впрочем, что наша армия стала бы только сильнее, если бы я так сделал.

Сказанное выше совсем не похоже на полные чувства превосходства обычные речи героя-воителя, а ведь не было человека, более увлечённого этой войной, чем я – пока сам не вступил в полк. Но с удовольствием можно писать только о таких событиях (вроде того дельца в Сурбитоне), в которых вы проявили себя с положительной стороны, ничем не опорочив, а я не могу сказать того же о своей роли в войне, сама мысль о которой мне теперь отвратительна, хотя и по иным причинам. Поле битвы было совсем не местом для меня, как и наш лагерь. Моя неумелость сделала меня объектом насмешек, проклятий и издевательств со стороны сумасбродов, составляющих нерегулярные войска. Мне пришлось бы туго, не будь со мной Раффлса, который благодаря дьявольской отваге быстро сделался всеобщим любимцем и кумиром, но остался моим преданным другом. Диванные вояки, греющиеся у камина, не думают о таких вещах. Они воображают, что все бои происходят лишь с врагом. И, вероятно, придут в ужас, узнав, что люди в одинаковой военной форме могут столь же люто ненавидеть друг друга, как и людей в любой другой одежде, а их злоба редко вызвана метким выстрелом бородача из противоположных окопов. Посему именно этим домашним бойцам у камина (каким был когда-то и я) посвящаю историю о капрале Коннале, капитане Беллингеме, генерале, Раффлсе и обо мне.

По известным причинам я вынужден избегать подробностей. Когда я пишу эти строки, наш отряд продолжает сражаться, и вы скоро узнаете, почему в его составе нет меня, Раффлса и капрала Коннала. Они, как и во все времена, бьются с другими тяжко живущими и тяжко умирающими сыновьями всех краёв. Я не напишу название места, где мы сражались. Уверен, что никто в тех условиях не совершил бы и половины их героической работы. Но вот вне поля боя эти ребята заслужили дурную репутацию и я не стану усугублять её связью со мной, Раффлсом и этим мерзавцем Конналом.

Коннал был ублюдком ирландского происхождения, рождённым и воспитанным в Глазго, но он много лет прожил в Южной Африке и, конечно, прекрасно знал страну. Это обстоятельство в сочетании с тем, что он очень умело обращался с лошадьми, как и все колонисты, помогло ему подняться по службе на ступеньку выше рядовых, что позволяет издеваться над ними, особенно если человек имеет такую предрасположенность. Коннал был громадным головорезом и в моем лице он усмотрел идеальную мишень. Этот негодяй начал задирать меня с момента моего появления в полку. Если опустить ненужные подробности, то начав со словесной перепалки, мы перешли к рукопашной, и я сумел удержаться на ногах несколько секунд. Затем я рухнул как бык на бойне, а из своей палатки вышел Раффлс. Их драка длилась двадцать минут и Раффлса отметили как достойного соперника, но главный результат был в том, что задира перестал быть задирой.

Но постепенно я начал подозревать его в чем-то гораздо худшем. Вспоминая о тех днях, я могу сказать, что мы воевали каждый божий день. Серьёзных сражений не было и всё же не проходило и суток без пальбы. Таким образом, у меня было несколько возможностей наблюдать за своим недругом в перестрелках, и я почти убедился в том, что его выстрелы не причиняют противнику вреда, когда произошёл более яркий инцидент.

Однажды ночью три взвода из нашего эскадрона были направлены в некое место, которое они патрулировали на прошлой неделе. Наш отдельный взвод должен был остаться позади и командование было возложено на этого мерзавца капрала, поскольку наши офицер и сержант попали в госпиталь с брюшным тифом. Однако наше бездействие не продлилось долго, и Коннал, похоже, получил обычные неясные приказы, что мы должны выдвигаться рано утром к месту, где остальные три отряда уже разбили лагерь. Оказалось, что мы должны были сопроводить два фургона со снаряжением, провиантом и боеприпасами.

