Романов Герман Иванович

Реванш Генерала Каппеля

Герман Романов

Реванш Генерала Каппеля

***

Сибирь. Февраль 1920 года. Генерал Каппель не умер от пневмонии на разъезде Транссиба, а принялся решительно менять вроде бы свершившийся ход истории — войска под его командованием берут штурмом Иркутск, освобождают адмирала Колчака и захватывают золотой запас России. Многие из тех, кто должен был погибнуть в «Ледяном походе» не только остались живы, но и готовы продолжить яростную борьбу с фактически победившими большевиками. Однако Каппель внезапно выступает под лозунгом «Вся власть советам!» А причина всем этим событиям — эксперимент со временем, который провели наши ученые в 21 веке. В чем его цель — досрочно закончить гражданскую войну и предотвратить последующую разруху или построить новое государство на месте рухнувшей в небытие Российской империи?

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «КРОВАВЫЙ СНЕГ ФЕВРАЛЯ» Глава 1

Глава первая

7 февраля 1920 года

Иркутск

главнокомандующий Восточным фронтом

и Правитель Дальне-Восточной России

генерал от инфантерии Каппель

- Почему я остановился именно на кандидатуре Серебренникова, Александр Васильевич? Я успел переговорить со многими людьми, хорошо его знающими, отзывы о нем получил самые противоречивые, что сразу же привлекло мое внимание. Да и вы сами, насколько я знаю, имели с ним короткое знакомство в Омске, в свое время, ведь так?

- Он мне тогда показался каким-то серым, молчаливым, вечно сумрачным, несколько растерянным, что ли. Возглавляемое им министерство снабжения никак не могло удовлетворить растущие запросы армии…

- Не могу спорить тут с вами, однако… Ученый не политик, и яркой личностью быть не может по состоянию, иначе просто перестанет быть таковым. Потребности фронта действительно многократно выросли, тут вы тоже полностью правы. Вот только смена министра, когда механизм работы его ведомства был налажен в определенной степени, отнюдь не улучшило положение в деле снабжения населения и армии, а совсем наоборот, значительно ухудшило ситуацию с приходом нового руководителя, не знавшего толком все детали созданного Серебренниковым управления. Данное решение правительства Вологодского принесло для дела большую неразбериху, потом и хаос в этом первостепенно важном для нас моменте. И знаете, почему это все произошло, Александр Васильевич?

Задав вопрос, генерал Каппель пристально посмотрел на задумавшегося Верховного Правителя - тот молчал, сосредоточенно о чем-то размышляя. Они сидели в креслах, и сосредоточенно курили – дым уходил к высокому потолку кабинета, яркие солнечные лучи отражались бликами в наскоро отмытых оконных стеклах. Разговор был приватный, на нем настоял сам адмирал. Потому собеседники обходились «без чинов», как говорят в таких случаях. Им двоим было необходимо окончательно расставить все точки над «и» в сложившейся ситуации. Молчание затянулось, возникла неловкая пауза, и Владимир Оскарович, понимая, что делает бестактность, решил сам дать ответ на поставленную им самим проблему.

- Серебренников человек дела, что довольно редко встречается среди русской интеллигенции. Но зато если такие есть под рукою, то они незаменимы в самых трудных ситуациях. Иван Иннокентьевич поставил дело снабжения с нуля – ведь ничего до него не имелось. И главное – как ученый, он прекрасно знает производственную и ресурсную базу Сибири, и сделал ставку на использование именно ее. И не его вина, а беда, что здесь мало населения и заводов. Но старался использовать все, поставив во главу угла именно экономику и ее разумное использование, ввиду нашей скудности.

Каппель остановился, потер ладонью уставшие, красные от постоянного недосыпания глаза. Тяжело вздохнул – ноша ответственности за армию и страну оказалась неимоверно тяжкой – тут генерал искренне сочувствовал своему собеседнику, что волей судьбы принял на себя пост Верховного Правителя России. Но и щадить чувства последнего не мог – недаром на востоке говорят, что «правда есть горькое лекарство».

- Посмотрите на «старое» Временное Сибирское правительство образца полуторалетней давности, сравните с тем же КОМУЧем и с приснопамятной Директорией – минимум министров, скромный аппарат управления, да то же здание министерства снабжения в Омске особняком назвать трудно, язык не повернется. Но в том и заключалась эффективность данного ведомства! Да, одеть в шинели армию трудно, но чем хуже полушубки и тулупы? Да разномастно, режет глаз любого военного, но поверьте личному опыту – пусть мои солдаты обмундированы как ополченцы, но в сибирские морозы им в меховых бекешах будет намного лучше, чем в скверных английских пальто, что получили мы от наших «добрых» союзников!

Генерал Каппель сдержал рвущееся из него раздражение, потер пальцами виски – громкие, сказанные в сердцах слова отозвались приступом головной боли. И заговорил намного спокойнее, почти как всегда холодно и рассудительно, но смягчать тональность своих высказываний нарочито не стал, его слова хлестанули адмирала словно бичом.

- С вашим приходом количество министерского аппарата резко выросло – с точки зрения масштабов России это значимо, но все дело в том, что под контролем так и осталась прежняя Сибирь. Но зато эффективная организация сразу утонула в российской бюрократизации. Поставленные вами люди действовали так, как их учили, и как они умели, совершенно не понимая, что революция изменила практически все! Все!

Каппель остановился, судорожно вздохнул, словно ему не хватало воздуха. Посмотрел на спокойное, но побледневшее лицо Колчака, и заговорил снова медленно, голос звучал негромко и хрипло:

- У нас стала иная страна, неузнаваемая, и старые методы к ней неприменимы, Александр Васильевич. Вот в чем одна из весьма весомых причин краха белого движения. Судорожно цепляясь за старые отжившие порядки, которыми была недовольна большая масса населения, мы не предложили ничего иного взамен, наиболее лучшего и эффективного. Не дали людям новую идею для возрождения будущего величия страны, и хуже того! Засевшие в креслах, набранные по выслуге лет и старым связям, люди. Начальники, я хотел сказать. Им доверили население и армию, а они сделали все, невольно, разумеется, в силу собственного ума и ущербного опыта, чтобы запретить любые, пусть и очень полезные новшества. Но никак не попадающие под параграфы тех или иных прежних установлений, которые намертво вбиты в головы! Таким людям никак нельзя доверять будущее нашей несчастной страны, они живут исключительно в прошлом, не могут учиться на своих ошибках, ибо искренне считают, что все делают верно. А переучивать их, поверьте мне, поздно! Да и не смогут они…

Каппель дрожащими пальцами взял папиросу – Владимир Оскарович никак не ожидал от себя, что начнет курить так, жадно и взахлеб, но остановиться уже не мог. Курение помогало ему думать, а, главное, отвлекало от постоянного зуда в руках, да и черные мысли, приходящие время от времени в голову, отгоняло. Неимоверно трудно ощущать каждый день определенную двойственность собственной натуры, однако именно она и помогала находить ему нужное решение острых и чрезвычайно трудных проблем.

- Наша ставка на помощь союзников в поставках, извините за этот каламбур, целиком и полностью провалилась. Нынешней осенью моим войскам вместо обещанных американских «кольтов» прислали совершенно дрянные французские «сен-этьены», которые нам пришлось бросить в первых боях с наступавшими красными. Скинули с себя и пальто, в морозы в них холодно, и все оделись в разные полушубки – то есть невольно сделали то, что предлагал дальновидный Серебренников. Только за эту замшелость бездарных столоначальников впустую заплатили золотом, и что хуже – кровью и жизнью наших солдат! А мы сейчас уже не можем платить за победу большими потерями – нам просто негде взять новых солдат. К тому же нужно выиграть время, чтобы навести маломальский порядок у нас в тылу, унять партизан и бандитов, или хоть выдавить их в безлюдную тайгу подальше, провести крайне нужные реформы, наконец!

- Поэтому вы предлагаете заключить перемирие с красными, Владимир Оскарович? Вы думаете, большевики на это пойдут?

- Я много раз ставил себя на место красного командования в Москве – они вошли в Сибирь на волне партизанщины, и силы у них небольшие. Но даже от таких, наши войска, потеряв волю, поспешно отступали. А сейчас мы будем наступать, по крайней мере, я надеюсь на это. Нужно разбить их 30-ю стрелковую дивизию, и не отбросить на Красноярск, а именно уничтожить. Такая наша победа не может не встревожить большевиков! Она должна напугать их! К тому же их руководство, эти самые народные комиссары во главе с Лениным прекрасно понимают и знают, какую роль играют здесь интервенты - они бояться прямого с ними военного столкновения, особенно с японцами. Их игра с Политцентром в «буфер» и натолкнула меня на эту мысль. Откуда большевикам знать, что у нас, как говориться, «король голый»? Так что передышка им нужна не меньше, чем нам – необходимо осмотреться, закрепить захваченную территорию Сибири за собою. И главное…

Куйтун

командующий Нижнеудинской группой

генерал-лейтенант Сахаров

- Вашим солдатам, господин полковник, нужно продержаться еще четверть часа, и все…

Генерал Сахаров демонстративно посмотрел на циферблат часов, звонко щелкнув крышкой массивной «луковицы». Затем снова прижал к глазам бинокль, разглядывая поле сражения, где решался самый животрепещущий для любого военного вопрос – кто останется на нем победителем?!

Командующий 3-й чешской дивизии полковник Прхала незаметно поморщился – то ли от замечания русского генерала, то ли от снежной россыпи, что закружилась от сильного разрыва очередного прилетевшего от красных снаряда. Ожесточенные бои за станцию шли уже второй день, и чех еще вечером отдал бы приказ своим войскам на отход, будь на то его воля. Совсем не хотелось понапрасну лить кровь своих солдат на чужой земле, но он имел категорический приказ от командующего чехословацким корпусом генерала Сыровы удержать станцию еще на одни сутки. И тем позволить белым частям пойти в глубокий обход, охватив сразу с двух сторон фланги атакующей Куйтун красноармейской бригады Грязнова.

- Большевики действуют уже по привычке, брате-генерал, - усмехнулся Прхала, - считают, что если немного усилить нажим, то мы снова отойдем с занятых позиций, оставим им станцию и даже бросим несколько эшелонов с интендантурой. А дальше красные снова двинутся в обход, произведут очередное давление, затем последует новый бой и обычное в такой ситуации наше отступление. По-моему, сейчас начнется третья атака, самая сильная будет – противник ввел в действие все свои резервы…

С крыши станции в бинокль было хорошо видно, как, обтекая насыпь с двух сторон, проламываясь через кустарники и небольшой лесок, двинулись перебежками неожиданно густые цепи красных. Их поддерживала артиллерия – над позициями чехов вспухли редкие белые облачка шрапнели - стреляла от силы парочка орудий, и, судя по всему, советская батарея испытывала острую нужду в снарядах, что было вполне объяснимым. Преследование большевики вели безостановочно и напористо, а потому, как и отступавшие от них белые, бросали все, что затрудняло стремительное продвижение вперед – в первую очередь орудия, и, соответственно боеприпасы к ним.

«Вот теперь пора, можно и нам начинать!»

Сахаров скривил губы в злой ухмылке, и, прижав к уху трубку полевого телефона, связист в это время лихорадочно прокрутил на аппарате ручку, приказал громким голосом, чтобы на том конце провода расслышали сказанные под грохотом канонады слова:

- Дать сигнал на бронепоезда! Открыть беглый огонь!

Прошло только полминуты и над головами полетели снаряды, сзади послышался чудовищный грохот от залпов сразу восьми батарей – без малого три десятка орудий, вся артиллерия группы - полевые трехдюймовые пушки, четыре 48-ми линейные гаубицы и две шестидюймовые мортиры полностью накрыли взрывами атакующую красную пехоту.

Словно чудовищный силы смерч прошелся по вытянутому на несколько верст полю. В небо полетели вывороченные взрывами деревья, куски человеческих тел, поднялась густая завеса из снега и дыма. Орудия все грохотали и грохотали, развив максимально допустимую скорострельность, снарядов сейчас не жалели, подвезя из Иркутска целый эшелон боеприпасов. А потому позиции были заранее подготовлены, произвели пристрелку, определив квадраты и время переноса на них огня.

Одновременно с беглым артобстрелом затрещали десятки станковых и ручных пулеметов, совершенно неожиданно для красных. Доселе они либо молчали, либо посылали в наступавших бойцов скупые очереди, больше подзадоривавших и зливших противника, чем наносящих ему реальные потери. А вот это уже начался не бой, а самая настоящая бойня, похожая на безжалостную мясорубку войны с германцами. Тогда массированно примененная немцами артиллерия поднимала взрывами снарядов, сидящих в окопах русских пехотинцев целыми полками.

- Я такое только в Галиции видел, летом шестнадцатого, когда вы сами наступали на австрийцев, - пробормотал полковник Прхала, но русский генерал его услышал и громко произнес:

- Я тоже не видел за последние два года такого зрелища! Сейчас большевики понесут чудовищные потери – в чистом поле от шрапнели и гранат укрыться негде. Да еще наши пулеметы…

Послышался громкий паровозный гудок, затем донесся грохот и лязганье. За зданием показался бронепоезд, извергающий из трубы клубы черного дыма и идущий в стремительную атаку на всех парах. Стальная крепость на колесах представляла собою грозное зрелище – за первой контрольной платформой была прицеплена бронеплощадка с двумя пушками в башенно-подобных щитах, из бортов торчали в амбразурах хищные рыльца полудюжины пулеметов «Максима». Затем шел тендером вперед, на котором вылезла пнем с прорезями командирская башенка, бронированный паровоз. За ним гремел стальными листами десантный вагон с амбразурами для стрельбы из ручных пулеметов. В нем находилось до взвода вооруженных до зубов стрелков. В конце бронепоезда шла вторая бронеплощадка, практически полный близнец первой и замыкающая контрольная платформа, груженная разным железнодорожным инвентарем, необходимым для проведения срочного ремонта поврежденных взрывами путей.

В бою такое случалось довольно часто, даже свои снаряды могли случайно раскурочить уложенные на шпалы рельсы. Стесненный в маневренности и скорости на поврежденном перегоне, а то и полностью обездвиженный бронепоезд, уже могла с легкостью, практически в упор, прямой наводкой расстрелять полевая артиллерия, да те же самые русские трехдюймовки, что на фронте «косой смерти» именовали. Промаха в такую стоящую огромную мишень расчеты орудий практически не делали, и горящий исполин, внутри которого гремели взрывы, превращался в братскую могилу для всего экипажа, в искореженный стальной гроб гигантских размеров.

За первым бронепоездом с отрывом прошел и второй, также измазанный белой краской и известью для маскировки, а еще через несколько минут выдвинулся третий – ему на выходе из станции должны перевести стрелки на другой путь. Грохоча огнем и пламенем, громыхая на рельсах, бронепоезда вломились в бегущих толпами, группами и одиночками красных, как разъяренные кабаны в камыши, безжалостно расстреливая запаниковавших бойцов практически в упор. И пошли дальше, не останавливаясь – чехи от самого Нижнеудинска старались не портить железнодорожные пути, полностью освободив их от своих эшелонов. Потому приходилось отчаянно пропихивать набитые русским имуществом составы за Куйтун. Но иногда интервенты просто освобождали поезда от всякого добра, щедро раздавая его крестьянам, а пустые вагоны сбрасывали с насыпи.

Приказ русского главкома был выполнен, хотя чехи чуть ли не плакали навзрыд от жадности, глядя на груды отобранного у них имущества, как-то подзабыв, что сами долгое время занимались вульгарным грабежом богатых сибирских городов и сел. Ведь все эти тысячи вагонов нажиты отнюдь не непосильным трудом, и теперь их содержимое просто возвращалось законным хозяевам, в лице которых выступали сибиряки и каппелевцы.

Но не столько это являлось главным – не менее значимым оказалось стремление полностью освободить железнодорожные пути до Тулуна и далее на запад. Теперь бронепоезда и несколько эшелонов с пехотой могли стремительно продвинуться до самого Нижнеудинска – перегон был пустым. Судьба сразу двух бригад 30-й дивизии красных являлась предрешенной. Дорога назад им полностью отрезана, с открытых флангов при поддержке артиллерии и пулеметов должны яростно атаковать сибиряки, причем уже деморализованного противника, растянувшего живой ниткой свои подразделения, истратившего последние боеприпасы – таких либо сразу добивают, или берут в плен, ведь об упорном сопротивлении речи быть не может…

- Дружно поднялись в атаку ваши солдаты, господин полковник. Смело идут, пулям не кланяются, - одобрительно произнес русский генерал, глядя, как серая линия шинелей продвинулась вперед, в клубящуюся впереди пелену разрывов – три чешских и румынский батальоны решительно шагнули в свою последнюю атаку на сибирской земле. Им нужно было выполнить поставленную задачу, хотя солдатам сильно не хотелось рисковать в этом бою. Но вид ужасного зрелища, для противника, конечно, но отнюдь не для «братушек», воодушевил союзников, которые доселе только отступали, оставляя богатые трофеи преследователям.

Теперь интервенты горели жаждой отплаты, скорой и беспощадной, за все пережитые ими страхи, за отобранное добро, на которое они рассчитывали проживать дома, припеваючи, за трескучие сибирские морозы, что обжигали лица и руки, леденя кровь в жилах. Чехи, словаки и румыны шли вперед густо и зло, практически не неся потерь, хотя полковник Прхала, замечая в бинокль падавшие иногда на снег далекие фигурки солдат в длинных шинелях, каждый раз болезненно морщился…

Западнее станции Куйтун

командир 30-й стрелковой дивизии 5-й армии

начдив Лапин

- Цука! Зато я теперь снаю, кута телись мужики и лыжи!

Молодой начдив сидел на окровавленном снегу, привалившись спиною к перевернутым саням, прикусив губу и вытянув простреленную навылет ногу. Намотанный поверх штанины бинт из холстины набух багровым пятном, но на полученную рану Лапин уже не обращал внимания – теперь он клял себя последними словами за легкомысленную беспечность, что не внял недавнему предупреждению старого ротного командира. Не обратил своего внимания, на, казалось бы, пустую мелочь, совершенно позабыв в силу юношеских лет на то, что у более умудренных жизненным опытом сразу вызывает чувство тревоги и ожидания каких-нибудь близких пакостей.

Три стрелковых полка бригады Грязнова, штаб дивизии, два эскадрона приданного кавалерийского дивизиона, саперная рота, артиллерийская батарея с большим обозом, политотделом, чекистами и комендантской командой – все, что было у него сейчас под командованием, попало в грандиозную ловушку, коварно устроенную белыми и чехами под Куйтуном. И рассмотреть которую молодой начдив просто не смог, не почуял затаившуюся опасность.

- Сря я так стелал… Сарфался… Теперь тифизия погипнет!

Долгое победное преследование поспешно отступающего врага, слабое сопротивление все время отходящих на восток интервентов, их горящие чадным пламенем бронепоезда, разбитые снарядами – все это неизбежно сыграло злую шутку. Красноармейцы потеряли уже всякую осторожность - ведь еще были на длительном пути богатейшие трофеи. И большое число взятых пленных, тысячи тел больных тифом, мертвых и еще пока живых врагов, ползущих по залам вымороженных насквозь станций. Все вместе взятое не могло не привести бойцов, командиров и его самого к беспечности, шапкозакидательскому настроению и откровенному презрению противника.

За это сегодня жестоко поплатились, попав под удар ужасающей силы. Такого боя в жизни Лапина еще не случалось, когда под ногами содрогалась мерзлая земля от десятков одновременных взрывов, когда свинцовый беспощадный шквал пулеметного огня в упор буквально скашивал стрелковые роты подобно смертоносной косе. Закаленные в боях фронтовики кричали в нескрываемом ужасе - такое было бы объяснимо по кровопролитным боям у Нарочи или под Ригой с германцами, засыпавшими снарядами наступавшую русскую пехоту. Но только не здесь, не сейчас, в далекой Сибири!

Отчаянные вопли бойцов заглушали взрывы, а красноармейцы целыми шеренгами падали навзничь на искромсанную землю и грязный снег мертвыми, контуженными и ранеными. Доселе его непобедимые бойцы побежали испуганными насмерть зайцами. Потом произошло худшее – многие, особенно мобилизованные в их ряды пленные, недавние колчаковцы, стали массами сдаваться в плен, втыкая гранеными штыками в снег винтовки. Бывалые красноармейцы, комиссары и коммунисты принялись в ответ стрелять в трусов и предателей, но слишком мало осталось преданных революции и советской власти бойцов – их быстро перебили мятежники при помощи вынырнувших из-за леса, шустро продвигавшихся на лыжах каппелевских егерей. Последних оказалось неожиданно много, многие с пулеметами и авторужьями, решительно настроенные, идущие по снежному насту со сноровкой бывалых таежников. Сопротивление красных быстро сломили шквальным огнем. Теперь пошло безжалостное истребление последних, отчаянно сражавшихся в совершенно безнадежной ситуации надежных товарищей.

- Цука! Теперь фсе кончено…

Лапин посмотрел на рухнувшего рядом с ним комбрига Грязнова, убитого пулей – вокруг головы снег щедро пропитался дымящейся кровью. Везде лежали десятки штабных командиров и бойцов, чекисты и политотдельцы – все мертвые, отдавшие свои молодые жизни за революцию. Бригада исчезла – 262-й полк начисто сметен артиллерией и пулеметами, идущий следом за ним 264-й полк, бойцы которого были потрясены кровавой бойней, учиненной прямо на глазах, атакованный с фронта чехами, а с тыла егерями, сдался почти целиком. Здесь, у невысокой железнодорожной насыпи, под огнем прорвавшихся в тыл вражеских бронепоездов погибла большая часть левофлангового 263-го полка и все дивизионные части с обозом и артиллерией.

Сделать ничего было нельзя – с насыпи стреляли стальные крепости на колесах, укутанные черным дымом, от леса захлебывались очередями пулеметы. Минуту назад поднялись в решительную атаку егеря. Их фигуры в белых балахонах с трудом различались на изрытой снарядами бывшей пашне, покрытой сейчас истерзанным взрывами снежным покрывалом.

Организованное сопротивление прекратилось, лишь изредка звучали одиночные выстрелы. Но полк не погиб целиком, как можно было подумать, глядя на засыпанное серыми и черными комками тел, прежде бывшее белым поле. Со многими рядом торчали прикладами вверх трехлинейные винтовки – морально сломленные бойцы уже сдавались, таких было намного больше убитых, просто трусы сейчас боялись встать на ноги, чтобы не попасть под случайную пулю, что пронзительно свистели над головами.

Вырваться из предательской западни смогла лишь кавалерия. Остатки своего дивизиона повел на прорыв командир молодой поляк Константин Рокоссовский – выбраться из окружения удалось немногим, может десятка два или три всадников. Начдив Лапин искренне надеялся, что кто-то из бойцов все-таки сможет опередить наступающих белых и сообщить командованию 269-го полка, что подходил к Тулуну, о случившейся здесь трагедии.

- Цфолочи! Претатели рефолюции!

Начдив крепко сжимал в ладони наган, из которого стрелял по сдававшимся в плен бойцам. Пальба совершенно прекратилась, совсем рядом стали подниматься люди, вытягивая к небу свои руки, сдаваясь в плен подступавшим все ближе к ним егерям. Лапин прицелился в ближайшего предателя, и палец был готов потянуть тугой спусковой крючок, но его рука тут же опустилась от пришедшей в голову страшной мысли. Молодой латыш лихорадочно прокрутил барабан нагана. Так и есть, осталось всего два патрона.

Да, он сможет застрелить еще одного труса и предателя, но что с ним самим будет, если второй патрон даст осечку?! Белые ославят его честное имя, скажут всем, что задешево взяли в плен командира красной дивизии! Нет, такой вечный позор его имени не нужен, и он сейчас умрет за советскую власть, также достойно, как сделали ранее погибшие товарищи.

- Та зтрацтфует мирофая рефолюция!

Прохрипев заветные слова перед смертью, молодой, совсем даже юный парень с двумя красными ромбами начдива на обшлагах потрепанной шинели, прижал ствол нагана к груди и решительно потянул спусковой крючок…

Южнее станции Куйтун

командир 3-й Иркутской стрелковой бригады

генерал-майор Ракитин

- Крепко зарвались большевики! Вот и получили по морде!

Опытный боевой офицер, прошедший войну с германцами командиром батальона в «пустых», в один просвет, капитанских погонах, Василий Александрович накрепко усвоил на гражданской войне одну избитую истину. Если дорога дается легко и нигде не стреляют, значит, ты ведешь своих солдат прямиком в засаду. Ракитин уже не вспоминал тяжелые месяцы Ледяного похода, да и зачем ворошить недавнее тяжелое прошлое. Ведь вчера он снова стал командиром родной Иркутской стрелковой бригады, с которой прошел полтора года в сплошных походах, от Верхнеудинска до Урала и обратно, да еще получив накануне приказом главнокомандующего Восточным фронтом за боевое отличие в зиминском бою вожделенный чин генерал-майора.

Молниеносный разгром 88-й бригады Грязнова в сражении у станции Куйтун был дополнен не менее успешным илийским боем с передовым полком обходящей с юга 89-й бригады «товарища» Захарова. Попав в умело организованную засаду, 265-й полк красных был фактически уничтожен, рассеявшись по окрестной тайге своей меньшей частью, обреченных на замерзание в местных буреломах «надежных бойцов» и коммунистов. Большинство красноармейцев, еще вчерашних колчаковцев, взятых в плен под Красноярском, уже привычно «перекинулось» на сторону победителя. Сегодня последовал бой с другим советским полком – этот сражался вначале достаточно упорно, но бежавшие от Куйтуна «грязновцы» внесли в ряды красных смуту, что вскоре переросла в панику. Два часа назад удалось окружить засевших в деревеньке коммунистов, пленив большинство, частью перебив сопротивляющихся приверженцев социалистического учения бородатого пророка, которое заключалось в двух словах – «экспроприируй экспроприаторов».

- Какого полка будете, «товарищ» субалтерн?

Ракитин весело посмотрел на понурого, с вселенской грустью в глазах пленного «краскома» с одним «кубарем» взводного командира на потрепанной и прожженной у бивачных походных костров серой шинели, подведенного к нему стрелками – требовалось уточнить информацию.

- 266-го советского стрелкового комиссара Малышева полка, ваше превосходительство, - незамедлительно ответил тот, встав по стойке «смирно», и показав неплохую строевую выправку, что с головою выдало в нем кадрового, нет, не офицера, таковых сразу же видно, скорее старшего унтер-офицера еще той дореволюционной императорской армии, может и фельдфебеля.

- И где сейчас находится ваш комиссар Малышев?

- Так он еще на Урале был нашими солдатами убит в бою, вот потому полку в память дали его имя, ваше превосходительство!

Василий Александрович усмехнулся – вырвавшееся всего лишь одно слово сразу сказало ему о многом. И генерал немедленно уточнил, стараясь подтвердить свою справедливую догадку:

- В какой дивизии у нас служили?

- В 13-й Казанской полковника Перхурова, ваше превосходительство! 50-го Арского полка подпрапорщик Тимофей Иванов, попал в плен к большевикам под Новониколаевском, - браво ответил тот по старорежимному как сказали бы в нынешнее смутное время, «поедая» глазами генерала.

- Понятно, - хмыкнул Ракитин, - а сам то откуда?

- Из Симбирска, воевал под Казанью под начальством генерала Каппеля! В плену оказался без сознания, сильно головой ударился – бросили в санях обозные нехристи прямо в погонах, вот большевики и пожалели, взяли с собою, - подпрапорщик оживал прямо на глазах - старый вояка уже сообразил, что раз так спрашивают, расстрел за предательство не устроят. Ракитин все тоже понял, и в красивую сказку об обстоятельствах пленения, не поверил ни на грош – и сам бы половчее что-нибудь придумал. Просто вот таких старых матерых служак, в многолетних боях все зубы потерявших, но в офицерские чины так и не вышедших, большевики сразу же в строй своих частей ставили. Чего их проверять – из трудового народа все, как на подбор, и если не за совесть теперь воевать будут против бывших «своих», то за страх.

- Твои в ударной бригаде имени генерала Каппеля, приказано «волжан» именно туда отправлять. Ты один такой здесь или есть еще?

- Десятка три наших наберется, ваше превосходительство!

- Хорошо, так что снова будешь у своих. Они в Иркутске на отдыхе, товарищ подпрапорщик, - деловито произнес Ракитин, с ухмылкой наблюдая, как удивленно округляются от сказанных слов глаза «волжанина» - еще бы, из уст белого генерала услышать без всякой издевки привычное для большевиков обращение, только без фамилии, а по воинскому чину.

- Чего дивишься? Мы теперь все боевые товарищи одной армии, приказ свой главнокомандующий генерал от инфантерии Каппель недавно отдал по нашей армии! Теперь все понял, товарищ подпрапорщик?!

Вообще-то в русской армии при обращении начальства к подчиненному приставка «под» всегда убиралась – так подпоручики становились поручиками, а некоторые на секунду получали значимое для них слово «полковник». Кроме нынешнего подпрапорщика – «произвести» его даже при простом разговоре в первый офицерский чин генерал Ракитин не имел права. Не положено такое обращение даже для него, командира бригады.

- Так точно, ваше превос… Виноват, товарищ… генерал!

Предпоследнее слово далось Иванову с немалым трудом – нелегко отрешится от вбитых в подсознание за долгие годы службы уставных слов. Но справился с волнением, хоть далось это ему не просто.

- Где еще один полк 89-й бригады – мы только батальон из него проследили, что вчера утром на Батому ушел, вместе с кавалерией, - деревня была намного восточнее к югу от Куйтуна. И присутствие там всего лишь одного батальона оторвавшихся далеко вперед авангарда красных уже не слишком тревожило генерала. Куда им деваться – население враждебно, даже если доброхоты найдутся, то помогать все равно не станут даже за деньги – кто на сторону обреченных переходит в столь отчаянном положении?!

К тому же с севера нависают чехи, впереди казачьи станицы, там самоохрана вооруженная имеется, а с запада выдвигается Иркутский казачий полк полковника Бычкова. Обложат с трех сторон, как медведя в берлоге, и, если не сдадутся сами, уничтожат или рассеют, а там и переловят поодиночке тех счастливцев, что решат укрыться в бескрайней и безлюдной тайге.

- Так два батальона 267-го полка в Тулуне остались на отдыхе, а один батальон в наш… в 266-й полк передали, а тот свой в авангард с кавдивизионом выдвинул, товарищ генерал! Да, к Тулуну как нам говорили, передовой полк 90-й бригады должен был туда выйти – она растянулась на походе – еще один полк в Нижнеудинске сейчас, а в Тайшете третий.

Генерал нахмурился – с одной стороны отсутствие целых двух батальонов красных помогло ему победить бригаду Захарова с меньшими усилиями, а с другой брать Тулун станет намного более трудной задачей, ибо вместо трех батальонов пехоты у врага там пять.

Но что делать, ведь всего не предусмотришь, недаром у французов поговорка есть как раз по такому случаю – на войне, как на войне!

Иркутск

главнокомандующий Восточным фронтом

и Правитель Дальне-Восточной России

генерал от инфантерии Каппель

- Большевикам сейчас нужен хлеб! Я собственными глазами видел, как продразверстка разорила крестьянские хозяйства в Поволжье – там уже в прошлом году повсеместно голодали, а в нынешнем году совсем плохо станет. Так что думаю, комиссары снова ухватятся за идею «буфера», уже не по реке Оке, а по Енисею, но для нас лучше по проходам в Щегловской тайге. И пленными обменяемся, как должны предложить большевикам вошедшие в состав правительства бывшие политцентровцы. С моего согласия, конечно, для «полного укрепления доверия между демократиями». Тем самым будут достигнуты две цели, которые помогут нам продолжать войну в будущем…

Каппель скривил губы, припомнив, с каким ужасом на него глядели те самые представители эсеровско-меньшевистской «демократической оппозиции», которых в Иркутске большевики нагло вышвырнули из власти, упразднив заодно и пресловутый «Политцентр». Теперь если у них и есть хоть какая-то надежда «порулить» осколком прежней России, то только при сотрудничестве с белой армией, что ныне вроде уже и не «белая» вовсе, а вполне себе «народная» и даже прежняя «сибирская», с бело-зеленой символикой.

- Во-первых; введенная большевиками продразверстка привлечет симпатии сибирского крестьянства к нам. Заодно оно получит хорошую такую прививку от большевизма, которым местным селянам обязательно нужно переболеть. Во-вторых; вернувшиеся к нам из плена офицеры и солдаты усилят армию, а мы избавимся от нескольких тысяч большевиков, да тех же самых мятежных черемховских шахтеров и прочей голытьбы. И в дальнейшем будем высылать всех «сочувствующих» большевизму за Енисей. Нам такого добра здесь и даром не надо! Прежняя политика себя полностью исчерпала – порки лишь озлобили население, а унять бесчинствующих карателей мы толком не сумели. Я по Кустанаю это понял, сумел тогда договориться с тамошними повстанцами, заставил их покориться. Не стал истреблять, хотя и мог - не все что можно, нужно обязательно делать. Победить большевизм красный можно большевизмом «белым» – но вот останемся ли мы после этого людьми, прибегнув к тотальным репрессиям и террору? Может нам следует лучше поискать совсем иные методы, раз привычные давно не срабатывают, поразмышлять немного над сложившейся ситуацией?

Каппель замолчал, закурил – Колчак безмолвствовал, лицо было бледным – Верховный Правитель слишком хорошо знал, что творили каратели в тылу, особенно интервенты, те же чехи, а проклинали не их, а его – за убитых и перепоротых родных, за дотла сожженные дома и целые деревни. Но даже он ничего не смог сделать, чтобы остановить бесчинства собственных «служивых» и союзников, которые ему вообще не подчинялись, имея командование в лице французского генерала Жанена.

- Да и с военной стороны дела, нам нужно время, чтобы подготовиться совсем к иной, будущей войне. Чехи передадут оружие, в котором нужда, но наиболее всего в ручных пулеметах. Малочисленность наших частей можем восполнить только мощью стрелкового огня. А потому воевать по старине, залить врага собственной кровью, как мыслили наши военные бюрократы – путь к неизбежной катастрофе. Вы посмотрите на генералов, коим вручили судьбу армии – Будберг, Ханжин, Розанов, Артемьев, Дитерихс, Лохвицкий и прочие, что прежде командовали корпусами и округами – стоило ситуации кардинально измениться в худшую сторону, они разом растерялись, потеряли управление и, а это не самое худшее, «заболели». А как они сопротивлялись назначению более энергичных и талантливых офицеров – упирали на принцип старшинства?! Сколачивали полные дивизии, назначали начальников в полном соответствии с параграфами и связями, и что мы получили в результате? Я могу назвать десяток таких «сырых» частей, с полностью некомпетентным, но «выслужившимися» начальниками, что разбежались или перешли на сторону красных в первом же бою! Они не поняли главного в гражданской войне – войска идут за тем, кому полностью верят! А им самим веры у наших солдат и офицеров больше нет, и уже никогда не будет!

Лицо адмирала давно покрылось красными пятнами, на скулах под кожей ходили желваки, а лоб покрылся каплями пота. Каппель понимал его состояние, но то, что он говорил, обязан был откровенно сказать Верховному Правителю, чтобы в будущем не осталось недоговоренного или обмолвок.

- Я слышал фразу – генералы всегда готовятся к прошлой войне. Войну с японцами я застал краешком, молодой подпоручик. Но вот что удивительно – те сражения показали, что при могуществе артиллерии и пулеметов, атаки на укрепленные полевые позиции не только бесплодны, но ведут к большим потерям. Можно было бы сделать выводы – но на войну пехотные полки вышли с одной командой в 8 пулеметов. Кавалерия вообще была лишена этого оружия в полках. Запаса снарядов наши руководители не сделали, как патронов и винтовок. Гаубиц, пригодных для разрушения окопов, самая малость, и то не в дивизиях. То есть – наше военное министерство должных заключений не вывело, и на нем всецело лежит вина за произошедшее поражение и революционную катастрофу. Реформы генерала Сухомлинова вылились лишь в новом обмундировании, которое словно отбросило армию на сто лет в прошлое, в эпоху войны с Наполеоном? Зачем? Неужели нельзя было потратить деньги на более насущные дела? И думая, не только армия, но и флотское начальство должных выводов из прошедшей войны, что закончилась сдачей японцам Порт-Артура и приснопамятной Цусимой, не осуществило…

- Строили совершенно фантасмагорические корабли, которым трудно было найти боевого применения. Мы тогда в Моргенштабе настаивали на коренных изменениях, но к нам так и не прислушались!

- Ответ на все наши вопросы, Александр Васильевич – самодержавие, где власть находится в руках одного, уязвимо. Если гений – то одно, но чаще серые посредственности, находящиеся под влиянием своего окружения. Эта система не способна не то, что на радикальные преобразования, но даже на серьезные реформы – достаточно вспомнить об участи покойного Петра Аркадьевича Столыпина. А так бесконечно не может продолжаться – две войны, одна серьезнее другой, а между ними революция, из которой тоже не были извлечены нужные уроки, привели в конечном итоге к насильственной ломке, которую сейчас видим. Мы пытались выиграть гражданскую войну теми методами, которые унаследовали от прежнего времени и потерпели закономерное крушение. Недаром говорят, что именно у нашего народа дурная привычка наступать на грабли дважды. Теперь есть третья попытка…

- Не знаю… Мне казалось, что здесь все уже закончено…

- Знаете, а ведь у генерала Деникина тоже самое происходит, я в этом уверен. Главком ВСЮР сторонник прежнего, а потому итог будет похожий. Я сам помню, как генералы чуть ли не плевали в мою сторону! А как иначе – служил у «розового» КОМУЧа! Они злобствовали на ижевцев и воткинцев, недовольно взирали на тех же атаманов Анненкова и Семенова. Да, многие толковые генералы, что выдвинулись на этой войне, молоды, но данный недостаток проходит быстро. Многие смогли сами создать, причем без поддержки, весьма боеспособные части, и хорошо воюют. Посему возникают поневоле закономерные вопросы – зачем пресекать инициативу, которая идет снизу сама? Ведь воюет весь наш народ, а не армия, которая, кстати, плоть от плоти того же самого русского народа? Неужели нам нельзя поучиться у тех же самых большевиков?! Можно и нужно – вот тогда, нет, мы еще не победим их, но уже не проиграем, удержимся на русской земле.

- Я понял вас, Владимир Оскарович, и благодарю, что вы говорили откровенно, как я и просил. Не скрою, было очень неприятно – но и горькое лекарство нужно пить. Что вы предлагаете? Как я понимаю, вы намерены очистить армию от прежних генералов, тех, кто уже никогда не сможет научиться воевать с большевиками, используя вновь полученный опыт?

- Да, вы меня правильно поняли, Александр Васильевич! Только не совсем так – нам каждый человек дорог. Война с большевизмом будет долгой, это война идей. И пока наш народ не переболеет этой заразой, мы не победим чисто военными методами. Я надеюсь на правительство – там будут собраны люди дела, причем разных взглядов – от автономистов и кадет, до меньшевика. Тот же Серебренников смог договориться с эсерами в Уфе, создали ведь Директорию. Хотя… То еще получилось правительство, лучше было обойтись без такового! Сейчас нужно сделать так, чтобы в народе увидели настоящих врагов не в нас, а большевиках. И если в правительстве смогут выработать концепцию новой России, хотя бы в Сибири, пусть даже в виде ДВР, а они смогут, в этом я уверен, то затяжка войны пойдет на вред лишь большевикам, а мы получим столь нужную нам долгожданную передышку.

- Вы правы, Владимир Оскарович – хотим мы, или не хотим, но правительство должно выражать народные чаяния. Прежнее Сибирское правительство сумело организовать работу и получить определенное доверие. Но стоило его заменить политизированной Директорией, как ситуация кардинально начала меняться. Что касается генералов, фамилии которых вы привели, то их следует уволить незамедлительно – пользы они уже не принесут…

- Вы правы, Александр Васильевич. Правда, есть один фактор. Да, многие из старого генералитета не способны учиться, особенно войне на войне, но в большинстве своем они честные, порядочные люди и патриоты. Помните, как у небезызвестного Козьмы Пруткова – каждый человек токмо тогда пользу приносит, когда находится на своем месте. Это война народа, а потому население надо к ней готовить. Вот тут их честность, огромный жизненный и служебный опыт будут крайне востребованы. Во всех гимназиях необходимо ввести курс военной подготовки прапорщиков запаса. Обязательный для всех один день в неделю, даже если увеличим срок обучения на один класс, с седьмого до восьмого. В высших учебных заведениях, вместе с учебными кафедрами создать и военные – хотя бы на уровне подготовки подпоручиков запаса, занятия обязательные для всех также один день в неделю, с учетом будущей статской службы или работы. Проводить для них сборы с экзаменом на офицерский чин, а без получения последнего диплом не выдавать, на государственную службу таковых никогда не брать. Уже сейчас нужно готовиться к будущей войне, наступило время массовых армий, одними кадровыми офицерами нам не обойтись.

- Вы полностью правы, Владимир Оскарович. Надеюсь, что правительство примет меры, а созванное Народное Собрание их одобрит законодательно. Нужно только проработать проекты детально. Что касается генералов…

- Генералы востребованы в кадетских корпусах, гимназиях и университетах – пусть говорят о службе, прививают воинский дух штатским. Но готовить воевать по-настоящему кадетов и юнкеров уже будут проверенные боями преподаватели, из числа тех, кто усвоил и творчески развил полученный опыт. И еще - во всех начальных школах нужно ввести обязательные уроки военной подготовки – в селах найдется немало опытных унтеров и даже офицеров, пусть получивших увечья на фронте. Так что несколько десятков генералов, пару сотен офицеров можно будет устроить служить дальше – разбрасываться кадрами при их жуткой нехватке нам не стоит.

- Данные мероприятия потребуют значительных средств…

- Не больше, чем мы сейчас теряем от неустроенности. Интендантов в прежнем виде необходимо разогнать – наши войска босы и голы, а красным оставили чудовищные трофеи на складах по всей линии Трансиба, от Омска до Нижнеудинска. Хватило бы всю армию заново обмундировать и снарядить, а в моих частях на Ишиме самого необходимого не хватало. Вредительство или саботаж чистейшей воды, помноженные на халатность, некомпетентность и тотальное воровство! Думаю, у нас легко найдутся честные генералы и офицеры, что выведут это вороватое племя на «чистую воду» – как тут не вспомнить завет великого Суворова о необходимости вешать интендантов через три года. Вот здесь их помощь просто неоценима. Хорошо зачистить контрразведку, там творятся бесчинства. Я уже приказал собрать всех прежних полицейских и уцелевших жандармов – они умели работать с революционной публикой – тем офицерам, что будут привлекаться на службу по линии министерства внутренних дел, обязательно нужно у них научиться делу настоящим образом. У красных бывшие генералы во всех штабах есть, но командуют войсками только «свои», военспецы лишь дают советы. Почему же не использовать этот позитивный опыт у врага?!

Каппель развел руками, он сильно устал, вымотался, на лбу появились капельки пота. И ничего тут не сделаешь - нервное напряжение росло с каждым днем, генерал не мог даже встретиться с детьми – служба вытягивала из него все соки. Этот разговор с адмиралом Колчаком измотал генерала совершенно, он его закончил так, словно рубанул по кону, где вместо ставки стояла собственная жизнь, острой сталью клинка.

- Я не знаю, что будет со всеми нами завтра, но искренне верю в то, что мы сможем удержаться в России, пусть даже на одних окраинах. Иначе все… Пройдут года большевицкой власти и люди станут совершенно другими, потеряв прошлое. Я знаю, что так может быть, и страшусь больше всего! И если мы сможем совершить это, то наши жизни, Александр Васильевич, станут не слишком большой платой за столь великое дело…

Разъезд Утай, близь Тулуна

командир Байкальского стрелкового полка

подполковник Мейбом

- Удивительная штука жизнь, все интереснее и интереснее становиться жить, просто спасу нет! Действительно – все проходит и это пройдет!

Молодой подполковник разглядывал через вагонное окно проплывающие мимо зеленые кроны сосен. С немыслимыми удобствами прежде ехали чехи – обычную теплушку чуть ли не спальный желтый «люкс» переделали. Окна вставили, удобные лежанки установили из добротных струганных досок, даже нужник в углу приспособили за дощатой перегородкой, выведя сливную трубу вниз, под насыпь. Правда, сейчас во всех теплушках, кроме этой, было не продохнуть – не сорок человек, как по штату положено, набилось солдат в полтора-два раза больше. Стрелки люди бывалые, к тяготам службы привычные и по жизни практичные. Лучше до Нижнеудинска в битком набитом вагоне, но в тепле относительно быстро доехать, чем несколько дней хорошо идти на крепком морозе, отмеривая собственными натруженными ногами слишком протяженные сибирские версты.

Удивлялся Федор Федорович не самой поездке, хотя эшелон шел очень медленно, верст десять-двенадцать в час едва выходило, слишком разболтались железнодорожные пути за гражданскую войну, давно оставленные без должного обихода. Поразило недавнее «сражение» за Тулун, куда его солдаты прошли проселками, выходя 30-й дивизии глубоко в тыл, а на восток по тракту текла колонна красных, идущая на Куйтун. Странно, но неширокая полоса тайги в двадцать верст оставила в тайне передвижение обходящей белой колонны, не сообщили о них красным и местные крестьяне, ведь должны же быть среди них сочувствующие большевикам. А может все дело в том, что добрую треть отряда составляли те же самые здешние мужики, что добровольно «мобилизовались» на защиту своей «народной советской власти». Это означало только одно – теперь гражданская война пошла всерьез, большевики прочувствовали на своей шкуре все прелести от тотального разложения вражеских войск агитаторами…

«Сражение» за Тулун оказалось совсем иным, чем планировал Мейбом. У него было два батальона стрелков, усиленных егерями и казачьей сотней – всего две тысячи солдат, казаков и офицеров. Красных на станции и в селе оказалось вдвое больше – вместо одного почти два полка, относительно полнокровных, общей численностью в четыре с половиной тысячи человек. Вот только это были совсем не те красные, с которыми ему приходилось сражаться. За два дня постоя советские войска начали стремительно разлагаться под воздействием беспрерывного общения с местными жителями, что встретили их в своих домах с нескрываемой неприязнью.

Красноармейцы смогли сравнить две «советские власти» - одну большевицкую, а другую насквозь местную, народную. Крепко задумались бойцы 30-й дивизии – причем не только бывшие колчаковцы, составлявшие относительное большинство, но и мобилизованные коммунистами рязанские, саратовские и нижегородские мужики, хорошо знавшие о «продразверстке» в родных деревнях. И о голоде, что люто сковал большевистскую территорию, охваченную постоянно вспыхивающими крестьянскими восстаниями, которые гасили свинцовым дождем отборные части из коммунистов, чекистов и продотрядовцев. Здесь до сих пор о недоедании и слыхом не слыхивали, и новая власть, «истинно народных Советов» добро раздавала, а не последний мешок зерна отбирала. Так что было, что сравнить, да и мужики, специально остававшиеся в селах, агитировали прекратить гражданскую войну, перебить подчистую жидов и комиссаров, что нагло обманывают и тиранят, да установить свою власть, народную, со справедливым правителем. Миф о таком вот «добром царе-батюшке» надежно вбит в подсознание любого русского мужика за столетия крепостного права, и мудрого правителя всегда ждали с нетерпением. А тут и гадать нечего – многие собственными глазами ЧУДО в селе видели, и всем сибирякам вскоре враз легче жить стало. Воевать за новую жизнь теперь надо люто, изо всех сил, не жалея себя, ибо ТОТ обманывать народ не станет, не для того ему Воскрешение даровано свыше.

До атаки, назначенной Мейбомом, оставалось меньше четверти часа – его солдаты уже вышли на исходные позиции, когда в селе началась самая настоящая кутерьма. Прискакало с десятка два красных кавалеристов на запаленных лошадях, которые наскоро поведали о чудовищном избиении красных под Куйтуном. Бойцы моментально всполошились, забегали между домами в панике, а местные мужики их активно подбадривали – каково рожна вам еще нужно, восставайте быстрее, ЗНАК ведь свыше дан!

Затем появились бронепоезда, и стрелки с егерями дружно пошли в атаку на селение, где закипел самый настоящий бой. Разагитированные красноармейцы и местные жители, доставшие из тайных «захоронок» ружья и винтовки, устроили настоящую бойню большевикам и их «сочувствующим», истребляя всех с необычайным воодушевлением. Так что пара очередей из пулемета, один легко раненный в руку солдат, причем дробью – от своих мужиков случайно досталось, вот и все потери, что понесли байкальцы в «бою» за Тулун, взяв более четырех тысяч добровольно перешедших на их сторону пленных. В тайгу прорвалось около сотни уцелевших в резне большевиков – их яростно преследовали местные крестьяне, распаленные учиненной бойней и вкусившие, как говориться «запах крови». Сибирские стрелки уже не вмешивались, лишь одни егеря, снова вставшие на лыжи, резво бросились вдогонку. Казаки тоже поучаствовали в общем «веселье» - изрубили тех большевиков, кого настигли на нешироком поле, кто не успел прошмыгнуть под спасительные лапы густых таежных елей.

Впервые в жизни подполковник видел, как на красных может действовать агитация, от которой его 13-я Сибирская дивизия в первом же бою потеряла одиннадцать тысяч сдавшимися большевикам из шестнадцати тысяч человек – тогда, знойным летом девятнадцатого года двое из трех стрелков перешли на сторону красных добровольно. Здесь пропорция «распропагандированных» оказалась еще большей – значит, имеется за приказами и горячим воззванием главнокомандующего правда, раз народ поверил вождю. Хотя самого Федора Федоровича поначалу ошарашили слова генерала Каппеля. Но сейчас подполковник Мейбом воспринимал их уже вполне искренне, всем сердцем, осознав разумом и душою - правда не в силе, а сила в правде.

Паровоз дал длинный гудок и эшелон стал медленно останавливаться. Офицер посмотрел в окно – слева был знакомый домик разъезда, который он запомнил на всю жизнь. Мимо него длинной вереницей проходили две недели тому назад солдаты, глядя в мертвое лицо любимого генерала, лежащего на санях. А теперь там высился высокий крест с поперечинами – местные мужики поставили на самом видном месте, и когда они только успели...

Застыл на путях бронепоезд, команда которого покинула вооруженные пушками площадки, и, обнажив головы, дружно крестилась. Эшелон остановился, стрелки и егеря густо посыпались из вагонов – молчаливые, с блестящими глазами, в которых пылала непоколебимая вера в праведное дело. Вместе с ними молился и подполковник, истово крестясь, совсем не замечая, как по его обмороженному лицу, как и у многих других, текут горячие слезы…

Чита

командующий войсками Забайкальской области

генерал-лейтенант Семенов

- Ай да, Гришка, ай да сукин сын!

Бессмертные слова великого русского поэта, сказанные в адрес самого себя, развеселили Григория Михайловича. Атаман гоголем прошелся по кабинету, в котором густыми клубами висел табачный дым.

Вообще-то Семенов был практически некурящим, лишь иногда в нервном состоянии и мог позволить себе папиросу для успокоения. Вот только нынешняя его ночь оказалась таковой, что попеременно бросало то в жар, то в холод, и высмоленная пачка папирос с собственным портретом не помогла успокоить порядком расшалившиеся нервы.

Вчера вечером, только прочитав указ с воззванием главнокомандующего и правителя новообразованной ДВР, атаман решил, что все просто перепутали телеграфисты, и все это есть самая настоящая большевицкая провокация. Но вскоре выяснилось, что получены подлинные депеши из Иркутска. Тогда Семенов решил, что генерал Каппель слегка тронулся умишком в своем походе, но почти сразу же отринул эту крамольную мысль – он говорил по телеграфу с вполне здравым человеком. Немного подумав, Григорий Михайлович вспомнил, что про главкома прежде ходили нехорошие слушки, что он со времен командования армией КОМУЧа в восемнадцатом году подхватил «розоватый» эсеровский душок. И вот тут атаман взбеленился – ему, который при всех показывал «природный казачий монархизм», определенную приверженность прежним порядкам, нельзя предлагать такое. В сильнейшем раздражении, которое быстро переросло в опаляющий душу гнев, атаман хотел отправить в Иркутск резкий ответ и демонстративно подать в отставку со всех постов, даже отказаться от полученного чина.

Однако неожиданно на ум пришла вполне здравая мысль - а не мистификация ли все это?!

Может все дело в потаенном смысле слов главнокомандующего, когда тот вел переговоры с ним по телеграфу. Ведь к бабке не ходи, но чехи все телеграммы перехватили - депеши шли через Верхнеудинск, занятый поездами корпусного штаба интервентов, и главкому с адмиралом поневоле приходилось быть осторожными, не прибегать к открытому тексту, а вести разговор только иносказательно, надеясь на его сообразительность.

Григорий Михайлович приказал немедленно отпечатать текст разговора с Каппелем и Колчаком, заодно вторые оттиски приказа и воззвания немедленно отправить посыльным в руки бывшего председателя правительства упраздненной «Российской Восточной Окраины» кадету Таскину, члену двух последних Государственных Дум и Учредительного Собрания от казачьего населения Забайкальской области.

Затем атаман потребовал принести себе крепкого чая, выложил еще одну пачку папирос, и, достав белейший лист бумаги, принялся остро заточенным карандашом подчеркивать те места, где имелись явственные намеки на двусмысленность. Таких фраз набралось изрядно, атаман воспрянул духом. Он положил приказ по армии и принялся изучать его по строчкам так, как учили его юнкером в Оренбургском казачьем училище, где преподавал и Александр Ильич Дутов, бывший при адмирале Колчаке походным атаманом всех казачьих войск Урала, Сибири и Дальнего Востока.

Аккуратно расчертил листок на две колонки, надписал «за» и «против» и принялся дотошно разбирать приказ главнокомандующего по всем пропечатанным пунктам – что «дышало» в них явным и тайным большевизмом, а что отвечало собственным его чаяниям, как казака и генерала. Через четверть часа первая колонка оказалась плотно заполненной, однако последняя осталась практически пустой. Глядя на нее, атаман начал медленно охреневать, искренне негодуя на главнокомандующего – другого слова для описания своего состояния у него просто не нашлось.

Выкурив пару папирос и немного успокоившись, он решил действовать от противного, и, сделав над собою усилие, представил себя самым настоящим правоверным большевиком, чуть ли не троцкистом и ленинцем в одном замесе, снова бодро зачеркал карандашом, максимально напрягая мозг и отрешившись от всего на свете. Через полчаса ситуация не изменилась, судя по тексту – но теперь уже колонка «против» была переполнена, так что тут все повернулось кардинально наоборот, с ног на голову.

Совершенно обалдевший от таких изгибов и поворотов человеческой мысли атаман Семенов несколько минут тупо пялился в собственноручно написанные строчки, а потом, как говорят, на него накатило волной, или вернее дошло. Словно густая пелена с глаз упала!

Григорий Михайлович на подгибающихся ногах добрел до шкафчика, щедро налил полстакана водки и жахнул «торчком», опрокинув огненную влагу прямиком в горло. Отер усы и снова уселся за стол, изумленно взирая на исчерканный текст. Затем, выкурив очередную папиросу, набросился с карандашом на воззвание, применяя вовсю полученный навык – через полчаса и эта бумага была полностью разобрана «по косточкам». Он вздохнул с нескрываемым облегчением, снова лихо опрокинул полстакана, и, радостно потирая руки, перефразировал слова бессмертного поэта…

Человеку гражданскому, насквозь штатскому, ни дня не служившему в армии, трудно понять военного – те живут по своим собственным законам. И речь у них иная, и помыслы, и взгляды на жизнь. Откуда все это знать безответственному политическому демагогу, что в русской армии всякий что-либо предложивший сделать, это дело добросовестно потом выполняет, а всякая инициатива тем самым и наказуема.

Ответственность, судари мои драгоценные, любого поумнеть заставит, стоит эту тяжелую ношу на плечи взвалить. Да еще неподъемную, от которой коленки враз подгибаются. И долгонько так ее потаскать, да еще приказами подхлестываемый, и вместо лавров победителя, терновый венец на бедовую голову примеряя. Вот так с вами говоруны «общественные» и поступать будут в дальнейшем, причем вы, на «ура» сие воззвание сейчас воспринявшие, всеми фибрами душонок, очень уж вам понравилось оное, плясать от радости будете. Как же – «завоевания революции» приняты, народ вам кланяться в ножки вроде бы станет. Может и будет, поначалу, недельку-другую, с месяц, самое большее, а вот потом вас отреплют хорошо за волосья немилосердно, и пинка под толстый зад отвесят доброго!

Ибо теперь вам не укрыться под удобной вывеской «политическая партия», будет полная персонификация власти – сиречь ответственность персональная каждого политического болтуна за порученное ему дело. И хана на том бездельнику, и партии, что его выдвинула на пост – вот это вы в воззвании и пропустите, ибо не военные люди. Но только поздно будет – под бархатной перчаткой «обновленной революцией порядков», вы скоро ощутите на своей тонкой шейке стальную хватку главнокомандующего.

Ох, захрипите и взвоете, господа-граждане, вот только деваться будет некуда – вот они, подписи ваши под документом стоят, сами на все заранее согласились. Да, почет вы любите, и он вам будет, господа «демократы», но и ответственность ваша перед народом такова станет, что о прежних порядках с Государственной Думою, что только хаять всех могла, что шавки за заборами, за слова свои не отвечая, с тоской в глазах вспоминать будете.

- Свадебной лошадью у нас скоро станете – голова вся в цветах, зато холка в мыле! И под кнутом! В хомуте!

Атаман Семенов зло хохотнул, снова потер руки от радости, начиная восхищаться изощренному уму генерала Каппеля. Куда там политическим интриганам, он им вперед сто очков даст и обдерет как липку. Это не адмирал Колчак, с таким ухо востро держать нужно, а вы же его чуть ли не «своим» считаете, по цвету пусть не «розовым», а так, бледноватым. Вот только подзабыли, что одежда разноцветной может быть, зато исподнее исключительно белое. Вот так то, господа, и вы со временем изрядно «побелеете»!

- Товарищ генерал-лейтенант, - обратился сам к себе атаман – слова ему понравились, как-то по-иному, не так как привычное «ваше превосходительство», звучит, но вполне, вполне достойно. Прав был легендарный «белый генерал» Скобелев – они все боевые товарищи, по оружию, по пролитой за Родину в боях крови, по жизни и смерти, от солдата до генерала. Действительно – совсем не нужно этих оскорбительных «нижних чинов». Даже покойный государь Николай Александрович старался избегать этого набившего оскомину слова, постоянно менял на благозвучные наименования – «стрелок», «казак», «гусар». Но теперь в уставе прописано будет!

Только мы себе настоящие товарищи по воинскому званию, именуемые так своими, а не те большевицкие «товарищи» под разными фамилиями, что других совсем не «товарищами» самим себе считают. Русские военные «товарищи по оружию», воинское братство, а другие для нас «граждане», мы для них «господа» - ибо кровь свою за всех проливаем, а не чернила. А потому положение обязывает, и не повинность это, а правом и обязанностью станет со временем, которое заслужить нужно, ибо немалые привилегии за то даны будут. Хочешь в Народном Собрании заседать, быть выбранным делегатом туда – тогда заслужи это право, докажи народу, что кровь готов за него пролить, и погоны с честью на плечах своих носить. Вот тогда вся армия, а не одни только кадровые офицеры, определенной кастовостью пропитана будет сверху-донизу, достоинства которой по демобилизации солдата и выхода в отставку офицера всегда ощущаться будут в полной мере.

Это почетно, стоять в одном ряду с князем Александром Невским, с генералиссимусом Суворовым, с георгиевскими кавалерами, с теми воинами, кто пал смертью храбрых на поле боя, живот свой на алтарь Отечества положив. И трижды прав тут главнокомандующий – новой должна стать Россия, и это первый шаг к ее славному будущему – именно страны, а не этой трижды клятой революции, хотя она вызвала столь необходимое обновление – пусть тут от нее какая-то ощутимая польза случилась…

Одесса

командир танка «Генерал Скобелев» ВСЮР

поручик Трембовельский

- Если мы не найдем буксира, то наши дела плохи! Придется с пулеметами и гранатами пробиваться из порта…

Не договорив, молодой поручик тяжело вздохнул, прекрасно понимая, что большая часть совершенно растерявшихся в последние часы офицеров и солдат ни на какой прорыв через занятый красными город не пойдут. Просто потому, что не смогут оставить свои семьи, родителей, жен и детей, а также взятых на борт транспорта «Дон» многих сотен беженцев, спасающихся из захваченной сегодня утром красными Одессы.

- Нас предали, это катастрофа…

Танковый отряд Вооруженных сил Юга России в конце декабря получил приказ незамедлительно отступать в Крым, северные подступы к которому – Перекоп и Чонгар – обороняли дивизии под командованием генерал-майора Слащева. Вот только слишком поздно - железная дорога до Тавриды была уже занята красными и анархиствующими махновцами, и командир 3-го танкового отряда полковник Миронович принял решение двинуть эшелон с погруженными на платформы танками прямо к Николаеву. А там постараться погрузить портовыми кранами массивные английские танки «Марк пятый» на первый свободный транспорт.

Прибыв вскоре в порт, танкисты застали там самый натуральный хаос, что происходит в ходе поспешной эвакуации. От пристаней верфей уводили на Одессу недостроенный крейсер «Адмирал Нахимов», эсминцы, канонерские и подводные лодки. На транспорты спешно грузили запасы вооружения и различного снаряжения, доставленные в начале сентября союзниками – но большую часть этого добра попросту побросали в складах и цейхгаузах, чтобы оно вскоре стало трофеем подходивших красной армии. Жуткие примеры деятельности тыловых служб - многие боевые офицеры открыто называли если не предательством как таковым, то безответственным вредительством и непроходимой тупостью властью облеченных.

Для погрузки танков определили транспорт «Дон» под командованием капитана 2-го ранга Зеленого, однако его паровые машины были неисправны и нуждались в капитальном ремонте. Но что делать в происходящем вокруг бедламе?! Искать другое судно уже не было времени. А потому приходилось уповать только на одну милость небесных сил, что часто приходили на выручку многострадального русского воинства!