Ещё затемно Коннал доложил о нашем отбытии командиру части и, едва забрезжил рассвет, мы прошли заставу. Хотя я был, возможно, наименее наблюдательным человеком в отряде, в отношении капрала Коннала я проявлял повышенную бдительность, и меня сразу поразило, что мы движемся в неправильном направлении. Может, мои рассуждения и не основательны, однако на прошлой неделе наши патрули прощупали как западное, так и восточное направление и на востоке они встретили столь ожесточённое сопротивление, что им пришлось отступить, а мы сейчас двигались именно на восток. Я сразу же пришпорил коня и поравнялся с Раффлсом. К тому времени он уже отпустил густую бороду, загорел, его ястребиные глаза были широко открыты, в зубах он держал короткую трубку. Я как сейчас вижу его – измождённого, непреклонного и беззаботного, хотя от былого сумасбродства не осталось и следа. Когда я поделился с ним своими опасениями, он только улыбнулся.

– Банни, кто из нас должен получать инструкции, он или мы? Дай этому дьяволу шанс.

Больше мне добавить было нечего, но он не убедил меня, я лишь почувствовал уныние. Мы шли лёгкой рысью, пока совсем не рассвело, и тут Раффлс присвистнул от удивления.

– Клянусь богами, Банни, это же белый флаг!

Я не мог видеть так далеко, у него было самые лучшие глаза во всём нашем эскадроне, но вскоре развевающаяся эмблема, которая приобрела такое зловещее значение для большинства наших солдат, стала видна даже мне. Немного погодя среди нас вдруг оказался косматый бур на мохнатом пони, в его глубоко посаженных глазах читалось недоверие и испуг. Он направлялся к нашему лагерю с официальным посланием и ничего не хотел говорить нам, хотя мы и осыпали его легкомысленными и быстрыми вопросами.

– Там есть буры? – спросил один из нас, указывая в сторону, куда мы направлялись.

– Замолкни! – резко оборвал его Раффлс.

Бур выглядел тупым, но злобным.

– А кто-нибудь из наших? – задал вопрос другой солдат.

Нагло ухмыляясь, бур проехал мимо.

И невероятное завершение нашего рейда состояло в том, что ещё через час мы оказались прямо посреди расположения их войск. На полторы мили вокруг мы могли наблюдать их во всей красе и нас легко могли бы взять в плен, если бы весь отряд, кроме Коннала, не отказался двигаться дальше хоть на дюйм, и если бы сами буры не заподозрили какую-то хитрую уловку, как единственное возможное объяснение столь безумного манёвра. Они позволили нам отступить без единого выстрела. И будьте уверены, мы не упустили такой возможности и помчались, яростно нахлёстывая лошадей от страха, как и наш драгоценный капрал – угрюмый, но с вызывающим видом.

Я сказал, что это было завершением нашего похода, и мне стыдно признаться, что так и было. Коннал действительно был вызван на ковёр к полковнику, но поскольку инструкции не были письменными, он выкрутился при помощи наглой лжи, произносимой твёрдо, но тактично.

– Вы сказали «туда», сэр, – он упорно повторял одно и то же и неопределённость, с которой подобные приказы обычно и отдаются, на время спасла его.

Надо ли говорить, что я был как минимум возмущён.

– Этот мерзавец – вражеский шпион! – объявил я Раффлсу, когда мы гуляли по лагерю тем вечером. И добавил пару словечек покрепче.

Он лишь улыбнулся на это.

– Ты только сейчас это понял, Банни? Я знал об этом с первых дней здесь, но нынче утром я подумал, что мы сможем взять его с поличным.

– Это просто возмутительно, что он избежал наказания, – взревел я. – Его нужно было застрелить, как паршивую собаку.

– Не так громко, Банни, хотя я и согласен с тобой, но я не столь расстроен произошедшим. Однако в данном случае я даже более кровожаден, чем ты! Банни, я безумно жажду разорвать его голыми руками – а тебя попрошу постоять на стрёме. Но пока не показывай так явно свою ненависть к нему. У этого подонка есть друзья, которые всё ещё верят ему, поэтому не стоит проявлять враждебность более открыто, чем раньше.

Я могу сказать только, что делал всё, чтобы следовать его разумному совету, но кто, кроме Раффлса, может контролировать каждый свой взгляд? Как вам известно, это никогда не было моей сильной стороной, но до сих пор я не могу представить, какие мои действия вызвали подозрения коварного капрала. Однако он был достаточно умён, чтобы не показать этого, и достаточно удачлив, чтобы переиграть нас, но об этом – далее.