С помощью двух буксиров транспорт, на который приняли несколько десятков беженцев, с большим трудом довели из Бугского лимана до Одесского порта. И вот тут начались странности, которые не иначе как открытым предательством уже назвать было сложно. Слишком непонятно повели себя два высокопоставленных генерала – военный губернатор Новороссии Шиллинг и начальник одесского гарнизона, старый гвардеец граф Игнатьев. Первый на протяжении целой недели твердо уверял танкистов, что немедленно найдет буксир и отправит танки в Севастополь – но так и не исполнил своего обещания. Как и собственной клятвы, что танки увезут из Одессы в первую очередь, случись на фронте что-нибудь нехорошее…

Сбежал губернатор Шиллинг уже вчера, по-английски, тайком, не поставив никого в известность, стоило красным частям приблизиться к городу и порту. Начальник гарнизона граф Игнатьев оказался не лучше, лишь в последнюю минуту объявив эвакуацию, когда уже было поздно что-либо предпринять. Ведь притаившиеся до поры до времени местные большевики уже подняли восстание в городе, к которому примкнули многочисленные бандиты известного на всю Одессу «авторитета» Мишки Япончика. Распоясавшийся за годы гражданской войны криминалитет сразу бросился грабить склады и обывателей, нападать на офицеров и чиновников.

Растерянность и трусость генералов привели к катастрофе – порт успело покинуть лишь два десятка транспортов, на которые в панике поднялись штабы, тыловики, многие тысячи беженцев. В относительном порядке, сумев договориться с капитанами транспортов, погрузились лишь несколько тысяч военных и Сергиевское артиллерийское училище в полном составе. Юнкера держали оборону порта до последнего патрона, пока их транспорт не отчалил час назад, оставив танкистов на произвол судьбы и милость красных, в которую уже никто не верил – слишком много было в ходе войны жестоких обратных примеров бессудных расправ над пленными.

Находившиеся в городе войска, и присоединившиеся к ним массы беженцев, включая не успевших уплыть учеников Одесского кадетского корпуса, двинулись пешим порядком к близкой границе с Румынией – только перейти по льду Днестровский лиман. Оборонять город с огромными запасами снаряжения и боеприпасов никто не стал, а потому правильная эвакуация, к которой никто заранее не готовился, была целиком и полностью сорвана.

- Александр Дмитриевич, поддержите наших, там матросня появилась! Ее нужно прогнать незамедлительно, иначе князь с офицерами к буксиру не добегут, - полковник Миронович, поднявшись на капитанский мостик, тронул поручика Трембовельского за рукав потрепанной шинели.

- Сейчас мы их причешем огоньком, господин полковник…

Длинная очередь из английского пулемета «Виккерс» буквально полосонула по доброму десятку человек, одетых во флотские бушлаты – кто его знает, кем были их обладатели – то ли красные матросы, то ли местные бандиты, что очень любили наряжаться флотскими, пугая своим видом мирных обывателей. С борта транспорта немедленно поддержали огнем снятые с танков английские «Льюисы» - полдюжины скорострельных пулеметов весьма весомый довод для разнузданной вольницы, что моментально испарилась с пирса, резво скрылась между пакгаузами, оставив на грязном снегу несколько черных пятен своих убитых сотоварищей.

Поручик пригнулся, чуть отойдя от установленного пулемета – с берега продолжали стрелять из винтовок, пули свистели над головою. Остаться у причала было безумием, требовалось хотя бы выйти на внешний рейд, надеясь на помощь англичан, чьи корабли можно было разглядеть сквозь дымку. Гавань сильно парила – ударил крепкий мороз, воздух над свинцовой водой буквально превратился в белесую дымовую завесу. А ведь ночью всю акваторию порта закует в крепкий ледовый панцирь. Офицер с нескрываемым в душе страхом посмотрел на растущую, прямо на глазах, ледовую корку, что отходила от берега толстой белой коростой.

Захлопали выстрелы – Трембовельский с трудом разглядел, как на стоящий неподалеку от «Дона» буксир с дымящейся трубою, запрыгнули танкисты, среди которых был один морской офицер в черной шинели, что добровольно присоединился к импровизированной «абордажной группе». Кто-то из команды суденышка, видимо из большевиков, сдуру осмелился сопротивляться, рухнул в воду. Остальные матросы, оказавшись под дулами револьверов и пистолетов танкистов, решили не рисковать. И через четверть часа буксир, густо дымя трубою, отвалил от причала, медленно подошел к носу транспорта, с которого на него сбросили стальной трос…

Глава 2

Глава вторая

8-9 февраля 1920 года

Джанкой, Крым

командующий 3-м армейским корпусом

генерал-майор Слащев

«Вступил в командование войсками, защищающими Крым. Объявляю всем, что пока я командую войсками – из Крыма не уйду, и ставлю защиту Крыма вопросом не только долга, но и чести».

Яков Александрович мог процитировать свой приказ по памяти – для него верность честному слову русского офицера было отнюдь не пустым звуком, а вопросом жизни и смерти, поставленным на ребро, как последний золотой 15-ти рублевик, привычно именуемый империалом, завалявшийся в кармане. Командир лейб-гвардии Московского полка не мог мыслить иначе и теперь готовился либо погибнуть, либо удержать позиции и не пустить красных вглубь полуострова, где скопились сотни тысяч беженцев, сбежавших от большевицких ужасов. Вывезти их было некуда, да и не на чем, по большому счету – угля катастрофически не хватало, а потому эвакуация совершенно не предусматривалась, даже планов на самый крайний случай в штабах не имелось. Обреченность – вот что чувствовалось в Крыму!

Войска 3-го армейского корпуса в составе 13-й и 34-й пехотных дивизий и конной бригады составляли от силы два стрелковых довоенных полка по два батальона в каждом, усиленных сборным кавалерийским полком. Как скажите на милость, имея три с половиной тысячи штыков и тысячу сабель оборонять Крым от вторжения 46-й стрелковой и 8-й кавалерийской дивизий красных, где только активных бойцов в рядах атакующих большевиков было в два раза больше, чем «едоков» во всех белых частях!

Задача самая простая, на первый взгляд, и неимоверно сложная одновременно. Нужно любой ценой удержать совершенно неукрепленный Перекоп – наспех установленные четыре крепостных пушки старозаветных времен «первой Плевны», с дальностью стрельбы всего в три версты, и отрытые на скорую руку окопы остановить рвущихся на полуостров красных никак не могли. И тогда молодой генерал принял план активной обороны – оставив на Перекопе охранение, он отвел войска в глубину на Юшуньские позиции.

Слащев рассудил как просто, так и талантливо – пусть красные втягиваются в узкое «бутылочное» горлышко перешейка, подход к внутренним позициям через безлюдную степь займет у них добрые сутки. Все это время большевики будут замерзать – холода наступили суровые, даже лютые, совершенно не привычные для этих теплых мест. Бойцы замерзнут, ослабнут, падут духом в открытой, продуваемой всеми ветрами местности, где абсолютно отсутствовало жилье – поселок Армянск был разрушен и сгорел, и, главное – нет топлива. Даже костров не развести, чтобы хоть как-то согреться. А потом красноармейцы уткнутся в позиции его пехоты, где получат добрую порцию снарядов и пулеметных очередей.

Затем последует контратака, которая погонит красных обратно, причем делать это станет конница. Какое-то время большевики будут приходить в себя, и готовиться к новому наступлению, а его войска лучше подготовят позиции – от Джанкоя к Перекопу Слащев приказал построить железную дорогу, для облегчения обеспечения войск всем необходимым и быстрой переброски на угрожаемые участки подкреплений из резерва.

За Чонгар генерал не беспокоился – там дефиле узкое, на северной стороне он приказал разобрать железнодорожные пути. Теперь его бронепоезда могут безнаказанно обстреливать красных – атаковать их пехотой по дамбе сродни коллективному самоубийству в изощренной форме. Полуостров Тюп-Джанкой, абсолютно неприспособленный к жизни, для обхода не годился – там и так жило впроголодь несколько нищих татарских семей. Но туда Слащев отправил на всякий случай имевшийся чеченский полк – две сотни головорезов, привыкших к грабежам и наводящих животный ужас на мирных жителей, в бою оказались непригодны, а для стояния в тылу опаснее любых большевиков. Потому направив туда горцев, он запирал их там, как в надежной тюремной камере, помешать белым чеченцы уже никак не могли. А грабить у нищих единоверцев было нечего…

Красные пошли на первый штурм Перекопа пять дней тому назад – колонна пехоты втянулась в заснеженную степь и с превеликим трудом заняла Перекоп – белое охранение, потихоньку отстреливаясь, медленно отошло с боями назад к главным силам. В Крыму сразу началась паника, всполошился сам главнокомандующий ВСЮР генерал Деникин, отправив Слащеву телеграмму – «по сведениям от англичан, Перекоп взят красными, что вы думаете делать дальше в связи поставленной вам задачей?»

Генерал ответил главкому на грани допустимой для любого военного ехидной дерзости – «Взят не только Перекоп, но и Армянск. Завтра противник будет наказан».

Слащев обоснованно считал большинство генералов белой армии, живущими старыми представлениями о войне, откровенными бездарностями, и никогда не скрывал этого своего к ним отношения. На его взгляд, Деникин не соответствовал должности главнокомандующего. Оставить Крым без серьезной защиты, и, бросая склады со столь нужными боеприпасами и обмундированием, отводить войска на Кубань и Одессу, чтобы потом нанести оттуда эфемерный «удар по открытым флангам красных»?!

Такой план мог выдумать горе-полководец, не видящий, в каком плачевном состоянии находятся солдаты его армии, отступившие от Орла к Ростову за какую-то пару месяцев. Передвигающий указкой по штабной карте, словно какие-то пешки, дивизии, от которых остались лишь одни названия с номерами, да пара сотен человек в тыловых службах и штабах. Крым сердцевина войны, его потеря есть неизбежная гибель белых войск в Новороссии и на Северном Кавказе – они будут просто разорваны на две изолированные части без всякой связи друг с другом, и разгромлены поодиночке. Черноморский флот, самое главное связующее звено между ними, будет изгнан красными из Севастополя, а другой базы у кораблей просто нет - ни Одесса, ни Новороссийск совершенно непригодны для этой роли.

Слащев принялся самыми драконовскими мерами готовить Крымский полуостров к обороне, не останавливаясь перед публичными казнями, отчего получил от либеральной «общественности» кличку «Вешатель». Зато почти полностью обезопасил на некоторые время тыл и привел войска в чувство, заставив солдат и офицеров драться яростно и упорно. И сделал это вовремя, с толком используя каждый час отсрочки.

Утром белые войска обрушились на красных всеми силами – ночевка под открытым небом и при морозе «минус 20» без горячей пищи и тепла лишила врага желания воевать начисто. После часового боя большевики побежали обратно. Генерал Слащев, пользуясь тем, что их комиссары не успели толком «обработать» красноармейцев 46-й дивизии, набранных на мятежной Украине, немедленно влил в свои части полторы тысячи человек пополнения из числа пленных (обычное на гражданской войне дело), заметно усилив их – тиф и так косил каждого пятого.

Вечером этого дня у него впервые сдали нервы – губернатор Татищев буквально «достал» его своими постоянными телеграммами о состоянии дел на перешейке, слал их через каждые пять минут, и генерал в сердцах рявкнул своему адъютанту Форсту:

«Что же ты сам ему сказать не можешь? Так передай, что вся тыловая сволочь может слезать с чемоданов!»

Адъютант, человек очень исполнительный, но мало думающий, выкрик своего генерала не подкорректировал, так в точности и передал дословно – паника в Крыму улеглась мгновенно, стоило этим словам появиться во всех экстренных выпусках газет с извещением об отражении штурма. «Сидящие на чемоданах» сильно обиделись на язвительного командующего, наперебой начали жаловаться на него главкому. И генерал Деникин объявил Слащеву публичный выговор, вместо заслуженной награды за победу.

Зато откровенные высказывания Якова Александровича стали не только в Крыму, но и по всем «белым» войскам самыми ходовыми…

Одесса

командир танка «Генерал Скобелев» ВСЮР

поручик Трембовельский

- Если англичане не помогут, то мы тут все погибнем ни за понюшку табака. Или замерзнем, покрывшись льдом, или красные нас из пушек расстреляют. В конце концов, утопят всех вместе с этой лоханкой, на которой, к нашему несчастью, и мы оказались пассажирами!

Поручик тоскливо взглянул на лежащий в версте протяженный мол, на нем высился массивный маяк. Прошла всего одна морозная ночь – ледовый панцирь полностью сковал гавань, в него вмерз и несчастный «Дон» с буксиром – на последнем просто закончился уголь, а в ямах транспорта было давно пусто. Офицер с нескрываемой тоской в глазах посмотрел в сторону берега – одиночные корпуса транспортов недвижимо стояли, утыкаясь своими мачтами в пасмурное небо – все, что могло отплыть от обреченного города, уже давно скрылось за горизонтом.

Трембовельский тяжело вздохнул, разглядев транспорт «Александрия», стоявший чуть в стороне. Машины на нем исправны, углем загружены бункера – не было только масла. Именно вчера его хотели сделать буксиром, просто не хватило времени для «абордажа». Большой пароход, трюм которого буквально забит новенькими английскими мотоциклетами «Триумф» - теперь все они, благодаря саботажникам из команды, достанутся большевикам. Последние победителями расхаживали по гавани, размахивали красными знаменами, а вечером громко и весело, не скрывая злорадства, кричали на медленно отходящий от пристани транспорт с танками – «все равно мы вас возьмем, лучше по-хорошему сдавайтесь!»

- А ведь возьмут, недолго осталось…

Танкист еще раз тяжело вздохнул, ежась от холода. Мороз крепчал, а тонкая британская шинель плохая от него защита. Команда и беженцы укрылись в утробе транспорта, освещенном внутри тусклым светом. В танковом отряде имелась динамо-машина и несколько бочек бензина, так что провести свет для техников было вопросом времени еще в Николаеве. Несколько печурок едва дымили – из труб буржуек над палубой поднимались струйки дыма. Если бы не они, то люди бы давно замерзли, а так в битком забитых помещениях было тепло, относительно, конечно – дрова и уголь в мешках приходилось всячески экономить.

- Мне кажется, поручик, или красные ставят пушку? Посмотрите в самый конец мола!

Трембовельский немедленно повернулся в сторону, куда указывал капитан транспорта. И без того замерший танкист заледенел еще больше – там несколько человек устанавливали трехдюймовку со щитом. И через четверть часа двое большевиков спустились с берега, и весьма непринужденно пошли по уже достаточно твердому ледовому панцирю гавани, размахивая время от времени белым парламентерским флагом…

- Мы делегаты от Красной армии, входящей в Одессу. Предлагаем вам вернуться в порт незамедлительно. Обещаем заранее, что ни к кому, даже к офицерам, репрессий применено не будет!

- Что ж, милостивые господа, ваш ультиматум мы услышали, - раздался совершенно спокойный голос полковника Мироновича. – А пушку вы поставили, видимо для вящей убедительности ваших слов. Вот только одно вы не учли – видите вдали британский линкор?! На первый ваш выстрел он ответит полным залпом. Если не попадет в мол, то вам повезло, а если снаряд в сорок пудов на нем взорвется?! Но это только одна неприятность, которая коснется ваших «товарищей». Теперь я скажу о другой…

Трембовельскому с мостика был хорошо слышен, благо ветерок давно стих, весь разговор с красными парламентерами – двумя солдатами в шинелях и папахах, степенных мужиков, которым бы хлеб в деревне растить, а не с винтовкой в обнимку жить.

- Одного из вас мы немедленно отпустим обратно, а другого задержим как заложника. И при первом выстреле мы его тут же повесим – обещаю, вам будет хорошо видно висельника. Однако, как только к нам придет помощь, а капитан английского броненосца это обещал, даже радио нам отправил, мы вашего товарища тут же спустим на лед живого и невредимого. А пока он посидит у нас под караулом совсем немного!

Обескураженные таким приемом красные стушевались – слишком уверенно говорил офицер в полковничьих погонах. И совсем не протестовали, когда одного из них повели в надстройку, ткнув в спину стволом револьвера. Второй солдат, совершенно растерянный, спустился на лед, позабыв про белый флаг, и медленно пошел к молу обратно.

«Говорить такое легко, наш командир сейчас просто блефует! Но как же мы выберемся отсюда?!»

Трембовельский тяжело вздохнул и снова повернул взгляд в сторону моря – до свинцовой глади парящей воды было не менее полуверсты огромного ледяного заснеженного поля. Офицер долго вглядывался в величественный английский корабль, пока неожиданно за его спиной не раздался голос полковника Мироновича:

- А для вас, поручик, у меня есть поручение. Вам, как командиру танка, необходимо добраться до британского дредноута и попросить помощь. На корме «Дона» прикреплен моторный катер. Пока лед некрепкий, вы сможете его проломать перед собою и добраться до британцев. Отберите еще трех человек, больше катер не выдержит, и отправляйтесь как можно скорее в путь. Просто я боюсь, что к вечеру красные потеряют терпение и начнут обстреливать нас из своей пушки….

Владивосток

командир 1-го батальона

Военной учебно-инструкторской школы

подполковник Хартлинг

- Ну и дела творятся, переворот за переворотом!

Подполковник Хартлинг снова ощущал на своих плечах жесткость погон, но не прежних из золотого галуна, а защитных, пара которых нашлась в разграбленной квартире. На них, ввиду полной никчемности, никто из любителей чужого добра не покусился. Впрочем, кое-что уже стали возвращать прежним владельцам. Закройщик утром принес в свертке его саблю, которую уволок во время «демократизации», мотивируя тем, что спас оружие специально, чтобы вскорости возвернуть любимому офицеру. Глядя в эти наивно-честные глаза воришки, Хартлинг только горестно усмехнулся – «сознательность» во всех моментально проснулась после высадки на Русский остров целого батальона японцев.

«Выборное» начальство и семь десятков юнкеров из числа «пропахших большевизмом» заводил ввергли в то же самое узилище, из которого освободили всех офицеров. Предложив последним немедленно приступить к выполнению обязанностей, привести юнкеров в надлежащий, положенный всякому воинскому чину вид, и строго соблюдать военную дисциплину согласно уставу. Глядя на примкнутые к «арисакам» острые кинжальные штыки, играющие бликами на солнце, бесстрастные лица восточных соседей, готовых воткнуть в живот наточенную сталь в любой момент, мятежные прежде юнкера моментально «прониклись существом текущего момента».

Именно так, как любят говорить на публику сами большевики – порядок на Русском острове был молниеносно восстановлен, а приказы офицеров гарнизона и училища теперь ревностно исполнялись, а не обсуждались – будто славное довоенное время вернулось.

Опешившие от всего случившегося офицеры только недоуменно переглядывались, но на них тут же обрушился водопад сообщений, одно другого стоившие. Во-первых; красных в Иркутске раздавили, «Верховного Правителя» адмирала Колчака освободили, золотой запас бывшей Российской империи вернули. Теперь белые сами перешли в наступление, начисто уничтожив авангард красных, гонят их обратно, пока к Енисею. Во-вторых; образовано «коалиционное демократическое правительство Дальне-Восточной России», потому местная «Управа» из общественности, земцев и эсеров «приказала долго жить» - ее представители были немедленно делегированы в Иркутск. В-третьих; перед замершим строем юнкеров прочитали приказ по армии и воззвание правителя ДВР генерала от инфантерии Каппеля – вот тут всех тряхнуло хорошенько, даже шепотков по замершим шеренгам не прокатилось, настолько все были потрясены.

После короткого обсуждения офицеры школы пришли к единому мнению – раз содержание, оставшись неизменным, определяет форму, то появление некоторых атрибутов в обмундировании и обращении как уступку «завоеваниям революции» можно перетерпеть. Более того, единодушно решили – теперь большевикам и партизанам будет трудно раздувать звериную ненависть к «золотопогонникам», которых просто не стало – у них всех защитного цвета погоны на плечах, с зелено-белой сибирской окантовкой, а «товарищей офицеров» уже контрой назвать невозможно по определению.

Как и выступить против власти истинно «Народных Советов», что воцарились сейчас по территории Восточной Сибири!

В определенной мере возвратился консервативный земской уклад, а отнюдь не прежняя политическая совдеповская шайка-лейка, собиравшая ранее одних беспринципных демагогов. Обычные нормальные рабочие органы власти, из тех же уже выбранных крестьянами волостных старшин и городских «гласных» - вполне легитимное управление, как ни крути, из которого просто вывели болтунов и всяких там «товарищей».

Из Владивостока отправленные туда на разведку офицеры приехали в самом приподнятом настроении. «Союзники» сейчас дружно выступили единым фронтом – везде патрули, митингов не проводят, красные флаги с улиц и домов начисто исчезли. Нет и спустившихся с сопок партизан – их разоружили и надежно запрятали под крепким караулом вместе с вышедшими на свою голову из подполья большевиками. Все части гарнизона, еще толком не «разболтавшиеся» во внезапно нахлынувшем революционном угаре, спешно приводят в нормальный воинский вид, офицеров и генералов уже вернули на прежние должности.

Но отнюдь не всех – тех, кто проявил «недостойную слабость», настоятельно убедили написать рапорта по «болезни». А потому отбыл с Русского острова полковник Плешков с переводом в резерв чинов округа – споров погоны, он снял и форму, ходил в заключении в фуфайке. Потому начальником школы был назначен полковник Рубец-Мосальский, сразу взявший всех подчиненных в оборот, наведя строжайшую, прямо аракчеевскуюдисциплину – теперь у него боялись даже пикнуть.

Подполковник Хартлинг получил под командование 1-й батальон и тут же ошарашил юнкеров новостью – согласно приказу главнокомандующего они теперь будут учиться нормальный двухлетний срок, как в доброе старое довоенное время. А для подготовки юнкеров из 2-го и 3-го батальонов отводится немыслимый раньше срок - ровно один год – тех из них, кто выйдет из училища по первому разряду, произведут в прапорщики, по второму в старшие унтер-офицеры.

В заключение Карл Николаевич добавил в полной тишине, что жалование всем увеличат и выплачивать его станут в течение службы исключительно полновесными золотыми империалами – лица у всех юнкеров и офицеров разом прояснели, жизнь и так ведь стала слишком дорогой, бумажные деньги стремительно обесценивались. А потому доверие военнослужащих к главнокомандующему и правителю ДВР генералу Каппелю моментально возросло, тем более, сейчас везде твердо осознали, что политические демагоги влияния на армию лишены начисто. Отныне все военные «товарищи» только для себя, для других «господа», а те для них полноправные «граждане», коих следует защищать от разных напастей в виде партизан и большевизма.

- Теперь дела совсем по-иному пойдут!

Одесса

командир танка «Генерал Скобелев» ВСЮР

поручик Трембовельский

- Господа, мы должны пробить путь, иначе всех ждет смерть! Александр Дмитриевич, давайте я вас сменю.

Поручик в изнеможении уселся на банку, вытирая залитое потом лицо. Несмотря на мороз, всем четверым было невероятно жарко. Вот уже два часа, сменяясь, через каждые пять минут, оба танкиста, военный летчик, взятый в качестве моториста, и один гражданский, интеллигентного вида, ставший представителем от пассажиров, лихорадочно долбили лед ломами, пробивая дорогу вперед к открытой свинцовой глади моря своему утлому челну. Проламывая еще тонкий лед, все они боялись только одного – как бы не утопить какой-нибудь лом, а то и обе тяжелые железяки – тогда все будут обречены. И маленький экипаж катера, и транспорт «Дон» со всеми пассажирами – ведь там нет продовольствия, почти отсутствует топливо.

Слишком тонким пошел теперь лед, человека не выдержит, пробивается легко, всего с одного сильного удара. До вожделенного моря уже близко, рукой подать, но только набегающие на льдины волны сильно препятствуют продвижению к заветной цели…

- Все, господа, мы прошли!

Поручик устало уселся на банку, прямо на носу, положив рядом лом. Катер, порыкивая мотором, устремился к видневшемуся на рейде дредноуту «Император Индии». Ощутимо покачивало на волне, соленые брызги щедро окатывали случайно собранный экипаж. Трембовельскому сейчас показалось, что мокрая шинель даже немного обсохла, что было странно, но, тем не менее, ему сейчас стало тепло. И поручик пристально смотрел на приближающийся в паровой дымке огромный английский линкор, где из пяти башен топорщились мощные орудия, обхватом с корабельную сосну.

Британские моряки их давно заметили, с борта вывалили металлический трап, к нижней площадке которого подплыл катер. Два матроса крепкими руками подхватили шагнувшего к ним поручика, танкист рванулся вперед и зацепился шинелью. Раздался треск…

- Твою же мать!

Танкист выругался – шинель не обсохла, она просто насквозь промерзла, одна пола оторвалась и со стуком упала на площадку. Англичане и русские рассмеялись, после чего матросы живо принялись подхватывать окоченевших «гостей» и поднимать их на палубу. Через несколько минут Трембовельский со своими попутчиками очутился в теплой каюте с бокалом виски в руках, уже снявши злополучную шинель и постукивая зубами от холода. У хозяев нашелся офицер, хорошо говорящий по-французски, а так как все русские в той или иной степени еще с гимназических времен его знали, то пошла крайне оживленная беседа. Вот только поговорить им не дал появившийся в дверях офицер, пригласивший Трембовельского, как старшего среди русских, и поручика Дроздова – второго из танкистов, а с офицерами также интеллигента, на беседу в адмиральский кабинет. Русский пилот остался в гостеприимной каюте, понемногу прихлебывая крепкий и душистый ром, что предложили ему отведать радушные хозяева…

- Поверьте, лейтенант, я просто восхищаюсь мужеством русских офицеров, тем более воюющих на наших танках. Которые, кстати, были сконструированы и построены благодаря настояниям Королевского Флота. Не каждый моряк согласится на столь неприятную и весьма рискованную прогулку во льдах. Понимаю, что по пустякам вы бы не приплыли, но вначале, господа, прошу угоститься чаем с кексом. Это подкрепит ваши силы.

Поручик выслушал перевод от рыжеволосого моряка, что поил их виски в каюте, и взял небольшую кружку ароматного чая, которыми наделил всех русских вестовой. Предложивший еще и восхитительные кексы – знают толк британцы в этой почти обязательной церемонии. Во время относительно скорого чаепития британский адмирал не задал им ни одного вопроса – собеседники дружно критиковали крепкий мороз, чуть ли не сибирский, совершенно необычный для данных краев. Лишь проявив традиционное флотское гостеприимство, адмирал спросил:

- И какая нужда, господа, заставила вас преодолеть лед и выйти в море на столь хлипком катере?!

- Ваше превосходительство, мы в совершенно отчаянном положении. Завтра могут погибнуть десятки русских людей, ищущих спасения и ждущих его только от вас. Погибнуть от холода и голода, а, возможно, и расстрелянными из пушек. Позвольте вам рассказать все…

Адмирал все время искренне поражался тому, о чем рассказывали ему русские. Он даже заявил, что если бы они не были перед его глазами, то их рассказу просто никто не поверил. Затем англичанин предложил отбуксировать транспорт в Константинополь, на что танкисты заявили, что они должны продолжать войну с большевиками и были бы признательны, если транспорт с танками увели на буксире в Севастополь. Одна только проблема – огромная масса беженцев на борту лишенного хода «Дона» – женщины, старики, дети, больные и раненые офицеры, плюс солдаты белой армии. Кроме того, на судне совершенно нет продовольствия, воды и топлива. Адмирал задумался, медленно прошелся по кабинету и негромко произнес:

- Хорошо, господа, я сделаю все, что будет в моих возможностях! Даю слово чести – наша помощь не запоздает…

- Ваше превосходительство, большевики установили трехдюймовую пушку в конце мола, и мы находимся под постоянной угрозой обстрела! Нас грозят утопить, если мы не сдадимся на милость большевиков!

- Даже так?!

Глаза английского адмирала недобро прищурились на секунду, Трембовельскому показалось, что во взгляде промелькнула грозная молния. Голос британца стал строгим и угрожающим:

- При первом же их выстреле я прикажу сравнять мол с водою! Заодно обстреляю и порт для лучшего вразумления! А пока мы дадим пару холостых выстрелов – если там не полные идиоты, то они сразу же поймут наш намек! Господа, я вас больше не имею права задерживать, возвращайтесь на свой транспорт и ни о чем не беспокойтесь! Мы вас вскоре вызволим из беды, это долг всех моряков Ройял Нэви!

В каюте рыжеволосого лейтенанта все надели уже хорошо просушенные в кочегарке шинели, под пальцами ощущалось уже не влажное, а теплое сукно. Гостеприимные хозяева, пришло проводить к трапу несколько англичан, на прощание русским офицерам поднесли по бокалу крепкого виски. Теперь предстояла долгая дорога обратно…

Иркутск

главнокомандующий Восточным фронтом

и Правитель Дальне-Восточной России

генерал от инфантерии Каппель

- Да, история начала изменяться… Пусть пока еще очень медленно, но ее реалии прорисовываются совсем иные…

Владимир Оскарович привычно говорил сам с собою, когда оставался наедине, как сейчас в своем кабинете, в историческом здании Иркутского военного округа у Сенного рынка. Большой дом в два этажа был красив, везде лепнина, фасад даже вычурный, с куполами, зубцами и башенками, выполненный в красно-коричневых тонах с небольшой примесью желтоватого цвета. Только немного портила вид над главным входом шестиугольная звезда Давида, совершенно неуместная на присутственном здании и более подходящая для провинциальной синагоги. Но таковы были реалии суровой сибирской жизни – особняк ведь построен по инициативе еврейской общины и подарен военному ведомству еще до мировой войны. Так что иудеи могли законным образом гордиться своим «гостинцем» – на всю Российскую империю такое украшение на штабе округа было явлением исключительно уникальным, единственным в своем роде.

«Пока немного. Ты учитывай, что история имеет огромную силу инерции. Смотри – ДВР объявлена чуть раньше, причем «белая» по содержанию, и по территории на Иркутскую губернию и Якутию больше. Вроде весомо?! Не считаю – население выросло на миллион – вместо двух стало три, и что?! Большевизмом здесь не менее половины народа болеют, потрепыхаетесь вы чуть подольше, на годик-другой. А потом красные перебросят тысяч пятьдесят, а то и сто надежных войск, и раздавят вас как лягушку танком. И так долго лишь потому возиться с вами будут, что от Енисея до Владивостока почти пять тысяч верст, и еще три тысячи верст от Транссиба до Урала восстанавливать надо. Ты хороший генштабист и сам давно прикинул живые и материальные ресурсы, а они откровенно ничтожные. Так что все изменения можно обратить вспять, и скоро – как тебе такой парадокс!»

- А зачем ты тогда мне все время помогаешь? Я же должен был умереть две недели тому назад, а благодаря вашему эксперименту в будущем выжил от пневмонии. Кстати, до сих пор не пойму как такое, извини за выражение, «подселение» в меня могло произойти?

«Отвечу честно – не понимаю сам! Наш профессор сделал установку, что улавливает энергетическую составляющую человека, я думаю, что разум и душу. Когда в Китае твои останки эксгумировали у церкви, ему достался образец твоего биоматериала – ты уж прости за констатацию. Вот его уложили на мою бедную голову в капсуле и включили электромагнитное поле. Оно сильно влияет на разные объекты, и время в том числе, пусть и локально в пространстве. И попал я в тебя, в разум или душу, аккурат в ту секунду, когда ты уже умер. А вот дальше в сомнениях сам пребываю – наука чудеса объяснить не может от слова «никак», особенно если те по воле Всевышнего в церкви вершатся. Потому, наверное, ты от пневмонии излечился в эти дни. А я могу с тобою общаться и видеть этот мир твоими глазами. Кстати, ощущение будто смотрю кинохронику или художественный фильм. А вот твои мысли с эмоциями не улавливаю, хотя свои почему-то могу тебе передавать. А вот голос твой слышу хорошо, даже шепот».

- Ты мне не ответил – почему помогать стал?

«Знаешь, даже толком ответить не могу. Коммунистом я никогда не был, но и особой враждебности не имелось. Двояко все – в той России, с которой я припожаловал, все то доброе, что было сделано для простых людей в СССР, правящие олигархи фактически уничтожили. Но ведь они же в коммунистической утробе и выросли! Советская власть 74 года была, и кроме жути что сейчас, были и значительно лучшие времена – фашистов победили, страну из руин после второй мировой войны подняли, в космос первыми полетели, бесплатное образование и медицина, жилье то же. Много хорошего сделали, хотя и плохого тоже порядком...

А тут твоими глазами стал смотреть на белых – ведь хорошие русские люди, а вас всех или изгонят с родины, растворитесь бесследно в эмиграции, или просто перебьют. Вот и подумал – а ведь две России лучше, чем одна – вдруг у вас доля народная будет намного лучшей, по-настоящему доброй?! Без раскулачивания, надрывов и жертв, поиска «врагов народов», очередей за хлебом, водкой и колбасой, «промывания мозгов» партийными чиновниками, что сами в свои идеи не верят. Без этой безумной жажды истребить несогласных или пересажать по тюрьмам всех инакомыслящих. Будет две России, так мужик сам уже выберет, в какой ему лучше жить будет! Вот и стал помогать тебе, а сейчас страшно стало!»

- Почему?! Мы что - тираны или палачи собственного народа?! Ты этого боишься? Но у меня, как и у многих офицеров, что сейчас сражаются, такого даже в мыслях не может быть!

«Я не про то. Понимаешь, если вас большевики одолеют сейчас, когда у тебя на триста миллионов золота имеется возможность провести закупки, то потери у них будут жестокие. А вдруг это скажется на будущем страны?! Ведь у погибших не родятся дети, они не заведут семьи – такую брешь не сразу залатаешь! Про мое поколение так и говорили – «дети детей войны»! А вдруг именно их и не хватит Гитлеру хребет сломать, ты же знаешь, сколько мы миллионов человеческих жизней за победу положили!»

- Безумие так воевать! Залить врага кровью почти тридцати миллионов соотечественников?! Только ради этого, чтобы люди, уже живущие или рожденные в будущем, уцелели в ту лихую годину, и стоит сейчас сражаться нам, сколько можно и нужно. А за этого Адольфа Гитлера теперь не беспокойся – сам знаешь, что уже нашлись русские офицеры, сего отъявленного мерзавца, пусть даже ценой собственной смерти, собственноручно пристрелят в мюнхенской пивной – он ведь любит там выступать!

Владимир Оскарович тяжело вздохнул – позавчера его внутренний собеседник много чего рассказал о будущем, а он только слушал и вытирал холодный пот. Такого даже в самом кошмарном сне не приснится!

«Знаю, потому и буду тебе помогать! Вы удержитесь, да нормальную Россию постройте. Пусть только на этой территории, если на других – в Заполярье и на юге - против большевиков не выстоите. Здесь в недрах вся таблица Менделеева находится, полезных ископаемых уйма, огромные богатства прямо под ногами. Расскажу все, что знаю, только заводы постройте, да нормальную жизнь сибирякам дайте. Лишь олигархов выведите под корень – они любое дело на благо России погубят!»

- Не будет таких толстосумов, это могу обещать тебе точно. Как этого добиться пока сам не знаю, но в нашем будущем подобных «Тит Титычей» здесь точно не будет. И братьям Меркуловым в Приморье укорот сделаем в самое ближайшее время, и всем тем рябушинским и гучковым, что сейчас в эмиграции находятся и сюда захотят прибыть!

«Я тебе верю, потому и здесь, с тобою. Ведь смотри, что получается – сейчас три миллиона населения, в мое время было уже одиннадцать, с учетом того, что более миллиона уехало из региона. Я просто подумал, что если вы примите всех эмигрантов, империю уже покинуло три-четыре миллиона соотечественников. А также всех беглецов от советской власти – летом уже будут восстания крестьян, а самое большое полыхнет в западной Сибири в феврале следующего года, то десять миллионов человек в ДВР лет так через пять уже может быть. И это как минимум, может прибыть и больше».

- Может и так быть, - согласился генерал Каппель, и как офицер генерального штаба немедленно начал обдумывать различные варианты развития обстановки в самом ближайшем будущем. Удержать любой ценой осколки империи, и потом, получив из них опору, начать воссоздание державы, той будущей России, что станет по-настоящему великой, единой и неделимой!

Оказанная «собеседником» (а как назвать иначе такой внутренний голос) помощь уже просто колоссальная!

Ведь если не считать собственной жизни и бесценных сведений о будущих событиях (еще не свершившихся, но которые можно частично изменить в лучшую сторону), то в здешнем активе уже имеется практически все Приморье – белое, а отнюдь не красное!

Чехи там уже провели контрпереворот, правда за помощь заберут сорок из семидесяти миллионов золотой звонкой монетой, что есть во Владивостоке сейчас (а так большевики просто вывезли бы эти деньги в Амурскую область). Можно полностью рассчитывать на складированное чехами оружие корпуса (а ведь японцы его чуть не прибрали к собственным рукам, наплевав на свои гарантии, и, в конце концов, оно досталось именно красным, что под «вывеской» народоармейцев ДВР заняли Приморье в 1922 году). Сюда можно приплюсовать две дюжины новеньких французских аэропланов «Сальмсон и тридцать танков «Рено» (эти должны были достаться в будущем китайцам), да вдобавок еще получили десяток американских танков (а ведь янки их просто сбагрили партизанам в той истории). Кроме того, теперь не будут отправлены обратно в САСШ толстые тюки банкнот, отпечатанных еще по заказу Временного правительства Керенского на два с половиной миллиарда рублей. Но что с ними делать (сумма ведь огромная, на всю Россию), генерал Каппель пока просто не знал.

- И чем нам следует заниматься?

Владимир Оскарович общался со своим «альтер-эго», имя которого он не знал (ему категорически в том отказали), исключительно так – будто с собственной памятью или отражением в зеркале.

«Думаю тем, чем ты и занимаешься. Победить большевиков уже нельзя, за ними масса крестьян и рабочих, но вот надолго затянуть войну можно, есть даже небольшие шансы оставить за собою осколки империи. Я роман в свое время читал под названием «Остров Крым», на котором якобы удержались белые в течении шестидесяти лет».

- Хм… Было бы интересно узнать более конкретные вещи и по этому произведению, и по многому другому…

Петровский завод

бывший министр снабжения

Временного Сибирского и Российского правительства

Серебренников

Иван Иннокентьевич пребывал в состоянии полной растерянности. Он последние три недели только радовался чудесному спасению – 20 января чехи взяли его, скрывающегося в городе у знакомых, в один из своих эшелонов, проходящих нескончаемой лентой вдоль Ангары, за которой дымили печными трубами многочисленные дома ставшего родным Иркутска. В городе ждала бы неизбежная гибель в самом скором времени – политических врагов большевики разыскивали со всем рвением, куда там пресловутым жандармам (прояви те хоть десятую часть такого усердия, то всех бы революционеров в стране извели под ноготь).

Серебренников являлся достаточно известной у сибирской общественности фигурой - один из трех главных министров Временного Сибирского правительства, наравне с Вологодским и Михайловым, он вел переговоры с КОМУЧем на Государственном Совещании в Уфе, которое привело к появлению пресловутой Директории. И вот тут Ивану Иннокентьевичу пришлось сыграть одну из значительных ролей в своей жизни – быть одним из министров, что помог адмиралу Колчаку стать «Верховным правителем России». С таким «послужным списком» участия в белом движении его ждал неминуемый расстрел – хотя политическим деятелем он никогда не являлся. Более был известн как ученый, краевед, активный деятель «областничества» - так называемый сибирский «автономист».

Во Временное Сибирское правительство Серебренников попал совершенно случайно. Будучи в Иркутске в феврале 1918 года, когда большевики окончательно утвердили свою власть, от одного знакомого на улице он узнал, что Сибирская областная дума, насквозь эсеровская, избрала его министром в правительство еще в прошлом декабре. Но Дума так и не получила вожделенной власти, каковую подгребли под себя коммунисты, опираясь на вооруженную силу в лице разагитированных ими солдат запасных полков. Большинство «министров» новоявленной «сибирской государственности» от греха подальше предусмотрительно свалили в близкую Маньчжурию, вполне обоснованно опасаясь репрессий красных. Почти сразу после восстания чехов в мае-июне 1918 года на Серебренникова, оставшегося жить в Иркутске, и взвалили хлопотную должность министра снабжения, которую он стал исполнять добросовестно, как привык все делать в жизни.

Приехав в июле в «столичный» Омск, Иван Иннокентьевич провел там более полугода, налаживая с нуля хлопотное дело обеспечения армии и населения товарами первой необходимости, задействовав для решения этой задачи все «мощности» слабой промышленности Сибири, ища также опору у кооператоров, кустарей и ремесленников. Так что коммунистам было, за что Серебренникова ненавидеть, и даже расстрелять вместе с адмиралом Колчаком заодно, попади он им в руки.

В январе 1920 года большевики произвели очередной переворот в Иркутске, создав ВРК и отстранив эсеровский Политцентр от власти. Вот тут и начались расправы, порой бессудные. По устойчиво ходившим слухам, пришедшие в город партизаны расправились со многими деятелями, как они выражались, «колчаковщины», в числе которых оказался и генерал Красильников («прославился» подавлением ряда крестьянских восстаний), которого прикончили в больнице для тифозных.

Серебренников скрывался у знакомых, но прекрасно понимал, что рано или поздно кто-то из «доброжелателей» на него обязательно донесет чекистам. Чудом перебрался на левый берег Ангары, к железнодорожному вокзалу – линия Транссиба была объявлена послами «великих держав» нейтральной зоной. Японцы в своих эшелонах вывезли на восток немало белых, кое-кого забрали в поезда союзных миссий, но большая часть русских беженцев осела в чешских вагонах, хотя бы просто потому, что их было намного больше, чем всех остальных союзников, вместе взятых.

Именно чехи спасли его, вывезли вместе с женою, переодев в солдатскую форму и выдав документы на имя солдата Прохазки. Тянулись чередой долгие дни, поезд еле полз вокруг Байкала, потом добрался до Верхнеудинска. После двухдневной стоянки снова двинулись в путь, уже по Забайкалью и, наконец, добрались до Петровского завода.

Супруга Александра Николаевна с женами чешских офицеров и солдат отправились стирать белье в поселок, договорившись с хозяевами одного из домов об аренде бани. Иван Иннокентьевич клятвенно пообещал жене обязательно встретить и помочь донести корзину с высушенным бельем и простынями, которыми застилали матрасы на полках. Проводив «половинку», он уселся за столик хоть третьеразрядного, но в сравнении с теплушкой, весьма комфортного вагона. Ему отвели почти целый отсек – две нижние койки – верхние оказались забиты под потолок чешским добром, чему бывший министр был неимоверно рад. Ведь, по сути, их маленькой семье выделили вполне комфортное, пусть и временное, но отдельное от других жилье, вход в которое на ночь можно было завесить простыней.

- С чего начать?

Задав самому себе вопрос, Серебренников взял карандаш и пододвинул листок бумаги. Он собрался написать статейку в эшелонную газету - интервенты ехали с комфортом, и кроме пищи телесной, старались приобщиться и к «духовной». Но мысли в голову не шли, пока просто посматривал в окошко, покрытое изморозью. Здесь он бывал не раз, проезжая мимо построенного еще при Петре Великом маленького чугунолитейного завода, единственного на всю Восточную Сибирь и Приморье.

Сейчас Иван Иннокентьевич напряженно думал о том, что, добравшись до Читы, ему придется выезжать обратно в Иркутск. Он совсем не хотел покидать родину, тем более город освободили каппелевцы, вызволили из-под стражи адмирала Колчака, и, судя по разговорам среди чехов, всыпали красным изрядно. Вчера среди офицерских разговоров услышал, что объявлено о создании правительства новой государственности - Дальне-Восточной России. И о том, что большевикам в ней будут совершенно не рады, и это явление начнут искоренять с энергией, всеми силами и средствами, постепенно приводя жизнь разбросанных по огромной территории городов и сел в законное русло, к спокойствию и порядку.

- Давно пора… очень надеюсь, генерал Каппель будет более достойным главнокомандующим и Правителем, чем адмирал. По крайней мере, я о нем не слышал ничего дурного…

Иван Иннокентьевич задумался - как вернуться домой, если совсем нет денег на обратную дорогу? Да и ходят ли сейчас поезда за Байкал? Придется ехать до Читы и там просить помочь знакомых. Или может ему следует записаться на прием к атаману Семенову?

Вопросов много, но вот ответ на них найти трудно!

Прошел целый час в тяжких размышлениях – в отмерзшем стекле окна он увидел, как на станцию с противоположной стороны медленно въехал в белой окраске бронепоезд, угловатый, оббитый железом, стенки в заклепках, с массивными орудийными казематами на конечных бронеплощадках. За ним также неторопливо втянулся довольно короткий поезд, состоящий всего из пяти классных вагонов и нескольких теплушек. Затем, к немалому удивлению бывшего министра Сибирского правительства появился еще один бронепоезд, в такой же известковой побелке, как его бронированный «коллега», прикрывая пассажирский состав сзади.

- С чего бы такой силище от Читы на запад ехать?

Вопрос был задан самому себе, но через десять минут в отсеке появился начальник эшелона, добродушный и улыбчивый чех, с «невеселой» фамилией Мрачек. Теперь офицер был настолько серьезен, вытянувшись по стойке «смирно» перед ним, что Серебренников его даже не узнал в первую секунду. Произнесенные капитаном слова вообще ввергли Ивана Иннокентьевича в полный ступор.

- Ваше высокопревосходительство! Прошу великодушно простить меня, что явился без вашего на то разрешения! Вас здесь ожидают по приказанию Правителя ДВР генерала Каппеля!

Екатеринодар

главнокомандующий Вооруженными Силами

Юга России генерал-лейтенант Деникин

Последние недели генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин находился в состоянии жуткого стресса и уже начал бояться нервного срыва. Он чувствовал скорое приближение агонии белого движения, и был готов к самому худшему, понимая ясным и трезвым умом военного приближение неотвратимой катастрофы.

Большевицкий режим оказался намного устойчивее, чем предполагалось перед написанием им знаменитой «Московской директивы». Безудержное наступление белогвардейцев на древнюю столицу через два месяца обернулось поспешным отступлением, следствием которого явился полный развал. Если от Тулы и Орла дивизии ВСЮР еще организованно отступали, то после Харькова и Воронежа уже стремительно откатывались, теряя вооружение и личный состав. Значительно возросло дезертирство, офицерство почти полностью потеряло уверенность в собственных силах и надежду на скорое окончание гражданской войны, более того, чувствовало свою обреченность.

У красных все происходило с точностью до наоборот - словно утроились их возможности и энергия, фронт белых трещал по всем швам, подобно гнилой материи и был готов порваться в любом месте. Наспех разработанный в ставке план контрнаступления, путем создания сильных фланговых группировок в Одессе и под Ростовом, которых просто не могло быть в наличии, оказался порочным в своем зародыше.

Войска генерала Шиллинга уже очистили всю территорию Новороссии, под Одессой разразилась самая настоящая катастрофа, эвакуация из города полностью сорвана. Если судить по паническим радиограммам, то совершенно деморализованные поражением воинские части с огромной массой присоединившихся к ним беженцев, в полном беспорядке и расстройстве, поспешно отходят, бросая повозки, имущество и вооружение, по грунтовым дорогам в близкую Румынию и в более далекую Польшу.

На образовавшемся фронте по Манычу и на нижнем течении Дона ситуация сейчас сложилась не лучше. Красные сильно напирают, города Ростов, и Новочеркасск с Таганрогом оставлены, казаки уже морально сломлены. Если отступавшие донцы еще держатся на позициях, пусть вяло, но пытаются все же сражаться с большевиками, то в кубанских частях неимоверно разрослось дезертирство – в тыл бегут целыми частями.

Примолкшая после показательной казни Калабухова краевая Рада воспрянула духом – эти глупцы «самостийники» своими призывами сами разваливают собственные казачьи части, но кто же будет тогда защищать их «ридну маты Кубань»?

В тылу неустройство полнейшее, настоящее разложение. Смута овладела умами и большинства генералов. На него сейчас вешают всех собак, и особенно против главкома выступает бывший командующий Кавказской армией генерал-лейтенант барон Петр Николаевич Врангель, находящийся сейчас в не столь далеком крымском Севастополе. Его письма, которые впору именовать «подметными» по своей сути, широко распространяются среди потерявшего веру генералитета, и, описывая действительные и мнимые ошибки главнокомандующего, в конечном итоге, подрывают волю войск ВСЮР к дальнейшему сопротивлению.

Антон Иванович прекрасно понимал, что в настоящий момент сплотить армии он уже не сможет – перестал быть вождем, недоверие к нему растет с каждым часом. Везде царит предательство, злостное неисполнение приказов, воровство, спекуляции, критиканство и пьянство. Хуже того – в тылу растут случаи саботажа, вспыхивают бунты. На северном Кавказе и Черноморской губернии разлилась партизанщина «зеленых» - их отряды уже дерзко нападают на тыловые части, спускаясь с гор. Все это сильно напоминает «махновщину», что нанесла отравленным ножом восстания самый серьезный удар в спину, когда дивизии ВСЮР были уже в Орле.

Помощи ждать неоткуда – в Сибири произошла катастрофа, «Верховный Правитель» и золотой запас в руках большевиков. Возможно, сопротивление на севере – в Мурмане и Архангельске – а также в далеком Забайкалье еще затянется, но ненамного. Просто слишком удалены эти театры военных действий от центра, затруднена переброска войск из большевицкой Москвы. Но как только возглавляемые Деникиным Вооруженные Силы Юга России потерпят окончательный крах, участь этих пока уцелевших «осколков» белого движения будет решена победившими в гражданской войне коммунистами в несколько месяцев. На Дальнем Востоке агония может продлиться и дольше, на год, а то и на два. Там присутствуют японские интервенты, к которым Антон Иванович относился еще хуже, чем к большевикам – как не крути, но огромная часть красных все же русские люди.

Борьба за «белое дело» фактически проиграно – надежды теперь нет ни малейшей. Можно эвакуировать войска в Крым, перешейки еще удерживают потрепанные и малочисленные части генерала Слащева. Но вряд ли удастся продержаться на этом самом «острове». Хотя можно затянуть агонию, но не больше, чем на полгода, максимум год. С массой наплывших беженцев, при чрезвычайной скудости местных ресурсов, почти без продовольствия, практически без средств к продолжению войны – их бывшие союзники просто не дадут. Тут Антон Иванович совершенно не обольщался, продолжать в дальнейшем войну невозможно.

Потому удержаться даже на таком удобном и выгодном для обороны полуострове, как Крымский, с поддержкой пусть ослабленного флота, но который даже сейчас господствует на Черном море (у большевиков практически не будет серьезных морских сил даже в отдаленной по времени перспективе), все равно бесполезное занятие.

Так что пора заранее подготовиться к эвакуации в виду невозможности удержания за собою обширной территории Северного Кавказа. Есть еще месяц, полтора – но вряд ли больше. А потому немедленно следуют закупить на последние деньги уголь, наскоро собрать любые находящиеся на ходу транспорты и другие суда, и, погрузив на них войска и десятки тысяч беженцев, направиться в проливы…

- Ваше высокопревосходительство, только что получена секретная депеша из Иркутска от Верховного правителя адмирала Колчака. Она отправлена телеграфом из Пекина дипломатическим шифром шестого числа по европейскому счету, а седьмого принята в нашем посольстве в Константинополе, там расшифрована. Радиограммой ее решили не отправлять ввиду чрезвычайной важности. Вчера пакет был срочно доставлен нарочным на английском миноносце в Новороссийск!

Антон Иванович чуть дрожащей рукой взял листок бумаги и принялся медленно читать отпечатанный на машинке текст. Прочитав, генерал откинулся на спинку стула и прикрыл уставшие глаза ладонью. Он ощутил прилив сил, на него накатило давно забытое радостное возбуждение.

Такого варианта развития событий Антон Иванович никак не ожидал. В Сибири произошло самое настоящее чудо – иначе и назвать невозможно. Несомненно, такое известие способно приободрить его обессилившую и потерявшую веру в благополучный исход армию. Да и купить на золото все необходимое для войск ВСЮР и населения пока контролируемых территорий вполне возможно, тем более на столь огромную сумму.

Однако на это нужно время, которого просто нет! Следовательно, нужно выиграть его любыми способами…

Деникин снова продолжил читать послание, уже во второй раз, понимая, что держит в своих руках приказ, причем весьма недвусмысленный, категоричный. Который нужно выполнить любой ценой, ибо в нем есть надежда. Слабый шанс имеется, пусть призрачный, но он намного лучше надвигающейся катастрофы. Остро нужна пусть короткая, но передышка, время для устройства войск и тыла. Да, тут Александр Васильевич полностью прав, хотя советы опытного генштабиста явно чувствуются. И если с толком потратить золотой запас, то…

- Эвакуация отменяется, борьба продолжается, - Антон Иванович прошептал сам себе приказ, сжав губы, лицо исказила гримаса душевной боли. – Удержаться любой ценой!

Петровский завод

товарищ председателя Совета Министров

правительства ДВР Серебренников

«Что же происходит?! Не понимаю!»

Иван Иннокентьевич, будто со стороны смотрел, как чешский капитан помог надеть потрепанное долгими зимами, знавшее лучшие времена пальто, и почтительно поддерживая под локоть, фактически вывел, вернее, выставил его из теплого вагона на перрон.

Серебренников чуть пришел в себя, только глотнув морозного воздуха. И с великим изумлением увидел, что на станции стоят вытянувшиеся казаки в шинелях с башлыками и русские солдаты в полушубках, держа ружья в руках штыками вверх. При громкой команде седоусого полковника строй замер – только глаза блестели на лицах военных. Да у казаков топорщились окладистые бороды с белым налетом инея.

К нему медленно подошли четверо – он их опознал сразу. Трое были в гражданском пальто - с бывшим министром финансов Иваном Михайловым они в Омске не раз противостояли эсеровским нападкам, с управляющим делами совета министров профессором Гинсом сложились в прежние еще «омские» времена по-доброму чисто деловые отношения. Третий, член Государственных дум от казачьего населения Забайкалья Таскин был ему просто хорошо знаком по общественной работе еще до революции. А вот подходивший вместе с ними четвертый…

Крепыш невысокого роста, чуть моложе его по возрасту – в шинели, с казачьей шашкой, на плечах защитного цвета (а отнюдь не привычные золотистого галуна) генеральские погоны с тремя маленькими звездочками, на лице густые черные усы. Его фотографию Серебренников много раз видел в иркутских газетах и хорошо запомнил.

- Ваше высокопревосходительство!

Чудовищная мистификация продолжалась, Иван Иннокентьевич впал в какой-то «столбняк», увидев, что «забайкальский властелин» к которому он собирался пойти в Чите за помощью, обращается к нему совершенно не по чину и оказывает неположенные штатскому военные почести.

В Уфе, на Государственном совещании полтора года тому назад его постоянно окружало разноцветье казачьих лампас – тогда казачьи правительства видели в народившейся Сибирской государственности помощь и опору, и к нему военные обращались всегда как к министру. Нарочито громко титулуя «вашим превосходительством», казачьи офицеры тем самым полностью игнорировали принятое эсеровское обращение «гражданин министр». Но даже тогда никогда не добавляли про «высоко», а теперь он вообще штатский, бывший министр двух правительств.

- Командующий войсками Забайкальского края генерал-лейтенант Семенов! Примите послание от Правителя Дальне-Восточной России генерала от инфантерии Каппеля!

Иван Иннокентьевич взял чуть дрожащей рукой конверт, распечатал и увидел на бланке телеграммы, покрытом печатями, ряд строчек. Он не поверил глазам, прочитал текст еще раз. В голове промелькнула мысль, что от таких предложений отказываются наотрез, не раздумывая ни минуты. Но всего три слова в конце текста резко обратили его мнение на противоположное, даже пришлось прикусить губу до крови. От такого Иван Иннокентьевич никогда не бегал в жизни - можно отказаться от славы и денег, но не от долга перед родиной и собственной чести.

- Я принимаю на себя обязанности «товарища» председателя Совета Министров Дальне-Восточной России, - чуть прерывистым голосом произнес Серебренников – в Омске ему приходилось выполнять и ранее функции заместителя председателя правительства, быть «товарищем» Вологодского, когда тот пребывал с миссией на Дальнем Востоке. Так что все снова вернулось на круги своя – и Серебренников чуть виновато посмотрел на встречавших его знакомых, заметив, что настороженность и тревога в их глазах совершенно пропала. Они поочередно сами представились ему уже вполне официально, как министры будущего «делового» Кабинета ДВР, обменявшись крепкими дружескими рукопожатиями.

Тут Иван Иннокентьевич увидел выражение крайнего смущения, промелькнувшее на лицах коллег, и поймал их взгляды, направленные в сторону, прямо за его спину. Машинально обернувшись следом за ними, Серебренников посмотрел и невольно покраснел – милая Александра Николаевна несла большую корзину с выстиранным бельем, чуть склонившись на бок от ее тяжести. Он ведь должен был ей помочь, но совершенно забыл с этой пафосной встречей, устроенной ему здесь. Иван Иннокентьевич непроизвольно сделал шаг вперед, и остановился, совершенно растерявшись, не зная, как поступить в такой неловкой ситуации.

И увидел, как побагровел атаман Семенов от едва сдерживаемой ярости – генерал так свирепо глянул на двух своих офицеров, что стояли на отдалении, так бешено сверкнул глазами, что те молниеносно оценили полученный молчаливый приказ. Оба поспешили к супруге Серебренникова, один очень галантно выдернул из рук опешившей женщины корзину, другой, бережно и почтительно поддерживая под локоть, помог подняться в вагон. Немая сцена затянулась на полминуты, и Серебренников очнулся от нарочито уважительного голоса Григория Михайловича, лицо которого уже вернуло себе первоначальный цвет, только никаких веселых искорок юмора в глазах у генерала не было и в помине. Атаман Семенов подчеркнуто почтительно отдал воинское приветствие, приложив ладонь к папахе:

- Ваше высокопревосходительство, прошу принять парад почетного караула, в честь вашего прибытия представленного местным гарнизоном!

Как во сне Иван Иннокентьевич выслушал рапорт седоусого полковника, мимо него, и в метре за его спиною замерших министров с атаманом, чеканя шаг, прошли два взвода из казаков и солдат. Пришел Иван Иннокентьевич в себя только в чешском вагоне, где весьма предупредительные чехи и ловкие семеновские адъютанты помогали супруге собрать имущество. Груда непонятно откуда взявшихся баулов исчезла в мгновении ока, а к нему подошел капитан Мрачек и тихо произнес:

- Ваше высокопревосходительство! Командующий корпусом генерал Сыровы, члены Чехословацкого комитета Павлу и доктор Гирс почтительно просят уделить им время в Верхнеудинске, куда ваш поезд прибудет завтра. Нападения партизан теперь можно не опасаться. Дорога полностью находится под нашим контролем, а вас сопровождают бронепоезда. И… Я рад быть вашим невольным спутником в столь коротком путешествии. От всего сердца желаю вам и русским братьям счастья…

Глава 3

Глава третья

10-12 февраля 1920 года

Арабатская стрелка, Крым

командир канонерской лодки «Терец»

капитан 2-го ранга Шрамченко

- Если наши не удержат Перекопский перешеек или красные ворвутся через Чонгар, придется здесь умирать…

Стоящий на баке еще молодой, всего 35-ти лет от роду моряк произнес эти слова без всякой рисовки, обыденно как-то, привычно. Командир канонерской лодки «Терец» уже свыкся с этой мыслью, как и весь его экипаж, в котором настоящих, еще довоенной выучки морских офицеров можно было пересчитать по пальцам двух рук, для матросов и одной ладони хватило, даже пара пальцев осталась бы не загнутыми. Из кого только не состояла сейчас команда старого боевого корабля – студенты Новороссийского университета; сбежавшие из дома, занятого под совдеп юные реалисты; мечтательные гимназисты из Екатеринослава, потерявшие своих близких, которых замучили расхристанная революционная матросня или вечно пьяные анархисты из армии батьки Махно. А рядом с ними тянули морскую службу пожилые, уже в серьезных годах кубанские и терские казаки, более привычные к лошадям, а не к шатающейся под ногами палубе. Медленно передвигались в железной утробе большого корабля молодые армейские офицеры из расформированных пехотных дивизий, печально смотрели на механизмы семинаристы.

Приходилось учить всех морскому делу на войне – времени на нормальное обучение катастрофически не хватало. Хорошо хоть летом канонерку удалось немного подлатать на Ревельском судостроительном заводе, что был перевезен в годы мировой войны в Новороссийск, и полностью заменить расстрелянные 120-мм пушки на старые, но еще вполне годные к стрельбе шестидюймовые орудия системы Кане. Хотя, по большому счету, «Терец» нужно давненько списывать из боевого состава флота на слом – канонерка по своему возрасту даже старше людей служивших на ней, а для боевого корабля это самый что ни на есть преклонный возраст, дряхлость по человеческим меркам, отнюдь даже не старость.

Русские кораблестроители умели строить вполне надежные суда. Даже сейчас, вмороженный в лед Азовского моря, корпус «Терца», что совсем недавно очень сильно содрогался от выстрелов мощных шестидюймовых пушек, выплевывавших снаряд за снарядом в наступавших большевиков, стойко держался. Как настоящему ветерану и положено - заклепки не вылетали из стальных листов бортов, течи воды вовнутрь не имелось.

На пустынной, совершенно безжизненной и безлесной косе, протянувшейся вдоль восточного берега Крыма на сотню верст, пригодного жилья не было совершенно, от слова «совсем». Продуваемая зимой насквозь полоска земли в несколько сотен саженей в самом широком месте, всегда пустовала - за исключением жалких хижин рыбаков, что в летнее время занимались ловлей в мелководном Азовском море. Но сейчас коса пустовала, если не считать военных двух противоборствующих сторон.

Белым удержать Арабат нужно было любой ценой – сильные морозы совершили то, что никогда практически не случалось. Сковали льдом Сиваш, соленое «гнилое море», считавшееся непроходимым. Вот потому то и вморозили в лед «Терец», по приказу капитана второго ранга Машукова (при столь не высоком чине командующего Азовской флотилией), посадив его на мель. Боевой корабль, пусть с тонкой броней всего в половину дюйма, превратился в мощный форт, наглухо закрывавший красным частям одну из имевшихся трех дорог вглубь Крыма.