III

Блумфонтейн – столица Оранжевой Республики – уже пала, но бои с республиканцами продолжались, и я не буду отрицать, что именно они устраивали охоту, которую должен был организовать наш корпус. Уделом нашим стали постоянные перестрелки, а время от времени – события, о которых вы знаете хотя бы по названиям, но я не стану их здесь упоминать. Так будет лучше. Я не веду летопись войны, хотя у меня была возможность писать о том, что я видел. Эта история – о нас двоих и о тех, кто сыграл значительную роль в нашей армейской жизни. Капрал Коннал был опасным мерзавцем. Капитан Беллингем прославился год или два назад тем, что возглавил список лучших крикетных отбивающих, а затем позорно провалился на пяти международных матчах подряд. Но для меня он – офицер, опознавший Раффлса.

Мы взяли деревню, заработав на этом немного славы, а уже в деревне к нам пришло подкрепление в лице нового имперского отряда. Это был день отдыха, первый за многие недели, но мы с Раффлсом потратили немало времени на поиски способа утолить ту жажду, которая одолевала многих добровольцев, что оставили свой уютный дом с винным погребом ради пыльных степей. К нам обоим вернулись былые навыки, хотя, полагаю, только я осознавал это тогда. И вот мы уже выходим из некоего дома основательно нагруженные добычей, и нос к носу сталкиваемся с пехотным офицером. Он нахмурился и побагровел, а его монокль вспыхнул в лучах солнца.

– Питер Беллингем! – чуть слышно выдохнул Раффлс, а затем мы отсалютовали ему и сделали попытку пройти мимо с бутылками, звенящими, как церковные колокола, у нас за пазухой. Но капитана Беллингема оказалось нелегко провести.

– И что это вы там делали? – протянул он.

– Ничего, сэр, – отвечали мы с видом оскорблённой невинности.

– Мародёрство запрещено, – сказал он. – Вам бы лучше показать мне эти бутылки.

– Нам конец, – прошептал Раффлс, и мы покорно устроили из веранды, на которую так не вовремя выскочили, роскошный буфет. У меня не хватило смелости поднять на него глаза и прошло немало времени, прежде чем офицер нарушил молчание.

– Уэм Вар! – пробормотал он с почтением. – И Лонг Джон из Бен-Невиса! Первая капля достойной выпивки за всё время этого смертоносного шоу! Из какого вы отряда?

Я ответил.

– А теперь назовите свои имена.

Охваченный смятением, я назвал своё настоящее имя. Раффлс отвернулся, как будто огорчённый до глубины души потерей нашей добычи. Офицер встревожено изучал его полупрофиль.

– Назовите ваше имя! – настойчиво повторил он.

Но странная интонация его низкого голоса ясно говорила, что он уже понял, кто стоит перед ним. Раффлс прямо посмотрел ему в глаза и односложно подтвердил его догадку. Я ждал, пока кто-то из них заговорит и наконец это сделал капитан Беллингем.

– Я думал, что вы мертвы.

– Как видите, это не так.

– Но вы вновь играете в свои старые игры!

– Нет, – воскликнул Раффлс, и такой его тон был для меня в новинку. Я редко слышал, чтобы кто-то был столь возмущён. «Да, – продолжил Раффлс, – это краденый алкоголь, дурные привычки взяли верх. Вот что вы думаете, Питер… извините – сэр. Но к тому, что происходит на поле брани, это не имеет ни малейшего отношения! Мы здесь играем в ту же игру, что и вы, прия… сэр.

Множественное число в его фразе заставило капитана бросить на меня презрительный взгляд. «Не тот ли это паренёк, которого арестовали, когда вы бросились в море?» – уточнил он, возвращаясь к протяжной манере разговора. Раффлс подтвердил это, а после дал страстную клятву, что мы пришли сюда в качестве добровольцев и только. В его искренности нельзя было усомниться, но взгляд офицера уже вновь был устремлён на бутылки.

– Только посмотрите на них, – пробормотал он, и взгляд его подёрнулся поволокой. – А у меня в палатке есть сифон от Спарклетс, – он вздохнул. – Чтобы через минуту были там!