Загруженный в ямы уголь берегли, как только могли – без топлива в такую лютую, невиданную для этих теплых мест, стужу, людей ждала неминуемая смерть. А ведь на канонерке нашли жилище и стрелки отряда полковника Гравицкого, что далеко впереди отрыли на песчаной косе окопы и установили пулеметы. Две сотни солдат очень мало для создания надежной обороны, вот только сзади она была подкреплена мощной морской артиллерией, которая с первого же раза отбила у красных охоту наступать по Арабату. И противопоставить канонерке большевикам было нечего, даже если бы удалось перетащить на косу от Гениченска парочку орудий. Дальность стрельбы полевых пушек намного меньше, чем у морских «коллег», которые делают специально для поражения врага на запредельных для обычных трехдюймовок расстояниях. Да и вес снаряда не сравнить – в шесть раз тяжелее фугас с «Терца» весит, более разрушительной силы взрыва. Вот только этих выстрелов сейчас не звучало, словно война прекратилась.

Наступила тишина, полная – давящая психику и очень тревожная! То самое затишье, что для опытного солдата хуже любого обстрела, ибо таит в себе пугающую неопределенность. Это как для моряка внезапно стихший ветер, что всегда происходит перед бурей!

Связь с Севастополем держали исключительно по радио, все понимали, что, когда красные ворвутся в Крым, даже если им успеют передать приказ на отход – пройти в мороз, при отсутствии жилья и тепла добрую сотню верст по длинной косе они не смогут. Большевики запросто перекроют им выход с Арабатской стрелки гораздо раньше, чем моряки и пехотинцы до него доберутся. Вернее те из них, кто выживет в столь долгом переходе, при порывистом ветре, что сбивает людей с ног, влажном до такой степени, что одежда за считанные часы превращается в ледяной кокон, подобный панцирю. Дойдут до керченского полуострова очень немногие из них, те, кто не упадет от усталости и не замерзнет в пути.

Так что выбора нет – нужно надеяться, что обескровленные и малочисленные части 3-го армейского корпуса генерал-майора Слащева все же удержат крымские проходы Перекоп и Чонгар, не дадут красным перебраться на полуостров и через замерзший Сиваш. Надеяться и истово верить, что каждый офицер и солдат ВСЮР полностью исполнит свой воинский долг и не пропустит врага на оставшийся свободным от коммунистов клочок территории – как стоят они здесь, защищая унылую, продуваемую всеми ветрами и непригодную для жизни Арабатскую стрелку…

Томск

член РВС 5-й армии

Смирнов

- Сотворить неимоверную глупость и сорвать все наши планы! Я же их несколько раз предупреждал, что не стоит сейчас этого делать! Нет, зачесалось у них в заднице, поторопились…

Такого жестокого удара судьбы член реввоенсовета 5-й армии, что победоносно прошла всю Сибирь, никак не ожидал. Всего пять красных дивизий, включая 51-ю уже сформированную в освобожденном от белогвардейцев Омске, безостановочно гнали на восток целых три колчаковских армии, что прямо на глазах таяли как лед, брошенный на раскаленную плиту. Тиф и дезертирство выкашивали врага со смертоносной силой, штабеля трупов лежали на станциях, ими были забиты сотни теплушек, что протянулись длинной вереницей эшелонов по всему Транссибу.

Месяц назад Ивану Никитовичу казалось, как и многим другим красным командирам и комиссарам – поход завершен полной победой, ведь под Красноярском капитулировали свыше двадцати тысяч полностью деморализованных колчаковцев, целиком захвачена вся белая артиллерия и огромные трофеи. Осталось только догнать и окончательно добить прорвавшихся на восток каппелевцев, что со своим бездарным вождем как-то ускользнули из ловушки и перешли на правый берег Енисей.

Командарм Эйхе посчитал, что для дальнейшей погони будет вполне достаточно одной 30-й стрелковой дивизии, еще три с кавалерийской бригадой расположились небольшими гарнизонами по огромной территории Сибири. А 26-я дивизия и наспех сформированная из местных партизан Семипалатинская группа красных войск должны были идти в Семиречье, чтобы изгнать оттуда отборную белогвардейскую дивизию атамана Анненкова и прорвавшихся из похода по Голодной Степи совершенно деморализованных оренбургских казаков Дутова.

Все шло великолепно, однако в Москве почему-то насторожились триумфальному шествию красных войск. Сам председатель Совета Народных Комиссаров Владимир Ильич Ленин выступил против быстрого продвижения к Байкалу, причем прямо указывал в своих телеграммах – «помните, что будет преступлением чрезмерно зарываться на восток». Видимо, вождь русской революции прекрасно понимал, чем может обернуться прямое столкновение с интервентами, главным образом с японскими войсками, что буквально наводнили Забайкалье, поддерживая там режим атамана Семенова. Да и чехословацкий корпус из трех полнокровных дивизий оставался отнюдь не шуточной угрозой – все помнили чехов по боям на Волге, и относились к ним с нескрываемой опаской.

Молодой командарм и еще более молодые латыши, его соотечественники, командиры трех ударных дивизий – Нейман, Путна и Лапиньш - решили продвигаться вперед, проигнорировав прямой ленинский запрет. Поначалу все складывалось великолепно – Польская дивизия сложила оружие под Клюквенной. Следом за ней капитулировали сербы, затем получили хорошую трепку румыны. Однако две недели назад наступление изрядно замедлилось. В дело вступили чехи, одной своей бригадой поддержав порядком побитых «мамалыжников». Интервенты ожесточенно огрызались, отступали в полном порядке, хотя оставляли на станциях эшелоны, набитые под самые крыши награбленным русским добром. Затянувшиеся бои дали возможность каппелевцам окончательно оторваться от преследования. И теперь уже не отступать, а наступать на Иркутск, где власть еще была в руках у эсеровского Политцентра, который поддерживало командование чехословацким корпусом – вот такая гримаса судьбы, которая порой делала даже врага ненадежным союзником среди зеленого моря бескрайней сибирской тайги.

Приятной неожиданностью стало прибытие в Томск делегации из Иркутска, во главе с меньшевиком Ахматовым. В ее составе был и представитель Иркутского губкома РКП(б) Краснощеков (Тобельсон). Все складывалось просто чудесно, переговорами удалось достигнуть главного - объявляется создание «буфера» - «демократического» псевдо-государства с границей по Оке, чехи спокойно отходят, не помогая белым, а взамен большевикам передается весь золотой запас Российской империи, они вольны делать с бывшим «Верховным правителем» Колчаком все, что только вздумается. Но уже сложившиеся договоренности тут же порядочно испортили иркутские товарищи. Прямо-таки горевшие нетерпением, больше похожим на зуд чесоточного больного, поскорее установить во всем Прибайкалье подлинную советскую власть. В первую очередь председатель местного ВРК Ширямов, который категорически отвергал саму идею создания «буфера», и был преисполнен надеждой - разбить каппелевцев собственными силами при активном участии в том сибирской партизанщины.

- Глупец! Погубить такое дело… Упрямый осел!

Смирнов не сдержал эмоции и выругался от души, поминая лидера иркутских большевиков отборными матами. И сам совершил страшную ошибку, что жестко не осадил Ширямова, хотя имел на то право и возможности. Просто эйфория от побед вскружила всем головы, и он разрешил создать ВРК и отобрать власть у Политцентра. Эсеры сразу же уступили первенство, стоило на них надавить – но только сейчас Смирнов понял, какую чудовищную для дела советской власти в Восточной Сибири ошибку они все совершили. Да и командарму Эйхе придется отвечать по всей строгости перед РВС республики и лично товарищем Троцким, что послал на верную погибель 30-ю стрелковую дивизию Лапиньша.

Каппелевцы взяли штурмом Иркутск, освободили из узилища адмирала Колчака, которого этот глупец Ширямов, сам угодивший в тюремную камеру, не успел даже расстрелять, согласно категорическому приказу Ленина. И все это при активной поддержке чехов, которым, видимо, сильно не понравилось насильственное отстранение от власти эсеровского Политцентра, их любимых креатур, и захват дивизией Лапиньша в Нижнеудинске двух десятков эшелонов интервентов с уничтожением одного из чехословацких бронепоездов. Мнимая скорая победа большевиков оказалась на самом деле «пирровой» – теперь все то золото, многие тонны презренного металла, что должны уже находиться в распоряжении молодой советской республики, целиком попало в руки белогвардейцев. А если враг им толково распорядится и закупит все необходимое для продолжения войны, то надолго, и счет идет не на месяцы, затянет борьбу на востоке.

- На год, не меньше, а то и на два-три! И все из-за нетерпения одного идиота! А нам всем скоро придется отвечать перед партией за его ошибки! Глупец… хотя… А может быть Ширямов обыкновенный предатель и теперь просто морочит нам голову своими рассказами?! Надо бы его побыстрее обменять на плененных генералов и поговорить с ним конкретно… чисто по-товарищески! Тут не может не быть какой-то подоплеки!

Утром пришла вне всякой очереди телеграмма из Тайшета от командира кавалерийского полка 30-й стрелковой дивизии Рокоссовского. Который сообщил, что под Куйтуном белые и чехи перешли в мощное контрнаступление. Сумели полностью окружить и уничтожить почти целиком две бригады 30-й стрелковой дивизии и теперь рвутся на запад при поддержке трех бронепоездов, а значит и чехов. Сам комполка с уцелевшими бойцами, которых осталось меньше тысячи, уходит за взорванный мост через Бирюсу, но удержать противника не сможет, слишком неравны силы – третья бригада дивизии обескровлена в бою, опрокинута и рассеяна по тайге.

На Красноярск наступают не менее двадцати тысяч белых, сведенных в две полнокровные дивизии. Вроде как Иркутскую и Омскую, но возможно их и больше, там присутствует многочисленная казачья конница. Причем каппелевцы наступают при полной поддержке чешской 3-й дивизии и, как минимум, одного полнокровного полка японцев, двигающихся во втором эшелоне для наращивания удара в глубину.

Известие оглушило Смирнова и командарма Эйхе – защитить Красноярск было нечем. Перевезти по железной дороге 35-ю дивизию из Мариинска невозможно – перегон забит брошенными колчаковцами эшелонами и замороженными паровозами. Полки, конечно, пойдут пешком и на санях, разрозненно, а белые получат прекрасную возможность бить их по частям. Они хорошо знали реалии текущей гражданской войны – теперь будет тоже самое, но только наоборот, и отступать придется уже красным войскам от воодушевившихся громкими победами врага. А сил у большевиков в Сибири мало, мобилизация ничего серьезного пока не дает, а многие из партизан уже открыто выражают недовольство установившейся здесь советской властью, которую открыто называют «ненастоящей».

Затем телеграф начал передачу от Иркутска – линия связи продолжала работать, несмотря на войну, ее старались не портить обе враждующие стороны. Причем на конце провода был сам Ширямов, личность которого быстро установил Краснощеков, задав тому сразу же парочку ключевых вопросов. Бывший председатель ВРК ошеломил их известием о создании «коалиционного демократического Временного Сибирского правительства» из всех партий, кроме большевицкой. Затем передал связь главнокомандующему и правителю ДВР генералу Каппелю, который с ходу выдвинул ряд жестких условий приостановки боевых действий, причем напрямую не угрожал, а такой тон еще больше обеспокоил Смирнова и Эйхе.

Взять на себя полную ответственность, как на переговоры с правительством новоявленной ДВР, так и за широкомасштабную войну с сибиряками, что снова наступали, под уже казалось забытыми с осени 1918 года «бело-зелеными» знаменами, РВС 5-й армии не мог. И самое худшее, что произошло - сибиряков напрямую поддерживают интервенты, видимо, стремясь отколоть эту территорию от советской России, по примеру прибалтийских лимитрофов, Польши или всяких закавказских «республик». Потому они с Эйхе немедленно составили и отправили вне всякой очереди пространную телеграмму в Москву. Теперь им оставалось ждать ответа от председателя СНК товарища Ленина, а что за ним незамедлительно последует самое жестокое наказание и «оргвыводы» за допущенные ошибки, ни командарм, ни член РВС не сомневались, как и в том, что остановить продвижение сибирских частей до самого Енисея уже невозможно…

Село Нижнеилимское на Ангаре

командир Барнаульского стрелкового полка

полковник Камбалин

- Все, господа, наш тернистый поход по Ангаре здесь вроде бы окончен, но не совсем. Для моего полка он будет еще дальше продолжаться. Пока мы по Оке до Зимы дойдем, дней семь на марш уйдет, а может и восемь, обоз с больными выступит вслед за нами под надежной охраной казаков с пулеметами на санях. Там полк получит пополнение и будет готов двигаться дальше – теперь на запад, в обратную сторону…

Полковник Камбалин с нескрываемым наслаждением закурил папиросу – их осталось мало, и он берег каждую, как опытный солдат бережет последнюю пачку патронов в ожесточенном бою. Другие генералы и офицеры, собравшиеся за струганным столом в доме волостного старшины, также курили - кто папиросы, а кто и ловко свернутые «козьи ножки» начиненные ядреным местным самосадом. Совещание уже закончилось, наступило долгожданное время перекура – приватного обсуждения два часа тому назад полученных от главнокомандующего приказов по телеграфной линии, которая к немалому удивлению офицеров, вполне исправно функционировала, обеспечивая тем достаточно надежную связь с Иркутском.

В путь до станции Зима на соединение с главными силами направлялся Барнаульский стрелковый и 11-й оренбургский казачий полки. Единственные части в Северной колонне генерал-майора Сукина, сохранившие достаточно многочисленный личный состав – свыше шестисот стрелков и почти столько же казаков, да еще примерно пять сотен раненных и больных тифом ехало на санях, вместе с офицерскими семьями.

Именно полк Александра Иннокентьевича Камбалина остался единственным из 1-й армии генерал-лейтенанта Пепеляева, которую в октябре отвели с фронта в тыл на доукомплектование. Почти все части, сформированные из местных уроженцев, за считанные недели разложились под влиянием настойчивой эсеровской пропаганды. Какому солдату захочется умирать, когда ему все уши прожужжали, что пора кончать гражданскую войну и разойтись по родным домам, к женам и детям. И сибирская армия взбунтовалась в самом скором времени, примкнув к эсерам в Красноярске, либо разбежалась во все стороны – дезертировали целыми полками, расходясь по селам и заимкам, прихватив винтовки с патронами.

Барнаульцы под крепкой рукою полковника Камбалина сохранили верность присяге и прошли Ледяной поход от Алтайских гор до Илима, впадающего в Ангару. И тому было приятно, что главнокомандующий помнил это. В Иркутске сдалось свыше полутора тысяч уроженцев Алтайской губернии, молодых новобранцев колчаковской армии, перешедших на сторону Политцентра. Их всех после приведения в должный порядок целиком вливали в его часть, что искренне радовало полковника и его офицеров. Приятно чувствовать, что твой любимый полк станет полноценной боевой единицей, а не гордым, но пустым названием, как произошло со многими дивизиями колчаковской армии. Да и срок на переформирование главком отводил немыслимый по военному времени – три недели. В мирное время можно было воскликнуть – «всего», но сейчас «целых» три!

Радовались и оренбургские казаки полковника Сукина, зная, что их соединят с одностаничниками. Два поредевших полка оренбуржцев вывел от Красноярска генерал Круглевский, вскоре застрелившийся от потери веры в благополучный исход тяжкого испытания. Теперь их сведут в одну бригаду, которую должен был принять после выздоровления старший брат командира казачьего полка, тоже генерал-майор, который и начальствовал над всеми отступавшими по Ангаре белыми частями…

- Александр Иннокентьевич, а что вам наиболее всего запомнилось в нашем столь долгом походе?

Камбалин посмотрел на спросившего его офицера. Полковник Перхуров в 1918 году возглавил восстание против большевиков в Ярославле, затем командовал 13-й Казанской дивизии, а по выходу из Красноярска был начальником всех партизанских отрядов 3-й армии. Сейчас он спешно формировал из боеспособных солдат и офицеров два егерских батальона и полдюжины отдельных стрелковых рот, которые должны были стать постоянными гарнизонами в городе Киренске, Илимском и Братском острогах, в селах Усть-Куте и Мамыре, на Тушамском острове. К последнему на военном совете было решено вернуться и поставить сильный гарнизон с артиллерией, дабы воспрепятствовать проходу красных пароходов в навигацию, а заодно преградить путь идущим по Ангаре следом большевикам, впрочем, последних вряд ли было много, да и прийти они должны были не скоро.

Повстанцев белые уже не опасались. Весть о начисто истребленной под Зимой и Балаганском восставшей вольницы Дворянова, произвела на местных жителей неизгладимое впечатление. После злосчастного для большевиков тушамского боя партизанская «дивизия» Бурлова поспешно разбежалась по таежным селам и заимкам. По слухам тот же процесс начался и на Лене – мужики, привыкшие к безвластию и одичавшие за последнее время, получив известие о кровавых уроках, враз присмирели и вспомнили о хозяйстве, от греха подальше попрятав винтовки и охотничьи ружья.

Сильную власть сельские жители завсегда уважают, особенно ту, которая не боится применить эту самую силу для кровавого усмирения в лихолетье обнаглевших от полной безнаказанности «экспроприаторов» чужого имущества. Двух батальонов егерей, постоянных гарнизонов и спешно формируемой милиции должно было хватить для наведения хотя бы относительного порядка в мятежном Ангарско-Ленском междуречье.

- Знаете, Александр Петрович, ничего особенного не припоминается – одна лишь тягость, холод и усталость. Хотя нет, один курьез могу вспомнить. Это было еще на Алтае, когда оставили Барнаул. Незадолго до этого я проводил капитана Сатунина, что ушел со своим отрядом на Чуйский тракт партизанить вместе с есаулом Кайгородовым, а сами покинули Барнаул. Через несколько дней, подошли к деревне Маслянино, где местные большевики установили «советскую власть». Впереди в авангарде шли наши однополчане, только не мои стрелки, а два эскадрона «голубых улан» полковника Андрушкевича, все в накинутых на плечи бурках, погон из-под них не видно. Так вот - он известил совдеп, что идет своя Красная армия, встречайте. Легко подавшиеся на этот трюк большевики действительно устроили ему триумфальную встречу с красными флагами, плакатами и торжественными речами, при большом стечении любопытной деревенской толпы народа.

Камбалин посмотрел на офицеров – те еле сдерживали смех, хорошо зная реалии гражданской войны. Случай был отнюдь не экстраординарный, и он решил не затягивать паузу.

- У полковника Андрушкевича хватило духу разыграть роль красного командира до самого конца и узнать об имеющихся запасах фуража, продовольствия и численности местных партизан. Можете себе представить, как вытянулись и побледнели рожи у совдеповщиков, как онемели и прилипли языки их к гортани. Как стайка испуганных воробьев, в мгновение ока толпа рассыпалась по деревне, когда скинутая с плеч бурка обнажила блестящие на солнце золотые погоны…

Дружный смех собравшихся в комнате офицеров отразился в оконных стеклах. И словно подвел черту, оставив в прошлом тяжелый и страшный исход. Теперь можно было смело смотреть в будущее, воспрянуть духом от первых побед и надеяться на лучшее…

Архангельск

«Главный начальник Северного края»

генерал-лейтенант Миллер

«Удержать Мурман приказываю категорически! Из Архангельска вывезти весь ценный в военном отношении элемент, и тех из гражданских лиц, которым грозит неизбежное преследование со стороны большевиков. На транспорты и ледоколы погрузить имущество и продовольствие, а также вооружение и боеприпасы, красным ничего ценного в городе и порту не оставлять! Полностью очистить Мурманский край от неблагонадежных элементов и всех склонных к большевизму, не останавливаясь даже перед массовыми репрессиями и взятием заложников! Повторяю, удержать Мурман любой ценой, вам лично, ваше высокопревосходительство, приказываю остаться там несмотря ни на что – отъезд под любым предлогом равносилен предательству Иуды! Мой приказ к войскам прочитать незамедлительно!»

Евгений Карлович слегка передернул плечами, невольно чувствуя, как жаркий липкий пот словно горячим саваном покрыл его тело. Теперь ему нечего было изображать оптимиста и лгать самому себе. Он давно посчитал победу над большевизмом не осуществимой мечтой. Без наличия армии генерала Деникина на юге России, при уходе армии Юденича в Эстонию и Латвию, удержать огромный северный край невозможно со столь ничтожными силами десятка полков, похожих на хорошо потрепанные батальоны силою в двести-триста штыков, что еще оставались в строю.

В конце прошлого лета британский генерал Айронсайд, прибывший на Русский север для эвакуации английских экспедиционных войск, предложил генералу Миллеру увезти транспортами на Мурман войска и лояльное к белым население. Был срочно проведен опрос, в ходе которого выяснилось - от более половины (а кое-где и три четверти) офицеров и солдат согласны отступить на Кольский полуостров. Выехать туда, по самой минимальной оценке, могло до десяти тысяч жителей и до двенадцати тысяч военных.

Английский генерал скептически отнесся к желанию Миллера остаться в Архангельске, и сразу понял, что за этим кроется мечта хоть немного побыть «правителем», вроде того же адмирала Колчака или генерала Деникина. Айронсайд даже открыто заявил: «Теперь я убедился, что нельзя было создавать военную диктатуру. Она никчемна. Впрочем, говоря по совести, я не верю и штатскому правительству. Но последнее лучше, так как все равно придут большевики».

План вполне реальный – вывезти войска и сочувствовавшее белогвардейцам население, перебросить надежные воинские части в Карелию. Затем наступать армией на Петрозаводск, выйти к Олонцу, занять крепкую оборону на северном берегу реки Свири, что течет из Онежского в Ладожское озеро. Тем самым оказать прямое давление на красный Петроград с востока, когда войска генерала Юденича наступали с запада, со стороны Эстонии. Все понимали разумность такого шага, предлагали, даже настаивали его сделать немедленно. Генерал-лейтенант Миллер и сам прекрасно осознавал все выгоды такого варианта действий. Фронт становиться во много раз короче, надежно прикрыт слева непроходимыми лесами и болотами Прионежья с их бездорожьем, и за спиной находится пусть не совсем дружественная, но и не откровенно враждебная белым Финляндия.

Удержаться в тех местах было бы намного проще. Единственная нитка железной дороги от Мурмана до Медвежьей горы на Онежском озере стягивала малолюдные места, покрытые густой тайгой и болотами на южном фронте в Карелии, до бескрайней Кольской тундры на крайнем заполярном севере. Наступать большевикам от занятого Петрозаводска невероятно трудно, учитывая то, что, отступая на север, белые могли полностью уничтожить перед ними всю железнодорожную инфраструктуру, с величайшим трудом построенную в последний предреволюционный год.

Других дорог там нет в принципе, пройти тропками через тайгу с многочисленными озерами и болотами что с юга, что с востока от Онеги, с весны до осени невозможно не то, что частями, как полк или батальон, но и взводом проблематично. Глухие там места, жизнь только вдоль железной дороги идет, до которой от Онеги топать добрую сотню верст. До Архангельска еще четыреста верст, и все вдоль практически безлюдного побережья Белого моря, где деревенька в десяток дворов поморов считается погостом. Лишь зимой, когда все покроется снегом и льдом, можно пройти на лыжах или протоптать зимники, но в это время подстерегает другая беда – стоят сильные морозы, в которые из теплого дома высунуть нос на улицу и то страшно.

Все же идти и воевать можно и нужно – и разработанный еще в декабре план эвакуации предусматривал поэтапный, растянутый на недели отход. Такие сроки были нереальными, ибо красные не станут ждать так долго, а просто опрокинут слабые заслоны. На что надеялся Евгений Карлович – так он сам не смог бы себе ответить. Тут была собрана вся знаменитая русская триада – «авось», «небось» и «как-нибудь».

Вдруг войско адмирала Колчака отстоит Сибирь, Деникин чудом возьмет Москву, а Юденич Петроград – по одной «надежде» на каждого пришлось, вот только все пошло прахом, рухнуло в одночасье. Последнюю неделю, узнав о пленении Верховного правителя и захвате «золотого эшелона» большевиками в Иркутске, Миллер только имитировал «правление», даже не пытаясь бороться – зимой противоборствующие на российском севере стороны не демонстрировали активность, что ему помогло еще на целый месяц побыть «правителем» Заполярья.

Вчерашний день ударил словно хлыстом, остановив агонию – известие об освобождении верховного главнокомандующего в Иркутске вместе с золотым запасом вдохнуло во многих, потерявших волю, в том числе и в него самого, надежду. Сегодня он получил радиограмму из Мурманска – в ней был шедший три дня от адмирала Колчака этот приказ. И Миллер не сомневался, что генерал Скобельцын, что сейчас сражался в Карелии с красными, распоряжение из Иркутска получил на пару дней раньше – телеграфная связь Финляндии с европейскими странами хорошо отлажена, и генерал уже действует, отправив эшелоном в Мурманск надежные части. Арестовать тамошних большевиков и возможных мятежников у него хватит мужества и силы, тем более имея на руках личный приказ адмирала Колчака. Как и его самого, если он вздумает ослушаться Верховного Правителя – слова насчет «иуды» на эту мысль наводили определенно.

Свои офицеры могут запросто расстрелять, решимости у них на этот шаг хватит. Да и соответствующий приказ получен, и завтра будет оглашен – в Архангельске давно существовали крайне напряженные отношения между заседавшими в тылу на «теплых местечках» генералами, и их подчиненными, что воевали в суровых условиях севера на фронте.

- И что делать?

Дрожащими пальцами Миллер расстегнул ворот кителя, задав себе исконный русский вечный вопрос. Вопрос напрашивался само собой – отбросить нереальный план как хлам, и действовать крайне быстро – неделя, или десять дней у него есть при самом худшем варианте развития событий, население несколько приободрилось. В городе и порту семь исправных и готовых к походу ледоколов, несколько транспортов, десяток траулеров и яхт. Занять их воинскими командами, назначив комендантов. Под угрозой расстрела за саботаж или отказ от работы, заставить рабочих порта грузить уголь на суда под завязку. Взять на борт все необходимые припасы не только для долгого плавания во льдах Белого моря, но и на первые недели пребывания в заполярном Мурманске.

Одновременно следует отдать приказ войскам Двинского участка – выставить крепкие заслоны и начать медленный отход к Архангельску, им идти дольше всего. Железнодорожный участок можно отвести в последнюю очередь, прикрывать эвакуацию до последнего, надежно испортив пути, чтобы большевики не сразу начали преследование и отстали. Бронепоезд придется бросить, но он то и прикроет отход войск, а в городе его пушки произведут неизгладимое впечатление на сторонников советской власти. Полкам потребуются четверо суток, чтобы рывком отойти к городу и порту – это самые надежные и боеспособные части, что пока есть в его распоряжении. Они и обеспечат эвакуацию, выставив патрули с пулеметами на всех перекрестках и в порту – большевики ненадолго притихнут, испугаются, а этого времени вполне хватит для организации исхода.

Взять на корабли придется всех, забив людьми все помещения - несколько дней в жуткой тесноте потерпят, как говорится «в тесноте, но не в обиде». И танки постараться вывезти – большевиков трофеев лишить и на мурманскую голытьбу стальные исполины произведут должное впечатление. Жаль, что предупредить войска в Обонежье еще можно, как и на Печоре – но дойти до Архангельска они не успеют. Но если первые могут по зимникам, пусть с большими потерями, но добраться до «мурманки» - железной дороги на Колу, то вторые обречены и могут искать спасения только в глухой тайге, перейдя к партизанской войне против местных большевиков. Может быть, потом как-то и удастся их эвакуировать, если выйдут в условленном месте на побережье Карского моря.

- Что делать?! Или следует осуществить два рейса?!

Генерал Миллер вскочил с кресла – теперь заданный самому себе вопрос прозвучал совсем иначе – в нем напрочь исчезла апатия, но зато появилась решительность…

Иркутск

главнокомандующий Восточным фронтом

и Правитель Дальне-Восточной России

генерал от инфантерии Каппель

- Господа министры, я горд от оказанного вами высокого доверия! И то обстоятельство, что вы согласились снова войти в состав Временного Сибирского правительства, показывает, что вы настоящие патриоты России и своей малой, но отнюдь не по размерам, таежной родины.

Каппель обвел глазами сидящих вокруг круглого стола министров. Вопреки избитым фразам советских листовок, капиталистов, то есть подлинных буржуев, здесь не было и в помине. Все из среды интеллигенции, молодые – кроме 56-ти летнего Петра Васильевича Вологодского, бывшего председателем прежнего Сибирского и Омского «Всероссийского» правительства, никому из них не исполнилось сорока лет, а Михайлову, сыну отбывшего каторгу в здешних местах народника, еще и тридцати. Можно сказать, что данное правительство «второго созыва» возмутительно молодо, но благодаря только их энергии в Сибири сделаны эффективные рычаги управления, и не вина министров, а беда, что бывший Верховный Правитель адмирал Колчак сам дезорганизовал работу власти.

- Господа, сейчас сложилась ситуация, которая может привести к скорому крушению белого движения, собственно, и в самой России, хотя предприняты меры к образованию отдельных анклавов вроде Крыма или Мурмана. В самые ближайшие дни в Севастополь отправится Верховный Правитель – положение там очень сложное, Вооруженные силы Юга России откатились за Дон, и пока держатся в Крыму и на Кубани. Большевики окончательно покончили с героическим сопротивлением уральского и оренбургского казачества. Уральцы сейчас идут через пустынную местность к форту Александров на Каспии – может быть, их удастся эвакуировать. Оренбуржцы во главе с атаманом Дутовым прошли Голодную Степь, вышли в Семиречье, где соединились с войсками Анненкова. И в настоящий момент, судя по имеющийся информации, начинают отход в пределы Китая. На севере в самое ближайшее время будет оставлен Архангельск. Всем белым частям приказано отходить на Кольский полуостров – генералу Миллеру, надеюсь, удастся удержаться в безлюдной тундре и остановить красных на дальних подходах к Кандалакше. Как офицер генерального штаба, могу только отметить, что перспективы сопротивления там весьма зримые. Красным будет трудно перебросить туда войска, флота на Белом море у них попросту нет, все ледоколы будут уведены на Мурман. Там огромные склады с различными запасами от союзников, сделанные еще со времен войны с германцами. Возможности для продолжения дальнейшей борьбы с большевиками весомые…

- Владимир Оскарович, а у нас какие шансы не пустить красных в Приангарье? Сможем ли мы тут удержаться?!

Вологодский снял очки и принялся протирать стекла платочком, пальцы ощутимо подрагивали. Лицо уставшее, одутловатое, нездоровое – полтора года нервной работы сильно сказались на нем, уже достигшего пусть еще не старческого, но вполне пожилого возраста.

- Шансы есть, причем значительные, Петр Васильевич! Я не намерен приукрашивать ситуацию как военный, однако огромные пространства Сибири уже начинают вредить красным. Местные ресурсы скудны, вы это сами прекрасно знаете, Транссиб забит эшелонами, паровозы заморожены, а многие водокачки взорваны, как и мосты. Переброска из-за Урала значительных подкреплений практически исключена. Думаю, большевики начнут активные операции против нас не раньше лета. Передышка нужна им не меньше, чем нам, а, возможно и больше.

Каппель остановился - он еще не полностью оправился от болезни, и не мог говорить долго – не хватало воздуха. Видимо, работа легких не восстановилась после перенесенной пневмонии. А потому нужна была пауза, генерал перевел дух и заговорил дальше:

- Теперь скажу о главном – 30-я дивизия красных разгромлена полностью, на нашу сторону перешло более десяти тысяч солдат противника, в большинстве своем служивших у нас раньше. Благодаря огромным припасам, что были придержаны эсерами с бывшим губернатором Яковлевым, мы сможем заново снарядить и вооружить не менее двух полнокровных дивизий. Кроме того – согласно договоренностям, чехи передали свыше ста тридцати эшелонов с имуществом и еще вооружение своего корпуса на целых три дивизии. Но такого количества солдат мы просто не наберем, может быть наполовину, и то вряд ли. Да и содержать столь большую армию пока не сможем. А потому я принял решение заключить перемирие с большевиками. Надеюсь, что они примут предложение и создадут демилитаризованную зону по Енисею! Тот самый «буфер», о котором сами говорили...

На лицах всех пяти министров явственно проступило выражение, которое бывает у людей, получивших совершенно неожиданное облегчение от тяжести невыносимой ноши. Они даже коротко переглянулись между собою, вот только весьма ощутимое чувство сомнения у всех опять же выразил постаревший Вологодский негромким голосом:

- А разве большевики на мир с нами пойдут?

- Думаю, что у них пока нет иного решения… Возможно до наступления лета, и будут считать, что нас обманули. Советской власти остро нужен хлеб для красной армии, городов и массы всяких совдепов и комбедов. Из-за введенной коммунистами продразверстки посевы сократились больше чем на треть, в самой России давно начал царствовать голод! Зерно можно отобрать только у зажиточного сибирского крестьянства, того самого, что партизанило против нас прошлой осенью и нынешней зимой. А для этого нужна могущественная сила – все те четыре дивизии, которые у красных имеются сейчас на всю Сибирь. Так что перемирие большевики лицемерно подпишут, как в свое время «похабный» Брестский мир – им не привыкать. А вот после сбора зерна война с нами будет неминуема.

- То есть, у нас будет время до сентября, - размышляя вслух, произнес Вологодский, негромко обращаясь сразу ко всем министрам. – И что сможем мы сделать за столь короткий срок?

- Очень многое, если не будем напрасно терять драгоценное время, - Каппель усмехнулся. – Господа, до созыва Народного Совета – я думаю, стоит именно так назвать наш будущий парламент, мне предстоит быть правителем ДВР и главнокомандующим вооруженными силами. Я попросил вас вернуться к своим прежним обязанностям, какие вы выполняли с момента учреждения Сибирского правительства, которое фактически сейчас и восстанавливается. Именно сибирское по названию, вы не ослышались – контролируемые нами сейчас территории включают большую часть Восточной Сибири и производное от нее, как собственно Дальний Восток. Название Дальне-Восточная Россия вполне отвечает содержанию, так как большевиками занята значительная часть собственно сибирских земель. Под их контролем сейчас как минимум три четверти всех сибиряков. Скажу сразу – если существование двух Россий – красной и белой - одновременно станет невозможным, то вполне допустимо нам объявить о настоящей независимости Сибири, пусть временно и не на всей ее территории!

Негромкие слова Каппеля буквально оглушили министров – ведь ради идеи «единой, великой и неделимой России» они сами отказались от декларации «независимой и автономной Сибири». И с установлением Директории, а потом режима единоличной власти Верховного Правителя адмирала Колчака, превратили сибирское правительство в «общероссийское», под контролем которого остались все те же земли от Урала до Приморья.

- Позвольте все объяснить, господа. Если генералы Деникин и Миллер удержат оставшиеся осколки империи, такие как Крым, Кубань или Мурман, то ДВР смогла бы войти вместе с ними в какое-либо общее объединение, допустимо именование как Российская Федерация. В противовес чисто большевицкой РСФСР. Но это при самом благоприятном варианте развития событий! Если же красным удастся добиться полной победы в гражданской войне, то наша ДВР станет единственной территорией действительно свободной и независимой от большевизма, и сюда полноводной рекой устремятся те, кто не захочет жить под властью совнаркомов. Только ради будущего новой возрожденной после красного угара России, когда схлынет безумие ожесточенной междоусобицы, нам следует пойти на этот шаг. Но если не будет гарантий существования двух Россий одновременно…

Каппель тут остановился на несколько секунд, чтобы перевести дыхание – говорить тяжело, когда министры напряженно смотрят на него. И докончил твердым голосом, хотя слова давались ему очень нелегко, ибо шли в разрез с убеждениями и насмерть вбитым понятием долга. Но тот, который внутри, постоянно настаивал – «для веры людей в тебя, нужно, чтобы ты сам поверил в то, во что веруешь. Лучше сохранить малое, во имя большего, чем потерять все целое навсегда».

Владимир Оскарович снова вздохнул, заговорил не просто твердым, но торжественным голосом:

- Именно тогда нам следует восстановить «Декларацию независимости Сибири» 1918 года в полном объеме и отделения контролируемых нами территорий от большевицкой России, окончательно и бесповоротно, с полным разрывом! И так будет до конца коммунистической совдепии – а он неизбежно придет, пусть и пройдет еще семьдесят лет! Таким образом, у нас есть два варианта – или ДВР в составе куцей Российской государственности сейчас, или в случае невозможности данной вероятности, то независимая Сибирь до тех пор, пока наша держава окончательно не переболеет красной чумой! Третьего не дано – ибо оно означает нашу полную погибель в результате неизбежного красного нашествия, либо долголетнее изгнание из пределов родной страны и прозябание в эмиграции…

Севастополь

командир танка «Генерал Скобелев» ВСЮР

поручик Трембовельский

«Тот Богу не молился, кто на море не бывал», - мысль в голове отчаянно билась подобно пойманной в силки птице. Такого ужаса танкист никогда не испытывал в своей жизни!

После визита на британский дредноут «Император Индии» делегации танкистов, всем на транспорте стало казаться, что все окончится для них благополучно. Красные с мола не стреляли, наоборот, даже свою пушку отволокли за пакгаузы. Видимо, достаточно хорошо разглядели ощетинившийся орудиями британский линкор – плавучая крепость могла просто разнести в щебенку не то, что порт, а весь приморский город. Такого варианта развития событий большевикам меньше всего хотелось. Они и так фактически выпроваживали интервентов за пределы отвоеванных у белогвардейцев территорий, и давать тем же англичанам лишний повод как «казус белли» не хотели.

Утром следующего дня к уже намертво замерзшему во льду русскому транспорту «Дон» подошел английский крейсер «Кардиф», чтобы взять его на буксир. Вот только пробить ледовый панцирь не смог и вскоре отвалил, передав сигналом, что освобождение близко. Англичанам поверили, да и как не доверять морякам Ройял Нэви «владычицы морей».

Экипаж и пассажиры терпеливо прождали еще несколько часов, когда к русскому судну стал медленно подходить массивный французский броненосец «Жюль Мишле». Понимая, что теперь их освобождение точно состоится, с транспорта отпустили большевицкого парламентера. Тот вприпрыжку помчался к далекому молу, стараясь успеть убежать подальше. И на то были у него весомые причины – броненосец сделал круг вокруг «Дона», его массивный корпус легко проломил даже окрепший за ночь лед. Взяв на буксир, французский корабль неторопливо вывел на чистую воду беспомощное русское судно, а там подошел небольшой английский транспорт, принявший на свой борт всех беженцев – тем предстоял путь в далекий Константинополь. На британском линкоре отнюдь не забыли танкистов – с него доставили несколько ящиков разных консервов, сахар и бутылки с виски. И начался долгий переход в Севастополь, который все русские солдаты и офицеры запомнят до конца жизни, сколько бы ее не осталось…

От мощных ударов волн корпус «Дона» содрогался, издавая протяжный гул. Буксирный трос давно порвался, но благодаря капитану успели вывалить из клюза якорь. Французский броненосец уже приблизился к транспорту, была только неразрешимая проблема с подачей буксировочного троса. Да и команды «Дон» не имел как таковой, идя от Николаева исключительно на буксире. На палубе отчаянно ругавшиеся танкисты пытались выполнять все приказы капитана Зеленого. Вот только шторм сделал свое черное дело – почти все солдаты и офицеры 3-го танкового отряда ВСЮР лежали пластами, сраженные морской болезнью. Только десяток самых крепких пытались спасти и себя, и своих товарищей. Крен увеличивался прямо на глазах, настолько мощными были удары волн по недвижимому судну.

- На броненосце подняли лист фанеры! Там углем написано про гарпун и что-то еще пускают!

- Всем быстро отойти к надстройке, - раздался зычный голос капитана, уверенный и настоятельный. Так что к нему прислушались и метнулись под защиту конструкций. – Под гарпун не попадайте, ловите конец!

Трембовельского последнее слово сильно удивило, однако его разгадка оказалась простой – с броненосца с помощью доски выбросили гарпун с привязанной веревкой. Танкисты набросились на нее гурьбой и ухватили голыми руками. Потянули изо всех сил – обычная веревка вскоре сменилась более толстой. Потом превратилась в канат, к которому намертво привязан тонкий стальной трос, затем пошел уже массивный, настоящий буксировочный. Металл резал пальцы и снимал кожу с ладоней яростно ругающихся танкистов – про рукавицы никто и не вспомнил. Наконец буксир закрепили – тут без указаний капитана танкисты бы сами не справились – просто потому, что совершенно не знали морского дела.

Осталась одна важнейшая задача – избавится от якоря, поднять который без лебедки было абсолютно нереальным делом. Вначале попробовали расклепать цепь по указанию капитана – ломы гнулись, но звенья не расходились. Потом отчаянно били кувалдой по зубилу – русская сталь оказалась непобедимой и не поддалась на отчаянные удары. Положение казалось безвыходным, пока чей-то голос не произнес весело:

- Господа, но мы же танкисты! У нас ведь полный трюм боеприпасов! Неужели не изготовим чего-нибудь такое, весьма подходящее для данного случая из брикетов?!

Смастерили практически молниеносно, благо многие достаточно хорошо знали взрывное дело – война учит многому и не тому еще. Парой шашек динамита обложили звено, прижав их тряпкой и проволокой, растянули провод, вставили электродетонатор и подсоединили к подрывной машинке концы кабеля. Через минуту грохнул взрыв, и тяжелая цепь ушла в беснующееся волнами море…

- Господа, нам невероятно повезло!

Капитан Зеленый пришел в кубрик с большой флягой рома, которую измученные танкисты встретили с неимоверным восторгом. Отрядный врач долго обрабатывал им окровавленные ладони и пальцы, тщательно растирал спиртом продрогшие тела, с которых содрали мокрую одежду и переодели всех в сухую. Так что небольшой стаканчик крепкого и душистого напитка пришелся как раз вовремя.

- Тем, что не утонули в бурю, и смогли закрепить буксир?

- Будь настоящая буря, давно бы утопли. А так лишь шторм, и не очень сильный. Повезло в другом – мы уже на траверзе Севастополя, и завтра с утра войдем в Южную бухту. Ветер уже утих, обычная болтанка. А повезло потому, что мы были на краю минного поля, поставленного против «Гебена» в ту войну. Если бы нас вынесло на мины, то…

Капитан не договорил, а танкистов объял ужас. Да, кого-то может быть и выловили французы, кроме того, рядом кружился английский миноносец и поднимался на волнах небольшой румынский угольщик. Несколько человек из полутора сотен спаслось, наверное, и то в самом лучшем случае – вода ледяная, а море слишком бурное…

Иркутск

главнокомандующий Восточным фронтом

и Правитель Дальне-Восточной России

генерал от инфантерии Каппель

- Господа, мне нечего от вас скрывать – не буду делать такого никогда, даю в том слово! Ведь мы единомышленники, раз приняли на себя тяжкое бремя власти и решили спасать Сибирь, пока это еще возможно сделать. Потому я обязан четко показать вам то видение будущего и определить отношение нашей совместной работы. Ведь пока идет война, нужно приложить все усилия пусть не для окончательной победы, а хотя бы для того, чтобы нынешний статус-кво между сибиряками и большевиками и впредь оставался неизменным. Потому позвольте мне рассказать, какой я примерно вижу нашу с вами совместную работу…

Генерал обвел взглядом министров – те были совершенно невозмутимы, никто не задавал вопросов, и такое поведение не могло не радовать Владимира Оскаровича. Он не ошибся в расчетах – перед ним сидели исключительно люди дела, весьма далекие от политических пристрастий, достаточно опытные для своих министерских постов.

- Считаю, что правительства из пяти ответственных министров вполне достаточно для управления обширным и весьма малолюдным краем. Не стоит умножать сущностей, увеличивать бюрократию, как показала наша недавняя история, такое неизбежно приводит к катастрофическим последствиям. А потому второе явление привычной Сибирской Директории вполне рационально. Более того, сам я лишь один из вас, просто сложностью ведения войны, оказавшийся временным Правителем. Централизация власти в такой период необходима, требует этого и сам переживаемый нами сложнейший военно-политический момент. Однако сие обстоятельство совершенно не означает диктаторских полномочий в руках Правителя, главнокомандующего и военного министра одновременно. Просто при нашей скудости в кадрах каждому из нас придется выполнять несколько функций соответственно, чтобы постоянно держать ситуацию на контроле и гибко реагировать на ее малейшие изменения. Один из политических деятелей Англии, если мне память не изменяет, однажды метко подметил, что война слишком дорогое дело, чтобы отдавать его на откуп одним лишь военным!

- Какими вы видите, Владимир Оскарович, наши функции? При адмирале был весьма странный порядок принятия решений, который постоянно дезорганизовывал работу правительства, шла постоянная министерская чехарда, всегда порождающая неразбериху.

Каппель стоически выдержал направленные на него взгляды – именно военные в большей мере повинны в произошедшей катастрофе. И Вологодский еще мягко характеризовал деятельность Верховного Правителя России, на котором лежала большая часть вины за ту сложившуюся ситуацию, когда адмирал Колчак, не зная местных реалий, фактически сам дезорганизовал работу собственного правительства.

- Все решения будем принимать исключительно коллегиально, после их детального рассмотрения, в рабочем порядке – лишь после этого я буду иметь возможность поставить под документом правительства свою подпись. И ничего более. За исключением чисто военных вопросов, связанных с ведением боевых действий – здесь моя прерогатива как главнокомандующего и министра обороны. Именно так, вы не ослышались – сейчас нам настоятельно нужно всячески подчеркивать миролюбивый характер ДВР. Но в ведение Сибирского правительства останутся все вопросы, связанные с обеспечением боевой деятельности армии – я буду настаивать, господа министры, на вашем активном участии в проведении необходимых для вооруженных сил реформ. Вооруженные силы есть такая же составная часть государства, как все его отрасли, и не следует им придавать здесь особого значения. И неважно в период мира или войны, правительство должно полностью контролировать армию и флот. Более того, все значимые назначения и производство в военные чины от полковника и выше должно сопровождаться исключительно специальным решением правительства!

Каппель посмотрел на несколько ошарашенные лица министров – таких слов они явно не ожидали. Чтобы в России военный признавал за статскими приоритет в вопросе, «какой должна быть армия» - явление совершенно невозможное, из ряда вон выходящее.

- Представим, что государство такой живой организм, наподобие человеческого тела. Армия есть мускулы и крепкие кулаки, благодаря тренированности и развитости которых можно дать отпор любым посягательствам извне. Министерство иностранных дел есть зрение и слух, что всегда предупреждают как об опасностях, так и о благих начинаниях. От вас, Петр Васильевич, зависит очень многое. Два главных аспекта – урегулирование отношений с Японией и Китаем. Воевать с первой страной мы не можем в виду нашей слабости, очень желательно их выпроводить поскорее, пока не поздно. Они по своей сути есть оккупанты и целятся на захват Приморья и Сахалина, на продаже последнего наши косоглазые союзнички по Антанте даже настаивают. Сразу же скажу - никаких территориальных уступок сделано быть не может! В тоже время настоятельно нужна их помощь, чтобы пресечь разгул дальневосточной партизанщины, пока наши войска не станут по-настоящему сильны для выполнения этой задачи.

- Токио обуславливает свою помощь рядом условий, - негромко произнес Вологодский, бывший в 1918 году министром иностранных дел и председателем Совета Министров ВСП. И стал тихо чеканить слова, словно строчки параграфов, которые ему пришлось запомнить на всю жизнь:

– Они требуют совершенно неприемлемых для суверенитета любого уважающего себя государства вещей. Перечень из шести наглых требований! Свобода плавания и торговли по Амуру и участие японской буржуазии в концессиях – их привлекают наши золотые прииски. Свободное рыболовство в наших водах с передачей им целых береговых участков, покупка ими южной части полосы отчуждения КВЖД до Харбина. А затем идут требования территориальных уступок – продажа или отдача им в долгосрочную аренду земель на Камчатке и, наконец, продажа всей северной части Сахалина. Здесь даже на аренду их притязания не идут.

- Губа не дура!

Генерал Каппель скривился в улыбке – соглашаться на японские условия нельзя категорически, но просто выпроводить обнаглевших интервентов уже невозможно. И тут в мозгу стали всплывать подсказки, довольно рациональные, правда, зачастую выражавшиеся так эмоционально, что генерал даже стал морщиться, словно от головной боли.

- Свободное плавание иностранных судов по Амуру категорически неприемлемо, как и продажа какой-нибудь русской территории. Аренда рыболовецких участков допустима при их обязательной оплате – сдержать хищнический лов рыбы мы не сможем без флота, которого практически нет. Так пусть хотя бы платят за него! И не только – ловлю рыбы и переработку ее на нашем берегу вести только на совместных предприятиях, может быть, так мы построим свои консервные заводы. Концессии вполне допустимы, но опять исключительно на паритетных началах и только при разработке новых месторождений. Пусть добывают сахалинский уголь и нефть, но часть добычи идет нам на паевых началах, в том числе и строительство завода для переработки нефти. Без собственного бензина и керосина развитие промышленности в городах проблематично. А паче будут настаивать на своем… Что ж, тем будет хуже для них! Есть средство обуздать аппетит наших узкоглазых соседей, и весьма эффективное!

- Какое средство? Интересно узнать…

Министры скептически переглянулись между собою – прекрасно знали «семеновскую историю», когда всесильный атаман прошлой зимой заблокировал Транссиб, и, имея поддержку экспедиционных японских войск, фактически вынудил Верховного Правителя адмирала Колчака и «всероссийское» правительство пойти ему на значительные уступки.

- Большевики не зря говорят о межимпериалистических противоречиях. Я читал донесения – в Приморье американцы всячески вооружают и подстрекают повстанцев, которые нападают на японские войска. Наши бывшие союзники по Антанте – именно бывшие, здесь не стоит обольщаться на этот счет – не желают усиления Японии. А потому нужно их стравить из-за лакомого куска, коим они нас полагают! И здесь нужно предпринять следующее – объявить, что ДВР обязуется частично выплачивать царские долги! Но в соответствии со следующими условиями – из расчета пропорциональной доли населения и территории в бывшей империи. При полном выводе иностранных войск с ее земель, оказания политического и экономического давления на большевиков, а также на государства, которые нарушают данные условия будущего соглашения. Выплаты не должны превышать с нашей стороны двадцати миллионов золотых рублей ежегодно. И эта сумма мной не с потолка взята, а вполне объяснима…

- Доходы царской казны от добычи золота, - негромко произнес Серебренников, сверкнув стеклами очков. – Вы это имели в виду, уважаемый Владимир Оскарович?

- Вы правы, Иван Иннокентьевич - именно это я имел в виду. Рассчитываться сейчас золотым запасом категорически нельзя! Слишком много желающих погреть на нем свои руки, вы все, господа, это знаете. А так будет для них перспектива – сохранится ДВР в составе будущей Российской Федерации или независимая Сибирь, и будете получать толику ее золота, а не сохранится – большевики вам ничего не вернут. Для кредитора гибель должника в этом случае категорически невыгодное дело. Понятно, что японцы будут весьма недовольны, если союзники прибегнут к политике «кнута». А потому мы должны им «подсластить» ситуацию «пряником». Допустим, согласимся продать, вместо южного участка целиком линию КВЖД вместе со всеми правами, причем сразу и задешево! Но только при условии быстрого освобождения от партизан всего Амурского участка Транссиба и после его введения в строй в надлежащем порядке. Как вы думаете, господа, пойдут ли косоглазые «союзники» на такое?! Согласятся поменять свои достаточно призрачные цели в разоренной гражданской войной Сибири на вполне реальное ограбление богатейшей Маньчжурии с прямым выходом к Пекину?! И не вызовет ли такое резкое усиление Японии недовольства со стороны САСШ, Англии и прочих наших «друзей»?!

Каппель посмотрел смеющимися глазами на министров – те только покачали головами на заданный им столь риторический вопрос, а молодой Михайлов даже усмехнулся…

Иркутск

товарищ председателя Совета Министров

правительства ДВР Серебренников

- Скелет и мясо есть его наиглавнейшая составляющая любого человека. А для страны, по своей сути, экономика! Без нее ни одно государственное сообщество просто не сможет существовать. Так что, уважаемый Иван Иннокентьевич, вам придется взять над ней полное управление. Круг вопросов и проблем самый разнообразный, все требуют самого скорейшего разрешения. Так как министров у нас всего пятеро, то прежние министерства не упраздняются, а должны превратиться в ведомства, как было в самом начале сибирской государственности. Опора любой экономики в железных дорогах, так что управляющий путями сообщений есть не отдельный министр, а лицо вам напрямую подчиненное. Это касается и проблем, связанных с обеспечением населения товарами и продовольствием, централизация торговли с иностранными державами для обеспечения необходимых закупок для государства и армии. Всемерно развивать нашу промышленную базу, без нее мы не сможем стать действительно сильным государством. Да и какая может быть сила, если нет металлургических заводов?! А они остро нужны, не говоря о том, что на первых порах нужно срочно наладить золотодобычу. Ведь эта отрасль была вполне развитой до революции, и насколько я знаю, без участия иностранного капитала. Надеюсь, это вполне реальное дело?

- На витимских приисках к лету, надеюсь, как покажет обстановка, добыча золота может быть восстановлена, хотя бы на одну треть довоенной. В прошлом году намыли почти полторы сотни пудов, еще не меньше сотни растащили старатели. Если охрана будет обеспечена надлежащим образом, то на поступление трехсот пудов можно будет твердо рассчитывать. Из них примерно четверть сборов в казну, это около миллиона рублей. Что касается приисков по рекам Зея и Бурея, то вся Амурская область практически полностью занята партизанскими отрядами, следовательно, тамошнее золото если и добывается, то абсолютно незаконно.

- Плохо, - генерал Каппель нахмурился, закурил папиросу, подумал и негромким голосом поинтересовался. – А сколько вообще добывали золота до войны, и где еще есть месторождения?

- В 1913 году на ленских приисках добыли свыше восьмисот пудов золота, - Серебренников говорил уверенно, проблему он знал хорошо, долгие годы занимался изучением хозяйствования в Сибири в целом, и Приангарья в частности. – Амурские прииски дали без малого две тысячи пудов золота, еще около трехсот намыли в Забайкалье и Приморье – рассыпное золото есть на многих речках. К сожалению, огромное количество драгоценного металла уходит через границу в Китай нелегально – примерно четверть от намытого песка. Весомую роль играют здесь старатели, спиртоносы и скупщики. Если до революции еще можно было держать золотодобычу под контролем государства, то сейчас, сами понимаете…

Серебренников развел руками – прекрасно осознавал, что этот металл, который принято называть презренным, является основой экономики – здесь вкладывался большой капитал, было задействовано значительное число рабочих. На том же Витиме добыча шла уже драгами, разрабатывалось коренное золото, а это рудники по большому счету. Война и революция нарушили прежний порядок, сейчас добыча идет только старателями с промывочными лотками, хищнически, на свой страх и риск.

- Что касается других месторождений… Я знаком с прошлогодним отчетом экспедиции Арендта – на Колыме имеются большие месторождения золота, их приблизительная оценка в три тысячи восемьсот тонн, но возможно больше. Примерно 250 тысяч пудов золота, или чуть более пяти миллиардов золотых рублей.

Сумма ошарашила всех министров – она была впечатляющей. Если это золото выбрать там полностью, то только доля государства составит четвертую часть – на нее можно будет спокойно выплатить добрую половину всех долгов бывшей Российской империи. Неожиданно генерал Каппель воскликнул, потирая лоб рукою:

– Ах, да, конечно… Хорошо, что напомнили…

Серебренников, как все другие министры, с удивлением посмотрел на вставшего из-за стола генерала. Тот немного походил по комнате, напряженно размышляя, потом резко спросил:

- Вам известны, Иван Иннокентьевич, кимберлитовые трубки?

- Конечно, Владимир Оскарович. Это название по местности в Африке, где добывают алмазы. У нас таких нет…

- Здесь вы ошибаетесь, Иван Иннокентьевич. Эти самые кимберлитовые трубки есть гораздо ближе. Они расположены в Якутии, в них до восьми карат алмазов на тонну породы.

- Но это ведь не просто много, а очень много, - никогда Серебренников не был так потрясен. Каппель говорил знающе и следующими словами буквально ошарашил присутствующих.

- Мне досталась карта с пометками, которые сделали в прошлом году американские геологи. Думаю, это были офицеры, знакомые с минералами и умеющие определять месторождения. И дневник, серьезно обгоревший – они были убиты неизвестными. Обычное дело для нынешних времен! С карты я сделал копию – кстати, на ней шпионы отметили горный хребет, которого нет даже на наших географических картах. Эти месторождения в западной Якутии, в левобережье Лены – два алмазных и несколько золотых. Но слишком большой масштаб нанесен на карте, нарисованные овалы закрывают значительные по площади районы, обозначая лишь приблизительное расположение столь нужных для нас месторождений. Правда, рядом от руки у овалов были написаны названия местных ручьев и речек. К сожалению, у меня только наскоро сделанная мною собственноручно копия карты, подлинники пропали во время отступления, - генерал как-то странно вздохнул, щеки чуть покраснели, и продолжил говорить прежним голосом:

- Как все некстати, я просто запамятовал про них, командуя отступлением от Томска. Мне надо несколько часов, я восстановлю копию, утром передам ее вам, Иван Иннокентьевич. Думаю, стоит уже этим летом отправить на места экспедиции. Ведь если поверить шпионскому донесению, а не верить у меня нет оснований, то американцы планировали получить концессии у нас с ежегодной добычей золота в сорок тонн, с возможностью чуть ли не двойного увеличения. И это самая минимальная оценка богатейших месторождений по Алдану и Олекме. Возможна даже ежегодная добыча от пяти до семи тысяч пудов.

Серебренников не мог поверить услышанным от генерала словам – однако территория Якутия была еще толком не исследована, с обширными «белыми пятнами», так что даже в такой шпионаж заокеанских штатов ему поверилось сразу же. Слухи ходили упорные, что очень неравнодушны североамериканцы к золотым месторождениям Сибири, доказывая, что от Аляски до Витима, согласно древней легенде, обрушился золотой великан. А от Колымы до Витима слишком большая протянулась территория, малоисследованная. Так что в такое невольно поверилось.

- Однако оставим возможные перспективы, господа, нам необходимо подумать над настоящим…

Глава 4

Глава четвертая

13-18 февраля 1920 года

Тайшет

командующий 1-м Сибирским армейским корпусом

генерал-лейтенант Сахаров

- Нашим войскам, товарищи генералы, предстоит идти на Канск, как только произведем перегруппировку и подтянем к Тайшету отставшие тылы дивизий. Пока преследование красных будем производить исключительно Сводной казачьей дивизией генерал-майора Волкова, в которую войдут 1-й и 2-й сводные Сибирские, 1-й сводный Оренбургский и Енисейский казачьи полки, - Сахаров остановился и внимательно посмотрел на бледного, еще не полностью оправившегося от болезни генерала.

- Ваша дивизия, Вячеслав Иванович, будет усилена двумя егерскими и караульным батальонами, конноартиллерийской батареей, еще обязательно придадим большой санный обоз с политотделом для агитации в окрестных селах. Вам необходимо взять под строгую охрану оставленные на перегоне эшелоны польских, румынских и сербских частей, предотвратить их дальнейшее расхищение местными крестьянами. В нашем положении сейчас любое вагонное имущество есть величайшая драгоценность, при нашей скудости и бедности в ресурсах. Да и сам подвижной состав с замороженными паровозами необходимо как можно быстрее перегонять подальше на восток, и, желательно к Иркутску – но тут все зависит от ремонта подорванных этими румынскими идиотами мостов.

- Под Канском чересчур много развелось партизан, Константин Вячеславович. Опасаюсь, что наше продвижение вперед будет связано с большими потерями в частях…

- Такое категорически недопустимо! Везде создавайте сельские советы без промедления, обозные мужики из Тулуна сейчас лучше любых большевистских агитаторов. У вас политотдел есть, там тоже людей подобрали. К сожалению, мы слишком поздно пришли к пониманию полезности такой вот пропаганды, она весьма действенна, как показывает опыт, особенно на зажиточных сибирских мужиков. Распространяйте среди них воззвание правительства ДВР, ведь народ должен знать, что он освобождается от налогов и продразверстки, в отличие от политики комиссаров!

Сахаров недобро ухмыльнулся, теперь генерал прекрасно понимал действенность этого лозунга – пусть местные мужики теперь сами сравнят две советских власти – одну насквозь лживую, всегда состоящую из одних только большевиков, и другую настоящую, сибирскую. Истинно «Народную» во всех смыслах, без всяких коммунистов и их сочувствующих, вечных горлопанов, иудеев и голытьбы.

– Только лозунги вывешивать без всякого кумача, одни белые буквы на зеленом фоне. Флаги бело-зеленые, исключительно сибирские! Советы набирать только из зажиточных и уважаемых селян. Вот тогда мы с красной партизанщиной и покончим в самом скором времени!

За прошедшие десять дней ситуация преобразилась настолько кардинально, что генерал-лейтенант Сахаров скоро на себе почувствовал ее изменения и влияние. Даже взгляды стали иными. Теперь к старому возврата нет, и никогда не будет – Россия охвачена угаром большевизма, Сибирь (именно так уже начали воспринимать созданную ДВР население и армия) показала совершенно иной вариант развития, уже широко получившего в умах название «народного социализма».

С сельского населения, в большинстве середняков-старожилов, а также бедняков из переселенцев во времена Столыпина, совершенно снимались все государственные налоги на четыре года. Богатое крестьянство, которое в Сибири также называли кулаками, обязывали только продавать правительству по твердым закупочным ценам (достаточно высоким, причем оплата должна проводиться золотом) оговоренное число продовольствия - зерна, меда, мяса и фуража. Однако сельское самоуправление обязано содержать себя, школы и дороги за счет земских податей, которые должны собирать местные власти. Населению гарантировалась за счет государства бесплатное четырехлетнее начальное образование и фельдшерская медицинская помощь. Правда, взамен с крестьянства Сибирское правительство потребовало поголовной военной службы уже без всяких там льгот, какие установлены при царе раньше, за исключением увечных калек и явно немощных.