Ни Раффлс, ни я не проронили ни слова. Затем Беллингем объяснил мне, где находится его палатка, и, добавив, что наше дело требует серьёзного рассмотрения, сделал в ту сторону несколько шагов.

– Бутылки приносите с собой, – бросил он через плечо, – и советую спрятать их так же, как раньше.

Несколькими ярдами дальше ему отсалютовал какой-то кавалерист, который проводил нас злобным взглядом, когда мы последовали за капитаном со своей добычей. Это был наш капрал Коннал, и мысль о нём заставила меня отвлечься от доблестного капитана, который в тот день присоединился к нашей дивизии с подкреплением. Мне Беллингем решительно не понравился. В своей палатке он добавил газированной воды в наше виски и оставил нам всего пару бутылок, когда мы уходили. Смягчённый спиртным, из-за долгого отсутствия которого мы все быстро охмелели, наш офицер вскоре был убеждён в том, что мы честные солдаты, и пятьдесят минут из того часа, который мы провели с ним, он и Раффлс без перерыва обсуждали крикет. На прощание они даже пожали друг другу руки, всё благодаря чудодейственному эффекту Лонг Джона на капитана. Но мне этот сноб не сказал ни единого слова.

И теперь возвращаюсь к висельнику, который всё ещё являлся капралом нашего отряда. Прошло совсем немного времени, прежде чем желание Раффлса исполнилось, и предатель получил по заслугам. Мы возобновили наше продвижение, точнее, нашу скромную часть в масштабной операции окружения, которая тогда проводилась, и вновь оказались под сильным обстрелом, когда Коннала ранили в руку. Это было довольно странное ранение во многих отношениях и никто, кажется, не видел, как это произошло. Кость не задело, но рана была столь кровавой, что хирург не сразу обнаружил те особенности, которые впоследствии убедили его в том, что капрал сам нанёс себе травму. Пострадала его правая рука, поэтому он не мог быть на передовой, но и в полевой госпиталь его не определили, поскольку рана была не слишком серьёзной. Тогда Коннал сам вызвался ухаживать за нашими лошадьми, которых мы держали подальше от боевых действий в овраге. Они оказались там следующим образом: в то утро мы получили по гелиографу приказ оказать поддержку Канадским конным стрелкам, а когда прибыли на место, обнаружили, что противник успел к нему отлично пристреляться. Для людей были окопы, но поблизости не нашлось лучшего места, чтобы укрыть лошадей, чем длинный узкий овраг, который тянулся от наших позиций к линиям буров. Я и ещё несколько наших сломя голову погнали их туда под вой картечи и свист пуль. Помню, как солдат рядом со мной был убит снарядом со всей упряжкой, но мы продолжали мчаться, оставляя позади мешанину из разлетавшейся сбруи, рваного лошадиного мяса и клочьев окровавленного хаки. Помню и маленький красный флажок, до смешного похожий на те, что обозначают лунки в гольфе, но здесь он отмечал единственный пологий вход в крутой овраг, и потому я остался жив, за что я очень ему благодарен.

В тот же вечер Коннал с несколькими другими легкоранеными помощниками приступил к исполнению добровольно взятых обязанностей, для которых отлично подходил, поскольку хорошо знал лошадей и эту страну. Тем не менее он умудрился потерять трёх или четырёх превосходных боевых коней в первую же ночь. Вечером следующего дня, когда я забылся тяжёлым сном после целого дня перестрелки, Раффлс разбудил меня.

– Я понял, в чём дело, Банни, – прошептал он, – мы должны разоблачить его ещё до утра.

– Коннала?

Раффлс кивнул.

– Знаешь, что случилось с теми лошадьми прошлой ночью? Он сам отпустил их.

– Не может быть!

– Я уверен в этом, – произнёс Раффлс, – как если бы видел своими глазами, а если он и сегодня провернёт подобное, мы будем там. Я могу в деталях рассказать тебе, как это случилось. Коннал настаивал, что будет один на своей стороне оврага и, конечно же, это сторона – ближайшая к бурам. Он отсылает своих помощников на другой конец спать – мне это рассказал один из них – а второе приглашение им и не нужно. И сегодня я надеюсь увидеть, что он делает дальше.

– Это кажется почти невероятным, – пробормотал я.

– Перед Рождеством в Ледисмите была похожая история, тогда в полку лёгкой кавалерии кто-то подсыпал яда в кормушки, а два добрых друга сделали с тем подонком то же, что собираемся сделать мы. Остальное – забота расстрельной команды. Вот мерзавцы! Они лучше других знают, что человек в седле в этих землях опаснее группы пехотинцев. Но наш красавец переплюнул отравителя – он умышленно теряет лошадей. Я готов съесть свою шляпу, если то, что прошлой ночью пропало у нас, не появилось у врага! Банни, мы должны взять его с поличным. Возможно, нам придётся следить за ним всю ночь, но разве выигрыш не оправдает усилий?

Стоит упомянуть, что на этом участке противник превосходил нас силой и был настроен не менее воинственно, чем мы. Их солдаты были отважны и опытны, что не всегда можно сказать об их командирах. Мы находились практически в равном положении и целыми днями упорно пытались вытеснить друг друга. Те, кто понял, о каких событиях войны я говорю, вряд ли забудут, к чему это привело. Между тем, накануне очередной ежедневной битвы Раффлс и я должны были встать на пути предателя, который по-прежнему находился при лошадях в овраге.

План Раффлса состоял в том, чтобы провести разведку местности, а после занять позицию для наблюдения, с которой мы могли бы легко следить за Конналом и наброситься на него, если возникнет такая необходимость. В конце концов такое место нашлось – мы затаились за кустами, сквозь которые могли смотреть вниз, в овраг, где стояли наши драгоценные кони, а рядом с ними, конечно же, сидел, покуривая трубку, наш раненый капрал. На плечах его был плащ, а на коленях что-то поблёскивало.

– У него револьвер Маузер, – прошептал Раффлс. – Но он не сможет его использовать против нас – мы либо схватим его, прежде, чем он нас обнаружит, либо просто доложим о его предательстве. Это будет легко доказать, когда мы в этом убедимся, но мне бы хотелось схватить его своими руками.

Луна клонилась к западу. Тени становились всё чётче и темнее. Капрал всё время курил, а голодные лошади делали то, чего я никогда раньше не видел – они жевали хвосты друг друга. Я привык спать под открытым небом, под этим усыпанным алмазами куполом, который кажется ещё огромней и величественней над этими широкими просторами. Я лежал, слушая лошадей и множество странных звуков вельда, которые я даже не знаю, как назвать, в то время как Раффлс продолжал наблюдение. «Одна голова лучше двух, – сказал он, – когда ты не хочешь, чтобы её увидели». Пока один наблюдает, другой мог поспать. И не моя вина, что только это я и делал – Раффлс доверял только своим глазам. А когда он наконец разбудил меня, препираться было некогда.

Мгновение назад, как мне казалось, я смотрел вверх на звезды и слушал чудесные мирные звуки природы, а теперь небо стало пустым и серым, каждая кость в моём теле была словно загипсована, а передовые пикеты уже начали свою предрассветную перестрелку. Пока что это были отдельные редкие выстрелы, однако свист пролетевшей рядом пули или крошечная вспышка на синеющем в полумраке склоне холма были неприятным напоминанием, что мы представляем собой неплохую мишень. Но Раффлс не обращал внимания на их огонь, сквозь кусты он указывал вниз, туда, где капрал Коннал, стоя спиной к нам, выгонял очередного коня из устья оврага в сторону бурских окопов.

– Это уже третий, – прошептал Раффлс, – но это первый, которого я разглядел отчётливо, потому что он ждал самого тёмного времени перед рассветом. Этого достаточно, чтобы взять его, но нельзя терять время. Готов ползти?

Я потянулся и сказал, что готов, но я в душе я желал, чтобы это было не так рано утром.

– Тогда крадёмся как кошки, пока он нас не услышит, а затем набросимся на него. Он уже убрал свой револьвер и не должен успеть даже прикоснуться к нему. Хватай его левую руку и виси на ней, как бульдог, остальное сделаю я. Готов? Тогда пошли!