Генерал Сахаров с немалым удивлением отметил вещь, прежде совершенно невозможную – дезертирство уже не отмечалось как явление, наоборот, сибирские дивизии стали прямо на глазах распухать от добровольцев и тех, кто прежде злостно уклонялся от объявленных мобилизаций. Крестьянство быстро осознало всю прелесть такого «народного социализма», который должен был распространяться только на отслуживших в армии. Те же, кто до сего дня избегал воинской повинности, по примеру большевиков именовались «лишенцами». Обкладывались налогом, получали урезанный пай земли, должны были платить за образование детей и не могли избирать или быть выбранными в Советы, а также полностью лишались прав на государственное обеспечение и льготы, включая всю семью.

Так что отслужить пару лет в Сибирской армии для местных крестьян теперь казалось чрезвычайно важным делом. Тем более, что военный призыв затрагивал только тех, кому не исполнилось 30-ти лет, причем исключительно добровольно. Все старше этого возраста наделялись правами априори, но обязывались государству службой в поддержании порядка и спокойствия на местах, в селах и на линии железной дороги.

Даже переселенцам, еще недавно активно партизанившим, объявленные перемены пришлись по вкусу. Вячеслав Константинович не сомневался, что стоит начаться годовым выдачам сторублевых пособий на семью, из выделенного Иркутском миллиона золотых рублей, как ситуация в Нижнеудинском уезде успокоится окончательно. Да и против призыва на военную службу теперь переселенцы не протестовали, даже обрадовались, ибо гарантировалось удвоение выдаваемого капитала в таких случаях предназначенного, с выдачей продовольственных и текстильных пайков семьям.

- Во втором эшелоне продвигается за нами 3-я Сибирская стрелковая дивизия генерал-майора Ракитина в составе Нижнеудинского, Иркутского и Байкальского стрелковых и Иркутского казачьего полков. Ангарский стрелковый полк сейчас спешно формируется в Иркутске из личного состава запасных полков, прибудет попозже, примерно через три-четыре недели. Потрудитесь, Василий Александрович, начать передачу охраны линии железной дороги частям государственной стражи МВД. Надеюсь, они сколочены и достаточно обучены военному делу?

- Вполне, Константин Вячеславович, - генерал-майор Ракитин кивнул головою. – Роты стражи набраны из солдат старших возрастов, потому службу хорошо знают, многие воевали еще с японцами. Обмундированы, вооружены, выплаты жалования всем сделаны. Здешние уроженцы, как и офицеры в большинстве своем – сам переводил из полков семейных, жильем обеспечили. Да и местная милиция набрана из людей вполне надежных, в Нижнеудинске для борьбы с красными диверсиями и партизанами в настоящий момент готовится отряд милиции особого назначения численностью в полнокровный егерский батальон, с пулеметами и горной пушкой. Министр внутренних дел Пепеляев уже телеграфировал из Иркутска, что примет в свое введение от нас данный уезд.

- Просто хорошо, одной заботой будет меньше…

Генерал Сахаров испытал нешуточное облегчение, все же заниматься делами населения для военных та еще морока. Зато теперь, когда тыл полностью обеспечен, можно выдвигаться всем корпусом за Алзамай, к мятежному Канску. Тем более что через неделю сюда начнет выдвижение 1-я Сибирская стрелковая дивизия, которую сейчас спешно пополняют на перегоне Тулун-Нижнеудинск, приводя к штатной численности.

Тогда, имея в корпусе из трех дивизий более пятнадцати тысяч штыков и шашек, можно будет окончательно раздавить оставшихся в правобережной части Енисейской губернии красных и выйти на близкие подступы к Красноярску. А там и отбить у большевиков массы плененных и тифозных колчаковцев, которые после отдыха и надлежащего лечения также пополнят ряды Сибирской армии. А летом уже пойдут совсем иные времена, можно за Енисей всеми силами переправиться…

Иркутск

главнокомандующий Восточным фронтом

и Правитель Дальне-Восточной России

генерал от инфантерии Каппель

- Что с тобой сейчас, Оленька …

Слова повисли в воздухе кабинета. Владимир Оскарович медленно подошел к покрытому сложным узором инея окну. Но если встать на цыпочки, то в светлую полоску стекла была видна ледяная гладь Ангары, за которой виднелись вытянувшиеся вереницей вагоны. Дымили трубами паровозы, за черной пеленой виднелось величественное здание вокзала. Над которым высилась Глазковская гора, где располагалось одноименное предместье, буквально усыпанное сотнями деревянных домов и усадеб, среди которых выделялся десяток-другой добротных кирпичных зданий в два этажа, и виднелись золотистые маковки церквей.

Глаза скользнули по оконному проему – на штукатуреной стене хорошо различались отметины от пуль, словно язвы у больного оспой. И это следы не десятидневной давности, а довольно старые, немое свидетельство ожесточенных боев в Иркутске в декабре 1917 года. Тогда в центре осады юнкеров и казаков оказался этот самый Белый Дом, где засело все руководство местного большевицкого ВРК. Через две недели осады, после третьего ожесточенного штурма, дворец удалось взять, а коммунистические заправилы сдались в плен. Правда, заключив перемирие с Городской думою, терпеливо дождавшись, пока юнкера разъедутся по своим домам, последователи Ленина вероломно, как у них завсегда и случалось, разорвали подписанные ими самими же мирное соглашение.

Сейчас в этом массивном трехэтажном здании, с середины прошлого века бывшим дворцом всех генерал-губернаторов Восточной Сибири, чем-то отдаленно похожим на известный Смольный институт благородных девиц в Санкт-Петербурге, размещалась резиденция Правителя и Председателя Совета Министров ДВР, Главнокомандующего Сибирской армией. Сам Владимир Оскарович открещивался от такой помпезности, но был вынужден уступить яростному напору со всех сторон, от министров правительства до представителей иркутской общественности и буржуазии, особенно упиравших на то, что возрожденную сибирскую государственность должна зримо представлять самая достойная и величественная резиденция Правителя.

Поселился он во дворце со всей семьей – детьми сыном Кириллом и дочерью Татьяной, а также тестем и тещей. С родителями жены отношения сейчас стали вполне ровные, и даже дружественные, вот только холодок присутствовал уже десять лет.

Он полюбил Оленьку с первого своего взгляда. Вот только ее родители согласия на брак не дали, в их глазах дочь действительного статского советника (чин равный генерал-майору) с обычным уланским поручиком, пусть и полковым адъютантом, слишком походил на мезальянс. И тогда он выкрал ее из дома и тайно обвенчался. Лишь после окончания академии Генерального штаба возобновились отношения с тестем.

Вот только любимой жены сейчас не было рядом с ним – Каппель заскрипел от нестерпимой злости зубами. Его жена находилась в большевицком плену заложником – как не казнили до сих пор, он не представлял. Хотя во время боев на Волге, жарким летом восемнадцатого года, ему из Москвы через эсеров передали ультиматум – или сдаешься, либо жена будет люто замучена. Он тогда отказался категорически, хотя кровью сердце обливалось. И сейчас, не зная, жива его Оля или нет, он мучился неизвестностью. Старался не думать о ней, целиком посвящая время службе и государственным делам, не в силах уделить детям больше четверти часа.

Пройдясь по обширному кабинету, Каппель взял папиросу из коробки, черкнул спичкой. Закурив, внимательно посмотрел на стол, на котором ровно высились стопки бумаг, требовавших немедленного рассмотрения. Вздохнул и уселся в кресло, с интересом разглядывая высоченный потолок знаменитого на всю Сибирь здания. Как ему наскоро объяснили, то сам проект будущего дворца всех генерал-губернаторов Восточной Сибири подготовил кто-то из учеников маститого зодчего Кваренги – хотя к своему стыду Владимир Оскарович такового припомнить не смог. Просто потому, что в кадетских корпусах и военных училищах как-то принято рассматривать деяния полководцев, а не архитекторов, а зодчество изучают в чисто прикладном аспекте военной крепостной и полевой фортификации.

- Товарищ генерал, к вам Сергей Алексеевич.

Каппель удивленно посмотрел на своего адъютанта. Полковник Василий Осипович Вырыпаев был его давним другом, несмотря на разницу в положении. И раз он назвал его по-новому обращению, то сделал это специально. Тесть еще ни разу не просил о вот такой встрече, официальной, раз спустился на второй этаж. Обычно они встречались за столом поздним вечером наверху. Там были более удобные и невысокие комнаты, в которых ютились многочисленные жители огромного лишь по скромным сибирским (отнюдь не петербургским) меркам величественного здания.

- Проси, Вася.

Вошел тесть, сильно постаревший, почти преклонного возраста, все же ему шестьдесят шесть лет в этом году исполнится, в потертом донельзя сюртуке, единственной своей приличной для выхода одежде. Каппель молчаливым, но радушным жестом указал на второе кресло, с интересом посмотрел на окладистую седую бороду, тщательно расчесанную, такие носили во времена императора Александра Третьего, того самого, которого в газетах «Миротворцем» именовали.

- Странно услышать в этих стенах обращение «товарищ».

- Лучше быть товарищем полководцев Суворова и Скобелева, чем разрушителей России типа Ленина и Троцкого. Само слово тут не виновато. Мне здесь по сердцу народная мудрость, гласящая, что гусь свинье не товарищ. У вас какое-то дело, Сергей Алексеевич, как я понимаю? В чем его суть, раз вы не стали его обсуждать за ужином?

- Не хотел беспокоить Елену Александровну, Владимир. Я вчера ездил на станцию Иннокентьевскую, упросил вашего адъютанта помочь. Там сгружено оборудование моего завода в Мотовилихе, его успели эвакуировать перед подходом красных к Перми. И в бараках много рабочих, мастеров и даже три инженера – все с семьями ютятся, в холоде. Кормят их скудно, но не это печалит, а то, что есть оборудование и желающие принести пользу люди, но нет в них потребности, ваше высокопревосходительство. Сегодня я посетил бывшие обозные мастерские на берегу Ушаковки – там вполне подходящие для монтажа оборудования помещения, подведено электричество с городской станции, есть телефон, рядом река. А людей можно временно поселить в казармах казачьего полка – из трех зданий два пустуют, сотни на фронте, а там только учебная команда.

- Так, очень интересно. Простите, но я не знал об этом. Как ваше здоровье, Сергей Алексеевич?! Тут у меня не праздный интерес – вы, как бывший начальник Пермских пушечных заводов способны, нет, не восстановить производство, а хотя бы обеспечить действенный ремонт пушек и стрелкового вооружения, а также различного технического оборудования, тех же автомобилей и аэропланов?! Это очень важно!

- Думаю, возможно. И здоровье мое позволит…

- В какой срок такое вероятно?

Каппель раскрыл папку, достал листок гербовой бумаги и стал быстро писать. А сам подумал, что его тесть просто горит любимым делом, подошел обстоятельно, изучил со всей тщательностью вопрос, и лишь потом пришел на аудиенцию, причем не как к зятю, а к военному министру. И мысленно отметил, что тесть категорически не желает просто жить отставным пенсионером, а старается принести пользу общему делу.

- Шесть недель…

- Месяц, - жестко произнес Каппель. – Сейчас война, а промышленного производства у нас нет, как и ремонтных мощностей. Вся необходимая помощь вашему делу будет незамедлительно оказана. Так что надеюсь на энергию вашего превосходительства. Возьмите приказ!

Каппель размашисто подписался, положил на стол ручку, протянул листок бумаги тестю. Негромко произнес:

- Спасибо вам, Сергей Алексеевич, за ваше искреннее желание помочь общему делу. От лица армии благодарю!

Москва

председатель РВС республики

Троцкий

- Нет, это ж надо быть такими тупицами!

Ленин, чуть подволакивая ногу, неспешно прошелся по кабинету, мягкий ковер глушил шаркающие шаги вождя русской революции. Владимир Ильич был серьезно болен, это ощущалось, но еще полон оптимизма и энергии – известия с фронтов вот уже три месяца шли исключительно победные, что само по себе служило неплохим лекарством.

Но, как обычно водиться в России, в конце концов, на любую бочку меда найдется большая ложка дегтя. И такая была влита в Иркутске – и отнюдь не ложка, а зловонное ведро. Махнуть бы рукою на этот городишко, сколько их взято на штык Красной армией, но именно там белые ухитрились освободить своего «Верховного правителя», и что намного хуже – вернули себе весь золотой запас бывшей империи.

- Я несколько раз предупреждал Смирнова и Эйхе – нельзя зарываться на восток! Нам не нужна война с Японией – такой враг еще не по зубам! Нет, ну какие тупицы – так прос...ть уже находящуюся в руках победу! Они даже Колчака расстрелять не удосужились! Ишь ты, какой выискался у нас товарищ «твердокаменный» – «буфер» ему не по нутру, отказался принимать из принципов?! Настоящий большевик, если нужно, должен не то, что «похабный мир» заключить, но сожрать чужое дерьмо с аппетитом, если обстановка того от него потребует! Нужно быть гибким, учитывать все тонкости текущего политического момента, головой думать, на то она и дана! «Твердый» он, а Колчака казнить в первую очередь нужно было, и лишь потом к чехам в эшелоны бежать! За такое расстрелять мало!

Само слово «расстрелять» Ленин произнес с каким-то непонятным сладострастным удовольствием, раскатывая букву «Р», видимо такое ему доставляло определенное наслаждение. Затем Владимир Ильич уселся за стол, на котором стояла лампа с зеленым абажуром, и зачем-то включил ее, хотя писать явно не собирался.

- Ничего не поделаешь, свой дурак иной раз намного опаснее любого врага, - Троцкий усмехнулся, стекла очков сверкнули. Узкая черная бородка придавала ему загадочный мефистофельский вид. А может, так и было, ведь не зря многие, и друзья, и враги, называли этого человека злым гением, а то и настоящим демоном революции. Именно он выпестовал трехмиллионный по числу, чрезвычайно громоздкий, но эффективно действующий военный механизм молодой Советской республики, известный уже всему миру как Рабоче-крестьянская Красная армия.

- Да и царские генералы тоже знают свое дело, стоило Эйхе прозевать, как он тут же получил ответный удар. Наш латыш просто недооценил врага, Владимир Ильич, за это и поплатился. А вот что золотой эшелон потеряли, так это плохо – если белые его с толком потратят, долго еще трепыхаться будут на востоке, пока мы их окончательно там не передушим!

- Вашими бы устами медку пить, батенька! Здесь мы их вскорости передавим, но вот там… Сомнительно, ситуация в тамошних местах архисложная! Вместе с белыми атакуют интервенты – с чего бы тогда им не удирать на восток как раньше, а воевать?

- Чехи, не японцы, Владимир Ильич…

- Постой-ка, - довольно резко и невежливо оборвал Троцкого Ленин, и, коснувшись пальцами широкого лба, надолго задумался. И вскоре лицо его озарилось радостной улыбкой.

Лев Давыдович нисколько не обиделся – «Старик», а так вождя называли за глаза его соратники, был очень ехидным в общении с товарищами по ЦК, часто грешил острым словцом, на грани оскорбления. На его долю приходилось и «политическую проститутку» один раз принять, «иудушку» многократно от вождя слышать. Ничего, привык, даже не обижался теперь – сам такой! И намек на «похабный мир» привычно проигнорировал – ведь именно его в январе 1918 года Троцкий отказался заключать с немцами в приснопамятном Бресте. Таков Владимир Ильич – всегда найдет повод для булавочного укола, чтобы напомнить о свершенных ошибках.

- Нет, не японцы, вы правильно заметили, батенька. Тут Антанта чувствуется – им усиление Японии в тамошних местах совсем ни к чему. Каппель ведь войсками «учредилки» на Волге командовал? В правительство его «политцентровцы» вошли, а кто их до того поддерживал? Эсеровский вонючий душок от всего этого ихнего «коалиционного правительства» идет, «попутчики» решили себе кусок послаще оторвать, да там отсидеться, пока мы их к общему знаменателю всем скопом не подвели!

Ленин ехидно засмеялся, радостно потирая руки. Троцкий, хоть и развалился в кресле, сразу насторожился. Давнее общение с вождем его научило – если тот лучится весельем, значит, какую-то особенную пакость своим противникам выдумал.

- За спиной то у них японские войска находятся, что Семенова пригрели, вот пусть «правитель» и атаман хорошо пустят друг другу юшки. Им не до нас станет – эсеришки с монархистами враги злейшие, принципиальные. И нам сейчас дивизии нечего туда гнать, они здесь нужны, а потом мы их всех «примирим», как они между собой насмерть перегрызутся! Только пусть интервентов вначале выведут, то наше первое и обязательное условие! А «буфер» мы им живо создадим, всю Енисейскую губернию в него включим, даже Томскую и Алтайскую добавим! Жалко, что ли?!

Ленин возбужденно прошел по кабинету, чуть приволакивая ногу, потирая, друг о дружку ладони, будто стараясь вытереть с них влагу. Затем снова повернулся к Троцкому:

- Вы уж там, Лев Давыдович наши дивизии в какую-нибудь «народно-революционную армию» переименуйте, враг должен на время успокоиться. На левый берег Енисея все войска немедленно отведите, что ли, пусть не маячат пока, не злят без надобности, даже когда белые к Красноярску подойдут. Бывал я в тех местах, как и вы – мужичков местных хорошенько расшевелить надобно, кулачья среди них неимоверно много, да и середняки богатенькие. А как поднимутся они все вместе против контры, то потом мы и нажмем хорошенько им в спины. Пока поглядим, какая каша там славная заварится! Нам сейчас не на Байкал идти нужно, а хлеб у сибирских богатеев всей силой выбить, зажрались они там, а республика голодает. Нужно продразверсткой всю Западную Сибирь, от Урала до Алтая обложить. То архиважное для Республики дело, батенька. Хлеб нужен до крайности!

Троцкий моментально все понял – что не говори, а «Старик» гениален! Так стравливать врагов между собою только он умеет. Да и сообразил, что в 5-й армии всего четыре дивизии остались, пока их к Енисею перекинешь, весна с распутицей наступит, а железная дорога почти целиком порушена, на станциях заторы, водокачки взорваны, паровозы заморожены. Войска же для сбора хлеба настоятельно нужны – «продразверстка» разорила крестьян в европейской части совершенно.

Как прикажите прокормить советский аппарат и Красную армию – восемь миллионов едоков, по меньшей мере?!

- Создадим Енисейскую народную… Нет, не то! Лучше «демократическую республику» - эсеры на такие слова очень падки! Там у них в Красноярске «розовой властью» Колосов управлял, вот его обратно поставим, но рычаги у наших товарищей будут. И генерала ему придадим, сынка двух папаш - «рабочего и крестьянина», как его там? Зиневич вроде – пусть представляет «народную армию». И за действия партизан мы не в ответе – не подотчетны они нам, народ ведь сам против интервентов поднялся, - Ленин хихикнул, а Троцкий мгновенно понял – раздувать партизанское движение нужно всеми силами, оно житья ни белым, ни «розовым» никогда не даст. А Ленин тут же заговорил о главном:

- Пленных незамедлительно обменяем! Тысячи тифозников нам совсем ни к чему, а белые проверенных товарищей вернут, и своих доходяг долгонько лечить будут. И пусть наших до Красноярска сами везут, железную дорогу своими средствами полностью отремонтируют. Она ведь нам сильно потребуется, когда мы летом за Байкал всеми силами пойдем. К этому времени армию Деникина в Черное море скинем, хлеб соберем, и подкрепления в Сибирь подбросим. Вот тогда и прекратим войну с ними, только на наших условиях, раз они хотят мир, кхе… заключить!

Ленин снова щелкнул выключателем лампы – мягкий зеленоватый свет отразился на обширной лысине вождя и упал бликами на стекла очков Троцкого. Лев Давыдович поморщился, а Ленин заметил эту невольную гримасу:

- Не возражайте мне, батенька! Как там, в пословице удивительно точно сказано насчет торопливости?! Иркутские товарищи поспешили, а теперь им до смеху?! А мы будем устанавливать там Советскую власть через «буфер» - пусть долго, зато верно!

Архангельск

«Главный начальник Северного края»

генерал-лейтенант Миллер

«Теперь все – если ледоколы обратно с Мурмана не придут, то мы обречены. Отступление на Онегу из Архангельска, в февральские морозы, через снега полное безумие! Иного выхода просто нет, иначе меня здесь пристрелят, и неизвестно кто из офицеров!»

Евгений Карлович тяжело вздохнул и поднялся из кресла. Три дня тому назад, ломая лед тяжелыми корпусами, в Мурманск отправился первый отряд ледоколов. Из наиболее мощного «Козьмы Минина» и двух поменьше «Сибирякова» и Сусанина» - на последний корабль, отданный обществу Красного Креста, взяли чуть больше двух сотен раненых и больных военнослужащих. С отрядом вышли три посыльных судна, переделанные из траулеров и китобоя – «Ярославна», «Горислава» и «Соколица» - их спешно подготовили к отплытию. В трюмы и на палубы загрузили различные грузы, из наиболее ценного имущества, которым забиты склады портового города.

На борт корабли отряда приняли почти три с половиной тысячи пассажиров, в основном семьи моряков и армейцев, что продолжали держать линию фронта, несмотря на спровоцированные большевиками восстания в двух полках, которые чуть не привели к ее развалу. К счастью, вовремя полученные приказы Верховного Правителя и его обращение к населению Северной области вдохнули в ослабевших духом людей надежду, а также временно заглушили растущее недовольство.

Миллер с утра пребывал в нервозности, еле сдерживая рвущийся наружу страх. Сигнал о прибытии в Мурманск отряда ледоколов под командованием контр-адмирала Иванова уже должна была передать заполярная радиостанция еще вчера вечером. Хорошо, что сводки с нее поступали постоянно каждый день, а то можно было подумать, что северный город, переполненный тысячами строителей железной дороги, насильно оставленных вот уже на два года на холодном севере, буквально жаждущий скорейшего прихода красных, «перекинулся» на их сторону.

Но нет – сегодня от военного губернатора генерала Ермолова пришла радиограмма, что на конечную станцию прибыл бронепоезд «Адмирал Непенин» и эшелон с батальоном пехоты от Медвежьей Горы. В городе произведены многочисленные аресты всех заподозренных в большевизме, стоящие на якорях старые миноносцы уже взяты под караул, с них списаны на берег большинство матросов из экипажей, которых власти посчитали ненадежными. Полностью разоружен гарнизон заполярного городка, солдаты которого внушали беспокойство своими симпатиями к коммунистам.

Прочитав текст, Миллер даже перекрестился от облегчения – судя по всему, смертельно опасный мятеж предотвратили в самую последнюю минуту. Теперь затаившимся в городе большевикам будет гораздо труднее организовать новое восстание. На улицах стоят патрули с пулеметами, на станционных путях застыл единственный бронепоезд с морскими орудиями в башенно-подобных щитах, ненадежный гарнизон полностью разоружен, как и корабли на рейде. Все коммунистические активисты арестованы и брошены на время в крепкое узилище – путь теперь предстоит им только в Иокоганьку, где находится специальный для большевиков лагерь, основанный еще англичанами. И в котором, судя по обстоятельным докладам прокурора, царит ужасающая смертность. Конечно, с этим нужно что-то немедленно сделать, люди не должны вот так подыхать в отдаленной бухте, но мысли генерала снова вернулись к отряду контр-адмирала Иванова.

- Что же случилось?!

Миллер прекрасно понимал, что могло произойти что угодно. Караван мог застрять во льдах перед гирлом Белого моря – там зимою самые крепкие льды, пробить которые не под силу даже мощным морским ледоколам. А таковых сейчас, кроме «Минина», на русском севере у флотилии не имелось. Вернее, «Микулу Селяниновича» и «Святогора» прошлым летом захватили и увели англичане, к тому же они не вернули построенный для России корабль такого же класса «Александр Невский». Заодно британцы прихватили два имевшихся русских крейсера, участников войны с Японией – «Аскольд» и легендарный «Варяг». Не забыли увести более двух десятков других кораблей и судов, от старых миноносцев до новых траулеров. Кое-что «отжали» от русских и другие союзники, всего с десяток, но нужными являлись ледокол «Илья Муромец», новой постройки мощный корабль, доставшийся французам, и ледокольный пароход «Рогдай», нагло захваченный и уведенный американцами на продажу.

Так что сейчас можно было рассчитывать на оставшиеся в порту четыре ледокола - «Канада», «Таймыр», «Русанов» и «Князь Пожарский». Только головной из них был достаточно мощным, два других намного слабее, а последний больше стоял в ремонте, чем плавал – машины его отличались ненадежностью. Вместе с ледоколами во второй караван должны были войти два транспорта и десять меньших судов – траулеры, китобои и яхта. На них планировалось принять до десяти тысяч человек, причем еще три тысячи заранее отводилось на убывшие в Мурманск ледоколы, которые должны были вернуться обратно в Архангельск и взять на борт прикрывающие отход Северной армии части. Без них эвакуация арьергарда будет сорвана…

- Если «Минин» льды не пробил и отряд застрял, то это конец! Тогда мы здесь все обречены…

У пожилого генерала явственно дрожали пальцы – он похолодел от этой мысли. Капитан 1-го ранга Чаплин, что принял командование над вторым отрядом, попытается выйти в море в любом случае. Но тогда есть страшный риск окончательно застрять во льдах, в самом лучшем случае предстоит месячная зимовка, на которую может не хватить угля в ямах, а в самом худшем случае быть раздавленными льдами и пойти на дно вместе с судном. Такая перспектива откровенно пугала!

Только два варианта Миллер не рассматривал – мятеж команд был уже невозможен по определению. Так как на каждый корабль или судно каравана назначили сверх штата всех имеющихся в Архангельске моряков, мобилизовав подчистую штабы и управления, где в благополучии и достатке пребывало более сотни офицеров, которым ранее не находилось вакансий на палубах. Кроме того, почти на каждом судне находился взвод надежных солдат и несколько чинов контрразведки. Да и неблагополучных в политическом отношении матросов постарались побыстрее списать на берег – генерал Миллер совершенно не хотел перевозить на Мурман сочувствующих большевизму, и без них там было тысяч пять народу, от которого нужно срочно избавляться любыми способами. Хотя бы вывезти железной дорогой до Медвежьей горы и оставить их всех в почти безлюдной карельской тайге на радость наступающим большевикам.

Адмирал Колчак отправил морякам, как Евгений Карлович и предполагал, а вчера ему подтвердил Чаплин, несколько шифрограмм. В которых приказывал все пригодные суда перевести в Мурман, а остающиеся в Архангельске вывести из строя, подорвав машины и желательно затопив. Так что, адмирал Иванов не сможет увести отряд в ближайший норвежский порт, ему не позволят сделать это собственные офицеры, которым довели до сведения категорический приказ Верховного Правителя. Акция уже начала проводится, суда в порту минировались. За исключением разоруженной «Чесмы» - купленный у японцев русский броненосец «Полтава», захваченный ими в Порт-Артуре и переименованный – сейчас ценности не представлял никакой. Орудия давно выведены из строя, машины и механизмы разобраны, а засевшие в плавучей крепости матросы, расхристанные и разболтанные, служили вечным источником головной боли для любой власти. Так что пусть встречают своих большевиков – вернуть старый корабль в строй совершенно невозможное занятие, обреченное на крах.

А вот то, что ледоколы до сих пор не пришли в Мурманск очень плохо, но предвидеть на море ничего нельзя заранее, бывалые моряки всегда говорят, что оно полно случайностей…

Иркутск

главнокомандующий Восточным фронтом

и Правитель Дальне-Восточной России

генерал от инфантерии Каппель

- Викторин Михайлович, у меня для вас есть поручение особой важности. С этого дня моим приказом вы являетесь генерал-губернатором Приамурья, соответственно с назначением командующим войсками округа. Ваше присутствие сейчас настоятельно необходимо на Дальнем Востоке, ситуация там сложилась крайне запутанная и напряженная. Линия КВЖД от границы до самого Владивостока находится под полным контролем интервентов – чехов, американцев, но главным образом японцев. Наши части малочисленны и частично деморализованы недавними событиями, с ними иностранцы совершенно не считаются во Владивостоке. Железная дорога от самого Хабаровска, где находятся части атамана Уссурийского казачьего войска Калмыкова, до Спасска подвергается нападениям многочисленных партизан, Сучанский район добычи угля, чрезвычайно для нас важный, почти под полным контролем повстанцев, они оттуда угрожают Владивостоку. Вот посмотрите сами, что там сейчас происходит.

Генерал Каппель провел ручкой по нарисованным на карте красным карандашом овалам – их было неимоверно много, как пятен на лице больного оспой. А вот синих кружков чуть-чуть, и линии этого цвета вдоль железной дороги были пунктирные, прерывистые, тонкие.

- Побережье вплоть до устья Амура безвластно, небольшие японские гарнизоны есть только в Николаевске и в нашей северной части Сахалина. С таким положением вещей мириться дальше нельзя, оно недопустимо! Переброска вашей бригады начнется незамедлительно, вы сами должны прибыть во Владивосток через десять дней, возможно чуть раньше. С вами туда отбывает и Верховный Правитель России адмирал Колчак, который в первые недели поможет вам разобраться с ситуацией и принять для ее исправления неотложные меры. Нам необходимо как можно быстрее освободить от партизан все Приамурье, иначе…

Слова словно повисли в воздухе кабинета. Владимир Оскарович вытащил из коробки папиросу и медленно прикурил. Хотя главнокомандующий не докончил свою мысль, но по лицу генерала Молчанова было видно, что сложности того нисколько не пугают.

С командиром знаменитой «рабочей гвардии» Белого движения Каппель знаком давно, и ценил ум, чрезвычайную энергию и целеустремленность генерала. Сравнивая его с другими военачальниками, Каппель неизменно отдавал Молчанову первенство перед ними, считая того «вождем» в подлинном смысле этого слова. Да и по «второй памяти» хорошо знал, что именно Викторин Михайлович блестяще провел Хабаровский поход 1921 года. И не его вина, а беда, что силы оказались тогда слишком неравными. И, кроме того, Владимир Оскарович помнил свои собственные слова, когда в январе, жестоко страдая от воспаления легких, и назначив генерала Войцеховского преемником, произнес – «лучше вручить судьбу нашей армии Молчанову – в нем есть искра Божья!»

- Отказа вашего не приму, потому что именно вам всецело доверяю. Подчеркиваю это еще раз – положение крайне сложное, партизанщину нужно унять любыми способами. По гражданской части губернатором будет бывший им там при императоре долгие годы тайный советник Гондатти, вполне компетентный чиновник, уважаемый местной общественностью. Кроме того, с вами поедет министр иностранных дел Петр Васильевич Вологодский, который проведет переговоры с союзниками и японцами по урегулированию отношений и эвакуации с наших территорий всех иностранных войск. Возможно, будет и глава МВД Виктор Николаевич Пепеляев.

Каппель посмотрел на хмурое и задумчивое лицо Молчанова, прекрасно понимая мысли генерала. Как никто лучше, Викторин Михайлович знал ситуацию в армии – она была обессилена в Ледяном походе, резервов фактически не имелось.

- Одной вашей Ижевско-Воткинской бригады совершенно недостаточно, а потому с вами отправятся «корниловцы» и полк забайкальских казаков. Этих трех частей вполне хватит для проведения операций против партизан. Для того ваш отряд будет дополнительно усилен отдельным егерским батальоном. Еще три таких батальона и ОМОНы вам придется формировать на месте. И это все – резервов у нас нет, как вы сами знаете, так что придется все время обходиться исключительно призывниками и добровольцами из местных жителей. Чехи обеспечат вооружением, обмундированием и снаряжением полностью, корпус складирует все свое военное имущество во Владивостоке. Так что вам нужны только солдаты, надеюсь, приток добровольцев будет обеспечен принятыми указами об отмене государственных налогов с разоренных крестьянских хозяйств на четыре года и о создании на местах власти «Народных Советов».

Каппель остановился, прошелся по кабинету, удержав рукою попытавшегося подняться с кресла генерала Молчанова. Затем негромко заговорил, укладывая слова как кирпичики в стенку:

- Ваша надежная опора в старожильческом крестьянстве, особенно у сторонников церковного «старого обряда». Обратите пристальное внимание на корейцев – в отличие от китайцев они стремятся переселиться в Россию навсегда и охотно воспринимают нашу культуру и язык. Обещайте после двухлетней службы в армии гражданство ДВР всем членам семьи и наделы в пятнадцать десятин земли проживающим в Приморье корейцам. Их там сейчас множество, формируйте из них роты и батальоны и вливайте в полки. Нужно развернуть хотя бы одну полнокровную стрелковую дивизию – самый весомый довод на любых переговорах с японцами. Но только комплектуйте ее исключительно севернее Спасска – нужно избегать открытой конфронтации с японцами. Они считают корейцев подданными своего микадо, отлавливают их как бродяг и силой вывозят обратно в Корею, что является колонией. Так что убирайте корейских солдат от глаз японских подальше, держите их лучше в Хабаровске, туда же отправьте эшелонами вооружение чехословацкого корпуса, иначе интервенты наложат на него свои лапы. Чешское командование обещало помочь нам в этом.

- Каковы там силы нашей армии, Владимир Оскарович? На что стоит надеяться?

- Крайне скудные, честно говоря. В отряде атамана Калмыкова четыре сотни уссурийских казаков, несколько рот пехоты, батарея артиллерии и пара бронепоездов. Общей численностью до двух тысяч человек. От Хабаровска до Спасска есть только несколько сотен милиционеров и стражников, да два эскадрона конных егерей полковника Враштеля – все они находятся под защитой японцев. В Никольске-Уссурийском расквартированы два стрелковых полка общей численностью в полнокровный батальон. С ними еще Приморский драгунский полк в один неполный эскадрон, разбросаны небольшие команды и милиция. Гарнизон Владивостока откровенно немощеный и слабый: юнкерское училище и школа на Русском острове, разоруженный стрелковый полк в один батальон, батарея, милиция, расформированные егеря, с которыми никто не знает, что делать. В городе порядок наводят исключительно интервенты – так что до поры до времени вам следует сосредоточиться именно на Хабаровске и сконцентрировать там все наши силы.

Молчанов только кивнул на слова, продолжая напряженно смотреть на карту. Картина ему явно не нравилась – партизаны полностью контролировали всю Амурскую область, восточную и юго-западную части Забайкалья, все нижнее Приамурье, за исключением двух городов – Хабаровска и Николаевска. А еще значительную часть Приморья, за исключением городов и широкой полосы вдоль железных дорог – последние находились под полным контролем японцев, активно вытеснявших оттуда не только красных повстанцев, но и все отряды белогвардейцев и казаков.

- Что касается Владивостока… Порт теперь не ваша забота в прямом смысле. Командующим Сибирской флотилией вчера назначен контр-адмирал Старк. Из Нагасаки вернулся отряд кораблей с флагманским вспомогательным крейсером «Орел». Им командует капитан 1-го ранга Китицын, который покинул порт в конце января во время переворота. С ними прибыли гардемарины из Морского училища. Адмирал Колчак решил усилить наш слабый флот сводным батальоном морских стрелков из расформированной бригады вышеназванного Старка, Камским полком имени самого адмирала, сводным батальоном морского учебного полка Казагранди, что подходит сейчас к Иркутску от Братска. Я решил назначить контр-адмирала Старка начальником гарнизона Владивостока, и поручил ему высадить десанты на всем побережье в значимых местах. И обеспечить тем контроль ловли рыбы, и оттеснением партизан в глухую тайгу. К сожалению, кораблей мало до прискорбия, но вопрос будет разрешен в самое ближайшее время…

Каппель задумался, прошелся по кабинету, и, подойдя к столу, закурил очередную папиросу. Затем взял в руки карандаш, и, склонившись над картою, заговорил хриплым голосом:

- Смотрите, Викторин Михайлович! Ваших войск вполне хватит, чтобы загнать в течение марта, пока еще лежат снега, всех приморских партизан в безлюдную тайгу. Вытесняйте их на восток от железной дороги, возьмите под контроль большинство сел и деревень. Повстанцам придется отходить к Сучану, в мае-июне можно охватить с двух сторон и еще с моря, и там окончательно добить. В тоже время обеспечить надежную связь с Хабаровском и перенести туда управление краем. Отправьте подкрепление в Николаевск на Амуре, туда может двинуться крупный партизанский отряд под началом некоего Тряпицына. Я тоже выеду с вами, но только до города Верхнеудинска. Со мною отправятся «каппелевцы», - тут голос генерала немного дрогнул – как-то непривычно называть своим именем волжан и самарцев, с которыми довелось воевать с лета восемнадцатого года. Но справился с волнением и продолжил в том же резковатом тоне:

- Бригада стрелков моего имени, а также сибирская бригада из Верхнеудинского и сформированного из запасных солдат Иркутского гарнизона Селенгинского стрелковых полков. Подойдет еще одна бригада конницы из дивизии барона Унгерна – ее сейчас начали перевозить эшелонами. С этими силами подавим повстанческое движение на юге Селенги и возьмем «столицу» тамошних партизан Бичуру. Летом двинем войска на восточное Забайкалье и вытесним партизан в Амурскую область. А вот ее, надеюсь, если наши с вами действия будут согласованы и успешны, окончательно очистим к осени от повстанцев, загоним последних либо в Манчжурию, либо на север, на Алдан, в безлюдную якутскую тайгу на зимовку. Нам с вами надо поторопиться – я твердо уверен, что большевики к августу соберут у Красноярска вполне достаточные силы и сами начнут наступление…

Екатеринодар

главнокомандующий Вооруженными Силами

Юга России генерал-лейтенант Деникин

- Английская эскадра вошла в порт и в упор расстреляла недостроенные корабли, уведенные нами из Николаева в Одессу – крейсер «Адмирал Нахимов» и эскадренный миноносец «Занте» превратились в руины. Из двух канонерских лодок типа «Эльпидифор» одна полностью разрушена взрывами, другая уведена на буксире в Севастополь нашим вспомогательным крейсером. Подводные лодки «Лебедь» и «Пеликан» были захвачены британцами, потом отведены к самому выходу из Одесского порта и там затоплены. Британцы мотивируют свои действия тем, что все уничтоженные ими русские корабли, за исключением одного, имели серьезные повреждения и не могли быть доведены на буксире до Крыма.

Антон Иванович молча выслушал доклад и жестом отпустил офицера штаба. Слишком поздно пришла телеграмма из Иркутска от адмирала Колчака с приказом увести недостроенные корабли в Севастополь, или полностью уничтожить, чтобы большевики никогда не смогли бы их ввести в строй собственного флота. Будто он не понимал необходимости этого горького мероприятия, ведь еще в начале января стали уводить на буксирах эти недостроенные корыта из Николаева!

Вот только генерал Шиллинг одним из первых удрал из Одессы и сорвал тем самым эвакуацию. Этот шаг привел к потере злосчастных кораблей, чуть не захваченных красными. Пришлось обратиться за помощью к англичанам – те, к немалому удивлению командующего ВСЮР, охотно откликнулись на просьбу и произвели диверсию, устроив набег на порт. Впрочем, сам Деникин результату не удивился, что-то подобное он и ожидал. Новые крейсер, эсминец и, главное, две подводные лодки, сами по себе могли нести потенциальную угрозу английскому присутствию на Черном море (почти готовые корабли можно было со временем достроить в Севастополе), а посему подлежали незамедлительному уничтожению, что «просвещенные мореплаватели» наглядно продемонстрировали.

Впрочем, чему тут удивляться прикажите – прошлым летом англичане увели в Константинополь единственный русский дредноут и новые нефтяные эсминцы типа «Новик», оставшиеся в Севастополе броненосцы вывели из строя, подорвав паровые котлы, а подводные лодки затопили на рейде. То есть проделали все, чтобы в будущем русский флот не представлял для их господства даже минимальной угрозы. Правда, уведенные корабли осенью британцы вернули, но сейчас под Андреевским флагом лишь жалкие осколки прежде могущественной и многочисленной эскадры.

А вот отношение к «белым» русским в Лондоне не поменяли, что и продемонстрировал набег кораблей под Юнион Джеком на Одессу. Две тихоходные шаланды, ставшие на стапелях канонерками, интереса для Ройял Нэви не представляли, а посему «великодушно» оставлены русским морякам – если смогут те увести корабли, мешать не будем. Но и помогать тоже, что и было открыто показано. Какой-то урон причинен пакгаузам и складам – над портом поднимались в небо густые столбы черного дыма. Но это уже очевидное давление на большевиков, проведенное, опять же, в чисто британской манере, нахраписто.

Одно хорошо – все же красным боевые, пусть недостроенные корабли не достались, да и количество столь нужных для них запасов снаряжения, оружия и имущества они частично лишились. Единственные позитивные итоги злосчастной одесской эвакуации, все другое можно относить к негативным последствиям и ущербу!

Значительная группировка белых войск, примерно в пятнадцать тысяч солдат и офицеров, под командованием генерала Бредова, с огромной массой беженцев, медленно отходит в Румынию и Польшу. А ведь именно этих сабель и штыков сейчас остро не хватает на рвущемся кусками фронте, где они бы сыграли значимую роль!

Потеряны в порту огромные запасы имущества и снаряжения, привезенного летом союзниками, и которое не успели загрузить на уходящие в Севастополь транспорты – они пригодились бы в бедном ресурсами Крыму, куда хлынули бесчисленные толпы людей, спасающихся от большевизма, испытывающих огромную нужду во всем.

Обстановка на фронте откровенно удручающая – армейские части еще держат фронт по Дону и Манычу, но красные сосредотачивают против них значительные силы войск, порядка пятнадцати стрелковых дивизий и включая мощную конную массу в десять тысяч сабель, разделенную на две группировки. Донские казаки еще сражаются, вдохновившись благоприятными известиями из Сибири, да и кубанцы, в большей своей части вроде решили биться на границах области, памятуя о хозяйствовании большевиков в станицах два года тому назад. Добровольцы измотаны в непрекращающихся с лета боях, наступлении до Орла и обратной ретирады до Дона, потери огромные, в ротах не наберется и сорока штыков, по сути, ослабленные взводы штатного довоенного расписания. И, главное, в тылу неспокойствие – Кавказ за спиной бурлит, горцы совершают набеги на города, будто вернулись давно забытые времена Ермолова и Барятинского. Терские казаки еле отбиваются от свирепых наскоков, помочь им нечем, так как нет резервов. И, как не горестно такое признавать, только приход красных может спасти некоторые станицы от полного разорения и сожжения.

С невероятным трудом удалось наскрести четыре тысяч солдат и казаков, бросить их в Черноморскую губернию, придав несколько бронепоездов. Банды «красно-зеленых» из дезертиров и местных жителей расплодились и обнаглели неимоверно, захватили Сочи и Адлер, уже вышли на грузинскую границу. Теперь там идут ожесточенные бои, и повстанцы начали отходить в горы – противопоставить орудиям бронепоездов им пока нечего, кроме того, корабли черноморского флота время от времени подвергают банды обстрелу с моря. Необходимы до крайности резервы, хотя бы две полнокровные дивизии, вот только где их взять прикажите?!

Единственное возможное пополнение из казаков Уральской армии, что согласно телеграмме Колчака отходят к Александровскому форту на восточном берегу Каспия. Сколько их будет? По последним сообщениям в начале января из Гурьева ушло свыше десяти тысяч казаков с семьями, к которым присоединялись различные отряды, включая британскую военную миссию с нефтепромыслов по реке Эмбе. Пусть даже треть из них дойдет, но и они будут весомым подспорьем!

Антон Иванович уже отправил категорический приказ командующему Каспийской флотилией контр-адмиралу Сергееву немедленно приступить к эвакуации казаков и их семей, также, по возможности забрать всех строевых лошадей. Кроме того, следует незамедлительно перебросить относительно свежие войска генерала Драценко, защищающие протяженный Прикаспийский участок – несколько пехотных полков 8-й дивизии, включая возрожденные Ширванский и Апшеронский, а также Александрийский гусарский – до пяти тысяч штыков и сабель окажутся весьма значимой поддержкой. При этом вывезти все возможные припасы из Порта Петровска, включая несколько эшелонов со снарядами.

Придется полностью оголять Северный Кавказ, оставляя казачье население Терека один на один перед набегами горцев. Все же в станицах достаточно казаков старших возрастов, ополчение пока вообще не призывалось. Может быть, они отобьются собственными силами, но иного выхода просто нет. Если красные прорвутся к Тихорецкой, то перед ними откроется дорога на предгорья и тогда белым отрядам, дислоцированным в Прикаспийском районе, придется отступать в Грузию и Азербайджан, не принеся никакой пользы в отчаянной ситуации.

Но заблаговременно сняв войска с второстепенного участка, удастся сдержать красных на нынешних позициях?!

Нужно закрыть ворота на Кавказ!

Генерал Деникин еще раз обдумал принятое решение – теперь начальнику штаба ВСЮР генералу Романовскому следует незамедлительно подготовить соответствующие приказы. Если красные прорвутся к Невинномысской, то Каспийской флотилии следует немедленно уходить в персидский порт Энзели. Если такого прорыва не произойдет, то эвакуированные с Александровска уральцы фактически заменят отряд генерала Драценко и поддержат терских казаков в их борьбе.

«Решение принято, его следует выполнять. Фактически гражданскую войну мы проиграли, но может быть удастся закрепиться на нынешних рубежах?! Все же золотой запас империи у нас, его часть сюда доставит адмирал Колчак в апреле, не позже. Сдаваться нельзя, даже если шансы на победу похожи на иллюзию. Но они еще есть!»

Приняв решение, генерал Деникин уселся за стол, и, пододвинув к себе несколько листов бумаги, стал писать приказы…

Архангельск

«Главный начальник Северного края»

генерал-лейтенант Миллер

- Радиограмма из Мурманска, ваше высокопревосходительство! Отряд контр-адмирала Иванова пришел в гавань, продвижению помешали толстые льды, пришлось идти медленно. Сейчас с кораблей сходят эвакуируемые беженцы, из трюмов начали выгрузку привезенного имущества. Завтра ледоколы выйдут обратно, путь к Архангельску у них займет не больше двух-трех дней. Повреждений и поломок на них нет.

Выслушав доклад, Миллер порывисто встал и перекрестился на икону, чувствуя, как тяжелый камень свалился с его души. Нервотрепка нескольких дней закончилась, теперь семь ледоколов обязательно проложат путь почти вдвое большему числу судов сформированного каравана. В море уйдут все корабли и транспорты, что способны доплыть до Мурманска, остающиеся суда будут либо подорваны, либо затоплены на двинском фарватере – угрозу появления возможного красного флота с высадкой десантов в будущем нужно полностью исключить как таковую.

Сквозь двойную раму покрытого льдом окна доносился гул двигателя – у резиденции стоял танк, который англичане почему-то назвали «борзой собакой». Еще один точно такой танк прикрывал порт, а два бронеавтомобиля «Остин» время от времени прокатывались по городским улицам, из двух башенок угрожающе топорщились пулеметы. Еще четыре ромбовидных танка, три больших пушечных и один поменьше, вооруженный только пулеметами, уже погрузили на транспорты. Завтра также начнут поднимать на борт «борзых» и броневики, оставлять большевикам мощные бронированные машины генерал Миллер не собирался, также как доставленные англичанами пулеметы, винтовки, пушки, снаряды и патроны. Следом на транспорты, траулеры и китобои грузили сахар в хорошо прошитых мешках, мясные консервы в жестяных банках, мотки колючей проволоки, массивные бочки с бензином и керосином, тюки армейского обмундирования. Бросали стопки стальных касок, отдаленно похожих на суповые тарелки, галеты и шоколад в ящиках, ботинки с высокими голенищами в связках и другое имущество.

Много чего поставили сюда союзники как в войну с германцами, так и для вооружения белых армий. В порту стояли занесенные снегом деревянные ящики с аэропланами – вывезти все так и не удалось, на суда грузили только самое ценное и нужное. Теперь большевикам, как только они займут город, достанутся богатые трофеи, ибо уничтожить все или испортить просто не под силу никому за столь короткий срок. Хотя попробовать постараться проделать это можно и нужно!

Местное купечество, наконец, осознало жестокую неотвратимость эвакуации, и на прием к Миллеру выстроилась целая очередь желающих вывезти подготовленные для продажи в Англии товары. Генерал дал разрешение брать на суда дорогостоящие грузы, забирая две трети из них на казенные нужды, в уплату за перевоз. При этом, к немалому удивлению местных «тит титычей», категорически отказываясь от предлагаемых по традиционному милому обычаю взяток. Деньги были нужны не самому – уезжать в эмиграцию Евгений Карлович теперь не желал категорически – в казне имелось всего 120 тысяч фунтов стерлингов, или чуть больше одного миллиона ста тысяч рублей золотом. Продажа взятых на борт товаров – воск, конопля, лен, мед, доска, пушнина, даже моржовые бивни и многое другое – могла принести гораздо больший доход. Предварительный счет шел на несколько миллионов фунтов - по самой скромной оценке!

Получив радиограммы от адмирала Колчака с приказами бороться до конца, с обещанием поддержки и финансирования от ДВР частью золотого запаса рухнувшей в небытие империи, Миллер решил укрепиться на Мурмане основательно, благо местные условия тому немало способствовали. Боевые действия в Заполярье могли идти только поздней осенью и в первую половину зимы. Сильно осложняли войну климатические условия – во второй половине зимы толстый снежный покров и трескучие морозы, весной и летом болота, речки и ручейки. Непроходимые леса и россыпи карельских валунов, тучи гнуса и полное отсутствие дорог – вести какие-либо действия частями невозможно, а от взводов и рот толку мало. Так что, если укрепиться сейчас на Кольском полуострове и в беломорской Карелии, то активные действия большевики начнут не раньше октября-ноября, а за восемь месяцев много воды утечет в здешних речках.

Сейчас эвакуация подходила к своему логическому концу – грузы приняты фактически в полном объеме, останется только подготовить на пристани то необходимое имущество, что будет загружено в самую последнюю очередь на подходящие из Мурманска ледоколы. Они возьмут на борт те стрелковые батальоны арьергардов, что уже прикрывают отходящие к Архангельску войска, плюс команду бронепоезда «Адмирал Колчак». Войскам Онежского участка приказано отходить к городку Онега – зажиточному и богатому, но исключительно расхристанному, благодаря щедрым в прошлом подачкам от знаменитого священника - Иоанна Кронштадтского. А затем продвигаться на станцию Сорока, к Белому морю. Переход трудный, на сотню верст, но солдаты там из местных крестьян, на лыжах и к трудностям привычные. Они же и составят основу гарнизона ключевого пункта.

Что же касается обширного Печерского участка, да Мезени – летом будут отправлены к побережью исправные ледоколы, главное офицерам и солдатам продержаться на берегу три-четыре месяца. Больше ничего сделать для них нельзя, успели только отдать приказ уходить на север, взяв необходимый запас продовольствия и патронов.

Миллер подошел к окну – за стеклом слышался гул танкового мотора, внушавший чувство защищенности. В Архангельске уже явственно чувствовалось напряженность. Допустить беспорядков или выступлений большевиков нельзя. Датчане, стоявшие на охране правительства, имели приказ немедленно стрелять при любой угрозе нападения. Вечно недовольных моряков «Чесмы» вульгарно заперли на разоруженном броненосце, выставив пулеметы, портовые грузчики остались только те, кто пожелал эвакуироваться на Мурман, остальных уже заменили солдатами.

В городе и районе было объявлено военное положение, действовал комендантский час, на улицах и перекрестках стояли усиленные пулеметчиками караульные посты. Послезавтра корабли и суда начнут принимать беженцев, в первую очередь стариков, женщин и детей, которых разместят по каютам. Мужчины будут сидеть в трюмах, переходах и отсеках – потерпеть придется несколько дней плавания. Но зато, случись непредвиденное, не возникнет паники, не нужно будет принимать людей в дикой спешке, и караван заблаговременно начнет выходить в Белое море. Если все пойдет по плану, уже 20 февраля огромный по местным меркам отряд направится в Мурманск, а 21 февраля порт покинут три оставшихся ледокола, приход которых еще нужно терпеливо подождать…

Иркутск

главнокомандующий Восточным фронтом

и правитель Дальне-Восточной России

генерал от инфантерии Каппель

- В данный момент в Иркутском казначействе имеются государственных кредитных билетов на общую сумму 998 миллионов рублей, во Владивостоке на один миллиард 502 миллиона рублей. Все эти деньги напечатаны в Северо-Американских Соединенных Штатах по заказу Временного Правительства в 1918 году, и прибыли на пароходе во Владивосток в декабре прошлого года. Один вагон был отправлен по КВЖД, застрял на станции Верхнеудинска, откуда позавчера прибыл в Иркутск. Банкноты не имеют водяных знаков, полиграфическое оформление очень хорошее, цветное. Кроме того, в казначействе в наличии имеются отпечатанные в тех же САСШ четыре миллиона двухсот рублевых государственного займа в 4,5% билетов 4-й и 5-й серий – первые три серии прибыли прошлой осенью и в качестве денег уже запущены в оборот. Их десять миллионов билетов на общую сумму в два миллиарда рублей. Всего в наличии кредитных и займовых билетов на три миллиарда триста миллионов, еще на один миллиард двести миллионов облигаций займа введены в доступ. Той же фирмой были отпечатаны бумажные боны в 50 копеек на общую сумму в 25 миллионов рублей – так же введены в хождение летом прошлого года ввиду острой нехватки какой-либо разменной монеты или ассигнаций мелкого достоинства. Билеты государственного займа с бонами весьма хорошего качества, цветные, но опять же они не имеют защиты водяными знаками.

- Что вы предлагаете, Иван Андрианович?

Каппель посмотрел на молодого министра финансов Михайлова, лицо которого заметно осунулось от постоянного недосыпания. Если бы не столь юный возраст для такой хлопотной министерской должности, то сейчас бы он выглядел чуть ли не ровесником пожилого Вологодского, которого все за глаза считали чуть ли не дряхлым стариком. Министр финансов в стране, где инфляция галопирует каждый день со скоростью призовых рысаков та еще должность, за полтора года любой человек бы изнервничался и постарел, руки затряслись как у запойного, а голова поседела.

- Сейчас у нас в обращении множество банкнот, Владимир Оскарович, их курсы сведут с ума любого финансиста! Инфляция начисто обесценивает банкноты даже самого крупного номинала, и, хуже того, большинство купюр имеет плохое качество и легко подделывается в обычных типографиях. Кроме того, если большевики все же пойдут с нашей Сибирью на перемирие, то к нам может хлынуть масса совершенно необеспеченных банкнот с контролируемых ими территорий. Главным образом те из них, что имеют более высокий курс. Я говорю о «романовских», ныне печатаются в Москве в неимоверном числе, и фактически их можно считать фальшивыми, - Михайлов тяжело вздохнул, внимательно посмотрел на напряженного Серебренникова и закончил самым решительным тоном.

- Необходимо как можно быстрее провести обмен старых денег на новые в течение весны, с марта по май, по всей территории ДВР, включая линию КВЖД. Эта мера вызовет определенное доверие населения к нашему правительству, позволит относительно стабилизировать финансовую систему и облегчит переход к золотому обращению. Мы с Иваном Иннокентьевичем подготовили доклад…

- С вашими документами я ознакомлюсь вечером, - Каппель с содроганием посмотрел на пухлую папку. – Но мне будет проще, если вы изложите свои соображения в доступном для меня ключе – я ведь генерал, а не служащий министерства финансов.

- Владимир Оскарович, вы давно ходили на рынок? Делали покупки в магазинах и лавках сейчас? Мне приходится сравнивать существующие цены на продукты каждый день. Причем с разных областей, - Серебренников говорил негромко, наклонив голову, с видимым упрямством, свойственном коренным сибирякам.

– Приведу цены на три основных продукта, их покупает население в городах. Мясо за фунт от 7 до 12 рублей, пуд пшеничной муки обойдется от 82 до 124 рублей в зависимости от ее качества. Ржаная будет на треть дешевле. Пуд картошки сейчас стоит от 16 до 25 рублей. И это оплата «романовскими» деньгами, что в глазах сибиряков наибольшую ценность имеют. Сравните их с теми ценами, что были в 1913 году, а также с доходами того времени, и можно будет сделать определенные выводы.

- Хм, интересно, - Каппель задумался на минуту, вспоминая довоенные времена, и то, что произошло в революцию и гражданскую войну. – Примерно один довоенный рубль сейчас равен копейке серебром, может быть чуть больше, но вряд ли двум.

- Около полутора копеек, в лучшем случае, - произнес Серебренников и посмотрел на Михайлова. Тот моментально потянул на себя «одеяло» будущей денежной реформы, уверенно заявив:

- Обмен будет происходить из расчета один «романовский» на новый рубль, так называемые «думские» идут по курсу пять к одному, а всевозможные «сибирские» разных выпусков уже в повышенной пропорции. Их огромная масса в обороте, а потому десять на один рубль наиболее приемлемый на этот день курс. Иван Иннокентьевич с моими доводами согласился, хотя сам предлагал менять «думки» 3 к 1, а «сибирки» 7 к 1. Я знаю, что населению предложенный курс невыгоден, но у нас нет выбора, если мы собираемся ввести действительно «твердый» рубль. В период обмена старых всевозможных денег следует сразу же за этим провести деноминацию новых рублей и лишь после нее ввести золотое обращение.

- Деноминацию после обмена? Но зачем нам это делать? Или я что-то не понимаю, господа? Тогда прошу объяснить подробнее, - генерал Каппель несколько растерялся от напора энергичного министра финансов, а того немедленно поддержал Серебренников:

- Деноминация есть обнуление, когда на банкнотах убирают лишние нули номинала. Это «утяжеляет» деньги, особенно когда вводится обеспечение золотом. Так самая крупная новая купюра в тысячу рублей после обмена станет десятирублевой и равной золотому червонцу. Мы с Иваном Андриановичем исходили из предположения, что даже «американские» билеты через год начнут вульгарно подделывать, ведь на них нет должной защиты. К тому же два с половиной миллиарда превратятся при «обнулении» в 25 миллионов. Денежную массу можно сделать устойчивой, добавив на такую же сумму золотые монеты. Введенные средства вполне перекроют всю нынешнюю денежную наличность в обороте. Тем более, на 12 миллионов будущих деноминированных рублей уже ходят билеты первых трех серий займов, и в нашем резерве еще имеются облигации 4-й и 5-й серий на 8 миллионов «твердых» рублей.

- А где мы возьмем разменную монету? Она ведь исчезла в семнадцатом году, когда стали печатать целыми листами «керенки». Да, кстати, а с ними, что вы собираетесь делать?

- «Керенки» еще летом прошлого года выведены из оборота в Сибири. Если они у кого остались, то пусть обращаются с претензиями к Александру Федоровичу Керенскому и возглавляемому им Временному правительству, - Михайлов говорил резко, давнишняя эпопея с «керенками» дорого обошлась еще Омскому правительству. Каппель тут понял, что от незнания наступил на «больную мозоль» министра.

- Что касается разменной монеты, то ее в достатке. В основном банкнотами в 50 и 25 рублей, что превратятся в полтины и полуполтины. Бонов в полкопейки на 250 тысяч, но они уже на руках. В казначействах имеется биллонная монета, в 5, 10, 15 и 20 копеек, изъятая из обращения в 1916-1917-х годах. Примерно на семьсот тысяч рублей – большевики не обращали на нее внимания, хватало им интереса к одному золоту. Высокопробного серебра, рублей и полтин, на два миллиона. С учетом одного миллиона трехсот тысяч, что захвачены чехами в Порт Байкале из эвакуированного Омского казначейства. Они возвращены нам неделю назад. Будет только острая нехватка на первых порах разменной медной монеты в одну, две и три копейки. Но, как нам видится, у населения ее сейчас достаточно много на руках. Получив возможность обменять припрятанные до поры медные деньги на более ценное серебро и золото, жители сами покроют указанную недостаток в разменной монете, а там можно наладить ее чеканку – потребуется только закупить все необходимое оборудование в САСШ.

- А большевики не устроят нам вброс этой самой медной монеты?! У них ее должно быть много…

- Не думаю, Владимир Оскарович. Медь в войну расходовалась в немыслимых количествах, а после обесценивания ее повсеместно собирали или на переплавку, или на продажу по весу. Ведь пуд медных монет стоил до войны всего пятьдесят золотых рублей, потом резко обесценился. Медь всячески изымали из оборота предприимчивые дельцы, так что уже в шестнадцатом году стали вводить марки. Если у большевиков найдется лишняя медная монета, то ее к нам везти не будут. Им медь самим нужна, как металл, да и тюки с контрабандой слишком тяжелы будут и относительно дешевы при этом, - Михайлов улыбнулся, показывая, что беспокойство правителя в этом вопросе не имеет под собою основания.

- Сколько у нас сейчас золота, Иван Андрианович? Каковы предстоят наши ближайшие и самые значимые траты?

- В Иркутске на 27 миллионов рублей, в литерных вагонах на 304 миллиона, из которых треть слитками и иностранными монетами, есть даже испанские альфонсодоры на 150 тысяч. В Читинском казначействе в наличии 42 миллиона, во Владивостоке 73 миллиона, но 41 миллион подлежат выплате чехам за уступленное вооружение и оказанную помощь. Всего у нас золота в монетах и слитках на 405 миллионов рублей. Из этой суммы на выплаты жалования и для обеспечения курса рубля будет взято до пятидесяти миллионов, столько же мы должны отправить генералу Деникину в Новороссийск, еще десять миллионов золотом и серебром подлежат передаче в Мурманск генералу Миллеру. Семь миллионов, но может и все десять, потребуется для прокормления и последующей эвакуации почти через всю территорию западного Китая чинов бывшей Оренбургской и Семиреченской армий атамана Дутова и генерала Анненкова, а с ними также до пятнадцати тысяч беженцев, если не всех двадцати.

- Что ж… Ваши предложения мы принимаем, господа. С их более подробными доводами ознакомлюсь незамедлительно. Готовьте постановление правительства, Иван Иннокентьевич, примите все возможные меры для обеспечения бесперебойного обмена денег, разработайте необходимые планы для казначейства и банков. Вначале, как мне видится, проведем обмен в Иркутске, потом в Забайкалье, на КВЖД и в Приамурье уже в зависимости от состояния наших дел…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ «ПРОПАХШАЯ ПОРОХОМ ВЕСНА» Глава 1

Глава первая

26 февраля – 2 марта 1920 года

Мурманск

Правитель Российского Северного Края

генерал-лейтенант Миллер

Генерал Миллер подошел к карте самой западной части Русского Севера, равного по своей площади территории Прибалтики и Восточной Прусси. Пустынные пространства кольской тундры сменялись южнее, за Полярным кругом густыми карельскими лесами, весьма протяженными, по всему западному четырехсотверстному побережью Белого моря. Затем еще добрая сотня верст тянулась через глухие леса, к станции Сегежа, спрятанной между Сего и Выго озерами. Именно сюда, почти за восемьсот верст от Мурманска, на спешно готовящиеся оборонительные позиции, будут медленно отходить от Медвежьей горы, что на далеком Онежском озере, войска под командованием так вовремя проявившего энергию в подавлении возможного большевицкого мятежа в Мурманске генерала Скобельцына.