И за меньшее время, чем звучит эта фраза, мы достигли края оврага и обрушились на мерзавца, прежде чем он успел обернуться. Тем не менее, в течение нескольких мгновений он сражался, как дикий зверь, брыкаясь и пинаясь, он сбил меня с ног, но я чётко следовал полученным указаниям и прилип к его левой руке, как пиявка. Вскоре он прекратил сопротивление. Задыхаясь и сквернословя на своей чудовищной смеси провинциального говора и картавости, он потребовал объяснений. Что это мы затеяли?! Что он сделал?! Раффлс стоял позади капрала, заведя его правую руку за спину и заломив запястье. Он коротко объяснил суть дела. Коннал узнал его голос и понял, наконец, кто на него напал.

– Так это вы двое! – взревел он и просиял. Он больше не пытался освободиться, перестал проклинать нас и вдруг неожиданно тихонько хихикнул. – Отлично, – продолжил он, – вы оба лживые ублюдки, но я знаю ещё кое-что о вас, так что вам лучше отпустить меня.

У меня по спине пробежал холодок, а Раффлса я никогда не видел столь ошеломлённым. Должно быть, его хватка на миг ослабла, потому что наш пленник вновь предпринял отчаянную попытку вырваться, но мы скрутили его крепче прежнего, и вскоре я увидел, как он позеленел от боли.

– Вы мне руку сломаете! – закричал он.

– Тогда не брыкайся и скажи нам, кто мы, по-твоему.

Он прекратил сопротивление и назвал наши настоящие имена. Но Раффлс настаивал на том, чтобы он рассказал, откуда ему это известно, и улыбнулся, как будто уже знал ответ. Я был ошарашен.

Этот чёртов пёс последовал за нами в тот вечер до палатки капитана Беллингема. Остальное для такого ловкого шпиона, каким он, несомненно, был – как говорится, дело техники.

– А теперь отпустите-ка меня, – произнёс он тоном хозяина положения и, признаюсь, мне трудно было с ним не согласиться.

– Я хочу видеть, как тебе вынесут приговор, – яростно прорычал Раффлс.

– Тогда приговорят и тебя, это твоё самоубийство, мой дерзкий уголовник. Раффлс – грабитель! Раффлс – вор в светском обществе! Совсем не мёртв, более того, живёт и процветает. Отправить его домой и влепить ему четырнадцать лет тюряги, наверняка это ему понравится!

– Но сперва я смогу насладиться тем, как тебя расстреляют, – парировал Раффлс, сквозь зубы, – и это сделает мой тюремный срок вполне терпимым. Вперёд, Банни, отведём эту свинью в лагерь и покончим с этим.

И мы отвели его, он то проклинал нас, то уговаривал, то пытался бороться, то злорадствовал, то просто выл. Но Раффлс ни на миг не дрогнул, хотя лицо его выражало безмерную печаль – этот образ навсегда впечатался в моё сердце. Я помню, был момент, когда я сам, пусть и не ослабляя хватки ни на секунду, присоединился к просьбам нашего пленника. Раффлс даже не ответил мне. Клянусь, тогда я думал только о его благополучии. Я думал только о его посеревшем лице, какого мне не доводилось видеть ни прежде, ни потом.

– Мы проверим то, что вы сообщили, – сказал командир, когда конвой увёл Коннала. – А есть ли правда в том, что сообщил он?

– Он сказал абсолютную правду, сэр.

– И что печально известный Раффлс все эти годы был жив и вы на самом деле он?

– Да, это я, сэр.

– А что вы делаете здесь, на фронте?

Мне почему-то показалось, что Раффлс вот-вот улыбнётся, но его сжатые губы не дрогнули, а лицо осталось таким же пепельно-бледным, каким оно стало ещё в овраге, когда Коннал произнёс его имя. И лишь глаза его загорелись при последнем вопросе.

– Воюю, сэр, – ответил он так же просто, как и любой солдат.

Командир лишь склонил седую голову и ничего не сказал. Он знал жизнь не по учебникам, наш генерал, и всегда поступал по-своему, за что мы его и любили. Уверен, что и он любил наш неотёсанный, буйный, но отважный корпус, носивший его имя. Однажды он сказал, что знает что-нибудь о большинстве из нас. Должно быть, слышал и о некоторых деяниях Раффлса. Но он лишь качнул головой.

– Вы знали, что он выдаст вас? – спросил он после долгой паузы с лёгким кивком в сторону охраняемой палатки.