Городов на столь обширном пространстве имелось всего два – столица края, недавно построенный Романов на Мурмане, превратившийся через несколько месяцев после своего официального «рождения», в революционном 1917 году в просто Мурманск. Если положить руку на сердце, и сказать честно - то главный город края с теперь уже утроенным, почти 25-ти тысячным населением, с учетом доставленной из Архангельска, древней столицы русских поморов, огромной массы беженцев и военных, выглядел сейчас крайне непрезентабельно. Откровенно говоря, убого!

Щедрая россыпь хибар и хижин, что нормальными домами назвать трудно. На станции скопище вагонов, в основной массе пошарпанных теплушек, в которых ютились бывшие строители железной дороги, надолго застрявшие в этих неприветливых краях. Лишь на центральных улицах стоят вполне приличные одно или двухэтажные бревенчатые усадьбы, одна из которых отведена под резиденцию правительства Российского Северного Края – в него переименовали прежнюю «область». А по сути, жалкий осколок прежней Архангельской губернии из двух оставшихся уездов, не самых больших по территории и малолюдных.

В огромной гавани, фактически морском заливе, терялись на темно-синем просторе полсотни всевозможных кораблей и судов, трубы которых постоянно дымили – многих из них тоже избрали своим временным обиталищем тысячи людей, уплывших сюда из родных мест от большевицкой мести. Так что вопрос строительства новых домов назрел во всей остроте. И его требовалось разрешить в самое ближайшее время, во избежание волнений вполне лояльных к «белой» власти людей.

На берегу Белого моря находился еще один город края – почти пятитысячная Кемь, старинный русский острог, помнивший старозаветные времена знаменитой посадницы «Господина Великого Новгорода» Марфы Борецкой. В самое ближайшее время Миллер решил переименовать в города два больших селения, не менее древних, чем Кемь, еще времен лихих новгородских ушкуйников и поморов – севернее Кандалакшу, а южнее Сороку, сделав их уездными центрами, благо территории хватило бы и на десяток уездов. Зажиточные и богатые, имеются кирпичные и каменные здания, достаточно многолюдные – в каждом проживает более четырех тысяч человек, с развитыми промыслами. В Кандалакше работает лесопильный заводик – Мурманск ведь строится и постоянно требует материала, ведется заготовка рыбы и кожи, построена пристань. В Сороках вообще даже приличная по местным меркам промышленность – есть кирпичный и три лесопильных завода, оборудованные мастерские при железной дороге, имеются несколько кузниц, построена пристань с небольшим портом.

В последний доставили с Онежского озера, спешно увезенные на железнодорожных платформах семь боевых катеров, из которых два бронированных с трехдюймовыми пушками. Пять небольших катеров привезли год назад в Мурманск англичане, а два стали их трофеями, захваченными у красных на Онежском озере – советские военморы спустили флаги и в панике покинули свои кораблики, что достались неприятелю неповрежденными. И теперь, как только сойдет лед в заливе, можно будет высадить десант на Соловецкие острова и занять там древний монастырь, одну из сильнейших крепостей Московского царства, пережившую немало приступов иноземных захватчиков, да и бунтов, один из которых в царствование Алексея Михайловича стал символом сопротивления раскольников. Да и сейчас старообрядцев в здешних краях осталось достаточно много – зажиточных, работящих, истово верующих и непременно бородатых. Вполне лояльны к «белой» власти и очень недоверчивы к большевикам с их агрессивной политикой насаждаемого воинствующего атеизма.

Беспокоило только одно обстоятельство - практически две трети население обширного края проживает только вдоль «мурманки», линии железной дороги, проложенной четыре года тому назад. Едва наберется сто тысяч человек, с учетом всех эвакуированных и военных – ничтожная величина для обороны столь обширной области. В бескрайней тундре полуострова кочуют с большими стадами оленей еще несколько тысяч лопарей, которых именуют саамами. Их подсчитать неимоверно трудная задача, однако численность туземцев исключительно маленькая.

Генерал подошел к большому окну, на стекле не имелось обычных для Архангельска морозных узоров. Здесь было значительно теплее, моряки объясняли влиянием морского течения Гольфстрима, в результате которого гавань не замерзала круглый год. На станции дымили трубами паровозы, тронулся в путь на Сороку воинский эшелон, теплушки и платформы с танками. Именно этот будущий город, самый южный в крае, должен стать основной преградой на пути большевиков. Сюда было решено стянуть все имеющиеся резервы. Чтобы в случае необходимости поддержать сильные арьергарды у станции Сегежа, что прикрывала линию железной дороги от занятого красными Петрозаводска, и Сумского посада, расположенного на запад от Онеги (которую неизбежно займут большевики), на весьма приличном расстоянии, в добрую сотню верст.

Впрочем, второе направление будущего красного наступления представлялось практически нереальным делом – глухая тайга, нет дорог, тропки через топкие болота и речки, до железной дороги на Архангельск неимоверно далеко, а переброска войск в город Онегу морем исключена полностью. Во-первых, кораблей у большевиков нет, все взорваны или затоплены на Двине. Во-вторых; на баркасах и рыбацких дощаниках много людей и припасов не навозишь, хлопотно такое занятие, к тому же ледоколы и боевые катера белых, которые будут базироваться на Соловецких островах, просто не дадут красным прорваться в Онежскую губу.

Южное направление вызывало куда большую озабоченность. Потому отходящие от Медвежьей Горы войска генерал-майора Скобельцына полностью разрушали «мурманку». Рельсы снимались и грузились на платформы, насыпи подрывались взрывчаткой и снарядами, благо англичане завезли их порядком, непрерывно воевать еще на пару лет хватит. Шпалы выворачивали, где только удавалось, телеграфные столбы спиливали подчистую, провода сматывали и увозили. Мосты, станционные здания и водокачки на всем перегоне до Сегежи уничтожались минерами без всякой жалости – безмерный труд тысяч рабочих в одночасье превратился в прах, как всегда и происходит в лихолетье войны.

Однако богатое русское и карельское население по приказу Миллера не трогали, в том был главный расчет. Именно оно, еще не познавшее большевизма, станет его первейшей жертвой, теперь близко познакомившись с продразверстками и «комбедами». Следовательно, в самом скором времени ныне «справные» мужики, которых красные презрительно сейчас называют «кулачьем», начнут целыми селениями удирать на север, а мест, где их расселить, вполне хватит на безлюдных просторах, где на одну квадратную версту приходится по человеку. Вообще, на этом делался основной вариант развития событий, благо примеров массовых народных восстаний против политики большевиков на Русском Севере имелось предостаточно.

- Главное нам тут удержаться, - пробормотал генерал Миллер, снова и снова разглядывая карту, словно пытаясь найти в ней правильный ответ на один-единственный вопрос – как оборонять край против неизбежного красного нашествия?!

В Северной армии едва наберется двенадцать тысяч солдат и офицеров, но вполне надежных и проверенных, хорошо вооруженных и снаряженных. Имеется добрая сотня пушек и гаубиц, дюжина танков и броневиков, полтысячи пулеметов и два десятка аэропланов. Да еще в складах, пакгаузах и вагонах имеется вооружение, поставленное союзниками по Антанте еще царю Николаю. В исправности отличный бронепоезд с морскими пушками, еще два таких же решено спешно оборудовать в станционном депо. Используя для этого доставленные еще в позапрошлом году американцами и англичанами материалы, броню и стальные листы.

Всех привезенных на север рабочих генерал Миллер решил временно задействовать на строительстве Мурманска и ремонте железной дороги, ибо хроническое безделье развращает и делает людей крайне восприимчивыми к большевицкой пропаганде. Труда требовалось много, благо лесопильные заводы продукции заготовили достаточно, а с гражданской войной ее просто не вывезли в Англию для продажи. Денег на первых порах хватит, а там подойдет золото из Сибири – так все белые именовали по привычке новоявленную Дальне-Восточную Россию.

На послезавтра генерал Миллер запланировал многодневную инспекционную поездку до станции Сегежа, для лучшего ознакомления с краем. А недавние телеграммы от Верховного Правителя, доставленные из норвежского Тромсе, говорили о возможном перемирии с большевиками в Красноярске. К Енисею медленно приближалась сибирская армия, заняв Канск. Адмирал Колчак заверял, что одним из условий станет также остановка военных действий в Карелии, требовал немедленного оповещения о том населения края. Заодно «освободил» Миллера от поста командующего Северной армией, передав ее под начало генералу Скобельцыну.

Евгению Карловичу было обидно, но за ним оставили пост «Правителя», наделив функциями наместника, если взять предшествующие дореволюционные уложения. Пришлось смириться – все же сейчас многое зависело исключительно от Иркутска…

Канск

командующий 1-м Сибирским армейским корпусом

генерал-лейтенант Сахаров

Канск притих – всего за каких-то полтора месяца владычества в нем местных партизан, зажиточный прежде уездный город превратился в угрюмое и серое «царство победившей свободы». Сбежавшиеся со всего района крестьяне окончательно дотрясли «буржуев», под которыми понимали исключительно всех горожан. Антагонизм между городом и деревней присутствовал всегда, не вчера же он появился, и большевикам удалось раздуть эту вражду в ярко пылающий костер ненависти. Ведь в Канске ранее интеллигенция отличалась вполне левыми и либеральными взглядами, открыто выступала против политики Колчака и тайно поддерживала партизан – за что городской голова был прилюдно повешен на площади по приказу командира Егерской бригады генерала Красильникова.

- Доигрались в революцию, - генерал Сахаров скривил губы, разглядывая из кошевки, запряженной парой резвых коней, заснеженные улицы. На которых, с начала зимы, судя по всему, совсем не убирались. Дома в черных щербинках пулевых отметин, выбитые стекла в окнах наспех закрыты мешковиной и тряпками, приколоченными поверху досками. Кое-где виднелись сгоревшие крыши над черными развалинами, а то и пепелище на месте богатого купеческого особняка. И это при том, что бои за город были непродолжительными, артиллерия практически не применялась, а оборонявшимся и нападающим жутко не хватало винтовочных патронов.

На пустынных прежде улицах города появлялось все больше и больше обывателей – все настороженными взглядами смотрели на проходящие колонны солдат под бело-зелеными сибирскими знаменами, с такого же цвета треугольными шевронами на рукавах новеньких шинелей и полушубков. Непривычными были на плечах у всех солдат и офицеров обшитые белой тесьмой ярко-зеленые сибирской расцветки погоны – теперь обозвать их «старорежимниками» и «золотопогонниками» для красных агитаторов будет весьма затруднительно. Тем более что солдаты уже вывешивали на улицах транспаранты, на которых белым по зеленому было четко прописано – «Вся власть народным советам Сибири».

Кошевка остановилась перед двухэтажным каменным зданием с отчетливыми пулевыми отметинами на прежде белых, а теперь грязно-серых стенах. Вячеслав Константинович встал с сидения, накрытого шкурой, и ступил на истоптанный снег, оглядел еще раз выбранную квартирьерами для штаба корпуса усадьбу. Теперь в этом временном пристанище он проведет несколько дней, и лишь по мере продвижения 3-й Сибирской стрелковой дивизии генерал-майора Ракитина уже напрямую на Красноярск, двинется за ней следом. Пока командующему предстояло заняться несвойственными военному гражданскими делами…

- На станции нами взято девять эшелонов, а на всем перегоне от Тайшета до Канска еще почти полсотни – в основном беженских, но есть сербских и румынских частей. Часть из них опустошена местными крестьянами и партизанами. Но большинство пострадали в меньшей степени - подошедшие красные войска везде выставляли свои караулы и тем самым предотвратили дальнейшее разграбление имущества. Хотя из самого города повстанцы вытрясли все что можно, даже оконные рамы выламывали!

Назначенный утром комендантом Канска командир Иркутского казачьего полка полковник Бычков говорил зло, ему ведь самому довелось в конце декабря защищать этот город от подошедших со всей округи партизан. И если бы не спасительная помощь чехов, погрузивших иркутских казаков в свои эшелоны, то их участь была бы страшной – таежная вольница смертным боем, без всякой жалости, люто избивала защитников Колчака, попутно всячески изничтожая всех поддерживавших прежде Омское правительство. А на взятом штурмом городе партизаны отыгрались по полной программе – насиловали женщин, что своим видом не соответствовали крестьянским бабам, убивали тех, кто обликом походил на «буржуев», тут достаточно было носить несчастной жертве обычные очки. А грабили уже всех в подряд, таща из домов, что только попадалось под руку.

Подобное видавший виды казачий полковник уже наблюдал в нескольких освобожденных от партизан городах, да в том же Балаганске, что на Ангаре, но в Канске жестокость междоусобицы проявилось наиболее выпукло и зримо. Словно все звериное, что до поры и времени притаилась в людских душах, разом выплеснуто полным ушатом кипящей, все разъедающей мутной волной животной ненависти.

- Михаил Федорович, собирайте рабочих любыми способами, обещайте им оплату труда золотом – можете даже прибегнуть к авансированию и раздаче имущества и одежды. Замороженные паровозы необходимо немедленно отогреть и отремонтировать. Как только на взорванный бирюсинский мост наши саперы поставят временный пролет, возобновится движение поездов от Тайшета дальше на запад. К этому времени мы должны подготовить все поезда к немедленной отправке уже на восток. И только тогда начнется переброска эшелонами 1-й сибирской дивизии, да еще подойдут наши бронепоезда от Иркутска и Нижнеудинска. А пока…

Генерал Сахаров задумался, прошелся по небольшой комнате, что стала его временным кабинетом. Печь была хорошо протоплена, ее кирпичная стенка щедро отдавала свое тепло. Вячеслав Константинович поставил к ней поближе стул – пройдя «Ледяной поход» в одну сторону, а теперь возвращаясь обратно, поневоле начнешь ценить каждый час, проведенный рядом с обычной русской печью в бревенчатом доме, или с такой вот «голландкой» в городской комнате. Война заставляет особо дорожить вот такими мелкими радостями жизни, потому что крупных на ней для солдата просто нет, и никогда их не повстречаешь.

- Наводите как можно быстрее порядок в городе и окрестностях, пусть выберут здешний Народный Совет, в конце концов, товарищ полковник, нам нужна хоть какая-то законная и вполне легитимная местная власть. А что с партизанскими отрядами?

- Отошли в тайгу, товарищ генерал, - Бычков также перешел на служебный тон, причем слово «товарищ» военным теперь давалось уже легко, без напряжения, раньше они его будто с набитым песком ртом выговаривали, настолько набило за революцию оскомину. – Пока выжидают, да солдатская агитация уже стала свои плоды приносить – своим ведь верить намного проще, да еще коренным сибирякам.

Сахаров кивнул – караульный батальон был укомплектован добровольцами из Нижнеудинского уезда, суровыми бородачами, среди которых были очевидцы произошедшего в Тулуне немыслимого Чуда - Воскрешения генерала Каппеля (тут уже без всяких кавычек обходились даже те, кто раньше себя к верующим и не причислял). Вячеслав Константинович не раз был свидетелем ходящих среди солдат и крестьян разговоров – теперь Правителю ДВР верили многие из них, причем серьезно, даже истово, словно в свалившегося с небес долгожданного «мужицкого царя». Особенно народные симпатии резко возросли после указа Правителя ДВР о снятии с деревенских мужиков всех государственных налогов на несколько лет вперед, и возможности их полной дальнейшей отмены для беднейших слоев населения.

Да он и сам крепко удивился поначалу, но после детальных разъяснений главнокомандующего все стало на свои места. Взыскивать с разоренного и озверевшего населения суммы, равные до войны половине чистых доходов казны от золотодобычи на одних только амурских горных приисках, стало бы совершенно бессмысленным занятием.

Это как стричь шелудивого кота ножницами для овец – душераздирающего мяуканья будет от него много, а вот шерсти жалкий клок и все руки до крови исцарапаны!

Отвыкли сибирские мужики, старожилы и новоселы, за время долгого лихолетья от твердой власти, по деревням частушка ходит, четко выражавшая народные чаяния – «бога нет, царя не надо, мы урядника убьем, податей платить не станем и в солдаты не пойдем!»

Верхнеудинск

главнокомандующий Восточным фронтом

и Правитель Дальне-Восточной России

генерал от инфантерии Каппель

- Бурятское население вполне лояльно к существующей власти, и выражает надежду, что спокойствие и порядок будут вскоре полностью восстановлены. Мы всецело поддерживаем ваше высокопревосходительство, как Правителя Дальне-Восточной России, и возглавляемое вами правительство в его полезной для всего народа деятельности. И считаем настоятельно необходимым дальнейшее проведение благотворных для будущего реформ, одной из которых явилось создание Селенгинской автономной области. В ней воплотились вековые чаяния нашего народа!

- Выборы в Хурал должны быть проведены не позднее марта, - Каппель внимательно посмотрел на лидера местных бурятских автономистов Ринчино, которого он решил назначить управляющим делами туземного населения с правами «министра без портфеля». Тем самым у большевицкой пропаганды вышибался важнейший козырь – так называемое «право на самоопределение малых народов» или «автономизацию».

– Надеюсь, что к этому времени власть, которая представлена в вашем лице, сможет взять под полный контроль ситуацию во всех уездах, то есть в аймаках. Примите уверенность в моем благожелательном отношении к вам и представляемому вами бурятскому народу.

Обменявшись рукопожатиями на прощанье с представителями власти области, пока назначенными на посты его указом, Каппель вернулся в кабинет и уселся за стол. Дел у правителя было невпроворот – одна административная реформа чего стоила. Огромный наплыв беженцев из Западной, Средней и Южной Сибири со всей остротой поставил вопрос об их дальнейшем трудоустройстве, пускать такое дело на самотек и разбрасываться управленческими кадрами не стоило.

Правительство ДВР приняло решение о переименовании ряда областей в губернии, и о выделении из самых больших и относительно многолюдных, для улучшения административного управления, новых губерний. Причем все они должны были состоять не более чем из четырех-пяти административных единиц – уездов, горных или национальных округов. Так из Приморской губернии выделялась Хабаровская, в которую вошли три уезда и Сахалинская область целиком.

В Камчатскую губернию передавался Колымский округ из Якутской автономной области, из которой также изымался заселенный русскими крестьянами Олекминский уезд в пользу новообразованной Ленской губернии со столицей в Киренске. В нее передали северные уезды и Витимский горный округ Иркутской губернии.

Забайкалье было поделено на две части – в области войска Забайкальского большинство населения составляли казаки, меньшую часть айгинские буряты, тунгусы и русские крестьяне. В Селенгинской автономной области, также как в Якутии, преобладание оставалось за местным туземным населением, казаки и крестьяне оставались в меньшинстве. В Иркутской и Камчатской губерниях, в местах компактного проживания большого числа аборигенов, вводились автономные округа на правах уездов, также как и особое администрирование проживавшего везде казачьего населения с обособленным войсковым и станичным укладом.

Своей начавшейся поездкой в Верхнеудинск Владимир Оскарович был доволен – правительство получило твердую опору в лице бурят, составлявших почти две трети от четырехсоттысячного населения новообразованной автономии. А если учесть станичных казаков Верхнеудинского отдела Забайкальского казачьего войска, враждебно настроенных к большевикам местного разлива, то можно было смело рассчитывать на поддержку трех четвертей населения всего западного Забайкалья – вполне достаточно консервативной опоры для власти.

Впрочем, партизанское движение на юге новообразованной Селенгинской области, судя по донесениям, резко пошло на спад. Мужики из отрядов, несмотря на яростные призывы большевиков, уже начали разбегаться по своим селениям – крестьяне в любом времени весьма практичны, их перспектива потерять все имущество и землю пугает сразу. Тем более, что новая власть вроде как «народная советская», от налогов полностью освобождает. Так к чему партизанить, лишится всего нажитого непосильным трудом хозяйства, в здешних местах отнюдь не бедняцкого.

Парадоксальность ситуации в том, что большевики фактически натравливали мужиков на бурят, провозглашая «уравнительный передел» земли. До революции земледельцы люто завидовали втрое большим душевым наделам инородцев, совершенно не принимая в расчет, что их хозяйства скотоводческие. Даже тогда происходили самовольные захваты земли, и буряты, вполне законопослушные люди, часто обращались к властям с просьбами избавить их от столь «беспокойных» соседей.

В революцию «самозахваты» земли стали чуть ли не нормой – так что агитация большевиков пришлась по душе переселенцам, которые не в силах обработать свои наделы, тянулись заграбастать чужие, с желанием перейти от трудоемкого земледелия к более легкому скотоводству. Да и старожилы, вполне обеспеченные и даже богатые, также старались ущемить своих соседей-инородцев, утверждая, что земля «Божья, и должна принадлежать христианам», а таковыми буддисты-буряты являться никак не могли по определению. Так что оставалось только прибегнуть к грубой силе, если мятежная Бичура будет продолжать восстание.

Войск уже сосредоточено вполне достаточно, причем главным образом конницы. Наиболее подходящей для действий в степной полосе – три казачьих, плюс два инородческих туземных полка, названных уланскими, из монголов и бурят. Они подкреплялись стрелковой бригадой с регулярным кавалерийским полком - Сибирским драгунским. Полк сводный, сформирован, как и восстановленный Иркутский гусарский, из остатков трех кавалерийских дивизий, что имелись в армии адмирала Колчака. Так что шести тысяч штыков и шашек вполне достаточно для окончательного усмирения повстанцев. Вот только прибегать к кровопролитию генерал Каппель категорически не хотел, не без основания рассчитывая, что даже открытой демонстрации силы, и готовности ее применить в полном объеме, окажется вполне достаточно для охлаждения горячих голов среди повстанцев. Да и какой им смысл продолжать мятеж – одно дело восставать против режима Колчака и совсем иное выйти супротив «народного советского» Сибирского правительства.

Беспокоило другое - восточное Забайкалье, смыкаясь с занятой партизанами Амурской губернией, представляло нешуточную угрозу «белой» государственности. Конечно, если принять японские требования, подавить восстание можно, но такая идея вызывала негодование в душе. Наоборот, хотелось как можно быстрее выпроводить интервентов – любая власть для народа отвратна, если она держится исключительно на иностранных штыках. Что ж – придется прибегать к политике «кнута и пряника». Так решило правительство, и требовал его «внутренний голос».

В конечном итоге, удовлетворив хоть частично крестьянские чаяния, получить в старожилах надежную опору, и с их помощью начать очищать от партизан волость за волостью, уезд за уездом. К тому же местные большевики, лишившись надежды на скорую помощь из-за Енисея, могут потерять доверие поднятых ими на восстание против японцев крестьян. Ведь тем будут противостоять уже отнюдь не ненавистные узкоглазые интервенты, которых выпроваживают, а «народная советская власть Сибири».

- Шансы есть, следует побороться, да и золота на несколько лет хватит, - задумчиво пробормотал Каппель. Мысли правителя вернулись к «презренному» металлу – золотого запаса рухнувшей в небытие империи вполне хватало на пять-семь лет бережных трат. Даже для всех «белых территорий», на которых можно удержаться, населения будет не больше 20-ти миллионов человек, но, скорее, намного меньше. Так что золота хватит, а через пару лет, после освобождения амурских приисков, можно будет начать выплату европейским кредиторам части долгов с царских времен. А в будущем добыча драгоценного металла может вырасти вдвое, если не втрое, когда будут задействованы богатейшие якутские и колымские прииски.

- Пришлось наводить тень на плетень, - усмехнулся Владимир Оскарович, вспомнив, как отмечал на карте места золотодобычи и алмазные месторождения, ночью чертя кроки будущих приисков, вовсю используя настойчивые рассказы и подсказки своего «внутреннего голоса».

Так уж вышло – «альтер эго» в юности жил в Якутии с отцом, что работал инженером на драгах. И каждый год приходилось «кочевать» от одного участка золотодобычи на другой. Побывали ради чистого интереса на двух крупных алмазных месторождениях. Сама память услужливо предоставила фотографию огромной воронки, диаметром чуть ли не с версту. Глубиной в несколько сотен метров, с вьющейся по краю чудовищного конуса дорогой. Обычный парень, с юности увлекся взрывными работами, мечтал добывать полезные ископаемые, нужные для экономики, вот только отслужив в армии, вернулся не на прииски, а стал сапером...

Кемь

Правитель Российского Северного Края

генерал-лейтенант Миллер

- Удержаться любой ценой… Союз с финнами?! А раньше адмирал совсем иные распоряжения отдавал! И что тут делать?

Евгений Карлович прибывал в тягостных размышлениях – как никто другой генерал прекрасно представлял всю невозможность позитивного решения поставленной перед ним задачи. Даже если сибирякам удастся заключить с большевиками перемирие с границей по Енисею, пусть при том красные дадут гарантии не нападать на РСК, то это, по сути, ничего не решает. Ни для него, как правителя «Российского северного края», ни для генерала Каппеля, что возглавил новоявленную ДВР.

Ничего не решает! А почему?

Да потому, что в обоих случаях большевикам нужно время, чтобы хорошо подготовится к дальнейшему наступлению. А для этого им надо восстановить «мурманку» хотя бы да станции Сегежа, а на востоке три тысячи верст железнодорожной линии Транссиба. За весну и лето они это сделают, упорства большевикам не занимать. Как установится первый снежок, да хорошо подмерзнет осенняя грязь, сделав дороги и тропы проходимыми, тогда начнется наступление, удержать которое будет невозможно при той скудости сил. Притормозить на какое-то время удастся, хороших позиций для обороны, данных самой природой вполне достаточно. Война пойдет по «мурманской вертикали» - Сегежа, Сорока, Кемь и Кандалакша – даже имея двенадцатитысячный отряд, но хорошо вооруженный, с достаточной артиллерией и обилием пулеметов, можно продержаться долгое время, несколько месяцев. Однако поражение неизбежно, когда от Петрограда и Архангельска красные бросят стотысячную армию, создав чудовищный перевес в силах.

- Хм… Без помощи тут не обойтись! Вот только где ее найти прикажите? Только телеграммы сюда отправляете с советами! Будто они помочь могут тут оборону держать…

Миллер недовольно фыркнул, словно старый конь помотал головою, и, в который раз проклял тот день, когда он дал согласие возглавить белое движение на севере. До начала новой зимы удержаться можно, а вот далее ждут только одни неприятности. Имелся бы хоть миллион населения в здешних пустошах, но его ровно в десять раз меньше. Несомненно, летом белая армия несколько увеличится – вряд ли радушно примут советскую власть поморы. И как только познакомятся с продразверсткой, то часть из них сюда припожалует, ища от поборов и расстрелов спасения. Особенно те из них, кто в рядах белогвардейцев прежде сражался. Да и сами карелы межозерья, от Ладоги и Онеги, тоже начнут сниматься с насиженных мест или станут партизанить в тайге. Следовательно, если с семьями считать, то тысяч двадцать на территорию РСК переселится, армия увеличится на две-три тысячи солдат. Возможно, прибудут и эмигранты, что осели сейчас в скандинавских странах, но вряд ли их будет много, однако на несколько сотен, а то целую тысячу, можно надеяться смело. Но все это вместе взятое ничтожно мало в свете предстоящих задач, хотя увеличить армию до пятнадцати, в лучшем случае, до двадцати тысяч офицеров и солдат будет возможно.

- Без помощи финнов нам никак не удержаться! Вот только рассчитывать на чухонцев не стоит!

Получив в декабре семнадцатого года независимость, которую признали большевики, бывшее Великое княжество Финляндское стало, как и иные новообразованные лимитрофы, спешно подгребать под себя наследие развалившейся Российской империи.

В короткой гражданской войне «красные финны» были наголову разбиты шюцкором, который возглавил генерал-лейтенант русской армии барон Маннергейм. Затем «белые» финны присоединили к себе несколько карельских волостей, таких как Ребольская и соседние с ней. Однако, вторгнувшись в пространство между Ладожским и Онежскими озерами, дойдя до Видлицы и Олонца, финны вскоре остановились. Большой войны с красной России парламент в Гельсингфорсе, что уже переименован в Хельсинки, не желал категорически. А потому «добровольческие» отряды майора Тайвела помощи не получили и под давлением большевиков отступили обратно.

Да оно и понятно – население Финляндии едва достигает трех миллионов, со стотысячной армией даже после тотальной мобилизации, против трех миллионной РККА воевать бесполезно и накладно. А так все их действия объяснимы – откусили то, что не представляло для большевиков интереса и убрались обратно, прихватив и отрезав в свою пользу только несколько волостей. Захотят большевики их вернуть силой – отберут, не моргнув глазом, и никакая Антанта русско-шведскому барону здесь не поможет! Зачем Лондону и Парижу дрязги из-за местных болот?!

Генерал взглянул на карту – вытянутые от Ладоги и Свири до Белого моря земли Карелии представляли для западных соседей лакомую добычу. Население едва 200 тысяч человек, около половины родственные финнам карелы. Сейчас южная часть занята большевиками, северная пока под формальным контролем белой армии. И ситуация для РСК не самая приятная. С юга медленно продвигаются красные, недавно занявшие Медвежью гору. Слева угрожающе нависает Финляндия, что яростно желает присоединить к себе всю северо-западную часть новообразованного РСК, так называемую Беломорскую Карелию, считая ее «исконной вотчиной» народа суоми.

Новости поступают самые неприятные – в Ухте, что объявлена столицей пяти волостей, примыкающих к Финляндии, собрали съезд «народных представителей» и местное «правительство». В самом скором времени следует ожидать объявления о создании «государства Беломорской Карелии» или «Северо-Западной Карелии» (сепаратисты еще не определились с названием), взамен ныне существующей «Ухтинской республики», вот уже полтора года категорически не желающей признавать какую-либо русскую «белую» государственность. Под их контролем окажется чуть ли не вся западная половина территории сразу трех южных уездов РСК, и, главное, дремучие леса, в которых издавна заготавливали деловую древесину в большом количестве, основной товар здешних купцов в торговле с Англией.

Притязания Хельсинки направлены на выход Суоми к Баренцеву и Белому морям, где финнов практически нет, даже тысячи человек не наберется. Но зато четверть населения составляют карелы и лопари, родственные им племена. Без их поддержки и участия «Российский Северный Край» обречен. Но как их привлечь на свою сторону, Миллер пока не знал, а потому принялся заново перечитывать отправленные из Иркутска телеграммы. Просмотрев тексты, генерал тихо произнес:

- Наделим автономией, только и всего. Выделим из трех южных уездов округ, лопарям отдадим всю восточную часть Кольского полуострова – будет еще один округ. С финнами будем договариваться, проложим ветку железной дороги до Мурманска. Таможни уберем, пусть вывозят свои товары через незамерзающий порт. Но никаких им территориальных уступок – княжество Финляндское давно начертано на всех картах, границы семи губерний четко определены, им даже завоеванный Петром Великим шведский Выборг отдали. Вот пусть ее и соблюдают!

Генерал Миллер отдавал себе отчет в сказанном – без помощи финнов удержать территорию проблематично, но если удовлетворить их аппетиты, то катастрофа уже неизбежна, ибо придется отдать все то, без чего русский север просто не сможет выжить.

Евгений Карлович пробежался глазами по телеграмме министра Серебренникова, что стал фактическим главой правительства ДВР. В тексте говорилось о наличии близ самой «мурманки», севернее Кандалакши огромных запасов полезных ископаемых – меди, никеля, апатитов и других минералов. Генерал уже распорядился отправить по лету в указанные места немногих геологов и специалистов горного дела – если сообщение из Сибири подтвердятся, то разработка и продажа добываемого сырья, с предоставлением концессий Англии и САСШ, позволит полностью обеспечить край всем необходимым. А то, что британцы этим заинтересуются, в этом нет никаких сомнений, благо Миллеру уже сообщили, что близ Печенги обнаружены богатейшие месторождения никеля. Вывезти руду оттуда проще простого – до моря рукой подать, в заливе можно построить порт. Грузи на транспорты концентраты и отправляй на «туманный Альбион».

Одно плохо - в Печенге уже появились финские егеря, до взвода, причем командует отрядом целый полковник, они уже заняли православный монастырь. Отдавать им под контроль старинную русскую территорию, сказочно богатую никелем, Миллер не желал категорически. А потому уже решил отправить из Мурманска пароход с десантом. Плыть всего 140 верст и можно непрошеных гостей вышибить оттуда с легкостью, не сделав ни одного выстрела. Благо чухонцы никакой помощи получить не смогут – от ближайшей финской железнодорожной станции не меньше пятисот километров, а дорог в безлюдной тундре фактически нет…

Форт Александровск

командующий Уральской армией

генерал-майор Толстов

- «Кетык» виднеется, господин атаман!

- Пришли…

Генерал Толстов отозвался на радостный голос адъютанта глухо, хриплым и промороженным голосом. Два месяца сплошного, непрекращающегося ужаса уже как неделю позади, но память каждый день услужливо показывала ему наяву и в коротком сне страшные картины смертного исхода уральского казачества из родных станиц. Целых два месяца растянувшейся трагедии, с конца декабря прошлого года, когда почти двенадцать тысяч уральцев, половину которых составляли старики, женщины и дети, переправились через «седой» Яик на Бухарскую сторону.

Больше двух лет воевали уральские казаки против большевиков практически без помощи. Лишь изредка корабли белой Каспийской флотилии привозили в Гурьев, большую станицу в устье реки, издревле служащую казакам главным портом, в который входили еще струги удалого атамана Стеньки Разина, необходимые для войны грузы – снаряды, патроны, медикаменты, винтовки, пулеметы, даже броневики с пушками. Всего этого едва хватало для борьбы с красными на степных просторах, но было недостаточно, чтобы отбить у большевиков город Уральск – столицу яицкого казачества, что пробкой перекрывал путь к железной дороге, надежной пуповине, что могла связать войско с белой Сибирью.

Не получилось, а потому агония стала неизбежной!

Ведь еще в октябре, когда войска адмирала Колчака вели бои на Тоболе и Ишиме, уральские казаки смогли полностью уничтожить штаб и тылы 25-й стрелковой дивизии красного «ворона» Чапаева, что нашел в водах Яика смерть. Но то была кратковременная отсрочка, давшая одну лишь иллюзию надежды. Слишком несоразмерными оказались силы противостоящих сторон, и итог вооруженной борьбы оказался сокрушительным поражением.

Большевики надавили всей мощью поздней осенью – оставшиеся без патронов и снарядов казаки дрогнули… и надломились. Теперь никто из них не верил в победу, предчувствие скорого поражения, массовой гибели и черных пепелищ на месте родных станиц разлилось мутной волною. И впервые стали сдаваться не одиночки, а уже целыми полками, хотя в милость красных никто из яицких казаков не верил.

Но альтернатива сдаче была страшной – уходить в занесенную снегом пустыню и долго идти по ней, через свирепые степные бураны и крепкие морозы, долгие сотни верст до спасительного форта Александровск, не скованного льдами, в отличие от Гурьева. И там надеяться на скорый приход кораблей (а будут ли они?), что смогут перевезти немногих счастливцев на западный берег огромного озера, которое с древнейших времен именовали Хвалынским, а сейчас Каспийским морем.

Переход через пустыню, практически безлюдную, почти по кромке побережья оказался ужасным. Ударили крещенские морозы, которые местные киргизы называли «Бис-Кунак», иначе «пять гостей» - в течение почти полной недели стояли ужасные, ниже тридцати градусов холода. Беженцы погибали сотнями, насмерть обмороженные люди отчаянно просили пристрелить, но людская вереница, растянувшаяся на многие десятки верст, проходила мимо человеческих страданий – души казаков тоже окаменели и заморозились подобно ледяному панцирю в зимнюю стужу. Тут принимали смерть семьями и подразделениями – так целиком замерзла пулеметная школа из шестидесяти станичников с офицерами, и лишь памятниками им остались занесенные песком и снегом станковые «Максимы» и «Виккерсы».

Но не только лютые морозы несли гибель – кочующие киргизы переметнулись на сторону красных победителей (обычное и привычное на востоке дело – неудачников нигде не любят) и теперь начали самую настоящую охоту за уходившими в пустыню белыми. У погибших казаков кочевники отрубали ноги, и ворохами приносили в юрту, чтобы у спасительного пламени очагов от высушенных летом кизяков отогревать их и уже без порчи снимать добротные кожаные сапоги станичников.

Пройдя полпути, в конце января длинная вереница людей остановились у маленького рыбацкого поселка Прорва. Но там, у побережья стоял прочный лед, и надеяться на приход кораблей не следовало. Многие тогда разом потеряли последнюю надежду и волю. Тысячи станичников, масса женщин и детей, что с неимоверным трудом дошли до этого места, в слезах оставались ожидать скорого прихода красных, преследующих казаков по пятам – идти дальше не было ни физических, ни моральных сил. Страшная трагедия обреченного на заклание народа…

Тысяч пять уральцев, многие из которых шли с семьями, были полны решимости продолжать свой тернистый, усыпанный смертями тысяч людей, путь. Они тронулись дальше, к заветному Мангышлаку – им то рассчитывать на жалость красных не приходилось, слишком много пролилось крови в жестокой мясорубке гражданской войны. И промерзшая пустыня поглотила длинную вереницу людей, лошадей, верблюдов и арб – преследовать ее среди промерзших песков торжествующие, но и сами смертельно уставшие большевики уже не стали, будучи не в силах решится на такое безумство.

Генерал Толстов еще в декабре попытался предпринять меры к облегчению перехода, отправив вперед целую сотню с разного рода припасами и дровами. Вот только большая часть пунктов на тысячеверстном пути была подчистую разграблена киргизами, а казаки перебиты или замучены. Теперь атаман ругал себя за бессилие, понимая, что сделать ничего не смог бы и так – слишком много станичников решилось уходить в последний момент, да по пути к ним присоединялись целыми сотнями другие отчаявшиеся беглецы. Кого только не было в колонне – астраханские пластуны, енотаевцы, сербы, оренбургские казаки и даже беженцы из Поволжья. С остатками Уральской армии также пошла целая английская миссия из военных, что были при штабе, а также инженеры с мастерами с нефтепромыслов на реке Эмба. В отличие от казаков британцы были отлично экипированы для похода и имели все необходимое, навьюченное на верблюдов – единственные они спали в теплых палатках, у них имелось топливо, которое позволяло согреться у костров и варить себе горячую пищу и чай. Но это было как раз то самое исключение, которое подтверждает правило…

Атаман с нескрываемым удивлением рассматривал удивительную для глаз картину. Форт Александровский послужил в свое время надежной опорой для русских военных экспедиций знаменитого «белого генерала» Скобелева в закаспийский край сорок лет тому назад. И вот теперь к нему хлынут смертельно уставшие и обессиленные казаки с семьями, которых уцелело меньше трех тысяч (лишь один из четырех станичников, что покинули Яик, добрался до спасительного форта), и с полтысячи тех счастливцев, что к ним присоединились в походе.

Местные киргизы называли место «Кетык». Дело в том, что восточное побережье Каспия скалисто и обрывисто, и лишь здесь сама природа учудила - словно пологая «проплешина», с длинной песчаной косой, удобная для высадки и обустройства гавани. Будто в человеческой челюсти, среди ровной шеренги зубов отсутствует один, который и есть тот самый «кетык». Вот такая «улыбка» судьбы получается.

Повсюду виднелись разбросанные юрты оседлых киргизов (так русские привычно именовали казахов) и туркмен, а на самой косе хорошо рассматривался поселок, что именовался Николаевской станицей. Вот только ее основателей, оренбургских казаков не было сейчас тут и в помине – они там жили во времена Скобелевских походов, и сейчас в убогих хатах и лачугах ютились русские рыбаки, про которых даже до Гурьева доходили слухи об их поголовной большевизации. Впрочем, возможно это было изрядным преувеличением, но самогонные аппараты имелись у всех жителей, а сивушное зелье, употребляемое в неумеренных количествах, всегда обостряет чувство пресловутой «социальной справедливости» и злобную агрессивность.

А еще в сумрачном море, под нависшим свинцовым небом, виднелись несколько больших кораблей с дымящими трубами – к немалому удивлению генерала, который не ожидал столь скорого прихода Каспийской флотилии. И, видимо, эти суда были не первыми или единственными из прибывших к восточному берегу – Владимир Сергеевич видел на берегу брошенные арбы, бродящих рядом ленивых верблюдов и несколько сотен лошадей под охраной от силы дюжины казаков. А ведь станичников до этих мест дошло не меньше тысячи, да еще с ними несколько сотен примкнувших к ним различных беглецов. Сам атаман шел в середине предлинной колонны уральцев и потому знал примерное число тех, кто уже смог бы добраться до спасительного для всех несчастных Александровска…

Тихорецкая

главнокомандующий Вооруженными Силами

Юга России генерал-лейтенант Деникин

- Мы сейчас живем по завету великого Суворова, который любил приговаривать – «идешь в бой, снимай коммуникацию»! Впрочем, иного решения у нас просто нет, Иван Павлович, - генерал Деникин тяжело поднялся со стула и подошел к вагонному окну.

В прозрачное, тщательно отмытое от копоти стекло в салон-вагоне был виден борт бронепоезда «На Москву», на площадке в оконечности бронированной платформы угрожающе задран в небо ствол английской пятидюймовой пушки. Вдоль путей рассыпаны посты из чинов команды в щеголеватых кожаных тужурках, рядом с которыми потертые британские шинели (напоминавшие обычное штатское пальто) солдат и офицеров комендантской роты охраны штаба главнокомандующего выглядели крайне блекло, если не убого. Но тут специфика службы – экипажи сухопутных броненосцев находились на особом счету, снабжались лучше других частей. Однако и сражались отлично, умело и отчаянно, много раз принося победу белым в неудачно начавшихся боях. Да и надежность экипажей БеПо была на высоте – фактически представляя наиболее грамотные слои русского общества, члены команд яростно дрались за идею «Великой, Единой и Неделимой России». А потому дезертирство, эта типичная язва, что буквально «разъедала» соединения и части белой армии, у них практически отсутствовало как таковое.

Имя бронированного колосса отозвалось тягучей болью в душе – ведь еще в октябре войска ВСЮР, как тогда всем казалось, неудержимым валом катились на древнюю русскую столицу, во исполнение подписанной им самим «Московской директивы». И эйфория ошеломляющих воображение побед с богатыми трофеями, с триумфальным звоном замоскворецких колоколен, что слышался в душах, внезапно закончилась жестоким ледяным душем катастрофического поражения…

«Не будь самой первой телеграммы от адмирала Колчака, я бы до последнего попытался удерживать Терско-Дагестанский край. И тем самым потерял его, и, в конечном итоге, Кубань с Новороссийском. А так есть шансы переломить ситуацию... Пока еще есть!»

Тихорецкая - стратегический узел железных дорог Северного Кавказа. От нее линии шли на север – к занятым красными Ростову-на-Дону и Царицыну. На юг к Екатеринодару, на восток, через Армавир, Минеральные Воды, Грозный к Петровску и дальше до Баку. Именно последнее направление подвергалось постоянным нападениям разных многочисленных банд и отрядов «красно-зеленых» партизан, чьи ряды постоянно пополнялись дезертирами, бежавшими из белой армии уже толпами. От налетов многочисленных шаек горцев страдали не только поезда и города, в постоянной опасности находились жители казачьих станиц по Тереку.

Потому Тихорецкую главнокомандующий решил оборонять до последней возможности прибывающими из Дагестана весьма скудными резервами, которые сразу же вливались в Алексеевскую бригаду по мере их прибытия. В самое ближайшее время два ее стрелковых полка должны пополниться тремя тысячами солдат и стражников, собранных по городам Северного Кавказа. А также мобилизованными в городе Армавире и его окрестностях горожанами и учащимися, включая «иногородних», у которых к кубанским казакам все чаще стала проявляться уже отнюдь нескрываемая неприязнь.

От прежней порочной практики, по которой наиболее боеспособные «цветные» дивизии выделяли сильные кадры для формирования новых соединений, возрожденных пехотных дивизий и полков императорской армии, решено было отказаться в январе. Тогда армии ВСЮР всего за два месяца откатились от Курска, Харькова и Воронежа до Ростова, Одессы и выжженного солнцем Крымского перешейка. В результате хаоса несчастного отступления новые, спешно формируемые части, будучи полностью «сырыми», показали низкую боеспособность, практически сразу же потеряв большинство личного состава пленными и дезертирами. «Старые» дивизии, проведшие два года в непрерывных боях с красными, и бригада, носящие имена погибших за Белое Дело генералов Корнилова, Маркова, Дроздовского и Алексеева, серьезным образом оказались ослаблены вредным выделением из своих рядов надежных проверенных кадров.

Теперь шел обратный процесс – офицеров и солдат из жалких остатков расформированных соединений и частей отправляли в три сражавшиеся под Ростовом дивизии Добровольческого корпуса (почти 30 тысяч солдат и офицеров) генерал-лейтенанта Кутепова, в чьей стойкости Антон Иванович никогда не сомневался. Вот только показанная «добровольцами» доблесть ситуацию на фронте изменить не могла. Красные надавили на Донскую армию с северо-востока и прорвались к Батайску, заходя в тыл «цветным» дивизиям, которым сегодня отдан приказ о подготовке к отходу от рубежа Дона, по которому уже начался весенний ледоход, на позиции вдоль реки Ея, от Ейска до Шкуринской станицы.

На новом рубеже в дивизии должны были влить пополнения из упраздненных частей. Многие тыловые города, особенно, такие как Екатеринодар и Новороссийск, буквально кишели офицерами, уклоняющими от фронта под любыми надуманными предлогами, навести там порядок, никак не удавалось. Исправить вопиющую ситуацию главнокомандующий рассчитывал с помощью жесткого и решительного командира «добровольцев». Генерал Кутепов недавно настоял перед ним о немедленной отправке в тыловые районы специальных мобилизационных и карательных команд, набранных из надежных офицеров и солдат, выделенных из рядов «цветных» дивизий. Они являлись той самой опорой в стремлении навести, наконец, необходимый порядок на оставшейся под контролем белых властей территории. Однако сейчас Антон Иванович понимал, что с принятыми мерами он запоздал…

Донские казаки должны были держать оборону от Шкуринской, через Кущевскую до Егорлыцкой станицы. И пусть донцов было больше (40 тысяч офицеров и казаков), чем «добровольцев», но фронт у них более растянутый, с открытым для вражеских ударов правым флангом. Однако три четверти донских частей являлись конными, что позволяло им активно маневрировать по начавшей раскисать степи, поддерживать менее стойкие духом пластунские бригады и вести успешные бои с массами большевицкой кавалерии – это показали недавние сражения под станицей Ольгинской и Батайском. После них и красные тоже сделали должные выводы - свои подвижные дивизии они поспешили свести в Конную армию, во главе которой поставили бывшего вахмистра Буденного, а одним из двух корпусов командовал казачий урядник Думенко. И вот эта вся большая масса кавалерии уже рвалась на Ставрополье (где повсеместно царил «большевицкий душок»), грозя окончательно разорвать сообщение белых войск по железнодорожной магистрали, что шла от Азовского к Каспийскому морю, и тем самым полностью отсечь Терское казачье войско от Кубанского.

Однако другое обстоятельство вызывало тревогу главнокомандующего. Река Ея была естественной исторической границей между самыми крупными казачьими войсками. И как поведут себя дальше донцы, покинув южные последние станицы родного войска, представлялось весьма смутно. Их боевой дух был бы основательно сломлен еще две недели тому назад, если не пришло обращение к ним Верховного Правителя адмирала Колчака из далекой Сибири, которое несколько приободрило донских казаков, вселило в их сердца надежду, воодушевившее на продолжение борьбы.

Войсковой атаман Богаевский с командующим Донской армией Сидориным буквально на ходу сейчас проводили реорганизацию, сводя корпуса в полнокровные дивизии, а бригады в полки, а то и в дивизионы. Вот только что делать с десятками тысяч беженцев, что вереницами повозок, арб и телег тронулись с Дона, никто в Екатеринодаре не знал. Со станичниками также ушли из северных степей многие тысячи калмыков (серьезно опасавшихся мести красных), заполонивших дороги табунами коней, верблюдами и отарами овец. Все эти толпы требовалось как можно быстрее отвести за Кубань, дабы они не стали самой серьезной помехой.

Кубанское казачество, прижимистое и эгоистичное по своей малороссийской натуре, только сейчас опомнилось и стало более радушно привечать ушедших перед большевистским нашествием своих «старших братьев». Вот только его сочувствие было той самой пресловутой каплей в море людского горя – требовалась не помощь отдельных сердобольных станичников, а самая широкая поддержка со стороны правительства, Рады и всего войска.

- Глупцы не понимают, что отсидеться за нашими спинами не выйдет! Ведь придут красные, и тогда им все припомнят. Неужели для них урок «вешенцев» не впрок воспринят?!

Главнокомандующий испытал приступ гнева, который нахлынул на него от размышлений о делах местных «самостийников». Осенью они развалили Кавказскую армию, большинство частей которой составляли именно кубанские казаки, которые массами стали уходить в родные станицы, практически полностью оголив фронт. И лишь ценой неимоверных усилий, сделав уступки войсковому правительству, недавно началось формирование сразу трех кубанских корпусов из двух конных дивизий каждый, а также нескольких пластунских бригад. Вот только разбежавшиеся по «ридным хатам» станичники не горели желанием снова идти на войну, попав под разлагающую агитацию своих депутатов из «самостийников» Рады, что безумно рубили сук, на котором сами сидели…

Форт Александровск

командующий Уральской армией

генерал-майор Толстов

- Нас действительно ожидали…

Толстов задумчиво смотрел на небольшую гавань, где стояли две низкобортные баржи, а на рейде дымили трубами пять относительно больших пароходов, два из которых являлись вспомогательными крейсерами, вернее, носящими это грозное для врагов название нефтеналивными транспортами. На них еще англичанами в восемнадцатом году были установлены по парочке четырехдюймовых пушек. Функции бортовой брони выполнял залитый в отсеках, прикрывавших машинную установку, за отсутствием нормальных стальных листов, обычный бетон. Лишь местами связанный арматурными прутами для крепости. Хоть какая-то защита от снарядов красных кораблей, появившихся на Волге в уже далеком грозовом 1918 году.

Тогда британцы подгребли под себя как все пригодные для вооружения пароходы, так и парочку русских канонерских лодок «Ардаган» и «Карс», специально построенных для Каспия и вооруженных двумя мощными морскими 120 мм и вдвое большим числом 75 мм пушек. Правда, уже в прошлом году, исходя из собственного горького опыта, англичане решили больше не тратиться на дальнейшую колонизацию прикаспийских и закаспийских областей бывшей Российской империи, и полностью увели свои войска в Персию. А заодно распределили корабли, исходя из своих собственных расчетов, а не интересов вроде бы как союзного им русского командования. Лучшие боевые канонерки, построенные на петербуржских верфях десять лет тому назад, они щедро даровали новоявленному государству Азербайджан в полное владение. Наспех вооруженные транспорты (вкупе с полудюжиной привезенных из «туманного Альбиона» торпедных катеров) составили долю армии генерала Деникина, хоть такой частью вернувшись к законным хозяевам. Для них пришлось спешно набирать экипажи из кадровых морских офицеров (которых было много во ВСЮР) и набранных, откуда только возможно матросов – вчерашних реалистов, гимназистов и студентов, попавших под мобилизацию крестьян и даже кубанских и терских казаков.

Именно вспомогательные крейсера всю прошлое лето прикрывали немногие транспорты, идущие с грузами в Гурьев на собственный страх и риск. Выходить в море без охранения стало безумием – большевики перевели по Волге в Астрахань три боевых миноносца с Балтики. Эти корабли обладали не менее мощным вооружением из двух-трех четырехдюймовых пушек, с гораздо большей скоростью и мореходностью, так как были специальной, еще довоенной постройки.

Именно один из этих эсминцев перехватил на подходе к полуострову Мангышлак пароход «Лейла», на котором отправился из Петровска в Гурьев генерал Гришин-Алмазов, бывший военный министр Сибирского правительства, годом ранее отправленный со специальной миссией к главнокомандующему ВСЮР генералу Деникину. Этот рейс закончился трагедией – генерал и сопровождавшие его офицеры застрелились, чтобы не попасть в плен, а транспорт был уведен красными в Астрахань.

В последнее время ходили слухи, что большевики доставили сюда две небольшие подводные лодки, которые даже видели осенью рыбаки – их появление в Каспийском море грозило весьма немногочисленным кораблям белой флотилии очень скорыми и серьезными проблемами. От торпедного удара из-под воды они ведь совершенно беззащитны, да к тому же были тихоходны. Ведь как не изощряйся, но нефтеналивное судно или колесный пароход в броненосец переделать невозможно.

- Господин атаман! Кораблям приказано незамедлительно вывезти всю Уральскую армию с имуществом и вооружением, взяв по возможности также строевых коней. Для последних пригнали баржи, воняют нефтью, правда, но лошадей двести уже погрузили и вчера отправили. Моряки торопят, требуют всем немедленно идти на погрузку.

Толстов искренне обрадовался. Будучи из старинного казачьего рода, он прекрасно понимал огромное значение хорошо обученного коня – служивые зачастую воспринимали их как своих близких товарищей. Но спросил о том, что, как кадровый военный уловил сразу же – удивительное по быстроте прибытие в Александровск кораблей флотилии. Это свидетельствовало о крайней поспешности с эвакуацией, что само по себе являлось чрезвычайно тревожным симптомом. Потому генерал негромко поинтересовался:

- Что слышно на фронте?

- Страшные вещи говорят между собою моряки, хотя глухо и догадками, господин атаман!

Толстов поморщился – в прошлом декабре он положил насеку, демонстративно отказавшись от атаманства. Но так как войсковой круг не был собран, а прежний, молодой тридцатипятилетний генерал, с властным и крутым характером, просто разогнал осенью прошлого года, то приходилось ему самому и дальше выполнять атаманские функции. Хотя формально уже не будучи войсковым атаманом. Но таков старинный казачий уряд – любое выбранное станичниками лицо не имеет права (за исключением явной физической немощи) самовольно отказаться от общественного доверия и выполнения возложенных на него казаками обязанностей.

Адъютант с трудно произносимой для любого русского польской фамилией Дзинциоло-Дзиндциковский замялся на несколько мгновений. Потом поручик тихо произнес:

- Как я понял, весь астраханский участок полностью оголяется, пехотные полки, государственную стражу и терских казаков спешно перебрасывают эшелонами к Ставрополю, в первую очередь конницу. Вроде красные большими силами прорвались через оборону на Маныче. Из Петровска вывозят вагонами грузы и боеприпасы в Новороссийск, даже торпедные катера на платформы лебедками поднимают. Флотилия, как перевезет наших казаков, либо затопит суда на рейде, или перегонит их в Баку, а может и дальше, в любой порт Персии. Моряки опасаются, что большевики скоро выведут свои корабли из устья Волги, лед уже таять начал повсеместно, а первый шторм сломает его окончательно.

- Так…

Толстов моментально понял, что очевидная для любого взгляда спешка с эвакуацией из прикаспийских районов, или говорит как о уже разразившейся, или о весьма близкой, надвигающейся катастрофе. Главнокомандующий ВСЮР генерал Деникин экстренно перебрасывает имеющиеся под рукою войска, где только такие возможны, на Кубань, надеясь там остановить дальнейшее продвижение красных армий, оставляя всю восточную часть Северного Кавказа на милость астраханских большевиков или растерзание горцев. Возможно, именно сейчас наступила та самая роковая минута, когда любые резервы просто бесценны, пусть даже состоят они из измотанных тяжелейшим двухмесячным переходом через пустыню уральских казаков.

Хорошо понимая это, атаман заранее предпринял меры – полторы тысячи казаков, идущих к Александровску, были на подходе разбиты им на два сводных конных полка, командовать которыми Толстов поставил войскового старшину Климова и есаула Фадеева. Сформированную таким образом казачью бригаду атаман доверил полковнику Карнаухову. В нее вливались и те две сотни казаков, что пришли первыми в Александровск и сейчас уже плыли в Петровск на ушедших туда транспортах.

Войсковых артиллеристов свели в отдельную батарею, пусть пока и без орудий – на Кубани лишние пушки найдутся, не могут не быть, учитывая поставки союзников по Антанте. Из следующих в арьергарде казаков генерал предполагал составить отдельный дивизион из двух сотен. Полутысяча примкнувших к уральцам беглецов должна была пойти на пополнение воинских частей в Петровске. За исключением англичан – тех моряки сразу же отправляли на одном из пароходов в Баку или даже дальше на юг, в ближайший персидский порт Энзели.

Семьи офицеров и казаков, женщин, детей и стариков (а в колонне ехал и престарелый отец атамана, «разменявший» восьмой десяток), Толстов решил забрать на корабли последними – слишком растянулась по пустыне вереница беженцев, и ждать придется несколько дней, а время уже не терпит. Да ничего с ними не случится, их чуть больше тысячи, контр-адмирал Сергеев гарантирует, что их его моряки обязательно тут дождутся, примут всех на борт и доставят в Петровск. Единственное, что необходимо взять под личный контроль и постоянный пригляд - войсковую казну из сорока ящиков по два-три пуда серебряных рублей и полтин в каждом. Она под надежной охраной должна быть перевезена вместе с казачьими полками на западный берег моря в первую очередь.

Оставлять ее под присмотр моряков безумие, и так потеряно несколько драгоценных ящиков (ведь к серебру у людей доверия гораздо больше, чем к напечатанным и обесцененным бумажкам), которые в январе захватили разбойники киргизы в пустыне во время большого бурана, внезапно напав и перебив охранявших их казаков…

Екатеринодар

главнокомандующий Вооруженными Силами

Юга России генерал-лейтенант Деникин

- Все решится сегодня! Не могут же они не понимать, что уже стоят у самого края бездны!

Антон Иванович тяжело вздохнул и в очередной раз склонился над картой, словно пытаясь в нанесенных на нее стрелках и овалах найти спасительное решение. Вот только выправить ухудшавшуюся прямо на глазах ситуацию имеющимися в распоряжении собственными силами невозможно. И лишь всеобщая мобилизация кубанского казачества, что издревле называлась «сполох», поможет если не отстоять Северный Кавказ, то, по крайней мере, спасти саму Кубанскую область. Все должно решиться сегодня, на чрезвычайном круге, где соберутся представители станиц, сама Рада и войсковое правительство с атаманом.

Главнокомандующему ВСЮР предложили выступить на круге с обращением к Кубанскому войску. И сейчас генерал Деникин спешно набрасывал короткие тезисы своего будущего вечернего выступления к собравшимся казакам. Но в голове постоянно крутились мысли, отогнать которые он, собрав всю свою волю в кулак, никак не смог. И хотя питал отчаянную надежду на выступление не менее чем семидесяти тысячного воинства, которое могло выставить Кубань (причем без всякого запредельного усилия), но разум холодно говорил ему, что набрать, в лучшем случае, удастся тысяч тридцать конных и пеших казаков, вряд ли больше.

От всего войска сейчас на фронте сражалось лишь десять тысяч кубанцев. На Ставрополье недавно пошла в бой только одна из сформированных дивизий - 4-я генерал-майора Фостикова из хоперских и лабинских казачьих полков. «Линейцы», всегда отличавшиеся патриотизмом и чувством долга, в отличие от «черноморцев», насквозь пропитавшихся «самостийностью», первыми выступили в поход, прикрыв оголенный правый фланг Донской армии. Ее подкрепили потрепанной в жестоких боях 1-й Терской дивизией и одной сильно ослабленной кубанской пластунской бригадой, сведенных в корпус под командованием генерала Топоркова, урожденного забайкальского казака. И это были все силы, на которые мог сейчас рассчитывать главнокомандующий, пока в тылу вяловато шло запоздавшее формирование Кубанской армии. Командование над ней правительство и Рада поручило небезызвестному генералу Шкуро, в чьих полководческих талантах Антон Иванович не без оснований сомневался.

Данное назначение являлось чисто политическим делом – молодой генерал-лейтенант Шкуро был крайне популярен у кубанцев своими лихими делами и налетами. Также и грабежами, а ведь в поговорке не зря говорится – «солдат воюет ради славы, а казак за добычу»!

- Должны же они, наконец, подняться, - негромко произнес Деникин, и, подняв глаза, увидел удивление на лице своего начальника штаба генерал-лейтенанта Романовского, про которого в армии ходили грязные слухи, что именно он виновник поражений, и, чуть ли не агент большевиков, предатель по своей сути. Причем в главный упрек 33-х летнему генералу ставили его молодость, будто не было генералов даже моложе по возрасту. Ведь таковы реалии жестокой гражданской войны – сам Деникин считал, что награждать офицеров бывшими императорскими орденами за победы и храбрость в междоусобице не следует.

Хотя в Сибири такое происходило постоянно, многим генералам и самому адмиралу Колчаку с помпой вручали кресты Святого Георгия 3-й степени, которыми даже в Великую войну награждали крайне редко. И лишь за самые яркие дела против германцев и австрийцев – именно за «Луцкий прорыв» в 1916 году получил данный крест сам Антон Иванович. Так что единственным средством поощрения достойных было ускоренное чинопроизводство. И особенно этим делом грешили местные казачьи правительства, раздавая чины налево и направо не столько по заслугам, а сколько без оных, благо соискателей на таковые хватало с избытком. Тот же Донской атаман Краснов стал генералом от кавалерии, хотя главнокомандующий ВСЮР имел еще со времен войны с германцами всего лишь звание генерал-лейтенанта и не истребовал большего для себя чина.

Сейчас Антон Иванович рассматривал два крайних варианта, причем среднего фактически не имелось. Если все Кубанское казачество поднимется по «сполоху», тогда красных можно отбросить, или, по крайней мере, удержать большую часть отделов войска, отступив за реки Бейсуг и Лаба. Либо, в самом неприятном случае, переправиться за Кубань и крепко удержать южные отделы войска. А там, собравшись с силами, получить от сибиряков и союзников помощь, отмобилизовав полностью всех казаков, перейти в решительное контрнаступление, и как в 1918 году, снова начать освобождение от большевиков территорий Северного Кавказа.

- Однако, это самый лучший вариант развития событий…

Антон Иванович снова тяжело вздохнул. В худшем придется оставить Екатеринодар с Новороссийском, однако постараться попробовать удержать донцами и «добровольцами» выгодный для обороны Таманский полуостров и южную часть Черноморской губернии, от Туапсе до Сочи. Если наступит этот «черный день», то Гойтхский перевал через труднопроходимый Навагинский горный хребет будет оборонять Алексеевская стрелковая дивизия, вернее пока бригада – ее развертывание происходит в Армавире за счет отводимых от прикаспийских районов воинских подразделений и чинов государственной стражи. В дивизию в самом скором времени должен был влиться полк из рот бывшей императорской гвардии – сведенный из батальонов отдельной бригады, что была в рядах ВСЮР еще в октябре прошлого года, перед началом катастрофического отступления.

«Алексеевцы» усиливались формируемой из отряда генерала Драценко Кавказской пехотной дивизией. К Ширванскому и Апшеронскому пехотным и Александрийскому гусарскому полкам, снятым с астраханского направления, должен был добавиться потрепанный «возрожденный» Самурский полк, отличившийся в боях и имеющий хороший офицерский и солдатский кадр. А также остатки сводной гренадерской дивизии, в которых людей едва на полнокровный довоенный батальон имеется.

К Армавиру также перебрасывались сводно-горская и терская казачья дивизия (вторую из казаков пожилых возрастов главнокомандующий решил не забирать). И, судя по радиограмме моряков из Петровска, дней через 10-12 можно будет рассчитывать на прибытие сводной бригады из уральских казаков, их будет примерно полторы-две тысячи шашек, плюс несколько сотен наспех собранных штыков, что пойдут в качестве пополнения. И это все, на что можно было рассчитывать для прикрытия фактически оголенного правого фланга Донской армии. А большевики уже нависают опасно, занимая села Ставропольской губернии и черпая там из крестьян и «красно-зеленых» партизан пополнения, еще неделя в лучшем случае, и главная железнодорожная магистраль будет ими перерезана.

- Все решится в ближайшие дни, - тихо произнес Деникин, снова усаживаясь на стул и придвинув к себе бумаги. Через час назначено совещание, на которое прибудут казачьи командующие от донцов, кубанцев и терцев. И лишь затем, с уже подготовленными предложениями идти на Круг, на котором нужно решить главный вопрос – как отстоять Кубань?!

- Антон Иванович, только что доставлены из Новороссийска личная к вам депеша от «правителя» ДВР, - в голосе Романовского просквозил неприкрытый сарказм – Каппель был в семнадцатом году подполковником, сейчас же произведен в полные генералы, при том он является главнокомандующим Сибирской армией и главой правительства. Начальник штаба, чуть изменив тон, негромко добавил:

– Передали зашифрованным текстом по телеграфу в Константинополь. Вместе с ней пришло обращение забайкальского атамана Семенова к нашим казакам. Его огласят на круге. Еще телеграмма от Верховного Правителя – адмирал Колчак позавчера отбыл из Владивостока на вспомогательном крейсере «Орел» с «особым грузом» и частью вооружения бывшего чехословацкого корпуса.

Деникин кивнул – доставка золота на огромную сумму в 60 миллионов рублей могла значительно улучшить плачевное состояние, в котором находились финансы ВСЮР. Казначейство уже печатало пятитысячные купюры, а те стремительно дешевели прямо на глазах.

Главнокомандующий взял в ладони запечатанный конверт с посланием генерала Каппеля – несмотря на молодой возраст, тот у него вызывал искреннее уважение. Еще бы – превратить отход через всю Сибирь в победоносное контрнаступление, ведь Сибирская армия прошла уже полтысячи верст и находится на близких подступах к Красноярску. Прочитав послание, Антон Иванович не поверил собственным глазам – на секунду возникла даже мысль, что сибиряки знают ситуацию на Кубани лучше него. Вот только выводы и предложения Владимира Оскаровича были для главнокомандующего ВСЮР абсолютно неприемлемыми.

«Вздор! Нельзя быть настолько хитрым и циничным интриганом! Здесь не Сибирь, такого не поймут, хотя казаки могут цепко ухватиться за данную идею. Лучше о ней им ничего не знать! Однако, каково предвидение, не зря он стал главой Сибирского правительства и правителем этой ДВР. А мне ведь следует огласить главное послание прямо на войсковом круге – должно пронять Раду до самого нутра. Теперь можно рассчитывать на спасительный итог, шансы появились весомые!»

Глава 2

Глава вторая

15-16 марта 1920 года

Иркутск

главнокомандующий Восточным фронтом

и Правитель Дальне-Восточной России

генерал от инфантерии Каппель

- Мир с большевиками настоятельно необходим, я с вами тут полностью согласен, господа. Мною отданы соответствующие приказы генералу Сахарову – переговоры с красными уже начались на ближайшей к Красноярску станции. В самые ближайшие дни все должно решиться к нашей выгоде, иначе, зачем заниматься этим делом. Уважаемый Петр Васильевич, вам, как министру по иностранным делам, следует незамедлительно отправиться туда и принять участие в работе нашей делегации. Только подписание соглашения, если в Красноярск не прибудет нарком по иностранным делам из Москвы, или не назначат специального уполномоченного, будет исключительно делом военных. Подпишут соглашение командарм Эйхе от большевиков, а с нашей стороны поставит подпись генерал-лейтенант Сахаров. Поезд для вас уже подготовлен и сегодня вечером будет готов к отбытию с вокзала.

- Владимир Оскарович, ко мне вчера обратились с заявлением по этому поводу послы союзных держав. С пожеланием участия в мирной конференции с большевиками, пусть в качестве посредников. Определенную заинтересованность выражают англичане и, особенно, японцы.

- Откажитесь под самыми благовидными предлогами. Если они станут участниками переговоров, то, простонародно выражаясь, снимут с них сливки – мы будем в проигрыше, так как это придаст большевикам уверенность в своих позициях. Такое недопустимо категорически!

- Я с вами согласен, Владимир Оскарович.

Каппель надолго задумался, медленно, как бы нехотя крутя в пальцах не подкуренную папиросу – разговор между министрами шел сейчас приватный, за такой традиционной утренней чашечкой кофе ежедневно происходил обычный обмен мнениями. Заседание Сибирского правительства, как обычно, начиналось во второй половине дня, иногда ближе к вечеру, после того как члены Сибирской директории разбирались с делами в своих подотчетных ведомствах. А там их постоянно поджидала масса чиновников и посетителей, управляющие с докладами и стопки входящих и исходящих документов, на которых срочно требовалась нанести подпись министра. Так что после заседания правительства члены Сибирской Директории частенько оставались на службе, а вместе с ними и весь их министерский аппарат – уходить раньше начальства со службы никто не смел, дабы не быть заподозренным в небрежении обязанностями и лени.

Чиновники уже втянулись в такой ритм, никто из них не роптал. Только иной раз с тоской вспоминали о «золотых» омских денечках, когда при двух выходных появлялись на службе с десяти часов утра и находились на ней до четырех часов дня, абсолютно не ощущая дыхания войны. Однако после эвакуации жизнь круто изменилась. Тыл перешел на такой же ритм жизни как фронт, и сейчас никто не брюзжал открыто, потому что нерадивые боялись отставки – «ледяной исход» через всю Сибирь выбил из усталых людей все пустое и никчемное, что раньше казалось очень важным и значимым.

Иркутск за истекшие шесть недель преображался на глазах с каждым прожитым днем – в него фактически возвратилась мирная жизнь, хотя на той стороне Ангары дымил бронепоезд, в стальных башнях которого угрожающе топорщились трехдюймовые орудия. На очищенных от грязноватого снега улицах, для окончательного успокоения горожан, частенько проезжали конные патрульные с желтыми казачьими лампасами. Да вместе с милиционерами стояли пикеты сибирских стрелков – на граненых штыках винтовок играли сверкающие блики от яркого весеннего солнца.

Самый большой сибирский город, единственный, в котором число жителей еще в германскую войну перевалило за сто тысяч человек, вполне достойно выглядел в качестве столичного центра новоявленного государства под бело-зеленым флагом, с просто огромной территорией и чудовищным малолюдством на ней. Население едва превышало три миллиона граждан. Большинство народа проживало вдоль тонкой нитки протяженной железнодорожной магистрали Транссиба, что шла от затерянного в тайге Канска до стоявшего на берегу живописной бухты Владивостока. Но это тонкая южная часть, наиболее приспособленная для жизни. Над ней нависал огромный северный массив до самого полярного края с тундрой и вечной мерзлотой, тянувшийся далеко на восток. Тысячи долгих верст пути – порой нехоженых дорог до самых огнедышащих вулканов далекой Камчатки, о которую бились холодные волны Тихого океана.

Каппель подошел к высокому окну – здание правительства, в котором раньше пребывал Русско-Азиатский банк, стояло на пересечении двух главных улиц города – Большой и Амурской, в конце последней высились массивные одноименные ворота, хорошо видимые из кабинета. Везде люди, торгуют магазинчики и лавки, часто проезжают извозчики. В голове промелькнула мысль, что в такой вот пролетке могут провести пудов так десять чего-нибудь взрывающегося, и мало не покажется никому. Но генерал отогнал ее – ему не пристало бояться смерти, и как можно запугать ею того, кто сам много раз умирал. Да и ставший правительственным район хорошо охранялся войсками, а извозчики сотрудничали с милицией и постоянно проверялись на лояльность новой «старой» власти.

Здание промышленного училища через дорогу временно передано министерству внутренних дел, а наискосок «Гранд-отель» служил местом проживания членам правительства. В городе остро не хватало больших зданий – одним только иностранным посольствам, что экстренно возвратились в Иркутск после короткого вояжа в Забайкалье, потребовалось полдюжины двухэтажных особняков. Эвакуированные министерства и ведомства заняли добрый десяток домов, а ведь в городе действовал основанный еще в 1918 году университет, несколько военных училищ и кадетских корпусов (как местные, так и перевезенные с запада) с военно-фельдшерской школой, больше десятка гимназий с различными училищами.

Конечно, по мере стабилизации обстановки на территории различных районов ДВР столицу придется понемногу «разгружать». Несколько эшелонов с беженцами и эвакуированными из Омска присутствиями уже отправились на «постоянное поселение» за Байкал – в города Читу и Верхнеудинск, там местные образовательные и управленческие учреждения испытывали острую нехватку подготовленных кадров. Тем более тех, кто был, безусловно, лоялен к «белой» власти – иначе бы многие тысячи людей не бежали на восток в насквозь промороженных вагонах, испытывая в долгом пути чудовищные лишения и беды.

- Будет лучше, если завтра, после нашего отбытия, статс-секретарь сделает послам соответствующее заявление, - Вологодский протирал платочком стекла очков, и, подняв взгляд на Каппеля усмехнулся:

- В котором будет выражаться наша уверенность в том, что в самом скором времени послам союзных держав будет предоставлена возможность выступить «миротворцами». Они привыкли выступать в такой роли.

- Вы полностью правы, Петр Васильевич. Обещать им совсем не означает выполнять данное нами якобы согласие на их «просьбы», что чаще всего подходят на категорические требования. Тем более, в результате прошлого их «миротворчества» и «помощи», после которой мы остались сидеть на обломках прежде великой державы! Храни нас Бог от таких «друзей», имея которых и врагов никаких не надо! Они за них дела с удовольствием выполнят, да еще от себя всяческих пакостей добавят!

Последние слова прозвучали с явственно прорезавшейся горечью. Союзники, всякие там чехи, поляки, румыны и прочий сброд бросили фронт. В тылу прославились грабежами и зверствами, набили тысячи вагонов русским добром. Но этого оказалось мало – сорвали эвакуацию из городов Западной и Средней Сибири, став причиной гибели большей части армии и многих тысяч, если не десятков тысяч людей, выдали Верховного Правителя адмирала Колчака большевикам и наложили свои лапы на русское золото. Свои обязательства не выполняли и «великие державы» – беря в оплату драгоценный металл и монеты, имея склады, забитые под завязку после мировой войны оружием и боеприпасами, они, за исключением англичан, либо фактически ничего не поставили, либо продали втридорога откровенную рухлядь.

Причем, те же японцы еще требуют от русских территориальных уступок, Сахалин им с Камчаткой немедленно продавай за «арисаки» и дрянное китайское сукнецо, которое пытаются чуть ли не силком в руки всунуть. Да хрен вам с редькой!

«Нет, господа хорошие, мы вам не папуасы, чтобы за бусы хвататься, которыми перед лицом потрясли! У нас с вами теперь совсем другой разговор пойдет, вы сами пресмыкаться скоро начнете да подписанные договоренности соблюдать станете! Стравить их нужно между собой хорошенько, чтобы от нас все разом отстали!»

Генерал Каппель прошелся по кабинету, искоса глянул на переговаривающихся между собой Серебренникова и Михайлова. Последний в чем-то горячо убеждал собеседника, даже жестикулировал с юношеской порывистостью (все же был возмутительно молод с точки зрения любого сановника рухнувшей в небытие Российской империи).

В последние дни у банковских касс в Иркутске (как и в других городах, включая Забайкалье) в длинных очередях толпился народ. Начался обмен всевозможных денежных знаков на уже деноминированные новенькие рубли американской выделки (впрочем, довольно приличной, хотя, к сожалению, и без водяных знаков), и уже введенные в оборот золотые монеты разного достоинства. Причем, подлежащие обмену крупные суммы заносились на лицевые счета, а не выдавались прямо на руки. Многим дельцам и спекулянтам враз поплохело – мало того, что они должны были письменно указать относительную «честность» своих доходов, но и теряли приличную часть в десять процентов за совершенную обменную операцию. Так что на банковские счета соглашались все, чтобы не потерять при уплате повышенного налога.

Со временем, по мере очищения от партизан уездов, в последние будут отправлены специальные экспедиции по обмену денежных знаков, к которым, как показали эти дни, доверие стало фактически полным. Еще бы – обмен на золото свободный, в любом банке или кассе, вот только драгоценный металл из торговых расчетов под угрозой штрафных санкций полностью выводился. Захотел фабрикант или купец пустить накопления в оборот – меняй монеты на ассигнации, вот только империалами не расплачивайся. Иначе, если за руку поймают, многое потерять можешь. Да и налоги только билетами собираться в дальнейшем будут, что еще больше укрепит к ним доверие со стороны торговцев, обывателей и крестьян.

В Приморье и на линии КВЖД обменный курс будет еще выше, особенно в Маньчжурии – в первую очередь нужно блюсти выгоду для сибиряков, а не китайцев. Хотя часть золота и прилипнет к рукам желтолицых соседей, но, по крайней мере, внутренняя и внешняя торговля резко оживится. Экономика со временем воспрянет, благополучие населения серьезно возрастет, и, следовательно, последствия красной агитации станут гораздо менее разрушительными для белой государственности…

Уяр

командующий 1-м Сибирским армейским корпусом

генерал-лейтенант Сахаров

- Вместо того чтобы драться, решили сдаться! Как там, у Гоголя – «ну что сынку, помогли тебе твои ляхи?!»

Вячеслав Константинович сплюнул на грязный, подтаявший на солнечных весенних лучах снег. Станция Клюквенная, что расположена в богатом старожильческом селе Уяр была буквально забита поездами Польской пехотной дивизии. Та, не сделав ни одного выстрела по догнавшим ее красным частям, целиком, с семьями и беженцами, с офицерами и солдатами, лошадьми и бронепоездами, платформами и забитыми всевозможным добром теплушками, позорно капитулировала и отдалась на милость победителя, как дрожащая от ужаса женщина в грязных лапах насильника.

Генерал прикрыл веки – память тут же отмотала кадры совсем недавнего прошлого, аккурат после Рождества, когда возглавляемая им потрепанная колонна больных и смертельно уставших людей осталась в этом селе на ночевку. Белых старожилы встретили радушно, топили бани и накрывали столы – изобилие продуктов в сытой Сибири было привычным, вот только в походе люди от него порядком отвыкли. А утром он внимательно осмотрел станцию – трубы в многочисленных теплушках дымили, на дощатых стенках виднелись надписи на польском языке, кое-где белел «орел Пястов». Жиденькая цепочка солдат в добротных полушубках с бело-красными шевронами на рукавах, вытянулась вдоль станционных путей, на винтовках угрожающе сверкали примкнутые граненые штыки. Ощетинился башенными орудиями бронепоезд «Краков», два других Сахаров видел днем раньше – они прикрывали арьергард польской дивизии.

Проходящие мимо вагонов, идущие нескончаемой вереницей пароконные сани с колчаковцами, поляки провожали настороженными взглядами, в которых явственно проявлялась безысходная тоска. Русские предлагали солдатам бросать вагоны и присоединятся к колонне, как сделали это сербы. Батальон последних шел в неполном составе. Многие решили остаться в вагонах, что давно стали им чуть ли не родными домами, с немногими женщинами и детьми (мало кто из «братушек» успел жениться в Сибири, большинство надеялось на встречу с семьей в Сербии), выгрузился из четырех своих эшелонов. Бросили награбленное в России имущество, которое не успели обменять у местных крестьян на сани с лошадьми, сербы влились в длиннющую колонну каппелевцев и пошли на восток, к заветному Байкалу.

Поляки только обреченно мотали головами, слыша предложения уходить пешком к Иркутску. Вячеслав Константинович их прекрасно понимал – в отличие от всех других интервентов большинство стрелков были сибиряками, уроженцами в двух-трех поколениях, являясь потомками инсургентов Костюшко последнего раздела Речи Посполитой и восставших мятежников 1830 и 1863 годов, которых массово отправляли на каторгу и ссылку в эти холодные края. И теперь попытались сбежать из охваченной кровавой смутой России, которая всегда являлась для них мачехой, на историческую родину предков, с величавой Вислой и хвойными мазурскими лесами. Все люди семейные, с многочисленной родней и присоединившимися к ним русскими, у кого была фамилия хоть отдаленно похожая на польскую.

Отступать с обреченными белыми в тайгу, в неизвестность, терпя лишения, и, возможно, даже смерть не только от партизанской пули, но от холода? Будь они одни, то солдаты рискнули! Но в теплушках жены и дети, родители и знакомые, всегда топится печь «буржуйка», на крышах вагонов в ящиках мерзлые свиные и бараньи туши, молоко в больших ледяных глыбах, огромные куски коровьего масла, что приходится с силой рубить топором, громадные связки промороженной насквозь рыбы.

Как уйти от такой привычной уютной жизни в белое безмолвие зеленой тайги, бросив все имущество на разграбление красным и вышедшим к железной дороге местным партизанам?!

На такой безумный шаг поляки не решились, хотя понимали, что обречены. Чехи поставили их дивизию в арьергарде войск интервентов, рассчитывая, что белые части будут драться до конца, штурмуя занятый повстанцами Красноярск, а где-нибудь под Нижнеудинском неблагодарную роль примут на себя поляки. Вот только главнокомандующий генерал Каппель приказал обходить мятежный город, бросив перед ним эшелоны и пересев на сани. Вот потому колчаковцы быстро догнали польские эшелоны и уходили на восток, а преследующие их по пятам красные полки вскоре вступят в решительный бой с жолнерами, как это происходило под Ачинском, когда поляки целый день сдерживали своими бронепоездами авангард 30-й красной дивизии «товарища» Лапина.

Командующий польскими войсками полковник Румша попросил чешского генерала Сыровы только об одном – пропустить вперед семь эшелонов с женщинами и детьми, обещая, что его поляки будут сдерживать красных до крайности, так как не станут переживать за участь родных. Такое было возможно – три пехотных и уланский полк, полдюжины артиллерийских батарей и две сотни пулеметов, три бронепоезда. Без малого 12 тысяч солдат и офицеров, хорошо экипированных, вооруженных, имеющих боевой опыт и которых почти не коснулась эпидемия «испанки» и тифа, могли основательно потрепать большевиков, и если не остановить их наступление, то значительно замедлить продвижение на восток.

Однако чехов заботила только собственная шкура и жадность! Пропустить вперед польские эшелоны с женщинами, стариками и детьми означало бросить на дороге такое же число эшелонов, сверх всякой меры забитых русским добром. На это богатство потомки гусситов рассчитывали припеваючи жить в уютных старинных городках Богемии и Моравии.

Такой гуманизм в те дни был невозможен по определению. Более того, чехи стали отцеплять польские паровозы, так как в пути ремонтировать свои, чистя забившиеся на длительных перегонах котлы, они не имели ни сил, ни времени, стараясь побыстрее проскочить как можно дальше на восток. Полякам приходилось отдавать своих «железных коней» чуть ли не плача – угроза не пропустить их эшелоны вообще действовала устрашающе.

Был тут и циничный политический расчет – дивизии ждали на исторической родине!

Логика железная - там эти самые пшеклентовы паны притязают на Тешинскую Силезию, в которой поляков и чехов проживают поровну, но ее победители по Антанте передали новоявленной Чешской республике. Так что математика тут проста – Прага в споре за Тешин получит три лишних дивизии, а вот Варшава лишится одной нужной, ибо все силы возрожденной Речи Посполитой отправлены на захват Белоруссии и Украины. К тому же, если красные будут настроены кровожадно, то поляки станут сражаться с ними до последнего патрона, защищая себя и свои семьи. Только последнее желание чехов оказалась бесплодной мечтой – большевикам не хотелось вступать в сражения с интервентами. Впрочем, как и полякам драться с ними…

Так что стороны быстро договорились – поляки собственными ножками идут в Красноярск, откуда большевики их отправят эшелонами на запад, как только наладят работу железной дороги, и за Березиной передадут польской стороне. Взамен все поезда с вооружением и добром, без всякой порчи, жолнеры отдают красным, забрав только самые нужные в долгом пешем пути по морозу вещи – много на своих плечах невозможно унести, а после прохода каппелевцев не осталось ни лошадей, ни саней.

- Вовремя мы сюда пришли, - Сахаров ухмыльнулся – забитая эшелонами железная дорога до самого Красноярска сыграла с красными злую шутку. Выставив надежные караулы у польских поездов, большевики предотвратили расхищение из них всякого добра. Однако и отправить за Енисей многочисленные вагоны не удалось – пути наглухо блокированы, а паровозы заморожены. В последние часы удалось лишь вывезти на санях большую часть оружия - оставлять его зажиточным местным крестьянам, чьи симпатии всегда склонялись на сторону победителей, было бы опрометчиво. Да еще успели взорвать один бронепоезд с парой вагонов боеприпасов, да снять орудийные замки и разбросать по снегу патроны. Впрочем, последние меры оказались неудачными – замки быстро отыскали благодаря вездесущим мальчишкам и два захваченных в исправности бронепоезда сейчас спешно приводили в боеспособное состояние. Патроны жители собирали в ящики – на подтаявшем снегу хорошо разглядывались блестящие латунные россыпи.

- Товарищ генерал! С Канска по телеграфу передали – прибыл первый эшелон из Тайшета, - подбежавший адъютант светился от радости. Настроение генерала еще более улучшилось – теперь появилась возможность все эти тысячи набитых всяческим добром вагонов и сотни паровозов отогнать подальше на восток. И обеспечить бесперебойную переброску на запад войск. Вячеслав Константинович имел категорическое приказание от генерала Каппеля срочно направиться к Красноярску и там вступить в переговоры с красным командованием о перемирии, и, возможно, даже мирном договоре между РСФСР и ДВР. Сам он не верил в прочность и долговременность такого соглашения со стороны «товарищей», которые просто затянут время, придут в себя после разгрома 30-й дивизии, потихоньку соберутся с силами и нанесут потом внезапный удар. Слишком много пролито крови в междоусобной бойне, чтобы поверить в «миролюбие» большевиков…

Иркутск

главнокомандующий Восточным фронтом

и Правитель Дальне-Восточной России

генерал от инфантерии Каппель

Табачный дым густым клубком поднимался к высокому потолку. Генерал Каппель, крепко сжимая в пальцах дымящуюся папиросу, очень внимательно просматривал принесенные штабными офицерами сводки, каждая по определенным направлениям будущих закупок. К великому сожалению, даже переданного чехами вооружения двух своих дивизий для энергично формируемой Сибирской армии было уже недостаточно. Тем более что добрая его треть, главным образом складированное ранее во Владивостоке 1-й чешской дивизией, уже отправилось на транспортах к войскам генерала Деникина. К тому же требовалось часть винтовок и пулеметов передать в казачьи части и в различные формирования МВД, в те же отряды милиции особого назначения или роты государственной стражи.

Уважают только сильных, их если не боятся, то завсегда опасаются. А какая может быть сила, если в строевых частях, от Красноярска до Владивостока едва сорок тысяч солдат и казаков. Если добавить к этому громоздкие и раздутые до неимоверности, тыловые службы и штабы, более двадцати тысяч больных и раненных солдат, военно-учебные заведения, формируемую пограничную и государственную стражу, милицию и железнодорожную охрану, включая и линию КВЖД, то данное число можно было бы удвоить. Однако у тех же японцев три дивизии участвуют в интервенции в степях Забайкалья и в тайге Приморья, в составе которых примерно до сорока тысяч солдат и офицеров. Из которых добрая треть является активными штыками. Хорошо еще, что сабель у «восточных друзей» практически нет, тысяча-полторы по большому счету максимально - всего лишь несколько эскадронов войсковой кавалерии, приданной по дивизиям.

Как их выпроваживать с нашей территории прикажите?! Силой?! Лучше даже не пытаться! Действовать исключительно одними дипломатическими маневрами и уговорами! И обманывать, юлить, давать пустые обещания и лицемерить – делать все то, что проделывали с русскими их «союзники»!

Однако хитрость и уговоры одно, но слова должны быть подкреплены угрозой силы. Правильно скажет в недалеком будущем один из знаменитых американских гангстеров – «доброе слово и пистолет куда более доходчивы до собеседника, чем просто доброе слово!»

Так что найдутся дела для армии, как уж тут без нее справится, если к тому же восточная часть Забайкалья, вся Амурская область, и большие куски Приморья находятся под полным контролем отрядов и банд красных партизан. Среди которых много выпущенных с каторги преступников, анархистов, откровенных садистов, живодеров и прочей сволочи, а также примкнувших к этой публике корейцев и китайцев. Причем среди последних есть еще и хунхузы – разбойники, наводящие ужас на русское население протяженной на сотни верст, если не тысячи, приграничной полосы.

С ними справится только по одной рекомендации английского писателя Киплинга можно, того самого, кто про пулемет откровенно написал, в чем его великая польза, когда он есть. К сожалению, вот чего-чего, а с автоматическим оружием дела в Сибирской армии обстоят не лучшим образом. Станковых пулеметов вполне достаточно, тысяча штук всевозможных систем, из которых около семисот под русский патрон – Максима и Кольта. Английских Виккерса и американских Браунинга насчитывалось чуть больше сотни, и уже началась их переделка под русский трехлинейный патрон, на открывшемся в Иркутске арсенале.

Тесть сдержал данное им слово – опытный инженер и директор в одном лице с нескрываемой радостью вернулся на службу, тяготясь вынужденным бездельем. Он с неуемной, почти юношеской энергией окунулся с головой в знакомое дело. Бывшие обозные мастерские за месяц переоборудовали в арсенал, со складами и различными мастерскими – в последних поместили оборудование эвакуированных Пермского орудийного и Ижевского оружейного заводов. Оборудование последнего случайно нашлось в Военном городке, вместе с многочисленными семьями работников, что терпели там страшную нужду холодной зимою в практически неотапливаемых бараках, в которых до того содержали германских и австрийских пленных.

Необходимые для возобновления производства и ремонта материалы, пусть в малом количестве, нашли в самом Иркутске, но большую часть пришлось срочно заказывать в Харбине и Владивостоке. А также отправить заявки через посольство в Японии, однако их прибытие ожидалось не раньше мая, а то и ближе к лету.

Работы уже начались – неисправное вооружение ремонтировали, заодно в самом скором времени наладят производство повозок, полевых кухонь и лафетов – то есть всего того, что производилось и раньше в просторных мастерских на берегу Ушаковки. Теперь оставалось надеяться, что пушки, винтовки и револьверы вскоре тоже начнут поступать, однако сейчас все внимание уделялось именно системам Виккерса и Браунинга. Остальные пулеметы, главным образом французские Сен-Этьены и Гочкисы (к которым осталось мизерное количество патронов), а также изредка встречающиеся трофейные германские и австрийские, числом в добрые две сотни, необходимо было как можно быстрее сбыть китайцам. Генералы, властители провинций «Поднебесной», больше похожие на сатрапов, ведут постоянные войны между собой, как псы грызутся из-за кости, покупают оружие сейчас, где только возможно. А потому от паршивой собаки хоть шерсти клок!

Благодаря своей «внутренней памяти», а также опыту, полученному в боях, шедших уже беспрерывно вот уже почти шесть лет, Владимир Оскарович прекрасно осознавал необходимость максимального насыщения стрелковых подразделений уровня взвод-рота столь нужным автоматическим оружием. Главным образом ручными пулеметами, которые многие военные сейчас именовали ружьями-пулеметами или иногда авто-ружьями. И потому что их вполне мог переносить один человек (данное оружие меньше одного пуда весом, редко больше) – в отличие от станкового пулемета, который чуть ли не втрое тяжелее. Пятью номерами расчета трудно обойтись, так как одна коробка с лентой на тридцать фунтов по весу тянула. А их требовалось не менее шести, а то и восьми, для продолжительного боя.

Вот только ручных пулеметов было до прискорбности мало, пригодных систем едва полтысячи набиралось, причем их львиная доля была передана чехами. Главным образом британские и американские «Льюисы» (о которых шли самые хвалебные отзывы от воевавших на фронте офицеров), но из четырех с половиной сотен только четверть успели раньше переделать под русский патрон, все остальные пока собрали и отвезли в арсенал. Остальные системы представляли десяток древних датских Мадсенов, что были закуплены военным ведомством сразу после злосчастной русско-японской войны, около тридцати новых автоматических винтовок Браунинга – а вот о таком оружии русским приходилось пока только мечтать.

Встречались и громоздкие немецкие МГ ноль восемь дробь пятнадцать – переделка станкового Максима германской конструкции в ручной пулемет на скорую руку, весьма неудачная, к слову сказать. Лишившись лафета, такой монстр, с водяным кожухом для охлаждения, приобрел приклад и сошки. А потому «ручным» мог считаться только на словах, имея вес в добрые полтора пуда, таскать который было трудно и физически сильным солдатам. А если добавить тяжеленые коробки с лентами, то систему можно было считать лишь отдаленно «облегченной».

Имелось более двух сотен авторужей Шош, попавших к чехословацкому корпусу прошлым летом поставками из Франции, чьи достоинства заключались только в небольшом весе конструкции (чуть больше американской) и относительно дешевом производстве, которое в нынешней Сибири, понятное дело, наладить было невозможно по определению. Да и зачем выпускать тут устаревшую и непригодную систему?!

Участь их также была предрешена – «шоши» наскоро ремонтировали, обильно смазывали и укладывали в ящики вместе с немногими оставшимися у белых частей французскими винтовками «Лебель», и, по мере наполнения вагонов, прямиком направляли до станции Маньчжурия для передачи китайцам. Благо последние гарантировали обмен прямым «бартером» (да и к чему китайское серебро, когда своего золота вполне хватает) на продовольствие, ткани и прочие нужные сейчас для населения товары. Которые можно с легкостью закупить на линии КВЖД, где настоящий французский коньяк стоил гораздо дешевле аналогичной бутылки, но купленной в старинном магазинчике или лавке где-нибудь в Провансе или Гаскони.

Та же участь быть проданным (но чуть позднее, через пару лет) воякам из Поднебесной ожидала и немногие японские системы. Их станковые пулеметы (почти копия французского «Гочкиса», но только под японский патрон), а также вполне надежные винтовки «Арисаки» (практически не уступающие русским трехлинейкам по всем характеристикам), которых имелось в войсках около семи тысяч будут проданы. Зависеть от страны Восходящего Солнца в поставках столь нужных и редких патронов не хотелось…

- Товарищ генерал, вам особой важности телеграмма из Екатеринодара! Только пришла в Иркутск!

Каппель сразу повернулся к вошедшему в кабинет адъютанту, услышав негромкие слова. Полковник Вырыпаев мог зайти сюда только в случае чрезвычайно важных известий, действительно безотлагательных. Генерал взял листок бумаги с наклеенными строчками, внимательно прочитал текст, непроизвольно дернувшись головой. История начала серьезно меняться, такового просто не могло быть. А что передали телеграмму открытым текстом, не шифруя – то совершенно правильно, потому она дошла очень быстро до Иркутска через полмира, и двух суток не прошло. Да и не сохранишь в тайне такое ошеломляющее известие. Офицеры на него смотрели молча, в их глазах застыла нескрываемая настороженность и тревога.

- Господа, очень скверные известия, - слова правителя прозвучали глухо в полной тишине. Владимир Оскарович тяжело поднялся со стула и размашисто, истово перекрестился.

– Позавчера утром под Армавиром в ходе обстрела красной артиллерией погиб главнокомандующий Добровольческой армией генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин. На его место в ходе немедленно собравшегося Военного Совета ВСЮР был выбран прошлым вечером прямой восприемник – генерал-лейтенант барон Петр Николаевич Врангель, бывший командующий Кавказской армией…

Владивосток

командир 1-го батальона

Владивостокского военного училища

подполковник Хартлинг

- Непривычно как-то, товарищи офицеры. Угольники вместо обычных лычек, да и звездочки на погонах теперь не только маленькие, но и большие. Нелегко будет привыкнуть к новым знакам…

- Думаю, произошло совершенно наоборот, теперь все стало предельно четким и понятным, - Хартлинг чуть скосил глазом на свой погон. На зеленом суконном поле с белой выпушкой по краям виднелись две большие звезды – если прежние три маленькие были, с полдюйма, то новые выдавлены шириной в два сантиметра из тонкой жести серо-стального цвета. Погоны и знаки различия, как стало известно в последние дни, были срочно изготовлены в самом Владивостоке по переданному из Иркутска по телеграфу описанию, благо никакой сложности это дело не представляло.

- Новые погоны одинаковы для всех категорий или классов военнослужащих. Просветов на погонах теперь не будет, потому штаб-офицерские чины необходимо было выделить особыми, большими звездочками, в отличие от прежних маленьких, что предназначены только для обер-офицеров и вновь введенных под-офицерских званий, к которым в Сибирской армии теперь будут относиться прапорщики и подпрапорщики. Последние в императорской армии являлись высшими из нижних чинов, находящиеся только в запасе по армии, в отличие от зауряд-прапорщиков, что ныне лишились собственной приставки к своему чину.

- Прапорщикам сейчас обидно, - усмехнулся командир учебной пулеметной роты майор Щендринский. – Ведь прежде были все-таки офицерами, пусть и военного времени.

- Только в войсках одна поговорка не зря ходила, то самая, которая про курицу, не могущую стать птицей.

Собравшиеся в комнате офицеры 1-го юнкерского батальона заулыбались разом, благо сейчас здесь не было никого в этом звании. Кто же из них, даже окончивших в военное лихолетье школы прапорщиков с трехмесячным курсом обучения, куда набирали чуть ли не всех желающих при минимальном образовательном цензе, не знал ходившего в языцех примечательного высказывания. На кадровых офицеров императорской армии, окончивших до войны двух или трехлетний курс военных училищ, прапорщики походили не больше, чем пресловутые грабли на винтовку.

- Да вы сами вспомните, господа, - Хартлинг усмехнулся, снова мельком глянув на большие звезды, что были на погонах прежних капитанов Воловича и Шендринского, ныне ставших майорами после спешно проведенной переаттестации. - Какими были многие новоиспеченные прапорщики, лишь война придала им всем необходимые навыки и наделила столь нужными для настоящего офицера знаниями. И новые под-офицерские звания, введенные главнокомандующим, вполне соответствуют своему предназначению. К тому же с ведением общих для всех погон, имея одну и две звездочки на них, они уже не отличаются от обер-офицерских знаков различия. Многие из нас часто охотились в здешней тайге - разве двустволка с вертикальными стволами бьет хуже, чем точно такая же, но только с горизонтальными стволами.

Незамысловатая шутка вызвала на лицах постоянного состава батальона улыбки. Две звездочки нынешнего прапорщика (вместо прежней одной-единственной, что предназначалась исключительно подпрапорщикам) располагались на погоне повдоль посередине. А вот у подпоручика (теперь первый обер-офицерский чин в Сибирской армии) они, как и прежде, шли поперек погонов внизу.

- Совершенно верно подметили, Карл Николаевич, и самих звездочек у прапорщика добавилось, а в обмундировании и кокардах у нынешних под-офицеров теперь абсолютно нет никаких отличий от обер-офицеров. К тому же при нашем училище к сентябрю будут открыты полугодовые курсы Офицерской школы, имеющие своей задачей подготовить прапорщиков к сдаче экзаменов на чин подпоручика с выдачей соответствующего знака.

Начальник военного училища полковник Рубец вошел в учебный кабинет неожиданно, и, видимо, хорошо расслышал разговор между собравшимися в нем офицерами. События последних двух месяцев отложили на нем свою печать – Борис Иванович осунулся, как-то разом постарел, взгляд потускнел. Но за первые дни марта старый вояка ожил, теперь взгляд горел живыми яркими огоньками. Он даже стал немного улыбаться, чего Хартлинг, как и другие офицеры, не видели с прошлого года, времени личной драмы. От полковника Рубца тогда ушла горячо любимая им супруга, которой просто надоело та неопределенность жизни, что окутала липкой паутиной хронического безденежья всех военных в лихолетье гражданской войны.

Сейчас новоиспеченный начальник училища, в которое переименовали военно-учебную школу на острове Русском, выглядел свежим и очень бодро, будто скинул десяток лет прожитой жизни. На широких развернутых плечах новые погоны с тремя большими звездочками полковника. Сам Хартлинг в ту секунду же мысленно захотел, чтобы и ему добавили еще одну точно такую. Форма тщательно отглажена, начищенные сапоги сверкают - ныне для штаб-офицеров прикрепили денщиков из нестроевых солдат, которых, впрочем, категорически приказано именовать впредь вестовыми, полностью исключив дореволюционное обращение.

- И так товарищи офицеры! Довожу до вашего сведения, что с сегодняшнего дня юнкеров второго и третьего батальона именовать курсантами, срок обучения один год с последующим производством по первому разряду в подпрапорщики, по второму в старшие сержанты. Неуспешный третий разряд выпустим капралами – это старинное звание введено взамен нынешнего ефрейтора. С этого лета набора во второй и третий батальоны производится у нас не будет. Собственно военно-инструкторской школе надлежит передислоцироваться в Никольск-Уссурийский, там пустых казарм местного гарнизона хватает с избытком.

«Опустеет разом наш остров – одним махом лишимся две трети юнкеров», - Хартлинг недовольно поморщился – кому понравится такое сокращение училища, что вполне нормально два года чередовала выпуски. Но в то же время прекрасно понимал, что необходимо наполнить надежными войсками территорию огромного Приморья. Причем с жильем при расквартировании их никаких проблем, кроме бытовых, не ожидалось совершенно. Ранее здесь дислоцировались четыре полнокровные Сибирские дивизии 16-ти батальонного состава, плюс Уссурийская конная бригада.

- Приказом главнокомандующего артиллерийско-техническое училище, прибывшее из Омска, назначено в наше заведение, из юнкеров надлежит сформировать второй батальон по мере их набора. Срок обучения трехгодичный, со старшинством в чине в один год для первого разряда, по второму без старшинства. Третий разряд выпустится прапорщиками, как и положено. И еще одно распоряжение главнокомандующего…

Полковник Рубец тут остановился и обвел строевых офицеров строгим пристальным взглядом. Те сразу машинально подтянулись – начальник училища хотя и говорил сейчас вполне неофициально, но таким жестким тоном, что являлся по своей сути приказным – все офицеры моментально улавливают подобные нюансы.

- И еще одно! В июне мы будем производить набор в училище на инженерно-техническое отделение на базе третьего нынешнего батальона, которое должны своевременно подготовить для принятия юнкеров. Оно будет готовить не только одних саперов, минеров или телефонистов, но офицеров для технических, железнодорожных и всяческих ремонтных служб, автомобильных, броневых и танковых отрядов, искровых и телеграфных рот, командного состава экипажей ударных бронепоездов. Срок обучения трехлетний, выпуск в чинах как у артиллеристов.

Офицеры удовлетворенно переглянулись – развертывание бывшей военно-учебной школы в полноценное военное училище не могло не радовать. Теперь будут три отделения – пехотное, артиллерийское и техническое. Последнее, наверное, взамен кавалерийского или казачьего учебного курса, каковой имелся в том же Иркутске. Да и не столь нужна в таежном краю, по большому счету конница – время ее истекло.

- Ситуация непростая, господа… товарищи офицеры. А потому требуется незамедлительно приступить к исполнению приказа. Командиром первого батальона назначен полковник Унтербергер! Приказываю принять командование у подполковника Хартлинга!

- Есть принять командование!

- Есть сдать…

В горле Карла Николаевича встал ледяной комок – мутной волною нахлынула горькая обида.

Отрешить его от командования батальоном?!

С которым он сроднился за месяц, а до того год был командиром 1-й роты. Конечно, есть в строю целые полковники, которые давно ничем не командовали, а его вот так просто отстранили…

- Полковник Хартлинг назначен моим помощником по строевой части. Вы не ослышались, Карл Николаевич – именно полковник! Ваша энергия и распорядительность в злополучных январских событиях отмечена главнокомандующим. Поздравляю от всей души! Однако все приказы, товарищи офицеры, будут мною оглашены завтра на построении.

Сказать, что новость не стала оглушающей для «свежеиспеченного» полковника было бы опрометчиво – обида моментально схлынула, будто она и не накатывала минуту назад. Какой же военный не мечтает пройтись вверх по служебным ступеням, а полученный чин есть последняя площадка, с которой можно подняться к заветным генеральским погонам. И пусть они нынче ничем не отличаются от принятых суконных, но там прикрепляются совсем другие звезды. Те, что раньше, во времена Российской империи, носили только высокопоставленные статские чины от третьего до пятого классов в «табели о рангах» – большие звездочки со многими тонкими лучами, но уже не золотистые, а военного темно-стального цвета. Ничего, как только наступит мирная жизнь, то может быть появятся и привычные вышитые золотые галунные погоны, что ныне весьма раздражают население.

Ничего, пройдет время…

- Карл Николаевич, я надеюсь на вашу энергию и распорядительность. И приказываю незамедлительно приступить к исполнению возложенных на вас обязанностей. Прошу вас заблаговременно начать всестороннюю подготовку будущего инженерно-технического отделения училища, а вашим помощником будет начальник связи подполковник Аристов. А пока пройдемте, господа, в мой кабинет…

Екатеринодар

главнокомандующий Вооруженными Силами

Юга России генерал-лейтенант барон Врангель

- Вздор?! Отнюдь! Ведь это и есть единственный выход из создавшегося положения, который Антон Иванович отринул из-за своей гордыни! Принять такое он бы не смог, никак не смог, даже стоя у самого края бездны! У этой пропасти, в конце концов, и оказался! А теперь мне придется либо искать выход из тупика, либо разделить с войсками всю горечь надвигающийся катастрофы, которая может разразиться над нашими головами в самые ближайшие дни, если не часы!

Петр Николаевич еще раз внимательно перечитал послание правителя ДВР генерала Каппеля. Надолго задумался, припоминая суматошные дни недели и мысленно содрогаясь от того чудовищного вороха не разрешаемых в принципе проблем, что сейчас свалились на его плечи чудовищным, фактически неподъемным грузом…

Отрешенный прошлой осенью от командования Кавказской армией, а ведь именно она взяла штурмом Царицын, крупнейший транспортный узел на Волге, барон этой жестокой обиды не простил и выплеснул накопившуюся злость на главнокомандующего в своих памфлетах, что разошлись по всей армии со сказочной быстротой.

В них Петр Николаевич однозначно обвинил генерала Деникина. Выход белых войск к Волге позволял войти в плотную связь с армиями адмирала Колчака и согласовать с ними совместные действия. Тем более что в приволжских степях кубанские сотни из состава его Кавказской армии встретились с разъездами уральских казаков, что уже два года отчаянно сражались с большевиками. Объединение сил в наступлении на красную Астрахань позволило бы упрочить связь и через Каспий по реке Уралу снабдить Оренбургскую армию атамана Дутова подкреплениями, оружием и боеприпасами. И, следовательно, значительно усилить и обеспечить к будущему совместному наступлению весь левый фланг наступавших сибирских корпусов. Затем следовало нанести мощный удар с востока от Уральска и с запада от Царицына на север, выйти в тыл и опрокинуть весь Восточный фронт красных армий. А в последующем снова выйти к Волге на всем ее протяжении, заняв города от Царицына, через Саратов и Самару до Казани.

Зримая перспектива объединения усилий антибольшевистского фронта полетела к бесам, когда Деникин подписал свою «Московскую директиву». Вместо спасения колчаковцев, уже отступавших от реки Белой к Уральским горам, на юге началось неорганизованное и суматошное наступление на «белокаменную» столицу, обреченное на неудачу с самого начала. Вместо одного концентрированного удара на северо-восток получился тычок пятью растопыренными «пальцами», накрывший всю южную Россию, включая в нее Новороссию и Украину. Силы «добровольцев», донских и кубанских казаков растаяли на огромной территории, где колыхалось мужицкая толща, пропитанная духом большевизма и отравленная коммунистической агитацией. А пропаганда получила чрезвычайную «подпитку» на всех уровнях, красные газеты, которые Врангелю доводилось читать, буквально взорвались ненавистью к идущей на Москву Добровольческой Армии.

Лозунги большевиков о будущем восстановлении помещичьего землевладения, если белые победят, о крутой расправе над «экспроприаторами экспроприаторов», вызвали приток в части коммунистов. Поголовные мобилизации усилили поредевшие от дезертирства «совдеповские» дивизии, быстро увеличили численность Красной Армии до трех миллионов, пусть скверно обученных бойцов – но это в десять раз больше, чем имелось в Вооруженных Силах Юга России.

Здесь генерал Деникин со своей политикой «непредрешенчества», в которой призывал не проводить кардинальных изменений в России до созыва нового Учредительного Собрание (именно оно должно принять необходимые законы после свержения большевицкой власти) фактически погубил «Белое Дело». Большевики «Декретом о земле» отдали всю помещичью, владельческую, кабинетную и церковную землю бесплатно еще в 1917 году, полностью удовлетворив вековые чаяния крестьянства. Вот только признать такой «самозахват» чужой собственности главнокомандующий не смог. Да и не имел на то никакого морального права (вполне понятная позиция для кадрового офицера императорской армии, но насквозь ошибочная). Данный шаг просто не одобрили бы «добровольцы» (среди которых были, причем отнюдь не в ничтожно малом числе, представители помещиков), выступавшие за соблюдение «законности» и «права» в охваченной кровавым безумием стране. Где в городах и селах давно царствовало самое гнусное беззаконие и произвол, с того самого дня, когда всю власть взяли в свои цепкие лапы большевики с их «чрезвычайками» и комиссарами.

Врангель сейчас прекрасно понимал, что гражданская война имеет совершенно иную природу, чем конфликт с внешним врагом, как с теми германцами в 1914 году или японцами в 1904 году. В большей степени это борьба идеологий, и здесь «белые» ее абсолютно не создали. Антибольшевистский лагерь даже не сплотил политически разные по своим векторам силы – кого в нем только не было - от монархистов и партии октябристов, от либералов и кадетов, разных «автономистов», националистов и откровенных «сепаратистов» с «энесами». Можно добавить сюда и всех казаков с «самостийными» взглядами. И даже бывших радикальных революционеров разных мастей, пожелавших вырвать власть у коммунистов и наносящих им болезненные удары. Социалистов-революционеров с правительством «КОМУЧа», уральских социал-демократов, грузинских меньшевиков, анархистов «батьки» Махно и рабочих заводов Ижевска и Воткинска – восставших из-за жестокостей комиссарского произвола и доблестно воевавших против большевиков под красным знаменем в армии Колчака.

Чудовищный коктейль, совершенно невероятный по сочетанию ингредиентов – это адское варево бурлило, постоянно взрывалось, разбрызгивая во все стороны, разъедающие по своей ядовитости капли, более опасные для временных союзников, чем для большевиков.

Все эти силы не смог объединить даже единственный лозунг, что сумели выдвинуть представители «белого дела» - «за единую, великую и неделимую Россию». Ибо против него моментально выступили даже активно воюющие против большевиков донские казаки атамана Краснова, Рада с кубанскими «самостийниками», гетман Скоропадский с сердюками и сменивший его Петлюра с «сичевыми стрельцами». А заодно башкирские и татарские националисты с казахскими ЖУЗами, кочевавшими в степи со времен Чингисхана, целые скопища кавказских горцев с их средневековыми имаматами. А заодно прибалтийские и закавказские сепаратисты, чьи новоявленные государства уже официально признали «суверенными» в Версальском дворце главы стран победившей в мировой войне Антанты.

Для многих народов имперская Россия была мачехой, та же Финляндия имела в ней особое устройство и свои собственные деньги. Польша годами грезила о возрождении Речи Посполитой и поляки постоянно устраивали мятежи. Теперь, воссоздав свое государство, паны принялись захватывать белорусские и украинские земли, раскидывая «Вторую Республику» от «можа до можа», одновременно став злейшими врагами для всех русских, независимо от цвета их политических пристрастий…

Врангель устало откинулся на спинку мягкого кресла, в котором еще три дня назад сидел генерал-лейтенант Деникин, тем злосчастным утром выехавший на фронт под Армавир и убитый там последним выстрелом большевицкой гаубицы. Фатализм, роковой для русской армии – ровно два года тому назад, в этих же местах почти точно так же погиб генерал Марков, чьи именем сейчас названа одна из «цветных» дивизий.

Известие о гибели Деникина Петр Николаевич получил в Севастополе, где больше месяца ожидал парохода, чтобы отплыть в Константинополь по настоянию главнокомандующего ВСЮР. Однако в дело неожиданно вмешался Верховный Правитель адмирал Колчак, своей телеграммой приказавший барону дожидаться его прибытия именно в Крыму, с чем Антон Иванович вынужден был согласиться. Врангель томился бездельем, несколько раз встречался с генералом Слащевым, по просьбе последнего. Получив согласие из ставки, принял на себя должность коменданта тылового района. И стал наводить порядок в крымских городах, буквально наводненных беженцами, самыми энергичными мерами, ибо партизанщина, разгул преступности и саботаж в тылу могли бы в любую минуту помочь красным сокрушить позиции Крымской дивизии Слащева (переформированной из корпуса) на Юшунском и Чонгарском перешейках.

Получив телеграмму из Екатеринодара, барон немедленно собрался и на эскадренном миноносце «Беспокойный» отплыл в Анапу. А оттуда на автомобиле по полностью просохшим дорогам (наступившая весна на Кубани оказалась неожиданно теплой, даже жаркой) довольно быстро, за несколько часов добрался до ставки. Получив решение Военного Совета, Петр Николаевич без колебаний принял командование ВСЮР…

Иркутск

главнокомандующий Восточным фронтом

и Правитель Дальне-Восточной России

генерал от инфантерии Каппель

- Искренне надеюсь, сэр, на полный успех сибиряков в борьбе с большевицкой заразой. Я снова незамедлительно передам ваши весьма своевременные предложения в госдепартамент, и, будьте уверены, там найдут нужные доводы для наших «желтых друзей». Заверяю вас еще раз, что независимая Сибирь получила нашу полную поддержку, официальное признание последует в самые ближайшие дни, как видно из послания госсекретаря! Так же, думаю, вопрос по поставкам вооружения из прежних русских заказов будет решен в самое ближайшее время к вашему полному удовлетворению!

За американцем, одетым в отлично сшитый костюм в серую полоску, закрылась тяжелая дверь кабинета, а генерал Каппель устало присел в кресло и откинулся на спинку. Разговор с будущим главой разведывательной службы САСШ (подсказки «внутреннего голоса» были своевременными и обстоятельными), пока еще пребывающим в невысоком чине майора, вышел весьма познавательным, и мог иметь далеко идущие последствия.

Закурив папиросу, Владимир Оскарович прикрыл глаза – что ж, позиция заокеанской державы была весьма четко очерчена в ходе неофициального разговора, что на самом деле стоил гораздо весомее любых визитов дипломатов. Три недели тому назад, как только послы главных стран Антанты вернулись обратно в Иркутск из Забайкалья, им сразу же были сделаны запросы, на которые из Лондона, Парижа и Токио пока ответов не поступило. Видимо, там еще не решили, как следует реагировать на вроде самостоятельную ДВР (или Сибирь), да и сомневались в ее устойчивости перед красным вторжением и уходом чехословацкого корпуса.

Зато в Вашингтоне неожиданно отреагировали на сделанное предложение очень быстро и весьма позитивно. Изложенная в послании госсекретаря позиция являлась значимой для правительства ДВР. САСШ не желала бы видеть в Сибири, как только та в самом скором времени получит официальное признание независимости (тут четко указывалось, что с большевиками должен быть немедленно заключен если не мир, то долгосрочное перемирие), никаких интервентов, и, в первую очередь японцев. Америка приложит все усилия для их выпроваживания и не допустит аннексии какой-либо части сибирской территории, пусть даже под видом «продажи». В то же время правительство ДВР должно строго придерживаться для своей экономики политики «открытых дверей» и предоставить всем желающим сторонам одинаковые экономические права и привилегии в предоставлении концессий на добычу полезных ископаемых и постройку заводов для их переработки на местах. Также без всяких ограничений и высоких таможенных пошлин должна проводиться и торговля.

Последним пунктом в адресованном Каппелю послании стало полное одобрение пожелания Сибири признать справедливую часть долгов бывшей Российской империи, в той доле, которая бы прямо соответствовала численности населения ДВР и размерами ее территории. Причем, американская сторона выражала уверенность, что по данному делу необходимо провести международную конференцию с участием всех заинтересованных сторон, бывших кредиторами царской России.

«Предлагая это, американцы нисколько не сомневаются в том, что выдавят отсюда своих европейских и азиатских конкурентов. Еще бы – за годы войны янки опутали всех долгами, потому французы и англичане здесь пойдут навстречу полностью, деваться ведь некуда, по большому счету. К тому же захочется и часть сибирского золота получить в качестве выплат по процентам. А вот с японцами так просто у американцев не выйдет – те давно поставили на силу и на преданность своих наймитов – атаманов Семенова и Калмыкова. Только против совместного демарша сразу трех великих держав узкоглазые не устоят, и начнут выводить войска, но что они с нас вытребуют за это?! Или воспользуются провокацией типа Николаевской и открыто оккупируют Сахалин?! А ведь могут это сделать, благо партизан по Амуру хватает. Что там случилось в той истории, в будущем?»

Каппель остановился, услышав появившийся в голове обстоятельный ответ. Он привык к таким подсказкам, которые часто переходили в общение. Иной раз мелькала мысль, что он сам сошел с ума – слишком тяжело было ощущать каждый раз такое раздвоение личности. И повторил вслух:

- Что там произошло в твоей истории?

«Анархист Тряпицын с дочерью генерал-губернатора Кияшко, той еще красной сучкой, и отрядом партизан в апреле Николаевск на Амуре спалили, вырезав не только гарнизон, но и все японское население. Что, кстати, и стало поводом для оккупации Сахалина, который вернули СССР через пять лет. Понимаю, что ситуация изменилась и у генерала Молчанова есть надежные войска – но красным вполне по силам устроить нападение на любой японский гарнизон, которых в Приморье много!»

- Но ведь есть же выход из этого положения?! Тот же атаман Семенов вполне спокойно принял наши с адмиралом доводы и теперь даже выступает против своих покровителей!

«А куда Гришке деваться было в такой ситуации? Новым Отрепьевым стать?! Так от вас он больше получит, чем от японцев – казаки всегда сметливы и расчетливы. К тому же, не забывай, красные для него непримиримые враги, и по головке его не погладят. Так что японцев он уже «кинул» - вовремя предать, это не предать, а предвидеть!»

- Цинично, господин майор…

«Фраза одного актера из кинофильма моего времени, ваше высокопревосходительство. Так же ты потом «кинешь» наших разлюбезных «союзников», потому что барон Врангель, в отличие от покойного генерала Деникина, умеет забывать на время принципы – на то и расчет с тобою делали. Да и выбора у нас по большому счету не было – между вариантами или красные, или узкоглазые, мы случайно сделали ставку на американцев, нащупав третий путь. Янки, по крайней мере, хотя и вытянут золото и свои ручонки к нам в закрома запустят, но не убьют или изгонят, как сделают большевики, и тем более не превратят в полную колонию, утвердись здесь японцы – а пример Сахалина или будущего Маньчжоу-Го весьма показателен. А так на противоречиях империалистов нам можно разыграть свою партию!»

- Твои слова, да в Богу уши! Впрочем… Ведь не зря ты сюда попал, от смерти меня избавил. К тому же история, как я понимаю, стала серьезно меняться. Нам бы только передышку взять, да более-менее нормальную жизнь устроить. Тут ты прав, шансы есть, а потому поборемся…

Каппель тяжело поднялся с мягкого кресла, медленно прошелся по кабинету. Затем, прикурив папиросу, снова уселся за стол, раскрыв папку с документами, и долго изучал сухие колонки цифр. В годы мировой войны Российская империя заказала в САСШ огромные партии стрелкового оружия – станковых и ручных пулеметов, винтовок и пистолетов, а также трехлинейных патронов русского образца. Из общих поставок союзников за все время войны, американская доля составляла почти две трети, и за все была заранее произведена предоплата русским золотом, которая проходила через британских контрагентов и американский банк Моргана, неплохо погревших свои руки на военных заказах.

Пользуясь войной и безнадежной для русских ситуацией, фабриканты САСШ взвинтили цены. Так русская винтовка Мосина обходилась казне в 24 целковых, а фирма «Ремингтон» потребовала 30 долларов за штуку, а «Вестингауз» была чуточку поскромнее – в ней запросили 25 долларов 75 центов (по курсу в золоте два рубля за доллар), причем без учета расходов на транспортировку через океан. Закупленные в количестве 180 тысяч штук винтовки «Винчестер», хотя стоили ровно вдвое дороже русских, но были намного хуже, и от дальнейших заказов отказались. Зато первым двум фирмам оплатили изготовление и поставку свыше трех миллионов трехсот тысяч винтовок системы Мосина, которые американские промышленники клялись изготовить к концу 1917 года. Обманули, конечно, ведь это бизнес, который там является главным богом и требует жертв!

Каппель тяжело вздохнул – пресловутая «экономия» министров финансов на развитие собственной военной промышленности в мирное время, в годы войны оказалась самым вульгарным «перекачиванием» на порядок больших средств заокеанским банкирам и дельцам. Которые на русском золоте руки погрели и построили себе множество военных заводов. А цена такой «бережливости» царского правительства обернулась на фронте целыми потоками русской крови, когда не хватало всего – патронов и снарядов, винтовок и пушек, касок и колючей проволоки, пулеметов и многого другого.

Бесконечный список того, что можно было бы изготовить у себя заблаговременно и за гораздо меньшую цену!

Фирма «Вестингауз» получила почти 41 миллион долларов, а поставила к 1918 году только чуть больше миллиона винтовок, причем в Россию отправили меньше восьмисот тысяч. «Ремингтон» изготовила 840 тысяч винтовок (55% заказа), изрядно обогатив себя, получив деньги вперед. С пулеметами ситуация получше – заказ на «картофелекопалки» системы «Кольта» американцы выполнили полностью, и по цене 650 долларов за станковый пулемет. Ручной «Льюис» стоил на сотню больше, но выполнили две трети заказа. С пистолетами «Кольта» та же петрушка – заказ на сто тысяч штук был сорван, поставили лишь 47 тысяч штук. С трехлинейными винтовочными патронами получилось совсем плохо – с миллиардного заказа удалось выполнить едва половину, и то лишь в семнадцатом году, когда ситуация на фронте стала принципиально иной – теперь русская армия не желала сражаться.

Каппель тяжело вздохнул – американцы свое всегда урвут… вместе с чужим. Вот и сейчас согласились отправить сто тысяч винтовок оставшихся от «русских заказов» (еще сто тысяч были отправлены генералу Деникину в прошлом году). По весьма льготной цене в 12 долларов, ибо война закончена, и девать оружие куда-то надо. А заодно предложено купить те же «Льюисы» и пистолеты «Кольт» из прежних поставок. И отдельно приобрести ручные пулеметы «Браунинга» - тут цена немного «кусалась», но не сильно.

«Россия уже оплатила это оружие, а эти дельцы норовят содрать с нас еще одну шкуру. И деваться некуда – придется платить, хорошо хоть что все расходы по переделке и доставке американцы берут на себя. Еще бы не делать уступку! Если русские закупили не то, что по двойной цене - уже чуть ли не по пятикратной стоимости. И ничего тут не сделаешь, ваше высокопревосходительство – производство ими нашего оружия уже давно оплачено по самой высокой таксе. Закупать у англичан и французов, и тем более у японцев, будет накладно для казны, потому американцы нам от щедрости своей четверть повторной цены скинули. За уже купленный товар!»

Владимир Оскарович еще раз внимательно и бегло пробежался глазами по листку бумаги, изучая предложенные поставки и прекрасно понимая, что производство стрелкового оружия в САСШ за годы минувшей войны давно полностью оплачено русским золотом…

Кемь

Правитель Российского Северного Края

генерал-лейтенант Миллер

- Молодо-зелено, учить еще меня будут…

Негромкое ворчание за последние две недели стало для Евгения Карловича привычным делом, хотя стариком себя, на 53-м году жизни он никак не ощущал. Отплывая из Архангельска, к которому подходили большевики, генерал Миллер рассчитывал, что на том жалком огрызке Архангельской губернии из двух не самых больших уездов, проблем будет меньше. Но по здешним меркам! Принятым в Европе меркам, сюда влезла бы вся Прибалтика со всеми тремя «независимыми республиками». Да еще осталось бы достаточно места для Бельгии с герцогством Люксембургом и княжеством Монако и Андоррой целиком, да и место для Лихтенштейна осталось.

Святая наивность!

Проблем оказалось чуть ли не больше, одни только местные карелы, уже открыто поддерживаемые финнами, за которыми стояло правительство (иначе к чему посылать в Ухту своих представителей и армейских офицеров), своим неприкрытым сепаратизмом истрепали нервы. Большевики все же соотечественники, а эти обнаглевшие чухонцы уже отрывают русскую землю кусками, как голодные собаки, и глотают не жуя.