– Да, сэр.

– Но вы подумали, что дело стоит того?

– Я подумал, что это необходимо, сэр.

Генерал замолчал, барабаня пальцами по столу в глубокой задумчивости. Затем он поднял взгляд на нас и сообщил своё решение, за которое мы ещё больше полюбили его.

– Я во всём тщательно разберусь, – объявил он. – И лично поговорю с офицером, имя которого было здесь упомянуто. А пока вы можете продолжить… воевать.

IV

Капрал Коннал заплатил за своё преступление прежде, чем солнце поднялось над занятым врагами холмом. Против него, кроме нашего прямого свидетельства, было много косвенных улик, так что после короткого разбирательства и ещё более кратких формальностей негодяя наконец расстреляли. И это было единственным хорошим событием в тот день, который начался для нас сидением в кустах над оврагом, а к полудню настал мой черёд.

На предыдущих страницах вы не найдёте упоминания о ране, которая оставила меня хромым на всю оставшуюся жизнь, потому что я не хотел говорить о ней до нужного момента. Вскоре вы и сами поймёте, почему я не торопился описывать данный инцидент. Раньше я думал, что шрамы, полученные на службе своей стране – лучший трофей, которым может гордиться мужчина. Но взгляд на свой шрам удручает меня каждое утро. В частности потому, что я не успел быстро найти укрытие, с чем – к вящему моему стыду – весь наш маленький, но стойкий отряд справился превосходно.

Пуля прошила бедро навылет, пробив кость, но, к счастью, не задела седалищный нерв, поэтому было не так больно, как могло бы, однако достаточно, чтобы превратить меня в светло-коричневую кучку. Переползая по-пластунски, мы хотели взять холм, чтобы улучшить свою позицию, но тут огонь противника стал столь плотным, что несколько часов мы не могли двинуться – ни вперёд, ни назад. Но не прошло и минуты, а Раффлс уже был рядом со мной, чудом избежав пуль, свистящих над нами, и не успел я опомниться, как он уже оттащил меня за камень и перевернул на спину, опускаясь на колени и разматывая бинт. Я умолял его не высовывать головы и прижаться к земле, но он ответил, что наши судьбы ведомы лишь богам и на какой-то момент его тон изменился до неузнаваемости, как изменилось его лицо сегодня утром. Однако, чтобы угодить мне, он чуть пригнул голову, а когда сделал всё, что может сделать один товарищ для другого, воспользовался укрытием, которое нашёл для меня. И вот мы лежим рядом в вельде, под слепящим солнцем и шквальным огнём… Наверное, мне следовало бы описать, как видит этот вельд раненый, когда всё плывёт и мерцает в глазах. Но когда я, стараясь припомнить, закрываю глаза, всё, что всплывает в памяти – это напряжённое загорелое лицо Раффлса, всё ещё чуть более бледное, чем обычно. Вот он быстро прицеливается и стреляет, вот вглядывается вдаль, чтобы понять, попал ли, брови подняты, глаза широко раскрыты. Иногда он поворачивался ко мне, чтобы сказать пару слов, которые заставляли меня усмехнуться бледными губами. Он не переставал говорить, и я знал, что он делает это ради меня. Ведь я, представьте себе, не мог видеть ничего, кроме Раффлса. Он и был для меня всей битвой тогда… А сейчас, оглядываясь в прошлое, я понимаю, что он для меня – вся война.

– Как насчёт сигареты? Это взбодрит тебя, Банни. Нет, для такого случая я приберёг вот эти, в серебряной бумаге. Вот, прикури… Итак, Банни достаётся Салливанз! Честь и хвала отважному кролику!

– Да уж, меня действительно подстрелили как кролика, – сказал я, выпуская одинокие облачка в синеву неба и желая, чтобы они подольше продержались. Меня лихорадило, и я перестал чувствовать простреленную ногу.

– Погоди-ка, – сказал Раффлс, морщась, – там один в серой шляпе глубоко засел, хочу добавить её к своим трофеям в знак мести… Вот! А нет… нет! Нужно целиться чуть выше. Чёрт! Патроны кончились. Как тебе Салливанз, Банни? Наверное, лучше и быть не может – курить его в вельде с дыркой в ноге!

– Сигарета мне помогла, – сказал я и, наверное, так и было. Раффлс прилёг рядом, глядя на меня и беря в руки патронташ.

– Помнишь, – мягко проговорил он, – тот день, когда мы впервые начали думать о войне? Я помню розовый туманный свет от реки и первый морозец, когда рядом с нами появился этот парень. Разве ты не хотел, чтобы мы оказались здесь? «Ужасная резня! Ужасные потери!» – его лицо так и стоит перед моими глазами – и вот мы оказались в той же ситуации, о которой он кричал на всю улицу. Веришь ли ты, что это было лишь шесть месяцев назад?

– Да, – вздохнул я, наслаждаясь возвращением в тот день намного меньше, чем он. – Да, мы не сразу воспылали этой идеей.

– Далеко не сразу, – добавил он.

– Но когда воспылали, – продолжил я, от души сожалея об этом, – мы быстро сгорели.

– И погасли, – весело рассмеялся Раффлс. Он закончил заряжать магазин. «К серой шляпе присоединился его друг, – сообщил он. – Чёрт подери, похоже, что он целился в меня!

– Прошу, будь осторожен, – взмолился я. – Я тоже это услышал.

– Мой дорогой Банни, ты же знаешь – богам лишь ведомо, что будет. Что на роду написано, то и произойдёт. К тому же… А вот это было близко!

– К тебе?

– Нет, к нему. Бедолага, видимо, он тоже ничего не может поделать с предписанным. Это утешает… Я не вижу, где он расположился. Он, возможно, за тем камнем и мне кажется, что скоро всё закончится. Тебе стало хуже, Банни?

– Нет, я просто прикрыл глаза. Продолжай говорить.

– Это я привёл тебя сюда, – сказал он, вновь снаряжая магазин.

– Нет, я рад, что решился.

Полагаю, что в каком-то смысле я действительно был этому рад. Боль поутихла, и мне казалось, что быть раненым не так уж плохо. Но это ощущение длилось лишь несколько минут и, честно скажу, никогда больше я подобного не испытывал.

– А, но ты не получил столько удовольствия, сколько я!

– Пожалуй, нет.

Его голос дрожал или мне казалось? Накатывающие волны боли и большая потеря крови проделывали фокусы с моими чувствами: они то притуплялись, и лишь нога оставалась живой и пульсирующей, то вдруг казалось, что ноги вовсе нет, а всё остальное стало невероятно чувствительным. Вокруг меня грохотал адский оркестр на всех видах тех дьявольских инструментов, о которых вы можете прочесть в любой газете. Но слышал я только голос Раффлса.

– Я отлично повеселился, Банни.

Да, его голос был грустным, но без дрожи. Дрожал, должно быть, я сам.

– Я знаю, старина, – сказал я.

– Я благодарен генералу за то, что он дал мне этот день. Он может стать последним. Тогда мне останется сказать, что он был лучшим… Чёрт возьми!

– Что такое?

Я с трудом поднял веки. Его глаза сияли. Я как сейчас их вижу.

– Попал… я попал в него! Нет, чтоб мне провалиться, это только его шляпа. Вот же хитрый негодяй, он нарочно выставил её. Что ж, следующая подача… розыгрыш затягивается… Интересно, достаточно ли он спортивен, чтобы понять эти выражения? Трюк со шляпой – просто дурачество. А вот покажет ли он лицо, если я покажу своё?

Я почти ослеп и оглох. Простреленная нога снова ожила, а остальное тело полностью онемело.

– Банни!

Его голос звучал сверху. Должно быть он приподнялся.

– Всё хорошо? – спросил я.

Но самому мне было совсем не хорошо. Это всё, о чём я подумал, когда мои губы произнесли эти слова.

– Проведённые здесь дни были не просто лучшими в моей жизни, старина Банни, но я не уверен, что…

В чём он был не уверен, я могу только догадываться. Фраза не была закончена и не будет закончена уже никогда.

Content

Эрнест Уильям Хорнунг
Чёрная Маска

Никакой лёгкой работы

I

II

III

Подарок на Юбилей

Судьба Фаустины

Последний смех

Поймать вора

I

II

III

Старое пламя

I

II

Не тот дом

Богам лишь ведомо

I

II

III

IV