Правительство в Хельсинки открыто игнорировала границу тех семи губерний Великого княжества Финляндского, которые были определены законами Российской империи с большими прирезками в пользу чухонцев. Достаточно вспомнить Выборг с большей частью Карельского перешейка, отвоеванный Петром Великим у шведов. Теперь город стал называться Виипури – «подарок» императора Александра Благословенного, щедро омытый русской кровью при многих войнах и штурмах со времен Господина Великого Новгорода, стал полной финской собственностью.

«Белые» финны под командованием генерала барона Маннергейма (хорошо знакомого Евгению Карловичу по службе в императорской армии, благо были ровесниками) к лету 1918 года полностью покончили с «красными» одноплеменниками. Вышибив частью в русскую Карелию и на Перешеек, поближе к Петрограду, но в большей массе просто истребив красную заразу, начисто вырезав под корень не только всех местных коммунистов, но и русское население Выборга. Затем, пользуясь междоусобицей, творящейся у соседей неразберихой, финны добровольческими отрядами (правительство Суоми сделало вид, что самоустранилось от сего предприятия) вторглись в Восточную Карелию, предприняв поход на Олонец и дойдя до реки Свирь.

Прошлым летом генерал Миллер впервые испытал, как это ни странно, определенную гордость за соотечественников – красные ввели в Ладожское озеро боевые корабли и высадили на берег десант, одновременно атакую столицу Олонецкой губернии, и при этом успешно отбиваясь у Онежского озера от отряда генерала Скобельцына. Финны большевицкого натиска не выдержали, и во главе со своим майором Пауло Тайвела бежали за административную границу, а красные вступать на территорию Финляндии не стали, опасаясь вызвать конфликт с этой страной. И, как следствие, войну на два фронта за Петроград, на который с запада начали наступать из Эстонии войска под командованием героя штурма Эрзерума, генерала Юденича.

Однако в руках западного соседа остались Реболы и Поросоозеро, русские волости, которые финны заняли своими войсками два года тому назад. Правительство Чайковского попыталось было договориться по-хорошему, но миссия бывшего командующего Северной армией генерала Марушевского в Хельсинки, где он вел переговоры с бароном Маннергеймом, оказалась безрезультатной. Финны отказались от совместных действий с русскими белогвардейцами, волости не вернули (места там глухие, дорог практически нет и наступление от Петрозаводска крайне затруднено). Адмирал Колчак как Верховный Правитель России, блюдя интересы бывшей империи, наотрез отказался признавать независимость Финляндии, чем совершил, на взгляд Евгения Карловича, огромную ошибку.

Теперь финны решили за все отыграться, если не с красными, то с белыми русскими. В пяти западных волостях беломорской Карелии вот уже второй год существует самозванная «Ухтинская республика», которая выражает свои претензии на всю территорию Российского Северного Края, где карелов проживает около четверти, а число собственно финнов совершенно ничтожно, раз в сорок меньше чем русских, пара тысяч, не больше. А главная проблема в том, что сил просто нет, чтобы разогнать сепаратистов по тайге – все восемь потрепанных полков Северной армии, численностью в довоенный батальон по штату каждый, полностью задействованы против красных. И хотя бои на время затихли – красные пока не собираются продвигаться на север вдоль разрушенной железной дороги, но такой опасностью пренебрегать не стоит. В течение месяца три-четыре роты будут готовы для карательной экспедиции в Ухту, но тогда будет слишком поздно.

- Если они объявят о своей «независимости», то финны могут ввести туда незамедлительно свои войска, пусть в несколько рот. А воевать сейчас нам еще и с Финляндией, когда большевики сами могут перейти в наступление, губительное безумие! Но что делать?!

Сакральный русский вопрос на извечную тему не требовал ответа – Евгений Карлович и так предпринял все, что только было в его силах. Первым делом необходимо либо сорвать созываемый в Ухте через десять дней съезд представителей мятежных волостей, или провести его в более выгодном для РСК ключе. Вчера туда отправился министр внутренних дел Соколов с небольшой делегацией, дня через три он будет в Ухте, до которой сотня верст пути через тайгу, камни и снега, а на природу уже начала дышать весна. И ему есть, что предложить сепаратистам, что с 1906 года требовали от царского правительства признать созданный в революцию «Союз беломорских карел» и предоставить им право на ограниченную самостоятельность или присоединения к Финляндскому княжеству.

Правительство, за отсутствием «кнута» решило прибегнуть к политике «пряника» - пять волостей получают статус особого Беломорского Карельского округа с полной автономией на правах уезда. Через округ, по окончании гражданской войны (если, конечно, РСК уцелеет и красные пойдут в том на соглашение с Сибирью), будет проложена от Мурманской железной дороги ветка на Финляндию, благо запас рельс сделан изрядный после разрушения пути на Петрозаводск. Предоставляется право беспошлинной торговлей лесом и дальше, потому что сплавлять его можно только к Белому моря, а, значит, и прибыли в доле от торговли с Англией. Кроме того, волости не будут облагаться никакими налогами, получат достаточные субсидии на строительство школ и общественных зданий.

Обязанность у «автономистов» останется только одна – защищать край с оружием в руках и соблюдать законы на территории русских уездов, где они могут жить без всяких притеснений со стороны власти. Более того, правительство РСК окажет полную помощь в переселении тем карелам, кто будет вынужден бежать из совдепии. Власть РСФСР уже распространилась на всю южную Олонецкую Карелию, в отличие от Беломорского севера.

В своем частном послании к барону Маннергейму Евгений Карлович предложил соблюдать границу между РСК и Финляндией, но в тоже время обещал с пониманием отнестись к волеизъявлению карел, если они, освободившись от красного ига, и на основе свободного выбора захотят войти в состав Финляндии. Но все целиком, не отдельной северо-западной частью «Беломорской Карелии». Именно здесь он припомнил с ехидством телеграмму от генерала Каппеля – молод еще правитель ДВР, на два десятка лет младше, чтобы учить интриговать и оттягивать решение любого вопроса. Все же он в 1912 году в генеральском чине был начальником штаба Московского военного округа, когда оба нынешних главнокомандующих Каппель и Врангель носили на плечах обер-офицерские погоны.

Миллер аккуратно указал Маннергейму, что готов на любые соглашения с Финляндией, кроме отдачи территории. Печенгскую волость, что финны Петсамо именовали, русские теперь будут держать крепко, высадят десант и попросят финских военных убраться подобру-поздорову. И это была не пустая угроза – вчера из Мурманска вышли два вооруженных ледокола под командованием капитана 1-го ранга Чаплина, принявшие в десант стрелковую роту из шестидесяти солдат при семи офицерах с подполковником Сокольницким во главе экспедиции и с одной английской десантной пушкой. Отряд отлично экипирован, хорошо обеспечен патронами и снарядами, при пяти «льюисах». Учитывая, что финских солдат насчитывался неполный взвод с винтовками и одним пулеметом, в случае схватки они могли быть разбиты вдвое превосходящими силами при поддержке морской артиллерии. На ледоколах отправились инженеры из Петроградского горного института - для определения более точного положения месторождений никеля. А с ними священники в старинную православную обитель, и два десятка русских семей из беженцев. Они пожелали остаться на постоянном жительстве в самой Печенге, где русских и православных лопарей было едва четверть жителей в волости, там проживали в основном норвежцы и финны, что поселились в последние предреволюционные годы.

Поведав об экспедиции, Миллер немедленно «подсластил пилюлю» - финский сейм должен заинтересоваться предложением - построить ветку железной дороги к Финляндии. А «стране тысячи озер» на равных правах использовать «мурманку» для вывоза в Европу грузов через русский незамерзающий в Заполярье порт. Более того, Миллер откровенно сообщил о желании создать конфедерацию, и общими силами отвоевать для карел долгожданную свободу, если красные вторгнуться на территорию любого из государств. И мимоходом попросил подключить к союзному соглашению Эстонию, так как там живет родственный карелам и финнам народ.

Понятное дело, видавший виды русский генерал не обольщался, что сейм «клюнет» на последнее предложение, но депутаты могут и задуматься, и тогда, по крайней мере, финны не ударят в спину. Если придется отдать им Беломорскую Карелию, то и на такое можно согласиться после договора об оказании военной помощи финской армией в борьбе против большевиков. Евгений Карлович прекрасно понимал и отдавал себе отчет, что сейчас, для удержания «белой государственности» на севере России можно пойти на любые уступки финнам, как не было бы от этого тошно.

Главное – удержаться любой ценой!

Екатеринодар

главнокомандующий Вооруженными Силами

Юга России генерал-лейтенант барон Врангель

- Я надеюсь, господа, что все сказанное останется здесь в стенах, между нами. И уповать, что «самостийники» Рады воспримут предложение генерала Каппеля крайне серьезно и попытаются начать переговоры с большевиками. Если перемирие будет между ними заключено, то у нас появиться реальные шансы победить в гражданской войне, пусть даже пройдет еще десять лет. Вспомните французскую историю, ведь революции имеют свойство повторяться, - Врангель остановился и внимательно посмотрел на трех казачьих генералов – атаманов Кубанского и Донского войск Науменко и Богаевского, да командующего Кубанской армией Улагая. Казаки переглянулись и кивнули в ответ, их лица были серьезны. А Петр Николаевич негромко произнес, прощаясь с атаманами рукопожатием:

- Через три недели в Крым или сюда, в зависимости от военного положения, прибудет Верховный Правитель адмирал Колчак. Мы получим столь необходимое оружие, пусть и в небольшом количестве, и золото – монетами примерно на пятьдесят миллионов, и еще слитками, а также отпечатанные в САСШ денежные купюры. Это значительно выправит ситуацию и придаст населению уверенность в нашей прочности.

Последние слова Врангеля вызвали улыбки на суровых лицах казаков – те чисто по-военному откланялись и вышли из кабинета, дверь за ними прикрыл адъютант. Оставшись один, Петр Николаевич надолго задумался, медленно меряя шагами небольшое помещение. За чисто вымытым окном сверкало чуть ли не летнее солнце, отражаясь блестками на золотистых церковных маковках – весна на Кубани оказалась неожиданно жаркой, в отличие от того же Севастополя, что тоже вроде далеко не северный город.

Обстановка на фронте сложилась крайне напряженная, обход красных заставил еще генерала Деникина пять дней тому назад отдать приказ об отходе «добровольцев» и донцов с ейской позиции на речку Бейсуг, где местным казачьим населением вот уже две недели рылись окопы, оборудовались пулеметные точки и орудийные дворики.

«Цветные» дивизии генерала Кутепова сражались, как всегда доблестно, вот только потери у них были огромные (впору сводить дивизии в бригады, а полки в батальоны) - роты состояли из 30-40 штыков при 4-5 офицерах. Командного состава в частях хватало с избытком, раньше во всех полках имелись особые офицерские роты, из которых быстро восполнялись потери. Только с солдатами просто беда – в строй уже приходилось ставить пленных красноармейцев из мобилизованных крестьян, местные «иногородние» были совершенно ненадежны и люто ненавидели своих соседей кубанских казаков, завидуя их большим станичным и душевым наделам.

Донцы генерала Сидорина дрались великолепно, уныния в их рядах не было. Степь полностью просохла, и конные полки получили возможность для стремительного маневра, с привычными охватами флангов и обходами, излюбленной манерой действий, с помощью которой в старину громили крымских татар, а сейчас большевицкие части. Одна беда – от многочисленной прежде Донской армии остались всего три сводные дивизии, и то неполного состава, фактически корпус. Позиции донцы удержат, тем более что их опорой являются пехотные части - «добровольцы» и пластуны, имеющие в достатке пулеметы и орудия со снарядами.

Озабоченность вызывал протяженный правый фланг, растянувшийся вдоль железной дороги. Жестокие бои шли от Армавира до Невинномысской, кубанские казаки, поднявшиеся по «сполоху» 70-ти тысячной массой, яростно отстаивали каждый аршин собственной земли. Большевики несли чудовищные потери, но пополнившись ставропольскими крестьянами и иногородними, рвались к Черному морю, желая поскорее скинуть в него «недобитую контру» и, тем самым, закончить гражданскую войну.

Северный Кавказ, вернее вся его центральная и восточная части, в которую входят Ставропольская губерния, Терская и Каспийская области уже потеряны. Красные отряды из Астрахани хлынули сюда мутной волной, по ходу движения отбрасывая отряды горцев, по привычке принявшихся за любимое дело - грабить города, казачьи станицы и русские села. Деморализованные поражением, но все еще желающие продолжить войну с красными, терские казаки сейчас начали отход в Грузию по горной дороге. Военная флотилия уплыла в персидский порт Энзели, минуя Баку – азербайджанцы хотели ее разоружить, но русский контр-адмирал Сергеев категорически отказался передавать муссаватистам суда и орудия.

Правильно сделал – Врангель уже телеграфировал ему приказ, прямо запрещающий разоружаться и продолжать держать эскадру в полной боевой готовности. Если все пойдет согласно предвиденью генерала Каппеля (в которое так хотелось поверить), то орудия пароходов под Андреевским флагом еще будут стрелять по красным миноносцам на Астраханском рейде.

«Если мы выстоим еще неделю-другую, то большевики пойдут на соглашение с Радой, рассчитывая внести раскол и разгромить нас поодиночке. Как только коммунисты начнут для вида «мириться» с Радой, то обязательно вторгнутся в Азербайджан, не смогут без этого обойтись. Им сейчас очень нужна бакинская нефть, в совдепии царит жесточайший топливный кризис. Нападут на Баку, не удержатся, стоит нам начать уводить «добровольцев» в Крым и Черноморскую губернию, выполняя условия «мира», признай я кубанскую «самостийность». Поперек души это, но не вздор, как написал Деникин, а военная хитрость и прозорливость, что позволит выиграть нам столь необходимое время. Главное, чтобы Слащев Крым удержал, а Черноморская губерния от «красно-зеленых» нами уже очищена – вовремя меры приняли, еще в феврале. А после падения Баку Грузия сама присмиреет, и войска от реки Псоу отведет – война им не нужна. В Тифлисе начнут искать союза с нами, большевики для них угроза куда страшней!»

Мысли скакали в голове, переходя от одного предмета на другой. Барон Врангель всегда отличался завидным здравомыслием и быстро ухватил в намеках Каппеля главную суть – не наступать, отсидеться за крымскими перешейками и кавказскими перевалами, если все-таки придется отдать коммунистам с боем Кубанскую область. Собраться с силами, с толком потратить сибирское золото, и дождаться, когда поляки нападут на красных. Ведь паны буквально бредят идеей воссоздания Речи Посполитой в границах полуторавековой давности, от Балтийского до Черного моря. Не могут не напасть, видя, что с «белым» движением практически покончено…

- Петр Николаевич, сводка от генерала Романовского!

Врангель очнулся от размышлений и тут поймал мелькнувшую в голове мысль, задумался на минуту и повернулся к вошедшему в кабинет своему бессменному начальнику штаба генералу Шатилову, что пока еще пребывал в должности помощника главнокомандующего ВСЮР.

- Я думаю, что вам, Павел Николаевич, следует принять на себя обязанности Ивана Павловича – он подал мне рапорт о переводе в Сибирскую армию. В военных кругах к нему относятся крайне неодобрительно, как вы знаете, а потому генералу Романовскому следует незамедлительно выехать в Иркутск. Так будет лучше…

Петр Николаевич решил, что вполне достойно обошелся со «злым гением» убитого главнокомандующего ВСЮР. А что касается генерала Деникина, то следует как-то отметить его память. Он немного подумал, и, приняв решение, негромко произнес:

- «Добровольцы» понесли тяжелые потери, а потому в полках всех дивизий свести батальоны в полнокровные роты, оставив в них сверхштатный офицерский кадр. В память погибшего главнокомандующего ВСЮР следует переформировать части, находящиеся в Черноморской губернии. Именовать их впредь - «Ударной генерала Деникина стрелковой бригадой».

Глава 3

Глава третья

29 марта – 2 апреля 1920 года

Красноярск

командующий 1-м Сибирским армейским корпусом

генерал-лейтенант Сахаров

- Вместо того чтобы политесы здесь разводить, надо было бы драться насмерть! Вот только не в силах продолжать войну, тут главнокомандующий целиком и полностью прав! Нет, но каковы мерзавцы! Создали свой «буфер» и уверены, что мы поверим в его «независимость»?! Тут «товарищи» серьезно ошиблись - сделать вид еще не значит принять их игру, и, как только мы потихоньку соберемся с силами...

- Такое произойдет не скоро, Вячеслав Константинович, слишком неустойчиво наше нынешнее положение, - Вологодский белоснежным платком начал протирать стекла очков, что всегда делал, когда испытывал душевное волнение. И закончил совсем тихим голосом:

- Впрочем, и большевики испытывают в Сибири ненадежную опору, иначе бы не завели игру в этот самый «буфер», и не согласились бы столь охотно на мои некоторые требования. Однако считаю, что подписанные договоренности на самом деле служат в нашу пользу. Особенно при провозглашении в будущем Российской Федерации.

- Вы имеете в виду те «белые» территории в России, где еще продолжается война? Заполярье и северный Кавказ с Крымом?

- Именно их, Вячеслав Константинович, и только их. Другие образования и затрагивать нам не стоит – они находятся либо под полным контролем стран Антанты, я имею в виду прибалтийские и закавказские псевдо-государства. Или вполне самодостаточны, получив по результатам Версальского договора независимость – это касается Польши и Финляндии. Хивинское ханство и Бухарский эмират, находившиеся под протекторатом империи принимать в расчеты уже не стоит.

- Почему?

- После ухода из Семиречья казаков Дутова и Анненкова вторжение туда красных войск неминуемо приведет к свержению правящих домов и созданию там большевиками каких-нибудь советских образований – в Москве умеют «выпекать» раз за разом «народные республики», я их насчитал три десятка. И у всех одна судьба – через какое-то время они неизбежно входят в состав РСФСР. И учтите, Вячеслав Константинович – на этих рубежах правительство господина Ульянова-Ленина не остановится. Они говорят о мировой революции, и это факт – советскую власть объявляли венгры, словаки и на некоторых германских землях в прошлом году.

- Войска Антанты затушили там революционный костер…

- А под пеплом тлеют угли – долго ли раздуть из них всепожирающее пламя?! Большевистское учение обретает массу сторонников благодаря своей простоте и видимой справедливости с равенством всех людей. Ведь после Великой войны гораздо больше обездоленных и озлобленных людей, чем самодостаточных и уверенных в своем благополучии. Полтора года тому назад я предупреждал членов Директории, потом Верховного Правителя, что наша война с большевиками может оказаться долгой, а то и бесплодной. И ее цели не понятны, вернее, не воспринимаются сибиряками. Хотя за свое благополучие мои земляки воевать будут яростно!

- Время показало вашу правоту, Петр Васильевич, - Сахаров усмехнулся, подумав, что даже он, оказавшись перед выбором – или большевики, или сибиряки – будучи русским патриотом, выбрал второй вариант. «Интернациональные» коммунисты с их доктринами и откровенным безбожием, у него, воспитанного на триединой формуле «за веру, царя и отечество», вызывали острое неприятие. И спросил, не удержавшись:

- Петр Васильевич, если говорить про нашу будущность в виде Российской Федерации, у меня возник вопрос – почему на переговорах с Эйхе вы жестко стояли на признании большевиками Российского Северного Края генерала Миллера, и прекращении там военных действий. И в то же время, мне показалось, что судьба ВСЮР вас совершенно не тронула…

- Владимир Оскарович мне сказал перед отъездом из Иркутска – будьте реалистами и потребуйте от них невозможного. После чего произошел торг – вы уж простите за столь неуместное слово. Большевики уступили нам с РСК, мы обещали не поддерживать ВСЮР генерала Врангеля. И скажу сразу – все, что смогли сделать, выполнили. Судя по всему, генерал Врангель принял план нашего главнокомандующего – продолжая с красными воевать, он признал «самостоятельность» казачества. Большевикам теперь предстоит сделать нелегкий выбор. А мы фактически спасли нашу власть в Заполярье от немедленного крушения и получили здесь некоторое время на передышку. Я считаю, что данные переговоры были важны для нас в первую очередь!

- Вы совершенно правы, уважаемый Петр Васильевич. По крайней мере, два-три месяца отсрочки у нас теперь есть, возможно, даже полгода при лучшем стечении обстоятельств. А то и год – на такой срок тоже можно рассчитывать, если они не начнут войну этим летом.

- Почему вы так решили?

- Зима у нас наступает уже осенью, в октябре выпадает первый снег, и могут ударить морозы. Воевать в таких условиях, конечно, возможно, однако слишком затруднительно. Тем более наши наблюдатели быстро заметят переброску красных дивизий сюда, к Енисею, и мы успеем предпринять необходимые меры к отражению наступления.

- Вам виднее, Вячеслав Константинович. Вы у нас генерал, как говорят – и карты в руки. Но никогда бы не думал, что приеду в родной город «иностранцем» и буду вести в нем дипломатические переговоры. Сказали бы об этом мне раньше – никогда бы не поверил в такое!

Генерал только пожал плечами в ответ – шесть лет назад, до войны с германцами, скажи ему кто о том, что ждет Россию, посмотрел бы на такого «провидца» как на умалишенного. А сейчас…

Сибирская армия все же дошла до Красноярска, сметая на пути немногочисленные красные заслоны, захватывая один за другим брошенные интервентами и русскими беженцами эшелоны. Разглядывая отбитое у большевиков имущество и вооружение, Сахаров, в который раз приходил к выводу, что истоки недавних поражений от коммунистов всецело лежат на вине «белого» командования и гражданского управления. Россия стремительно изменилась, новое будущее уже нельзя изменить в старое прошлое, тут Владимир Оскарович полностью прав, создавая пресловутую ДВР. Ее все уже открыто называли Сибирью, тем самым окончательно отделяя от территорий рухнувшей в небытие Российской империи, от которой отлетели осколки прежде великой державы – Польши, Финляндии, Грузии, Литвы и прочих других, список которых отнюдь не короткий, с десяток наберется. Сейчас к ним добавилась «буферная» ВСДР и ДВР, причем последнее название вряд ли приживется среди местного населения, уже заменявшего его Сибирью.

Что ж – выбор сделать хотя и тяжело, но можно – если им нельзя освободить от коммунистов всю территорию России, то пусть будет существовать независимая от них Сибирь, урезанная, но вполне самодостаточная и свободная от всяких «измов». Что будет дальше пока предсказать невозможно, однако душу согревала надежда, что как только русский народ «переболеет» большевизмом, получив от него «прививку» и поживет какое-то время в «военном коммунизме» с его продразверстками, сами люди сделают правильные выводы. Пусть не в самой России, то в Сибири такое произойдет наверняка – крестьянство здесь проживает зажиточное и богатое в большей массе, сторонники «совдеповщины» только переселенцы времен Столыпина, и то далеко не все. Идея «припеваючи жить без большевистской Москвы» уже нашла много сторонников, тех же самых местных «автономистов», что рассматривали сибирские просторы как российскую колонию (нельзя сказать, что тут они были бы полностью неправыми).

- И главное, Вячеслав Константинович – на последней стадии недаром присутствовали послы Антанты. Сибирь союзники признали де-факто, ожидание окончательного их решения по легитимизации нас де-юре вопрос ближайших недель или даже дней. Они заинтересованы в нас как в будущей колонии «для всех сразу», а потому постараются выдавить как японцев, так и большевиков. По крайней мере, теперь мы получим гораздо более серьезную поддержку, чем в прошлый год. Я думаю – очень значительную от них помощь. И симптоматично следующее – заметьте, на переговорах и в документах практически не упоминается ДВР, но везде присутствует Сибирская Федерация или Сибирь. Скажу вам честно – мы сами на то дали полное согласие, признав, что «великой, единой и неделимой России» больше нет.

- А это действительно так?

Улыбка генерала была вымученной. Очень неприятно слышать, что родина, которой он присягал, прекратила свое существование, разбежавшись по закуткам темных подвалов или комнаткам на чердаке, пока в самом доме распоясавшийся хам осваивает многочисленные комнаты, в одной из которых ты прежде жил.

- Конечно, нет! Наши так называемые «союзники» так думают. Это их политика «разделяй и властвуй» привела к гибели могущественной прежде империи, что развалилась из-за внутренних противоречий. Но пройдет определенное время, схлынет красное безумие, и народ восстанет против большевистской власти, ибо за ней нет будущего, а токмо привлекательный лозунг – «все отнять и поделить»! А народ очнется тогда, когда делить будет нечего, а страна лежать в разрухе. И вот тогда именно Сибирь начнет собирание русских земель в единую и великую державу. И собирание будет происходить через федерализацию – не московские бояре или петербургское чиновничество будут решать, как жить и навязывать всем свое мнение, а сами жители многочисленных регионов. А там и создание Федерации, по английскому примеру, но построенной на справедливых принципах, с социальными гарантиями каждому гражданину – как те, что приняты нами и воплощены в указах Правителя генерала Каппеля! Будет монарх или не будет, народ сам решит на Земском Соборе! Но только об этом пока мы не имеем говорить открыто, более того обязаны хранить в тайне до поры до времени! Надеюсь, вы понимаете, для чего сие молчание нужно?!

- Даю слово!

Сахаров был потрясен – после слов Вологодского не осталось никаких недомолвок, все стало предельно ясным. Цель жизни любого русского военного – служение Отечеству – осталась прежней, а потому требовала приложить все силы, а если потребуется, то отдать саму жизнь!

Екатеринодар

главнокомандующий Вооруженными Силами

Юга России генерал-лейтенант барон Врангель

- Как прошли переговоры делегации Рады с представителями красного командования, Вячеслав Григорьевич? Кто в Армавире представлял большевиков на встрече? Какие они выдвинули условия?

- Сам командующий Южным фронтом бывший полковник Генерального штаба Егоров. Тот еще прихвостень! И с ним еще трое «товарищей», один член РВС, другой оказался бывшим вахмистром Буденным, ныне командующий их 1-й Конной армией, - атаман Кубанского казачьего войска Науменко пожал плечами, затем усмехнулся.

– Наши «самостийники», кроме тех двух, с кем мы заранее организовали с вами встречу, восприняли переговоры с коммунистами за «чистую монету». Правда, когда большевики сразу выдвинули требование о сдаче оружия, обещая всем полную амнистию, тут уж встали на дыбки даже самые доверчивые и миролюбивые. Немедленно заявили - не победили еще, чтобы такие условия выдвигать…

- Хорошо, если так и было, - негромко сказал Врангель, и, посмотрев прямо в глаза атамана, добавил. – Командование красных поверило в искренность представителей Рады?

- Полностью, Петр Николаевич. Они серьезно вымотаны, нехватка боеприпасов царит жуткая, части обескровлены. Сами краскомы говорили, что не ожидали столь яростного сопротивления моих кубанцев. Да и разведка наша о том постоянно доносит. Разговоры в хатах бойцы открыто ведут, все опасаются, что казаки в наступление вскорости пойдут.

- Репрессии против станичников есть? Расстрелы пленных или аресты? Имущество не забирают?

- Пристойно себя ведут, ничего подобного. За все взятое платят совзнаками, правда, их ценность, судя по всему, никакая. Насилий не вершат, имущество, и дома не грабят – за то комиссары расстрел на месте обещают. Даже бывает, раненых казаков лечить разрешают, кого в хатах при отходе оставили. Может быть, мы зря затеяли эту «игру»? Не лучше ли ударить по ним сейчас всеми нашими силами – резервы еще имеются, пусть и небольшие, а станичники готовы насмерть рубиться за свои курени.

- В другой ситуации мы бы так и сделали, но не только сейчас. Генералу Каппелю я полностью доверяю, свое умение предвидеть и анализировать ситуацию он уже доказал. Даже погибший главнокомандующий полагался на его выверенные расчеты. Я сам уверен, что в конце апреля поляки перейдут в наступление на Киевском, и, возможно, даже на Смоленском направлении. Туда идет переброска их частей. Пилсудский недавно подписал соглашение с Петлюрой о передаче Польше Львова с окрестностями, за что поляки заключали военный союз – это точно установлено нашей разведкой. Возникает вопрос – против кого складывается сия коалиция?! Противник один – большевики, которые сейчас практически, на их взгляд, добили «белое движение». Так что время терять нельзя, необходимо нападать, пока главные силы Красной армии на Северном Кавказе. Именно поэтому нам очень нужно заключить перемирие между Екатеринодаром и Москвой на три недели – потом большевикам станет не до нас!

Врангель остановился, крепко сцепив пальцы. Начатая с большевиками игра была слишком рискованной затеей, но крайне необходимой для выигрыша времени. Сейчас боевые действия шли вроде бы успешно. Но всем своим опытом военного, своего рода чутьем, без которого полководцу не обойтись, барон понимал – еще одна-две недели такой ожесточенной мясорубки, и кубанские казаки не выдержат. Может произойти надлом, и тогда все – либо начнут сдаваться, либо побегут к морю спасаться в призрачной надежде на плавание в Крым. Эвакуация не состоится – Врангель даже не рассматривал этот вариант и не принимал к нему никаких мер. И только потому, что тыловики немедленно устремятся в порты перепуганным стадом и введут в расстройство пока еще героически сражающиеся войска. Да и дефицитного топлива – угля и нефти – оставалось совсем немного.

- Перемирие может быть заключено большевиками только на следующих условиях. Первое – вся Добровольческая армия должна покинуть пределы Кубанской области в течение двух недель. Красные прекрасно понимают, что «цветные» дивизии никогда не сложат перед ними оружия, а командование Вооруженных Сил Юга России в вашем лице, Петр Николаевич не только не станет подписывать с ними никакие соглашения, но и вообще откажется от ведения любых переговоров.

- Очень хорошо, на этом мы и строили расчет. И скажу вам откровенно – добровольцы даже сепаратных переговоров с красными не простят. Другое дело казаки, тем более ваша Рада. Значит, они приняли переговоры всерьез, - Врангель повеселел, и спросил. – А во-вторых?

- Кубанские части в течение двух недель отходят от линии железной дороги Армавир-Невинномысская, полностью оставляя за красными город. И до двадцатого апреля Рада и правительство обязаны распустить все наши части, кроме формирований первой очереди, то есть кадровых полков и батальонов. Для контроля над выходом дивизий Добровольческой армии за пределы войсковой области, допустить большевицких наблюдателей за тщательным исполнением данного пункта соглашения.

- Губа у них не дура! Члены Рады хотя бы понимают, что стоит добровольцам уйти за Кубань к перевалам, а кубанские части будут распущены в то же время вашим правительством по куреням и хатам, то большевики немедленно ударят всеми силами!

- Еще как понимают, Петр Николаевич – «самостийники» потребовали взаимного контроля и отвода большинства частей Красной армии в Ставрополье или в Каспийскую область.

- А вот этого не нужно, Вячеслав Григорьевич, - после небольшой паузы произнес Врангель. – Пусть лучше коммунисты и дальше думают, что обманули Раду, и те поверили в их «миролюбие».

- Но как же так…

- Так нужно, то требуют обстоятельства. А у большевиков можно попросить лишь увеличение сроков до начала мая под любыми обоснованиями. Мы даже можем инсценировать конфликт между Радой и мной – сами понимаете, ранее были на то обстоятельства.

Науменко кивнул – в ноябре прошлого года представители Рады подписали с горцами соглашение, которое было воспринято главнокомандующим как прямая измена. Врангель, как командующий Кавказской армией, куда входили кубанские части, получил приказ арестовать предателей и передать их военно-полевому суду. Барон выполнение этого приказа поручил генералу Покровскому, что в «Ледяном походе» возглавлял немногочисленный отряд Рады. Тот, как всегда, действовал крайне решительно и жестко – незамедлительно окружил кубанский «парламент» верными ротами и сотнями и предложил поголовно выдать всех виновных в «предательском сговоре». Последних, кроме одного делегата, в здании не оказалось. Они за день до этого перешли на нелегальное положение, либо сбежали в горы, где искать их было весьма проблематичным занятием, тем более, если черкесы или карачаевцы надежно спрятали беглецов в отдаленных аулах.

И вот вывели со связанными руками одного-единственного несчастного Калабухова и прилюдно повесили посреди площади. Рада это запомнила – виновным в расправе посчитали Врангеля. Так что в инсценировку конфликта большевики поверят сразу, не могут не поверить.

- Мы должны потянуть месяц, а там коммунистам станет не до казаков – на них, как я уже сказал, нападут поляки. Более того, в Москве будут заинтересованы в будущем нейтралитете войска. Зато после победы красных над Польшей, всеми силами ударят уже по вам, Вячеслав Григорьевич. Старая и отработанная тактика – бить врагов поодиночке.

- Они точно победят?

- А мы не будем красным мешать – запремся в Крыму основательно, и будем спокойно смотреть, как большевики возводят укрепления на Перекопе и Чонгаре, но с другой стороны. Пусть воюют с поляками до посинения – и те, и те злобные враги наши, а потому незачем помогать никому. И есть еще один момент – если большевики сокрушат Польшу, то союзники окажут нам всевозможную помощь, причем бесплатно. У них склады буквально под завязку забиты оружием, амуницией и боеприпасами, орудиями и аэропланами. А если красные раздуют жаркий революционный пожар в Германии? Им будет это сделать нетрудно, даже в Венгрии была советская власть в прошлом году, пока ее не раздавили. И что – щуку съели, а зубы остались! Большевизм как чума, пусть тоже ею переболеют.

- Согласен с вами, Петр Николаевич. И еще один вопрос всплыл на переговорах. Красные требуют разоружение донцов, обещают всем полную амнистию, даже генералам.

- После того «рассказачивания», что вызвало Вешенское восстание? И что, донцы поверили им на слово?

- Да нет. Но красные на Дону сейчас ведет себя не в пример спокойно, за грабежи и насилия над казачками даже расстреливают…

- Потому что не хотят воевать с озлобленными казаками. Я поговорю с атаманом Богаевским, в крайнем случае, некоторые части донцов можно отвести в Керчь или поближе к перевалам. Донскую армию целиком взяла на свое обеспечение Сибирь, и казаки это знают. Так что не думаю, что красная агитация будет иметь успех…

Москва

председатель РВС республики

Троцкий

- Только переговоры, Лев Давыдович, исключительно переговоры с Радой! Они сами лезут в ловушку и дают нам возможность вбить клин между казаками и закоренелой белогвардейщиной, которых мы потом поочередно передушим как хорь курей! Прекрасно, батенька! Как показывает русская история, казаки всегда старались откупиться от расплаты головами своих вожаков. Это просто замечательно, что они так не любят Врангеля с его монархистами, что готовы договариваться с нами за его спиной. Надо помочь «товарищам», что нам совсем не товарищи, а мелкобуржуазные плутни. Нужно им посодействовать, как вам такой пассаж, Лев Давыдович?!

Ленин говорил своим неподражаемым голосом, с легкой картавинкой. Троцкий хорошо знал манеру вождя – тот так не столько убеждал собеседника, сколько настраивал самого себя. А мнение товарища его нисколько не интересовало, а потому наркомвоенмор даже не стал отвечать «Старику», а тот сразу же продолжил, словно знал, что вопроса не будет:

- Так что срочно телеграфируйте Егорову – пусть заключает перемирие с казаками на месяц, за этот срок Врангель со своим воинством должен убраться с Кубани! А потом… Да, что там у Якира?! Почему до сих пор 13-я армия не прорвалась через Перекоп?!

- Перешейки сильно укреплены, Владимир Ильич! Прорвать с наскока зимой их оборону не удалось, к тому же стояли морозы. Белые выставили на позициях морские пушки, установили там сотни пулеметов, к ним постоянно прибывают подкрепления – вчера нашей разведкой отмечено появление у Чонгара одной из «цветных» дивизий, вроде бы «алексеевцы». Армия обескровлена в зимних боях, товарищ Якир просит у нас серьезных подкреплений, иначе в Крым не ворваться…

- И не нужно врываться, неужели вы не видите, что белогвардейская сволочь уперлась, получив от Антанты помощь! В Сибири наши товарищи сильно увлеклись, поверили в столь близкую победу и что?! Войска Каппеля уже на Енисее, если бы не заключили третьего дня «похабное перемирие», то бело-зеленые уже на Омск наступали, а республика осталась без сибирского хлеба, который нам нужен до зарезу – даже в Москве голодно, везде царствует разруха. Перемирие нам сейчас необходимо до крайности, нужно собрать хлеб по продразверстке! А взять его можно только у сибирского кулака! И лишь затем со всеми нашими силами навалится, нанести врагу решительный и сокрушительный удар без всяких сантиментов – все подписанные с белыми соглашения не более чем клочки бумаги! Которым место… исключительно в отхожем месте. В пролетарском нужнике, хи-хи…

Ленин засмеялся, вот только смешок вышел клокотавшим, как хрип полузадушенной птицы. Вождь давно хворал, но тут чрезвычайно оживился и энергично потряс крепко сжатым кулачком. Владимир Ильич лишь позавчера приехал в Кремль, так как все время находился в Горках под постоянным присмотром врачей. Но события прошедших дней своим неприятным ходом потребовали от него немедленного участия, тут короткими визитами или звонками было не обойтись…

Последнюю неделю вести с фронтов приходили весьма скверные. На юге кубанские и донские казаки при помощи «добровольцев» стали оказывать яростное сопротивление, степь подсохла, и казачья конница, превосходя по численности красную, начала активно рушить коммуникации, врываться в тылы, приводя их в состояние неразберихи. Несмотря на охрану, подрывались мосты, железнодорожные пути разрушались, что серьезно дезорганизовывало красные войска и без того обескровленные длительными многомесячными боями – в полках осталось по двести-триста бойцов, в дивизиях едва три-четыре тысячи «едоков», штыков и сабель едва четверть от этого числа. И это несмотря на постоянное вливание в их ряды «иногородних» Кубанской области и крестьян Ставрополья. Первоначальный энтузиазм новобранцев, после чудовищных потерь, сменился массовым дезертирством – воевать с озверевшими казаками никто не желал.

Троцкий, как никто другой, отчетливо понимал, что пройдет еще неделя-другая, и красноармейцы или побегут, либо начнут дезертировать или перебегать на сторону противника – уже были отмечены случаи массовой сдачи крестьян. Да и казачья агитация стала действовать на новобранцев разлагающе – Рада приняла решение о наделении «иногородних» паями, если те возьмут в руки оружие и поддержат казаков. Такое уже было на Дону, когда часть так называемых «коренных крестьян» поддалась на посулы донского атамана Краснова осенью 1918 года. Да еще эта проклятая Сибирь привнесла смуту, обещая поставку оружия белым и казакам, да еще передачу значительной суммы, на десятки миллионов золотых рублей.

«Идиоты! Это золото было почти в наших руках, а теперь из-за него начались неприятности. Воскресший генерал Каппель правильно его применил, не трясся над ним как Колчак – теперь сибирское кулачество немало проблем принесет, так просто их оттуда не выковырнуть. Ничего, покончим с югом, примемся за Сибирь и север. Сейчас Заполярье трогать никак нельзя – Каппель этого от нас только и ждет, сразу навалятся крупными силами и сорвут нам все хлебозаготовки. Эх, из-за нескольких нетерпеливых идиотов в Иркутске такие проблемы заполучили!»

- Крым нам сейчас не взять – Врангель туда всю свою армию перебросит с Кубани, и будем долбиться лбом, как баран в ворота. Нет, батенька, тут ловчее надо быть. Дам поручение Феликсу Эдмундовичу буржуев недобитых побольше собрать, полмиллиона… нет, миллион нужен. Стариков собрать, всяких там камергеров и коллежских асессоров, дамочек покрикливей, кадетов малолетних, что волчатами на победивший пролетариат смотрят – и в Крым их до лета эшелонами отправить. Пусть барон их принимает – они ему все припасы, как саранча, кхе-кхе… подъедят. И не взять их он тоже не может – свои же монархисты и сбежавшие на юг буржуи не поймут, и роптать сильно будут. Так что голод их к осени терзать начнет, а хлеба у них нет, не садят пшеницу в Крыму. И в Мурмане эту штуку тоже можно проделать…

- Вы правы, Владимир Ильич, но на Кубани хлеб как раз есть, скирды необмолоченные с прошлого года везде стоят…

- И пусть еще посеют, а как жатву проведут, мы их «самостийность» и прихлопнем! Они для нас хлеб соберут, не для Врангеля! И пусть с ними все переговоры наркоминдел Чичерин ведет – это казаков успокоит и нашей атаки они ждать не будут. На этом казачество у нас и кончится! Чтоб духа их поганого не было, нагаечники советской власти и даром не нужны!

- Зоологический материал они, который нам нужно сжечь в очищающем пламени революции!

Троцкий восхитился – «Старик» просто гениален в своем коварстве. Как ловко придумал с Крымом и с казаками. Успокоить их, как свинье на заклании брюхо чешут, да и перерезать глотку, чтоб хрюкнуть не успела. А там пусть бьется в агонии, а кровушка на колбасу пойдет.

Лев Давыдович казачество ненавидел люто, намного больше, чем аристократов с царем во главе. Ибо чувствовал за ними большую силу, что столетиями крепость обретала. И презрение к лицам иудейского происхождения – последнего он никогда своим оппонентам не прощал, не говоря о врагах. А очищаемое пламя революции совсем не красивая метафора – в прошлом году по приказу наркомвоенмора поднявшие Вешенское восстание станицы сжигались дотла со всем населением, если казаки не успевали удрать. Жаль, что сейчас приходится терпеть. Товарищи из ЦК категорически требовали запретить все репрессии, чтобы не затянуть гражданскую войну и не допустить новых казачьих восстаний. И Троцкий вынужден был смириться. Хотят села станицами называть или лампасы носить, то пусть, но вот Советскую власть принять обязаны и отойти от белых. Потому даже разрешил бывшему атаману Миронову красные казачьи части формировать, чтоб их «белым» противопоставить, вовлечь их в междоусобицу – пусть друг дружку режут. Одно только плохо – слишком мало станичников перешло на сторону большевиков, большая часть за атаманами потянулась.

- И еще одно, Лев Давыдович. Раз такое временное «замирение» у нас на Кубани пошло, то нужно его использовать полностью. Пока казаки по домам расходиться будут, и требуют, чтобы мы бойцов своих подальше от линии железной дороги отвели. Отведем, раз так просят… Поближе к границе Азербайджана. Надо посоветовать нашим товарищам восстание в Баку поднимать в самое ближайшее время, нечего у власти мелких буржуев и националистов держать. Угроз Антанты мы не боимся! Вы бы, Лев Давыдович, и организовали это дело, нечего нашим бронепоездам без толку там стоять и трубами в небо дымить. Республике нефть нужна, и взять ее совершенно негде, кроме Баку! На «казанской смеси» живем, касторку со спиртом мешаем от безнадежности. Майкоп у белых пока, промыслы в Грозном деникинцы в последнюю минуту подожгли – пожарища, как мне говорили, далеко видны. Так что получить остро необходимую нам нефть мы сможем, Лев Давыдович, если принесем на своих штыках советскую власть в Азербайджан! И это сейчас самая архиважная задача!

Мурманск

Правитель Российского Северного Края

генерал-лейтенант Миллер

- Не запугаете, рылом не вышли, «господа» чухонцы, чтоб русского генерала на колени перед собой поставить! Мы вас еще научим репку правильно чистить, горчицей и хреном мазать, и с горькими слезами съесть! Надо же – «кровавый Ялмар» у них появился! Повешу, собаку, на первом суку, лишь бы крепкий был, как только в плен к нам попадет!

Евгения Карловича до глубины души разбирало тихое, едва сдерживаемое бешенство – сегодня из Норвегии прибыл небольшой транспорт, осуществлявший один-два раза в неделю каботажные перевозки между Тромсе и Мурманском вот уже три последних года. На нем оказались первые русские беженцы, что смогли покинуть Выборг после прихода туда весной 1918 году частей финского шюцкора.

Страшные вещи поведали несчастные эмигранты – в отбитом у красных городе учинилась чудовищная по своему характеру резня – егеря убивали отнюдь не большевиков, они фактически начисто изничтожили все русское население, с невероятной жестокостью обрушившись на ненавистных «рюсся». Особенно зверствовал некий финский майор, швед по происхождению, за что и получил вполне заслуженно от смертельно напуганных очевидцев ужасающее прозвище.

Евгений Карлович про себя тут же решил, что при первом же удобном случае следует поквитаться с «егерями», убийцами мирного русского населения - именно они сейчас в финской армии фактически верховодили, навязывая всем свои правила. И в том были веские причины.

Войну Германии с Российской империей часть финской «общественности» встретила прямо-таки ликующе, посчитав, что после своей победы кайзер Вильгельм наделит финнов независимостью от прежних владельцев, как русских, так и шведов. А потому десятки молодых парней Суоми отправились во 2-й рейх, служить верой-правдой новым кумирам. Из них сформировали 27-й егерский батальон, который в начале марта 1918 года вернулся на родину вместе с германской экспедиционной дивизией. Благо большевики к тому времени признали независимость Финляндии и отвели с ее территории русские войска и корабли Балтийского флота – последние с невероятным трудом пробились через скованный льдом Финский залив и дошли до спасительного Кронштадта. Тем самым избежали захвата их подступившей к главной базе германской инфантерией. Все суда, что не смогли выйти из Гельсингфорса в опасное ледовое плавание, были по уходу эскадры тут же захвачены щюцкоровцами. Русские матросы и офицеры на них подверглись издевательствам и избиениям, а многих казнили.

Только англичане из экипажей подводных лодок, что в мировую войну активно топили в Балтийском море германские транспорты со шведской рудой, избежали расправы. Новоявленному финскому правительству не хотелось портить отношения с могущественной страной Антанты, тем более, что исход «Великой войны» уже не вызывал сомнений, после вступления в нее САСШ. Британцы либо подорвали, либо затопили свои субмарины, и отправились через финскую территорию в русское Заполярье, где уже высадились в Мурманске союзные войска.

Именно служившие в Германии егеря стали руководить вооруженным финским ополчением – шюцкором – который в ожесточенном противостоянии разгромил местных союзников Ленина. Заодно изгнал или истребил русских, проживавших долгие годы в бывшем княжестве, ныне ставшим суверенным, сводя тем самым счеты с бывшей империей, что в течение века всячески ущемляла «природные чухонские вольности». А вот командовавший шюцкором генерал Карл-Густав Маннергейм, как и десятки других финнов, что прежде служили офицерами в русской императорской армии, при всем своем желании, остановить бесчинства егерей не смогли (а может быть и не сильно хотели). Единственное, что они сделали, так это только те из них, не слишком многие шведы, что по примеру своего командующего не стали «финнизировать» свои родовые фамилии. В отличие от «кровавого Ялмара», который из Стремберга уже превратился Сииласвуо, и с другими такими же «финнами» организовал зверства.

- Ничего, придет время оплаты…

Миллер в гневе потряс кулаком и задумался. Эмоции необходимо было сдерживать – слишком непрочно положение «белых» русских на Коле и Беломорской Карелии. Местное население, в большинстве своем, относится к ним или нейтрально, либо скрытно враждебно. Одно хорошо - к финнам отношение было еще более неприязненное – причем как у самих поморов, так и у лопарей. Последним в Печенге, которая была осенью занята маленьким отрядом «чухонцев» и стала «их» Петсамо, крепко досталось от «освободителей от жестокого имперского гнета русских». Приверженцы Хельсинского правительства саамов за людей вообще не считали, всячески притесняли и грабили несчастных оленеводов, считая их неполноценными дикарями, которых нужно срочно переделать в «финнов».

Так что визит двух вооруженных ледоколов капитана Чаплина лопари горячо приветствовали. Позже они изрядно помогли высадившимся русским стрелкам, что в ходе короткого боя наголову разбили финский отряд, догнать и пленить убежавших в тундру егерей. Над Печенгой снова водрузили русский триколор, который часть жителей восторженно встретила. Проживавшие с ними финны решили подобру-поздорову перебраться обратно в Суоми. Молчаливым норвежцам возвращение прежних хозяев было глубоко безразлично по большому счету – они жили ловлей трески и соглашались платить налоги любой «твердой» власти, которая бы гарантировала им полное «спокойствие и порядок».

Оставив в Печенге хорошо снабженный гарнизон и один из ледоколов, Чаплин с победой вернулся в Мурманск. Встретив по пути небольшой транспорт, отплывший из Норвегии с очень важными телеграммами из Сибири, от генерала Каппеля. Возвращение Печенги под контроль русских властей стало первой хорошей новостью на фоне тех безрадостных событий, что творились зимой этого года.

- Задача не тривиальная, но контр-адмирал Вилькицкий обещал уже в эту навигацию ее разрешить. Даже такая связь с Сибирью сейчас настоятельно необходима, - Евгений Карлович задумчиво посмотрел на огромную карту русского Севера, которую приказал повесить на стене своего кабинета. Своими размерами Заполярье производило на него тягостное впечатление – покрытые льдом Карское море, безлюдные огромные острова, тянувшиеся извилистой линией тысячеверстное побережье.

Летом необходимо проложить прямой морской путь в устье реки Енисей, как год назад в Обскую губу. Тогда туда отправился отряд транспортов с полярным исследователем еще капитаном 1-го ранга Вилькицким во главе, который отвез сибирякам вооружение и боеприпасы из Архангельска, а обратно привез столь нужный для жителей Заполярья хлеб и другие необходимые продукты, тот же мед и масло. Также приняли на борт покидавших Сибирь беженцев, что рискнули отправиться с ним в опасное плавание через льды. Но даже такой трудный морской путь от Оби через Мурманск в Европу намного короче, чем отправление из Владивостока в длительное морское путешествие через три океана.

- Вполне возможно, вполне…

Евгений Карлович взглянул на карту – выходило немного дальше, но ледоколы проложат путь каравану, если встанут льды у побережья, что летом не всегда происходит. А дальше предстоял путь по вытянувшемуся заливу-губе до сельца Дудинка (на карте кто-то из офицеров нанес название химическим карандашом), которое необходимо занять и организовать там подобие временного порта. К нему вниз по Енисею пойдут баржи с хлебом и другими нужными для Заполярья грузами. Генерал Каппель твердо обещал, что теперь от Красноярска до этой самой Дудинки две тысячи верст речного пути будут под полным контролем его войск. От «красной» Сибири «белая» отделена «буферным» псевдо-государством с объединенной большевицкой, эсеровской и меньшевистской властью. Полностью зависит от Москвы марионеточная «Восточно-Сибирская Демократическая Республика».

Евгений Карлович тяжко вздохнул. Какие только уродливые образования не появляются в революцию, про такие лет десять назад никто бы и не подумал, посчитав мороком или наваждением…

Иркутск

главнокомандующий Восточным фронтом

и Правитель Сибири

генерал от инфантерии Каппель

- Я рад вас видеть, сэр, на столь ответственном посту Правителя Сибири. Это символизирует полный успех сибиряков в борьбе с большевизмом и обретение ими независимости от московских властителей коммунистической химеры. Правительство его величества выступало за прекращение междоусобицы в России, нашего самого надежного союзника в минувшей войне, неоднократно предлагало всем сторонам конфликта провести мирную конференцию на Принцевых островах…

Владимир Оскарович внимательно вслушивался в затейливое кружево слов, которыми сейчас старательно опутывал его глава британской военной миссии в Сибири генерал-майор Альфред Нокс. Весьма примечательная личность, что не говори – сухопарый джентльмен пятидесяти лет от роду с традиционными для англичан небольшими усами, давний его знакомый по боям под Уфой. Из всех глав иностранных военных миссий именно он внес самый наибольший вклад в создание Сибирской армии. Тут можно припомнить организацию военно-учебного центра на Русском острове во Владивостоке, который и сейчас в разговорах часто называли «школой Нокса». И те десятки тысяч комплектов обмундирования, что получили белогвардейцы благодаря его усилиям – англичане сами строго проследили, чтобы их выдача шла исключительно в войска, а иначе амуниция была бы вульгарно, по милой русской чиновничьей привычке разворована. Да и в отличие от тех же французов британцы отправляли хорошее вооружение, те же самые «Льюисы», надежные пулеметы, а не дрянные «Сен-Этьены» или «Шоши». Части, находящиеся под личным командованием Каппеля, благодаря отличным отношениям между ними, вовремя получали гораздо лучшее снабжение от британцев, чем от других так называемых «союзников» или собственного военного министерства с нерадивыми тыловыми службами.

- Представляете, сэр, наша миссия даже не добралась до Маньчжурии, как из Форин Офис было получено распоряжение срочно возвращаться обратно в Иркутск. И между нами, сэр. Посол получил указание – в самые ближайшие дни правительство его величества официально признает Сибирь суверенной и независимой де-юре.

На лице Каппеля не дрогнул ни один мускул – в последние дни к тому все и шло. Еще бы – создание «независимой» Сибири было в первую очередь в интересах Британской короны и САСШ. Огромный лакомый кусок для этих двух держав, причем первая и так имеет гигантскую колониальную империю; ее бывшая колония сейчас экономически превосходит ведущие европейские страны - Англию, Францию и поверженную Германию – вместе взятые. А раз так, то главного он добился – теперь «белую» Сибирь воспринимают крайне серьезно и просто не допустят безраздельного здесь доминирования японских интервентов. Сделают все, чтобы поумерить аппетиты азиатского хищника, откусившего от России пятнадцать лет тому назад южную половину Сахалина, ныне жаждущего заглотить северную часть острова, да еще урвать заодно Камчатку, и безраздельно продолжать вести наглое ограбление протяженного и малолюдного Приморья.

- Я уполномочен провести переговоры по поставкам необходимого для возглавляемой вами победоносной армии, необходимого вооружения, амуниции, снаряжения и боеприпасов. Правительство его величества с нескрываемой тревогой наблюдает за угрозой со стороны красной России и желает видеть вашу страну способной за себя постоять и защитить как независимость, так и территорию от притязаний ваших отнюдь не мирных и благожелательно к вам настроенных соседей.

«А ведь это тяжеленный камень… Да нет, самый настоящий булыжник в японский огород. Категорически не желают дальнейшего усиления за счет Сибири своих косоглазых «союзников» англо-американцы. Понимают, что огромная и богатейшая сырьевая база, перейди полностью она в руки японцев, резко их усилит. А раз делиться с ними подданные микадо категорически не желают, то пусть не получат ничего! Логика железная!»

- Так как теперь Сибирь, договорившись при нашем посредничестве о мире с красной Россией, обеспечила себе мирное развитие, то мы с глубоким удовлетворением можем отметить, что присутствие союзных войск на ее территории уже не имеет смысла. В самое ближайшее время состоятся консультации между правительствами четырех стран, гарантов Красноярского перемирия о полном и безусловном выводе всех, я подчеркиваю это, сэр, всех воинских формирований союзников. Имею в виду чехословацкий корпус, находящийся под командованием французского генерала Жанена, а также две дивизии экспедиционных войск японцев и американские части генерала Гревса. Я сам, вы знаете, считаю, что пребывание этих «союзников» наносят определенный вред сибирякам. Еще два года тому назад, по моему настоянию было совершено возвращение сибирским стрелкам оружия, которое у них изъяли по приказу генерала Такишима во Владивостоке.

Нокс с таким многозначительным видом посмотрел на Каппеля, что тот теперь полностью уверился, что пресловутая «красная угроза» здесь не причем – будущее соглашение связано с совместным выступлением европейцев и американцев в первую очередь исключительно против японцев. Что ж – все правильно, теперь «курицу, несущую золотые яйца» (Сибирь оповестила, что выплатит свою долю царских долгов) азиатам просто не позволят вульгарно «прирезать». А заодно, для вящей гарантии вооружат сибиряков «до зубов», как говорится, «во избежание» всяческих поползновений соседей в будущем. Осталось только выслушать, что может поступить от англичан в самое ближайшее время, и желательно, если не бесплатно (по сути, все давно щедро оплачено русским золотом за невыполненные союзниками заказы во время Великой войны), то хотя бы за полцены…

«Все правильно – никогда и ничего не проси, особенно у тех, кто сильнее тебя. Как придет время, то сами все дадут и еще попросят взять», - голос в голове с нескрываемым ехидством произнес фразу, но явно позаимствованную из какого-то романа, слишком менторски она прозвучала. Однако слова эти прозвучали удивительно пророчески, как бы подводя итоги закончившейся встречи с генералом Ноксом.

Каппель закурил папиросу, заново возвращаясь к переговорам, а именно так и было. За готовность Сибири выплатить весомую часть долгов рухнувшей в небытие империи, за возможность получить на ее территории весьма прибыльные концессии, начался торг. Британское правительство и «деловые» круги Соединенного королевства (их интересы представлял генерал Нокс – в Англии со времен знаменитой «королевы-девственницы» аристократия с рыцарскими приставками «сэр» отнюдь не чуралась торговли, строительства мануфактур и откровенного пиратства) давали самые серьезные гарантии дальнейшего существования всех уцелевших «белых» осколков.

- Вы об этом веками мечтали, джентльмены – увидеть вместо единой и великой России множество псевдо-государств, которые поделите на зоны влияния с другими политическими игроками. Ваша заветная мечта сбылась, но весь вопрос в том – надолго ли?!

Сарказм в голосе Владимира Оскаровича прозвучал явственно. Пойти на поводу злейших врагов России, он как патриот и присягнувший Отечеству и монарху офицер, не желал категорически. Но того требовала обстановка и те политические игрища, что шли последние три года, с того самого злосчастного февраля 1917 года. Когда «союзники» устроили революцию (в этом не было сейчас ни малейшего сомнения), не помешали немцам привести к власти большевиков (а то и помогли им в этом), тем самым вывели страну из «стана победителей», превратив ее в международного «изгоя», погрязшего в кровопролитной братоубийственной войне.

«Чему ты удивляешься?! Нельзя злиться на врагов, на то они враги есть. И на бездарных правителей незачем ругаться – мы их полностью заслужили. И народ в своем праве – за века крепостного права людей за людей не считали, так, за рабочий скот, быдло. Вот и вызвали бунт пострашнее пугачевщины, так как его вожаки университеты закончили. А теперь нужно предельно спокойно «разрулить» ситуацию, чем ты занялся. Только ошибок не наделай – олигархи и богатеи служат не стране, а собственному карману, их патриотизм только в кошельках умещается. Делай ставку на кооперацию – там без участия государства сами разберутся, да на развитии собственной промышленности – сейчас ее в Сибири нет, а какая она должна быть, я тебе рассказывал. И рано или поздно благоприятный случай представится».

Голос в голове прозвучал негромко, но достаточно уверенно – Каппель настолько привык к нему, что уже стал принимать за собственные мысли, пусть и озвученные. Владимир Оскарович затянулся папиросой и чуть слышно произнес, отвечая на сказанные ему слова:

- Хорошо, я тебя понял…

Мурманск

Правитель Российского Северного Края

генерал-лейтенант Миллер

- Многое ожидал от большевиков, но, чтобы они вот такой фортель выкинули?! Немыслимо!

Последние дни от командующего Северной армией поступали совершенно невероятные сообщения. Красные войска не стали занимать Медвежью гору, где еще находились небольшие подразделения арьергарда Северной армии. Наоборот, они оставили город Повенец, что в двадцати верстах от станции, который сами недавно заняли. Причем большевики вывесили везде сибирские бело-зеленые флаги, а сами отошли от уездного центра южнее в Заонежье, заняв позиции чуть ли не на полпути к Пудожу. Одновременно представители красного командования отправили к генерал-майору Скобельцыну парламентеров. В ходе переговоров выяснилось, что согласно мирным договоренностям, недавно подписанным в Красноярске между РСФСР и Сибирским правительством, территория самопровозглашенного Российского Северного Края находится под покровительством последнего. И признается Советом Народных Комиссаров вполне самостоятельным и независимым государственным образованием, подобно признанным большевиками ранее прибалтийских «лимитрофов» или той же Финляндии.

В силу подписанных соглашений любые военные действия между «белыми» и «красными» на севере незамедлительно прекращаются. Согласно договоренностям с сибиряками, большевики полностью восстанавливают в южной Карелии «статус-кво» и передают РСК город Повенец обратно, вместе с ним три близлежащие волости Повенецкого уезда Олонецкой губернии. Граница на востоке будет демаркирована в двадцати пяти верстах западнее реки Онеги, которую части РККА обязуются не переходить.

Правительство РСК обязано возвратить сторонников советской власти и произвести обмен военнопленными и насильно удерживаемыми лицами. И, кроме того, обязательно восстановить железную дорогу до Медвежьей горы, разместить в Повенце дипломатическое представительство спешно образованного большевиками в Олонецкой Карелии «правительства Трудовой коммуны». Взамен точно такая же «белая» миссия получала дозволение на приезд в Петрозаводск. И вывесить флаги – или сибирские, или свои собственные, не являющиеся бывшими имперскими, и ничем их не напоминающие.

Новость оказала потрясающее воздействие на правительство и население – вначале подумали о какой-то грандиозной мистификации большевиков. Но полученные вчера от генерала Каппеля телеграфные депеши внесли разъяснение в ситуацию – гражданская война на севере и в Сибири де факто прекращается на полгода, и начинаются переговоры о дальнейшем сосуществовании. В силу этого правительство РСК и лично генерал Миллер, как его глава, обязуется полностью выполнить договоренности с Советами в означенный срок. Иначе боевые действия в Заполярье будут продолжены, что никому на «белой» территории категорически не хотелось.

Город буквально забурлил от столь радостных известий – перспектива красного нашествия не на шутку устрашала половину жителей края, значительную часть которых составляли недавние беженцы из Архангельска. На спешно собранном заседании правительства и представителей общественности скоренько приняли флаг РСК на основе сибирских цветов, в знак искренней признательности, только добавили в него темно-синий, являвшийся дополнительным символом заполярных морей. Правда, как расположить на флаге цвета, к единому мнению так и не пришли. Часть собравшихся на импровизированное «народное собрание» предложила «скандинавский крест», подобный принятым в соседних государствах. Другие ратовали за три горизонтальные полосы. Заодно учредили Повенецкий уезд, пятый по счету в новоявленном заполярном государстве. Договор с большевиками единодушно одобрили, теперь предстояло начать проводить его в жизнь.

И первым делом избавится от карательного лагеря заключенных в Йокоганьке, который устроили еще англичане для арестованных или плененных большевиков. Две недели тому назад туда был отправлен «Сибиряков» с грузом продовольствия, врачами и медикаментами – теперь Миллер прекрасно осознавал, что следует даже к врагам проявлять гуманность. Да и вывозить узников, умиравших десятками от цинги и полуголодного содержания, вместе со сторонниками советской власти в Мурманске, лучше в Архангельск пароходом, где и принимать на борт беженцев из РСФСР и военнопленных из состава бывшей Северной Армии.

- Вначале их надо хорошо откормить, вылечить от цинги, и лишь потом передать красным через посредничество Красного Креста, - Миллер в задумчивости прошелся по кабинету. Мысль о ликвидации узников лагеря он отогнал сразу – рано или поздно известие о массовой казни дойдет до большевиков и станет законным для них «казус белли». А воевать с красными категорически нельзя – самоубийственна такая война.

Так что нужно как можно быстрее отправить еще один ледокол в Йокоганьку, срочно доставить туда теплую одежду, английские консервы, хлеб и рыбу, несколько чрезвычайно ценных мешков с картошкой – последняя была крайне необходима для лечения цинготных больных. Причем задействовать представителей норвежской миссии и тех датчан, которых вывезли из Архангельска. Именно так и делать в дальнейшем, исключительно через посредничество иностранцев.

Евгений Карлович подошел к карте, внимательно и долго рассматривал на ней карельский участок. Восстанавливать железную дорогу до Медвежьей горы было бы опрометчиво. Полсотни верст перегона серьезно разрушены, а дальнейший путь до Сегежи хотя и сохранился, но мог быть уничтожен «белыми» в течение недели – станции, мосты и пути с насыпями минировались. Так что придется в предстоящих переговорах с красными в Повенце сослаться на непреодолимые обстоятельства. В дальнейшем наладить отношения с большевиками - исключительно в навигацию через Белое море. Причем отправлять ледоколы с репатриантами можно из Кеми – путь оттуда до Архангельска намного короче. И о безопасности не стоит беспокоиться - у «красных» не осталось пригодных для плавания судов, нет ледоколов, столь нужных для плавания в суровых арктических водах. При эвакуации на всех оставленных кораблях подорвали котлы, приведя в полную негодность…

- Ваше высокопревосходительство, телеграмма от министра Соколова из Кеми, - вошедший в кабинет адъютант передал лист бумаги, на который были наклеены телеграфные полоски с текстом. Миллер быстро пробежался по строчкам – новости были исключительно благоприятными, в них сквозило самодовольство Бориса Владимировича, которого за последние месяцы архангельской жизни генерал буквально возненавидел всеми фибрами собственной души. И было за что – интеллигент с либеральными взглядами, печатавший свои статейки во французских газетенках. В министры был назначен вопреки желанию генерала – уж сильно толкало Соколова на эту должность влиятельное земство, а не считаться с его мнением Евгений Карлович не мог ни там, в Архангельске, ни здесь, на Мурмане.

- Теперь будут прочить этого «народника» в премьеры! Надо же, сумел урегулировать Ухтинскую проблему…

Генерал скривил губы – ему категорически не хотелось назначать Соколова на пост Председателя Совета Министров, но теперь альтернативы ему не было. Съезд карелов пяти волостей в Ухте удовлетворился предложенной Мурманском автономией. Немаловажную роль сыграло полученное известие о Красноярском перемирии сибиряков с большевиками, причем в самой Ухте, благо там имеется связь с телеграфной сетью с Финляндией, о нем узнали на три дня раньше, чем в Мурманске. И эта новость поубавила среди карел сторонников объявления независимости или присоединения к Суоми. По сути, они стали перед выбором – или Карельская Трудовая Коммуна, объявленная большевиками (хотя последнее слово названия этой коммунистической автономии сразу отпугнет всех карел, людей в большинстве зажиточных, справных хозяев), либо присоединиться к «белому» Заполярью. Иного варианта – войти в состав Финляндии, или объявить о собственной независимости, у них попросту не имелось, ибо такое решение было чревато большой войной с Красной армией. И на помощь финнов рассчитывать не приходилось – все прекрасно знали, чем полгода назад закончилась их «карельская авантюра». Да и большевики не примирятся с потерей двух карельских волостей, Ребольской и Поросоозерской, временно оккупированных финнами, и в ближайшее время найдут возможность полностью восстановить границу в рамках бывшего «великого княжества».

Одним из факторов уступчивости карел послужило то обстоятельство, что сами белогвардейцы тоже показали «острые зубы» - вышибли чухонцев из Печенги - в Ухте о том явно проведали. Потому и пошли на примирение, а через это и к объединению в рамках федерации, выставив, правда, предварительные условия.

- Такой роток раззявили…

Евгений Карлович только хмыкнул, прочитав условия. Налоги с карел идут исключительно в округ, которому будет дана самая широкая автономия, с двумя государственными языками – русским и местным. Пошлины за карельскую древесину, что идет на продажу в Англию взыскивать в половинной доле, предоставить право свободной торговли на всей территории русского Заполярья, а также возможность там поселяться на постоянное жительство. Для ускоренного экономического развития северной Карелии правительство РСК обязуется в течение десяти лет проложить ветку железной дороги, что пройдет через округ в Финляндию, и восстановить телеграфные линии, а где возможно проложить и новые.

«Ухтинское правительство» взамен гарантировало полную лояльность карел «белой» русской власти и соглашалась выставлять на службу в армии определенное число рекрутов соответственно численности населения. Впрочем, тут сразу оговаривалось, что служить они будут в исключительно собственных формированиях (егерских ротах наподобие финских), вооружение, обучение и содержание которых примет на себя Северная армия. Также как и выплату денежного жалования, которое должно быть соразмерно оговоренным условиям. Присягу карелы будут давать как РСК, так и собственному народу и служить будут под своим национальным флагом, представляющим зеленое полотнище (видимо символ карельской тайги) с темно-синим «скандинавским» крестом в красной окаемке.

Генерал задумался, медленно прошелся по кабинету. Принимать условия в принципе можно, но не все сразу – кое-где требуются внести коррективы. В тоже время из Иркутска от Каппеля шли настоятельные просьбы «демократизировать» правление и хотя бы на время отказаться для вида от некоторых наиболее одиозных моментов имперского прошлого. Ту же автономию в Сибири даровали бурятам и якутам, вместе с правом служить в собственных частях и не платить налоги. Евгений Карлович еще немного поразмышлял и в сердцах взмахнул рукою:

- Хорошо, пусть будет так! Договоримся как-нибудь по всем пунктам! Даже по флагу… Хм… Ведь есть в нем нечто… Если мы красный цвет окантовки креста, уж слишком он революцией отдает, заменим на белый, то и вопрос с нашим общим государственным флагом решится к полному взаимному удовлетворению…

Перекоп

командир танка «Генерал Скобелев» ВСЮР

поручик Трембовельский

- Господа, строительство «Великой Крымской стены» окончательно отделит нас от северной Таврии, а это наводит на определенные размышления. Думаю, война с красными примет здесь позиционные формы, подобные тем, что приняты на западном фронте нашими бывшими союзниками в минувшей войне с германцами. Больно внушительные сооружения здесь готовятся, больше похожие на крепостные форты.

- Вы правы, поручик! Сие обстоятельство свидетельствует еще о том, что противостояние с красными закончено – наше командование расписалось в собственном бессилии. А раз большевиков мы победить уже сами не сможем, то необходимо удержаться хотя бы на клочке бывшей империи, а не податься в эмиграцию, где нас, по большому счету, никто не ждет. И не приветит – недаром многие уехавшие за границу соотечественники, пожив там, в неимоверной нужде, сейчас возвращаются обратно.

Трембовельский заметил, как многие офицеры-танкисты либо сплюнули, либо выразительно поморщились – вера в союзников по Антанте за прошедший год была окончательно подорвана, если не улетучилась, подобно сухому осеннему листку, унесенному сильным порывом ветра.

- Кроме сибиряков мы никому не нужны, господа…

- А что же они тогда мир с красными заключили, господин капитан?! И это после всего того, что большевики сотворили?! Ведь, по сути дела, совершено предательство «белой идеи»!

- Вы только не горячитесь, князь, - капитан Ярмолич говорил спокойным тоном профессионального военного. – О каком предательстве идет речь? То, что за три месяца армия генерала Каппеля откатилась от предгорий Урала чуть ли не до Байкала факт?! Абсолютно! А в ходе отступления, что проходило по тайге в трескучие морозы, да еще свирепствовала эпидемия «испанки», от которой, кстати, мы тоже понесли тяжелые потери, потери сибиряков должны быть кошмарные…

Капитану никто не ответил – все наглядно видели ужасы, что творились в Малороссии, когда отряд с неимоверным трудом эвакуировался оттуда со своими танками, что совершенно не подходили для маневренных боевых действий. Офицеры молчали – даже тот короткий ледяной плен, что они пережили несколько суток в Одессе, стоя на рейде на лишенном хода транспорте, не шел ни в какое сравнение с трагедией, которую испытали сибирские дивизии, совершив в лютые морозы тысячеверстный переход.

- Не предательство, князь, а лишь одна жестокая военная целесообразность. А вот то, что сибиряки смогли остановиться и начать контрнаступление в совершенно отчаянной ситуации говорит не столько об их силе, сколько о слабости преследующих по пятам красных, которым такая длительная погоня обошлась не менее дорого. Вот так то, господа! Пружину сжали до упора, а теперь она обратно распрямилась…

На минуту воцарилось молчание. Офицеры, собравшись в тени от высокого угловатого английского танка, скрываясь там от жарких, отнюдь не по-весеннему лучей крымского солнца продолжали короткий отдых, который прервала дискуссия. А экипаж «Фельдмаршала Кутузова» продолжал яростно долбить кирками каменистый грунт, звенели по щебню лопаты. За те три недели, что танкисты провели на Перекопе, он покрывался прямо на глазах густой сетью траншей, окопов, блиндажей, укрытий, пулеметных и орудийных площадок. Здесь работали сотни, если не тысячи людей, большинство из которых были военные, но значительную часть составляли мобилизованные на работу обыватели, как местные, так и беженцы.

Командующий обороной Крыма генерал-майор Слащев, еще молодой по возрасту, не достигший сорока лет, самыми драконовскими мерами наводил на полуострове порядок, не останавливаясь перед казнями, за что получил от интеллигенции прозвище «вешателя». Впрочем, сейчас земские деятели, профессора и приват-доценты, купцы всех гильдий, биржевые маклеры и сбежавшие на юг помещики, вместе с бывшими «земгусарами», вызывавшими у боевых офицеров стойкую неприязнь, заимели возможность впервые в жизни заработать на пропитание лопатой, ломом и киркой. Их по приказу генерала направляли на две недели на строительство северных укреплений, которые в Севастополе называли уже не иначе как «великой стеной» по примеру китайцев, что за несколько веков построили свое циклопическое сооружение. Мобилизации на принудительные работы подлежали все мужчины поголовно, независимо от их положения и состояния. Учитывался только преклонный возраст и видимые признаки инвалидности.

Конечно, по милой русской привычке, распоряжение командующего поначалу было проигнорировано беженцами и почти всем местным населением. Но тут коса на камень нашла – комендантские команды начали «отлов» будущих строителей прямо на улицах, во все казенные учреждения, которых в Крыму расплодилось ужасающее множество, пришли разнарядки. Уклонение от работ стало приравниваться к саботажу, на улицах появились виселицы с устрашающим набором «наглядных доказательств».

Интеллигенция, наводнившая полуостров, пришла в ужас, мигом припомнив «красный террор». Однако после того как наиболее яростные критики принудительно отправились кто на «каторжные работы», а кто и на виселицу как «большевицкие агитаторы», фронда закончилась – суровый приказ о наличии справки нахождения на работах был обязателен для всех жителей. А подделка сей милой бумаги для изготовителя и покупателя означала только практически неминуемую гибель для таких ловкачей – следовал арест, потом короткая проверка и, как неотвратимое следствие, короткий путь до архитектурного сооружения из двух столбов с перекладиной, на которых качались веревки с петлями в качестве орнамента.

Жалобы на самоуправство и жестокость Слащева в адрес главнокомандующего ВСЮР барона Врангеля привели к совершенно обратному результату. Они отсылались обратно и написавшего их человека ставили перед выбором – или вместе с семьей убраться в эмиграцию, в пропитанный нищетой и миазмами Константинополь, или отправиться на занятую большевиками территорию. Где ожидала более страшная участь – с «социально вредным и опасным буржуйским элементом» и «лишенцами» (то есть лишенными всех политических прав и скудного пайка) там не церемонились. Именно немедленная высылка всех недовольных и оказалась той страшной угрозой, с помощью которой Слащев «встряхнул» Крым. Теперь задача его обороны стала делом рук каждого, в самом что ни на есть прямом смысле.

Население полуострова фактически удвоилось за счет беженцев, везде царствовал повсеместно если не голод, то недоедание. Выдаваемый паек крайне скудный – мелкая соленая рыбешка хамса (благо ее в водах ловилось чрезвычайно много, а соль добывалась на Сиваше открытым способом) и несколько сухарей – обычный для множества людей рацион. Военным и служащим казенных учреждений было немногим лучше, все же выдавалось жалование, пусть и скудное. Иногда, а теперь более часто они получали английские консервы и свежевыпеченный хлеб из кубанской муки, что доставляли в Севастополь транспортами из Новороссийска или Темрюка.

Что же говорить о несчастных беженцев – паек был единственным средством для спасения и себя, и семьи, а получить его без справки об отбытии принудительных работ было невозможно. Так что вопрос нехватки рабочей силы, что в феврале стоял очень остро, сейчас уже полностью снят. Тысячи людей возводили укрепления на Перекопе, Сиваше и Чонгаре, дополнительно в тылу первых двух районов возводился еще один, Юшуньский. Плюс Арабатская стрелка – там к самому берегу, как недавно узнали, вообще канонерскую лодку «Донец» подвели и посадили на мель, превратив корабль в бронированный форт.

Такими же фортами, только подвижными, должны стать для Перекопа танки 4-го отряда. Экипажам поставлена задача атаковать красных, если те прорвут главную позицию – старинный вал и ров, что преграждали путь в Крым веками. Сейчас позиции усиливались траншеями, заграждениями из колючей проволоки, волчьими ямами и фугасами из морских мин. Дополняли оборону многочисленные пулеметные и орудийные точки, закрытые корабельной или броневой сталью. Благо подорванных англичанами в Севастополе броненосцев хватало, как старых корабельных и береговых орудий, на которые не позарились интервенты. И даже большевики не обратили внимания на это во время своего короткого владычества. Имелись также большие запасы пороха, взрывчатки и снарядов – морской арсенал уже два месяца беспрерывно, днем и ночью, готовил боеприпасы и крепостные фугасы.

- Господа, отдых закончен, - Трембовельский с сожалением отбросил окурок папиросы. Сегодня нужно закончить запасной капонир для огромного ромбовидного танка, а вырыли едва половину укрытия. Поручик прислушался к стонам и веселым матеркам – уныния в его экипаже не было ни на грош. Танкисты уже прекрасно осознали значение своего танка в такой позиционной войне. Атака бронированного чудовища обращала в бегство сотни красноармейцев, что пройдя с большими потерями через плотный заградительный артиллерийский огонь и убийственную фланкирующую стрельбу из пулеметов, нарывались неожиданно для себя на грохочущих монстров, броня которых не пробивалась из трехлинейной винтовки даже в упор.

- Хорошо копать, почти как курорт! Никто не стреляет, тишина кругом царит, только удары кирок и лязг лопат!

- Вы прямо поэт, князь!

- Боюсь, господин капитан, что я из танкиста превращусь в крота!

- Не стоит опасаться, вы не один такой будете!

Громкий смех офицеров встряхнул сгустившийся над землей горячий воздух, а Трембовельский с тоской в глазах посмотрев на ороговевшие мозоли ладоней, еще неделю назад бывшие кровавыми, а теперь совершенно мужицкие, привычно на них поплевал, сжимая черенок лопаты…

Нижнеудинск

командир 2-й Сибирской стрелковой бригады

генерал-майор Камбалин

- Все, наше пребывание в тылу и так затянулось почти на целый месяц. Главнокомандующий приказал нам выдвинуться на демаркационную линию и сменить в Красноярске 3-ю Иркутскую бригаду генерал-майора Ракитина, что будет отведена в Иркутск с занимаемых позиций для отдыха и пополнения. На погрузку дается всего десять дней, еще неделя уйдет на выдвижение к фронту. Вот такие дела. Георгий Максимович, мне хотелось бы знать - как у вас сейчас обстоят дела с материальной частью?

Камбалин посмотрел на начальника артиллерии, седоусого полковника Григорьева, что сидел справа от него за столом. Минувшей зимой они проделали долгий путь от Барнаула, что являлся главным городом Алтая, до Зимы, пройдя по Енисею и Ангаре, прорываясь через слабые партизанские заслоны, вернее снося плохо вооруженную таежную вольницу огнем из орудий и пулеметов. Сейчас, бывшие «белогвардейцы», а ныне сибирские стрелки, уже под командованием полковника Перхурова двинулись на санях в обратный путь по еще закованной крепким льдом величественной сибирской реке. И уже дошли до самого устья, оставляя по пути в крупных селах гарнизоны из небольших групп егерей, стрелков и милиционеров, взяв под охрану и контроль огромную территорию. Вот так получилось – вначале долго отступали, а теперь торопились вернуть хоть часть из отданной красным территории.

- Две пушечные трехдюймовок и батарея 48-ми линейных гаубиц полностью готовы. Системы наши, расчеты обучены хорошо – многие воевали еще с германцами. Одно плохо – все орудийные стволы порядком изношены. Немудрено – самые «новые» из них с шестнадцатого года стреляют, Александр Иннокентьевич. Пушки еще ничего, а вот мортиры «никакие», пару сотен выстрелов сделаем при большом разбросе снарядов, и совсем «убьем». Их бы заменить, требуется…

- А чем? Где новые найти прикажите? У нас русских гаубиц совсем мало, может быть, с десяток наберется на всю армию. Возможно, французские получим или английские, но вот когда их еще сюда привезут?! Путь то долгий! Что у вас с легкой артиллерией?

- Получили две трехдюймовые горные пушки и неделю назад передали нам еще две японских в 75 мм. Свели их в 4-ю горную батарею дивизиона из двух взводов. Снарядов имеется по два боекомплекта – триста штук на ствол. Генерал Ханжин обещал дополнительно отправить еще несколько штук «макленок» и дюжину 3,2 дюймовых минометов Стокса, как только они будут получены от наших союзников. Весьма вероятно, еще дополнительно выделят британские 42-х линейные минометы этой же системы, временно на замену нашим «старушкам» мортирам. К лету может быть, получим, по крайней мере, так меня клятвенно заверили из ГАУ.

- А там не сказали, что обещанного три года ждут?! Остается только надеяться на лучшее, - Камбалин пожал плечами и невольно скосил глазом на тусклую и одинокую «генеральскую» звезду, прежнюю «статскую», для чинов 3-5 классов. Обидно, конечно – погоны из блестящей золотистой мишуры с «зигзагом» были вожделенной мечтой с юнкерских времен, ибо плох тот солдат, что не мечтает стать генералом. И вот теперь, когда несбыточное поначалу желание стало реальностью, погоны то тю-тю. Но хоть «генеральскую» звездочку ввели приказом, пусть раньше предназначалась только для гражданских чинов, но все же и она одинокая на английском вшитом суконном погоне немного грела душу.

Но пусть хоть так будет – потерю галунных золотых и серебряных погон офицеры пережили на удивление спокойно. Все понимали, что главнокомандующий прав, отменив их ношение – уж больно раздражающим фактором для населения стали «золотопогонники».

Теперь у всех, от нижнего чина (что тоже канул в прошлое) до генерала либо суконные цвета хаки погоны, что на английском обмундировании, переданном в бригаду из битком набитых иркутских складов и чехословацких эшелонов. Либо бархатные из бело-зеленых сибирских цветов, что было приказано нашивать на прежнее русское обмундирование, очень редкое в строевых частях. Мало у кого имелись деньги, чтобы пошить себе новую форму. Теперь солдата от офицера даже в стрелковой цепи отличить нельзя по оружию – в атаку всем приказано ходить с винтовками. Разглядеть тусклые серые звездочки на погонах – маленькие, большие и с лучами – можно только подойдя чуть ли не вплотную. Для всех ныне военная форма одинакова, с бело-зеленым «сибирским углом» на рукаве. Такие же, но острием вверх были введены в Сибирской армии еще в 1918 году, их число соответствовало унтер-офицерским званиям. А «ромб» вверху острия свидетельствовал об офицере, дополнительный набор из четырехугольных звездочек и полосок обозначал его звание.

Тогда ведь погон не было, только нарукавные шевроны на гимнастерках и шинелях. Военный министр Временного Сибирского правительства генерал-майор Гришин-Алмазов не разрешал вводить в армии прежние погоны. Потому не только население, но и сами большевики говорили о сибиряках на удивление почтительно, считая их чуть ли не особым народом со своим государством. Но стоило сменившему на министерском посту казачьему генералу Иванову-Ринову вернуть галунные погоны, то вокруг все обыватели сразу же заговорили о ненавистном для большинства монархизме. Это не могло не сказаться на армии, тем более после упразднения правительства «независимой» или «автономной» Сибири, приходу вместо него Верховного Правителя России адмирала Колчака…

- Интересное дело получается, Георгий Максимович – с орудиями у нас не очень. Но это на первый взгляд. Однако в сравнении с довоенными штатами стрелковой бригады можно увидеть совсем другое. Там артдивизион из трех восьми орудийных батарей, сейчас те же самые три батареи, пусть вдвое меньше количество пушек в каждой. Но ведь и стрелков у нас вдвое меньше. Так что дополнительно имеется целая батарея гаубиц, которые раньше были только на корпусном уровне. А ведь еще к ним добавится два десятка минометов и восемь «макленок», полдюжины стволов на каждый батальон дополнительно будет приходиться. Получив их, мы легко сможем, даже целую дивизию красных, если не опрокинуть сразу во встречном бою, то нанести ей существенные потери.

Глядя на задумчивое лицо начарта, Камбалин еще раз невольно сравнив две бригады – прежнюю туркестанскую по довоенному штату и нынешнюю. Разница в пехоте – в той четыре полка по два батальона, в этой батальоны вместо полков. Пусть стрелков вдвое меньше, но вся сила теперь в пулеметах – раньше было по одной пулеметной команде из восьми «максимов» на каждый полк, сейчас только станковых «максимов» по дюжине на батальон, целая пулеметная рота. Ровно шесть десятков на бригаду приходится, с учетом конно-пулеметной команды, что в составе приданного казачьего полка. Еще вдвое больше ручных пулеметов «Льюиса» приходится, с достаточным запасом патронов (поблагодарить нужно чехов, интервенты передали полностью свой богатейший арсенал).

Что могут вытворить в бою целых две сотни пулеметов, приходящихся всего на шесть тысяч солдат и офицеров бригады, с учетом казачьего полка, артиллерийского дивизиона, егерей, обозников, телефонистов, саперов и санитаров подвижного госпиталя?! Да еще при поддержке дюжины трехдюймовок и четырех гаубиц?!

Огневой перевес в бою даже не подавляющий, уже скорее просто «раздавляющий» любую дивизию РККА. Что и показала 1-я Сибирская бригада в мартовских боях под Красноярском, вначале основательно обескровив, а потом лихой атакой при поддержке бронепоездов опрокинув и обратив в бегство выдвинутую 35-ю дивизию красных. Да и местным партизанам Щетинкина и Кравченко от нее серьезно досталось – побежали все разом, побросав винтовки и массово сдаваясь в плен.

А если бригада дополнительно получит английские минометы Стокса и американские макленки?! Полсотни орудий и минометов приходилось на одну дивизию Западного фронта в ту войну, пулеметов, правда, больше, но так и батальонов в строю германских дивизий было девять…

- Александр Иннокентьевич, бригада вполне готова заменить иркутян в Красноярске. К тому же у красных отбита наша тяжелая артиллерия, что была отведена от Урала. Есть там и бронепоезда. Так что не думаю, что нас ждут сражения, новости с фронта самые благоприятные.

Известия, действительно хорошие, приходили в Нижнеудинск, где генерал Камбалин развертывал свой полк (фактически полнокровный батальон) в бригаду, быстро, благо телеграфная линия работала без перебоев. Эйфория от громких викторий после недавней катастрофы «Ледяного похода» не закружила головы победителям.

Все офицеры прекрасно понимали неравенство в силах и печальное положение в белых войсках после долгого отступления. Потому перемирие с красными встретили в частях с нескрываемым вздохом облегчения. Выбора ведь по большому счету не было. Или здесь будет красная Россия, а из нее их просто изгонят в Китай, либо тут сохранится «белая» Сибирь, у которой будет достаточно сил, чтобы сохранить свою независимость от большевиков. Конечно, Александр Иннокентьевич был искренним русским патриотом. Но будучи местным уроженцем, как большинство офицеров из сибирских стрелков, предпочитал второй вариант…

Глава 4

Глава четвертая

26 апреля – 2 мая 1920 года

Самурский мост

командир отряда бронепоездов 11-й армии

комбриг Ефремов

- Реввоенсовет Республики надеется, что мы вовремя придем на помощь восставшему пролетариату Азербайджана. Время мусаватистов истекло, последний час контрреволюции пробил, товарищи командиры! Вот боевой приказ командарма Левандовского…

Молодой 23-х летний командир отряда бронепоездов Михаил Ефремов говорил с надрывом, как свойственно юности с глубоким ощущением правоты собственного дела. Революция закружила бывшего прапорщика в своем вихре и вознесла на недосягаемую прежде высоту. Еще бы – получить приказ лично от имени РВС советской республики многого стоило. Ощущение полного доверия коммунистической партии и товарища Ленина окрыляло его и казалось, что теперь он снесет на своем пути любую преграду.

Поставленная перед ним задача была крайне тяжелой – имея всего четыре бронепоезда с двумя ротами десанта прорваться через Самурский мост и сметая все на своем пути добраться стремительным броском до Баку. А там предстояло поддержать пролетариат, что несколько часов тому назад поднял восстание против мусаватского правительства, которое в последние месяцы безжалостно расправлялось с местными коммунистами и рабочими. Как военный, Ефремов прекрасно понимал, что начало восстания в Баку привязано во времени с полным сосредоточением ударного кулака 11-й армии на границе Дагестана с Азербайджаном. Силы выделены значительные – 20-я, 28-я и 32-я стрелковые дивизии, а также 2-й конный корпус из 7-й и Отдельной кавалерийских дивизий. Больше и не требовалось – армянские дашнаки месяц тому назад напали на Гянджу и фактически все боеспособные части азербайджанской армии были отправлены на западный фронт, где в гористой местности шли тяжелые ожесточенные бои.

И это хорошо – чем больше пустят друг другу крови эти контрреволюционеры, погрязшие в националистическом угаре, тем лучше для дела мировой революции! Придет Красная армия и освободит азербайджанский и армянские народы от деспотичной власти капитала и установит там советские республики, где население будет жить в братской любви и забудет многовековую вражду, семена которой усердно сеяли местные ханы и беки!

- Команда «Тимофея Ульянцева» выполнит свой долг перед мировой революцией! Мы готовы к бою!

Командир бронепоезда Терещенко вскочил с лавки, а рядом с ним поднялся Половинкин, торжественно произнеся:

- «Красная Астрахань» готова к бою! Смерть врагам революции!

- Десант в полной готовности!

- «Красный Дагестан» прорвется в Баку! Мы готовы к бою, всю контру сметем на своем пути!

Ефремов внимательно посмотрел на суровые лица краскомов Половинкина, Немыкина и Богданова – с ними он громил деникинцев под Ростовом и Армавиром, жаль, что наступление против кубанской казары остановлено и с их Радой заключено перемирие. Впрочем, это ненадолго – после Баку последует Екатеринодар и Новороссийск, в этом Ефремов нисколько не сомневался. Недаром на перегоне Тихорецкая-Армавир были оставлены два бронепоезда «Степан Разин» и «Красноармеец». Но еще столько же «бепо» застыли на железнодорожных путях под Грозным – казаки взорвали мост через Аксай, нарушив перевозки.

Наверное, поэтому РВС заключил с Радой мирное соглашение – кубанцы и донцы дрались озлобленно и ожесточенно, их отчаянно поддерживало офицерье из «цветных» дивизий. А так за месяц казачье потихоньку успокоилось, вроде даже началась у них демобилизация. Армия «черного барона» Врангеля (любит носить темные черкески «их превосходительство»), тот самый, что взял Царицын в прошлом году, отправилась транспортами из Новороссийска в Крым несолоно нахлебавшись. Все правильно – враги стравлены между собою, казаки отшатнулись от белых, так что вскоре на Кубань придет настоящая советская власть, нужно только немного подождать. Благо теперь в Москве не допустят нелепых ошибок, сделали выводы из кровавого урока Вешенского мятежа, что весной девятнадцатого года подняли донские казаки – а ведь их армия отошла на Кубань и тоже прекратила сейчас борьбу, не уйдя с войсками Врангеля в Тавриду.

С Крымом, конечно, придется повозиться – фактически остров, а у белогвардейцев на Черном море флот с линкором и крейсерами. Но в самой победе над белогвардейцами были уже уверены все командиры и красноармейцы – взять штурмом перешейки, пусть даже с большими потерями, и перетопить всех контриков в соленой морской водице…

- Силы мусаватистов расположены за Самурским мостом в укреплениях одним батальоном под командованием грузинского полковника Туманишвили. Они подкреплены жандармским дивизионом – этих, товарищи, не жалеть, там собрана отъявленная контра. Сами понимать должны, что нормальные солдаты от жандармского чина сразу откажутся, - Ефремов посмотрел на командиров бронепоездов – выражение их лиц не сулило азербайджанским жандармам легкой смерти.

- Далее в Кубе, Кусарах и на станции Худаг, что за Яламой, расположены отдельные роты и один эскадрон кавалерии – должны пройти с ходу, - Ефремов ткнул карандашом на обведенные точки на карте. Операция хранилась в полном секрете, даже приказы командарм отдавал исключительно устные. Но теперь требовалось немедленно ввести в курс предстоящего дела всех командиров и поставить перед ними боевые задачи.

- Наша первоочередная задача станция Ялама. Там сосредоточен азербайджанский полк в составе двух оставшихся батальонов при поддержке батареи из пары 48-ми линейных гаубиц – вот тут их огневые позиции, как установила наша разведка. Здесь и высадим десант, нужно открыть проход для главных сил нашей армии. За Яламой на станции Хачмаз в резерве стоит неприятельский бронепоезд под командованием грузинского князя Лордкипанидзе – на нем две пушки и 14 пулеметов, там еще батальон пехоты и вроде три полевых батареи. Это все неприятельские силы, далее только гарнизон Баку из юнкеров, жандармов и пары пехотных полков, в каждом из которых и батальона не наберется – люди не хотят воевать за буржуев и дезертируют, - Ефремов посмотрел на командиров, те напряженно разглядывали карту, прикидывая возможные варианты для боя. А молодой комбриг продолжил ставить боевую задачу:

- На бакинском рейде стоят две канонерские лодки и вооруженные пароходы, которые могут обстрелять восставших рабочих. А потому мы должны их опередить, и в случае необходимости расстрелять и потопить. Эту задачу возьмут на себя экипажи «Тимофея Ульянцева» и «Красной Астрахани», как имеющие дальнобойную артиллерию из 42-х линейных пушек. Они пойдут второй группой сзади, и будут поддерживать первый отряд из головного бепо «3-й интернационал» под моим командованием, а следом пойдет бронепоезд Богданова. Задачи понятны, товарищи командиры?

- Понятно, товарищ комбриг!

- Все ясно, товарищ Ефремов!

- Прорвемся с ходу, командир!

- Начало атаки в три минуты первого, мост через реку Самур проходим на максимальной скорости. Телеграфные провода в полночь будут перерезаны нашими телефонистами, так что атака бронепоездами неприятеля в глубине его позиций будет внезапной…

Иркутск

командующий 2-м Сибирским армейским корпусом

генерал-лейтенант Сахаров

- Вячеслав Константинович, мы просто не имеем права терять опытных солдат и офицеров, у нас их и так до прискорбности мало. Как и неопытных – каждого новобранца нужно год хорошо учить, пока из него что-то путное на поле боя выйдет. Живые ресурсы белых и красных несопоставимы! Мы контролируем территорию с населением в три миллиона человек, пусть четыре, с учетом Енисейской губернии. Во всей Сибири, как мне помнится, до войны проживало 12 миллионов человек. На подконтрольной ВСЮР территории где-то шесть или семь миллионов, не больше. В Советской России, без учета отделившихся от нее сейчас прибалтийских областей, Финляндии, Польши, оккупированной румынами Бессарабии, Закавказья, а также занятых большевиками Туркестана и Западной Сибири, где-то около ста десяти миллионов! Две трети которых потомки крепостных крестьян, получившие помещичью землю от Ленина! За нее они перетерпят сейчас любую нужду и будут драться с нами до посинения. А нам такая война с русскими мужиками, заранее обреченная на поражение, нужна?! И горе Врангелю и ВСЮР, если они этого не понимают! Вот это и есть главная причина, по которой мы объявили о независимости Сибири, пусть только восточной ее части, и заключили перемирие с большевиками в Красноярске. И спасли при этом Мурманский край!

- Я разделяю вашу точку зрения, Владимир Оскарович, хотя на сердце все равно тяжело. Но ведь мы имели возможность отодвинуть красных чуточку подальше, хотя бы до Новониколаевска, или, в худшем случае, отодвинув их за щегловские проходы…

- Вряд ли! Резервов, кроме 2-й стрелковой бригады Камбалина, у нас нет. Все держится на живую нитку, в Забайкалье и Приамурье разгул партизанщины. Идти дальше вперед, на Омск, и тогда, и сейчас категорически нельзя! Стоит армии перейти Енисей – от Минусинска сразу получим удар в спину от партизан, которым наплевать по большому счету на любую власть! А так пусть красные их сейчас попытаются угомонить, а мы всячески будем раздувать пламя восстаний, которые полыхнут, как только повсеместно введут продразверстку. А ее неизбежно распространят на все занятые Красной армией территории – в Сибири стоит необмолоченный хлеб, а в России голодают целые губернии…

Сахаров заметил мучительную гримасу, что на одно мгновение застыла на лице главнокомандующего. Только в эту секунду сам осознал, какую тяжелейшую ношу взвалил на себя еще относительно молодой человек, его ровесник, много раз не только глядевший в глаза смерти, но и переживший ее в «Ледяном походе». Если раньше Вячеслав Константинович часто считал себя несправедливо «обойденным», особенно со снятием с должности главкома по наущению братьев Пепеляевых, то сейчас это представлялось благодеянием. Ведь армию возглавил Каппель, который смог превратить поражение в победу – а иначе назвать Красноярское перемирие с большевиками было нельзя, даже если оно станет лишь отсрочкой неминуемого летнего вторжения. А что таковое состоится летом, сам Сахаров не сомневался – он видел взгляды красного командарма Эйхе, которые тот бросал время от времени на него самого и Вологодского во время переговоров. Так, наверное, сытый удав смотрит на несчастного кролика, пока не в силах его сожрать, потому что требуется немного подождать, пока проглоченная прежде жертва хорошо переварится в ненасытной утробе.

- Большевики ведь сознательно такое вершат – хлебная монополия позволяет им держать народ в узде политической пропаганды и натравливать его на богатые хлебом территории. Нисколько не удивлюсь, если завтра в московских газетах напишут, что сибирские кулаки хотят костлявой рукою голода задушить молодую советскую власть. Никто из голодающих даже не подумает, где эта Сибирь, и почему сибиряки виноваты в том, что в России, в ее черноземной полосе совершенно не стало хлеба?!

Владимир Оскарович усмехнулся и машинально смял мундштук папиросы. Чиркнул спичкой, закурил, о чем-то серьезно задумался – напряженное прежде лицо обмякло. А Сахарову на память пришло довольное лицо Пепеляева, но не министра, а генерал-лейтенанта, когда тот принимал от него командование 1-м Сибирским корпусом. Как тогда ему было обидно до глубины души – сколотить из усталых и изможденных солдат части, с первых побед над 30-й красной дивизией «товарища» Лапина снова вдохнуть в них веру в успешный исход войны. И наступать с войсками на Красноярск, дойти до Енисея и заключить там мир с большевиками – кто сказал бы ему об этом раньше, он бы сам не поверил. И тем горше оказалось отстранение от командования корпусом, непонятное и обидное вдвойне, посчитал тогда, что главком Каппель, как прежде адмирал Колчак, попал под влияние братьев Пепеляевых. Хорошо, что ошибся в своих предположениях, наоборот, Владимир Оскарович направил его в Забайкалье командующим 2-м Сибирским корпусом. А врагов там оказалось еще больше – кроме красных партизан таковым оказался вознесенный на гребень мутной революционной волной атаман Семенов, ощутивший себя местным властелином и державшийся исключительно на штыках японских интервентов.

- Нам нужно как можно скорее решить проблему «атаманщины», Вячеслав Константинович. Нужно вскрыть этот смертоносный нарыв, что погубит Сибирь, а ведь население поверило в нашу власть. А все эти калмыковы, семеновы, унгерны и прочие возомнили себя вершителями судеб человеческих, присвоили себе право карать и миловать, грабить и истязать обывателей. Они не уймутся, так как привыкли ощущать себя владыками жизни и смерти всех тех людей, что имели несчастье быть рядом с ними.

Глухой и негодующий голос главнокомандующего вывел Сахарова из размышлений. Генерал не удивился созвучию мыслей – «атаманщина» действительно оказалась страшным явлением. Подобно проказе или чуме, поднимала волну негодования населения на «белую» власть во всех местах, где утвердилась власть этих новоявленных «царьков».

- Тогда мы их должны унять сами, Владимир Оскарович, - негромко, но твердо произнес Сахаров, отдавая себе отчет, что произнесенное им слово по интонации было равносильно «убить». – Каждый лишний час их правления приносит вред «белой» Сибири. Семенов фактически отказался мне повиноваться, барон Унгерн на станции Даурия лишь на словах признал власть Сибирского правительства, также как Калмыков в Хабаровске. Но мы не в силах сейчас приструнить распоясавшихся самодуров – за ними стоят японцы, они это хорошо знают, и потому будут чинить нам препятствия и дальше. Вспомните, как Семенов перекрывал линию Транссиба, и верховный Правитель ничего не смог поделать с этим мерзавцем. «Казачий сепаратизм» нужно давить в зародыше, пока он не превратился во всепожирающую язву!

- Вы полностью правы, Вячеслав Константинович, только так называемый «казачий сепаратизм» тут не причем. Их власть держится не на всем казачестве как таковом, лишь на отдельных его представителях, которым такая «вольная жизнь» пришлась по вкусу. Я говорил с генералами Шильниковым и Мациевским, с депутатом госдумы от Забайкалья Таскиным, с другими казаками и жителями Забайкалья. Так что сложившееся там положение хорошо представляю. А потому считаю, что господа атаманы прекрасно понимают, что как только японцы выведут свои войска с нашей территории, обязательно выведут, вы не сомневайтесь, их власти придет конец. Но мне очень хотелось бы обойтись без крови, во-первых, она нам не нужна, даже если до них дотянутся руки «красных мстителей». А во-вторых, направить их неуемную энергию на решение действительно важных государственных задач.

- Интересно как троица японских наймитов согласится на такое предложение от вас, Владимир Оскарович?!

Сахаров не скрывал в голосе сарказма. Будучи в Чите, на первой же встрече Григорий Михайлович ему сразу заявил, что у правительства в Иркутске свои интересы, а у него здесь свои, и он, как походный атаман казачьих войск Востока России, истинно русский патриот и монархист, их станет придерживаться в первую очередь. «Сибирскую местечковость» вкупе с «самостийностью», прикрываемой «фиговым листком ДВР» считает вредной в плане возрождения будущей империи. Это говорит «патриот», являющийся по своей сути сепаратистом и проводником японских интересов!

- А мы попробуем зайти с другого бока, может быть «царьки» все же внемлют нашим доводам, благо наши позиции с японцами уже согласованы. А потому нам необходимо выехать в Читу для переговоров с атаманом Семеновым. У меня к ним есть предложения, от которых невозможно отказаться!

Главнокомандующий усмехнулся и протянул генералу несколько листков бумаги, исписанных убористым почерком...

Самурский мост

командир отряда бронепоездов 11-й армии

комбриг Ефремов

В смотровую щель командирской броневой башенки, возвышавшейся над тендером, был хорошо виден мост через бурлящую горную реку Самур, что исторически отделяла Дагестан от Азербайджана. Именно здесь пролегала граница. Даже мост был разделен толстой проволокой, протянутой между железными фермами, считавшийся разграничительной линией между двумя странами одной бывшей империи. Прошло больше трех недель, с того самого дня, когда последние белогвардейцы ушли за речку, сдав свое оружие аскерам рано утром. А вот к вечеру в караулах уже стояли красноармейцы в запыленных от долгого перехода гимнастерках.

По паре часовых с той и другой стороны ходили друг перед другом, иногда перебрасывались между собой словами. Но чаще пограничники сопредельных государств переходили на ругань, если все четверо одновременно знали один из двух языков – тюркский или русский. Яростно доказывая друг другу, и отчаянно споря, жестикулируя и отплевываясь, чье правительство лучше, полезнее для бедняков. Побеждала «северная сторона», упирая на то, что у нее вся земля народной властью передана крестьянам безвозмездно и даром, в то время как у «южан» она находится во владении ханов и беков. Недобитые феодалы дерут три шкуры с трудящихся, нещадно эксплуатируя и жируя на отбираемых доходах.

Такая ежедневная словесная агитация приносила определенную пользу. Азербайджанские пограничники в караулах все чаще менялись, видимо их офицеры уже не полагались на моральную стойкость и надежность собственных солдат, получивших прилипчивые и заразные для неокрепших умов «бациллы большевизма».

- Вперед!

Отдав команду на движение, комбриг взглянул на часы еще раз – ровно три минуты первого часа ночи. Командование армией разрешило Ефремову самому выбрать час для атаки, желательно утренней, когда гарнизон видит особенно сладостные сны. Он выбрал полночь – терять время ночного броска не хотелось, нужно ведь прийти на помощь сражающимся бакинским пролетариям, что уже установили в столице советскую власть. Им нужна немедленная помощь, оказать которую быстро смогут только бронепоезда с десантом. Кроме того, на борт приняты члены ЦК компартии Азербайджана Мусабеков, Джабиев, Микоян и другие товарищи. Так что будет, кому подхватить выпавшее знамя революции, если мусаватисты подавят восстание. Хотя вряд ли у них это получится – если бронепоезда собьют заслоны, то путь до Баку и нефтепромыслов станет свободен, а в столице не ждут лихого рейда и удара в спину «крепостей на колесах».

Взоры контрреволюционеров сейчас прикованы к маняще синему морю. На острове Нарген спешно возведены береговые батареи, на них установили мощные пушки – ждут прихода кораблей Волжско-Каспийской флотилии под командованием товарища Раскольникова. Красная эскадра отвлечет внимание буржуев от железной дороги и бронепоезда его отряда имеют прекрасную возможность обрушиться на противника как снег на голову, и обратить вспять время истории!

Пехота и кавалерия 11-й армии медлительны в марше, сорок верст в день не пройдут, значит, им идти пять дней по трудным горным дорогам, хотя конница сможет уложить свой бросок и в трое суток. Красноармейцы измотаны малярией и лихорадками, этим бичом южных земель, в которых сейчас стоит летняя жара, когда как в Калуге только взошла свежая зеленая трава и просохла землица.

Бронепоезд без гудка тронулся, чуть рванув с места - Ефремов уцепился руками за скобы, иначе можно было удариться головой о броневую сталь. Его «Третий интернационал» начал медленно набирать ход, громыхая колесными парами по рельсам.

- Мост, товарищ комбриг!

- Вижу! Полный ход!

Ефремов гаркнул приказание в телефонную мембрану, привычно всунул трубку в зажимы – проводная связь имелась со всеми бронеплощадками и машинной командой, обеспечивая в бою маневр и огонь. «Третий интернационал» был ударным бронепоездом, тем типом, который зачастую именовали «штурмовыми бепо». Вооружение у таких «крепостей» солидное - четыре трехдюймовых скорострельных пушки в броневых башнях, в казематах бортов щетинились стволами два десятка «максимов». Толщина стальных или железных стенок по дюйму, а местами и больше, особенно надежно блиндировались паровозный котел с будкой и орудия. Команду составляли полторы сотни бойцов, в основном флотских товарищей, что именовали ее по-своему, на морской лад - экипажем. Моряки ведь привычны к кораблям с их тесными отсеками (в которые переименовывали бронеплощадки), вечно качавшимся полу под ногами, что привычно назывался палубой. Паровозную бригаду сразу «окрестили» машинным отделением, башни с казематами вовсе знакомые. Пушки только в них сухопутные, но для бывших квартирмейстеров и комендоров Балтийского флота они оказались куда более простыми по устройству, чем орудия системы Кане.

Десант же, наоборот, комплектовался частично из надежных ветеранов, прошедших горнило мировой бойни, их более молодых товарищей, уже обстрелянных и проверенных бойцов революции. Были также турецкие интернационалисты, волею судьбы, оказавшиеся в советской России и сейчас стремившиеся вместе с Красной армии добраться до Анатолии, где войска Кемаля-паши вели ожесточенные бои с армянскими дашнаками, греческими, английскими и французскими интервентами. Размещались десантники в защищенной утробе бронеплощадок, хотя добрая треть предпочитала обложенные мешками с песком платформы с разным ремонтным инвентарем и запасными рельсами. В бою ведь повреждения пути самое обычное дело – могут быть и разрывы снарядов, так подрывы насыпи и мостов вражескими минерами, желающих остановить блиндированные крепости.

Вот для срочного ремонта испорченных путей в составе экипажей есть подготовленные бригады и десантные партии, которые должны их прикрывать, а в случае необходимости атаковать врага при огневой поддержке бронеплощадок. Действия отрабатывались изначально на тренировках, что проводились постоянно – именно такая отлаженная работа экипажа и десанта в бою являлась залогом будущей победы…

Заграждения были сокрушены бронированным монстром в мгновение ока, толстые нити колючей проволоки рвались как гнилые нитки, колья рогаток размалывались колесами в мелкие щепки. В прорезь рубки хорошо видны в лунном свете совершенно растерявшиеся фигурки азербайджанских пограничников – солдаты и офицеры выскочили из укрытий и окопов, ошеломленно взирая на двигающиеся перед ними в густых клубах дыма и пара, грохотавшие по рельсам тяжелые бронепоезда. Момент для внезапной атаки чрезвычайно выгодный, такой грех упускать – Ефремов выхватил из зажимов телефонную трубку:

- Машинное! Самый малый! Два гудка – десанту на высадку!

Эту команду ждали все – не успел бронепоезд замедлить ход, а в ночи отзвучать второй гудок, как с открытых платформ уже попрыгали лежавшие там десантники, сжимая в руках винтовки и ручные пулеметы. Блиндированные двери распахнулись, из них горохом посыпались красноармейцы, с ужасающими криками и громкой руганью – такие атаки требуют чрезвычайного мужества, ибо в такой момент бойцы беззащитны от пулеметных очередей практически в упор. Азербайджанцы от растерянности промедлили несколько секунд, их вполне хватило – десантники буквально смяли аскеров, и началась ожесточенная рукопашная схватка. Стреляли и кололи врага гранеными штыками, резали кинжалами. А то и дрались кулаками, лягая противника сапогами, хватая мозолистыми ладонями за горло, перехватывая панический крик. Несколько раз громыхнули гранаты, и в одном из взрывов захлебнулся короткой очередью пулемет. И все – у азербайджанцев нервы не выдержали, солдаты заметались как мыши, многие подняли руки вверх, сдаваясь, другие махали винтовками, подняв их над головою – явно разагитированные бедняки в недавних «мостовых беседах». И Ефремов решился – лязгнула броневая крышка люка, и комбриг единым махом выскочил наружу, привычно встав на качающейся крыше бронепоезда:

- Пришла Советская власть! Кто хочет с нами в Баку, лезь на платформы!

Чита

походный атаман казачьих войск Востока России

генерал-лейтенант Семенов

- Этого и следовало ожидать – оказанная услуга ничего не стоит! Меня просто отодвинули в сторону, чтоб не мешался строить им «суверенное сибирское царство». Тьфу! Про Россию забыли, боятся воевать с большевиками, перемирие заключили, а красных давить надо!

Григорий Михайлович, если сказать, что сейчас пребывал в состоянии озлобления, было бы не совсем точно. Нет, атаман прекрасно понимал, что его позиции с приходом генерала Каппеля в Иркутск несколько пошатнутся, вот только откровенного предательства японцев Семенов никак не ожидал. А ведь в прошлом году Страна Восходящего Солнца так «вписалась» за него во время конфликта с Омском, что адмирал Колчак с позором отступил. Сделал вид, что не издавал в адрес «забайкальского властелина» своих грозных приказов, требуя от него или безусловного подчинения, или незамедлительной отставки. Тогда атаман всего-навсего перекрыл Транссиб в Даурии, приостановив поставку необходимых грузов, оружия и боеприпасов для Восточного фронта. И тем самым, Семенов это хорошо понимал, сорвал готовящееся там наступление против красных.

Руководство «белых» этого подлого демарша Григория Михайловича не забыло, и вот теперь пришло ему время расплачиваться по старым долгам. Объявив о восстановлении «независимой Сибири», правительство Каппеля заодно гарантировало оплаты части царских долгов державам Антанты – и в первую очередь Англии и Франции. Благо это было непустое обещание, ведь в подвалах государственного банка в Иркутске имелось золота на очень весомую сумму в четыреста миллионов рублей. Взамен Каппель даже не попросил, скорее, потребовал, немедленного вывода всех интервентов, что принесло «воскресшему» генералу определенную популярность.

Победное наступление Сибирской армии до Красноярска привело к перемирию с большевиками, что еще больше упрочило позиции сторонников централизации власти, и, следовательно, к ослаблению режима атаманщины в Забайкалье. Дальше последовали удар за ударом, выстоять против которых Семенов уже не мог при всем своем желании, окончательно потеряв остатки былой популярности в глазах у населения. Нет, внешне принимаемые правительством решения вроде не шли против атамана, но то по отдельности, а все вместе взятые они быстро подточили его былое всемогущество.

Вводимые в Забайкалье войска составили 2-й Сибирский армейский корпус под командованием генерал-лейтенанта Сахарова, численность которого вскоре несколько превысила численность сторонников Семенова в войсках даурской группировки. Затем последовала деноминация рубля - обмен «романовских» и старых «сибирских» купюр на новые. Те отпечатали в Америке еще по заказу Временного Правительства. В денежный оборот запустили золотые монеты, которые целыми миллионами были вброшены в моментально оживившийся рынок и еще более укрепили позиции Сибирского правительства и ослабив его собственные. Обмен денег в самом Забайкалье и на линии КВЖД производился из тех 40 миллионов золотых рублей, что осенью были изъяты атаманом из оплаты союзникам за отгруженное вооружение. Драгоценный металл в ящиках перетаскали из вагонов в кладовые Читинского казначейства. И тогда атаман почувствовал себя уверенным в завтрашнем дне, еще не зная, что произойдет через полгода.

Свершилось худшее – золотишко бесследно растаяло, целиком ушло на обменные операции, закупку всего необходимого, на выплату денежного довольствия войскам, в том числе 2-му сибирскому корпусу, и повышения жалования возросшему в числе чиновничеству. Ладно из беженцев, атаман бы это пережил, но правительство оторвало от Забайкалья всю его западную часть, образовав Селенгинскую автономную область из проживавших бурят. И теперь инородцы «переметнулись», всячески поддерживая Каппеля, который к тому же, перебросив из Иркутска пехоту и конницу, полностью «умиротворил» долины рек Селенги и Баргузина, рассеяв скопища красных партизан фактически без одного выстрела.

Оставив атамана без значительной части территории и лояльных прежде к нему бурят, лишив золота и популярности, Иркутск уже взялся за главную опору атамана – японцев и казаков. Вчера командующий японской пехотной дивизии объявил о полном выходе частей императорской армии из Забайкалья к июню. Адъютант Семенова в штаб генерала получил традиционный в таких случаях ответ – Япония лишь выполняет принятое всеми союзниками по Антанте решение. За пустыми улыбками и поклонами недавних покровителей, Семенов видел коварное азиатское лицемерие. Ведь он точно знал, что вот уже несколько дней в столице Сибири шли тайные переговоры Каппеля, Вологодского и Серебренникова с послом Японии Като и прибывшими из Токио эмиссарами, чуть ли не с министром иностранных дел во главе. Понятное дело, что за вывод войск из Приамурья, Забайкалья и Приморья японцы потребуют значительных «отступных» от сибиряков, если не территориальных, то экономических и торговых преференций, в том числе и предоставление им наиболее выгодных концессий.

- Они меня выдадут с головой без размышлений, стоит мне помешать их планам! Или прибьют, что будет гораздо вернее! Мавр сделал свое дело – мавр должен уйти!

Григорий Михайлович выругался – на японцев надеяться больше было нельзя. Наверняка, даже если сам Каппель не потребовал его смерти, а на такие проделки бывшие косоглазые союзники большие мастера. Отрава в стакан с чаем, меткий выстрел «красных партизан» или бомба под ноги брошенная неизвестным «большевицким мстителем» – и нет атамана. Потому полученное вчера от улыбающегося генерала Сахарова предложение от имени Сибирского правительства поступило весьма ко времени.

- У меня два варианта, третьего не дано! Или я принимаю предложение – весьма заманчивое, что тут говорить, либо меня вышвыривают из Забайкалья как паршивого котенка. Весь вопрос только в целости и живым буду, или со свернутой шеей и содранной шкурой!

Григорий Михайлович медленно прошелся по небольшому кабинету до окна, предаваясь мучительным размышлениям. В том, что его «сдала» верхушка казачьего генералитета, которое он когда-то в эти чины и произвел, и сам, как говорится «кормил с рук», сомнений уже не оставалось. Слишком радостно все присягнули «независимой Сибири» и встретили приказ о демобилизации казаков старших возрастов, именно главной его опоры в эти времена. Теперь кадровые казачьи полки будут находиться под полным контролем правительства, а учитывая переаттестацию казачьих чинов, влияние атамана, не только его самого, но и других «выборных», будет ничтожно в случае возможной конфронтации с Иркутском. И тут ничего не сделаешь – время былой «вольницы» кануло в прошлое, централизация и укрепление власти идет полным ходом и противостояние этому уже смертельно опасное занятие – даже японцы не станут теперь поддерживать такое явственно. Без всякого сомнения, им в этом помешают американцы и англичане, союзники и так показали, как умеют «выкручивать руки».

- Ладно, не все так плохо, как только кажется!

Семенов выругался еще раз и неожиданно успокоился. Он подаст требуемое согласие на отставку со всех постов, и выход со службы, которой отдал чуть ли не половину жизни. То же самое должен сделать барон Унгерн, его давний соратник по борьбе с красными еще с декабря семнадцатого года. Конно-Азиатская дивизия будет выведена за штаты Сибирской армии и официально распущена. Однако в июне начнет согласованный с Генштабом поход в Ургу, столицу Внешней Монголии – Халхи. С задачей выбить оттуда китайские войска, что, нарушив соглашение с Российской империей 1912 года, вошли туда в больших силах прошлой весной. Необходимо занять и поставить под полный контроль обширную пустынную территорию в парочку миллионов квадратных верст.

При этом само Сибирское правительство останется вроде ни при чем, и от вторжения в Халху открестится, свалив его на самоуправство «белых партизан», в одночасье ставших мятежниками. Такая задумка была у атамана и раньше, недаром в Акше он еще в июне провел встречу с влиятельными нойонами халхинцев и баргутов. Тогда приняли решение освободить Внешнюю Монголию от китайцев, если красные сокрушат Восточный фронт. Это был тот самый запасной вариант на крайний случай, если придется отставить российскую территорию.

«И откуда только Каппель пронюхал об этом плане?! Теперь решил сам им воспользоваться и таскать каштаны из огня чужими руками?! Ведь не может не понимать, что без тайной весомой поддержки из Сибири, самостоятельное Монгольское государство существовать не будет?! Или понимает все трудности, посчитав, что за сибирскую помощь мы с Унгерном будем вынуждены прислушиваться к его словам?!»

Григорий Михайлович задумался, прикурив душистую папиросу с собственным портретом на коробке. И чем больше он размышлял, тем быстрее склонялся к немедленному принятию предложения главкома, от которого было невозможно отказаться…

Станция Ялама

командир отряда бронепоездов 11-армии

комбриг Ефремов

- Башенное! Беглый огонь гранатами по брандеру!

Ефремов до крови прикусил губу, видя за изгибом железнодорожных путей, далеко впереди, где возвышались низкие станционные здания, несущийся на встречном направлении, с густым дымом из трубы, обычный «черновой» паровоз.

Знакомый по гражданской войне прием, когда навстречу бронепоезду враг пускал такой вот брандер, на который садилась пара отчаянных головушек – машинистов, надеясь, что выпрыгнут из будки в самую решающую и последнюю минуту. Раскочегарив котел до максимального пара, такой вот локомотив, в тендере которого могли установить бомбу из нескольких пудов динамита. Но делалось такое изредка – противоборствующим сторонам не хватало взрывчатки. Брандер направлялся на полном ходу на противника, который не мог маневрировать и уйти в сторону (рельсы на выбранном для контратаки участке не должны были иметь стрелки перевода на другой путь). Даже дав полный ход, бронепоезд никак не мог бы оторваться от противника – такова плата за блиндирование, возросшая масса состава обычно имела весовые ограничения по проходу по обычным мостам. Догнав «бепо» брандер его таранил, вызывая крушение стального исполина, утыканного пулеметами и пушками. Иногда, не дожидаясь встречного столкновения, экипаж в панике покидал «крепость на колесах», стараясь как можно дальше отбежать от обреченного на гибель бронепоезда.

- Второе башенное! Беглый огонь гранатами!

Передняя бронеплощадка стала ощутимо содрогаться – носовая и возвышенная над ней кормовая башня выплевывали снаряд за снарядом, стараясь либо сбить с путей атакующий паровоз, либо разрушить перед ним пути, вызвав преждевременную катастрофу. Но забубенным головушкам азербайджанцев пока явно фартило. Продираясь между разрывами локомотив, быстро приближался, дистанция стремительно сокращалась – вот полторы версты, одна, и уже половинка. Комбриг до хруста пальцев сжал кулаки, не отрывая глаз от броневой прорези. Командовать отступление поздно, да и незачем – во-первых; от брандера не удерешь; а во-вторых; стрельба на ходу по быстро двигающийся цели точностью не отличается. Зато шансы попасть во врага со стоящего на путях бронепоезда многократно возрастают.

- Есть! Твою мать!

Наводчик носового орудия или имел отличный глазомер со стальными нервами, либо ему улыбнулась удача. Снаряд попал в котел паровоза, который взорвался в клубах белого пара и черного дыма. Видимо, взрыв подбросил многотонную железную массу, и локомотив не только не вошел в поворот – его буквально вышвырнуло с насыпи под откос. Комбриг с облегчением выдохнул – хвала молодости со здоровым сердцем. Взяв в ладонь телефонную трубку, он громко произнес в мембрану:

- Комендорам носовой башни объявляю от себя благодарность за меткую стрельбу! Машинное, малый ход! На платформе! Осмотреть путь, нет ли на нем повреждений!

Ефремов пристально смотрел в прорезь, но видимых неисправностей не было видно. Вздохнул - не хватало еще самим с рельс сойти, вот будет совсем некстати. Стали видны позиции азербайджанского полка – оттуда застрочили пулеметы – попадания пуль, словно слабые удары молоточком. Все, бой начался, пока вроде все идет, как задумано:

- Десант за борт! Атаковать станцию! Дать два гудка! Бронеплощадкам открыть огонь по врагу!

«Третий интернационал» медленно продвигался к станции Ялама, высаженные стрелки уже рассыпались редкой цепью, охватывая позиции аскеров с фланга. Их поддерживали артиллерийским и пулеметным огнем сразу два красных бронепоезда – под густыми разрывами снарядов стало видно бегство азербайджанских солдат с поля боя…

- Скверно, очень скверно!

Вроде все удачно завершилось – станция Ялама взята штурмом, противник рассеялся, захвачены две гаубицы со снарядами и восемь пулеметов. И до нее вроде успехи – Самурский мост захватили практически без потерь, разогнав и частично пленив батальон пехоты. Затем пулеметным огнем выкосили целый эскадрон кавалерии, скорей всего жандармов, и вот еще одна яркая победа. Захвачена станция Худат, откуда аскеры в панике бежали, бросив десяток орудий и множество имущества с техническими средствами. Боя не произошло – судя по всему, красные бронепоезда навели дикого ужаса на мусаватских вояк. Да и потери минимальны – при взятии Яламы убиты шестеро и ранены восемь красноармейцев. Вот только среди погибшей полудюжины товарищей командир десантного отряда Немыкин. Старый и проверенный временем и боями товарищ пал за революцию, теперь надобно сделать так, чтобы местные буржуи, ханы и беки за его гибель собственной кровью хорошенько умылись…

- Что, гады, не нравится наша кухня?! Ты от кого решил удрать, княжеское отродье!

Азербайджанский бронепоезд боя не принял, выскочив навстречу, он тут же пошел на попятную и бодро устремился вперед… к себе в тыл. Дело в том, что во всех бронепоездах паровоз «запрягали» тендером к противнику, чтобы им прикрыть котел от возможных попаданий, и, чтобы в случае массированного вражеского обстрела, немедленно отступить на полном ходу. Потому скорость продвижения на врага была не слишком высока, а вот у вражеского бронепоезда она оказалась достаточной, чтобы скрыться от красного отряда «бепо». Грузинский князь Лордкипанидзе отличался здоровой предусмотрительностью и осторожностью – не рискнул драться с двумя пушками против четырех противников, каждый из которых был вдвое сильнее по числу орудийных стволов.

Но вот отчаянной храбрости и мужества у него явно не хватало – сам Ефремов постарался бы заблокировать путь, не пропустить врага дальше, выигрывая драгоценное время. И сражался бы до последнего снаряда, желая горького военного счастья – выбить хотя бы одного врага перед смертью. И как последнее желание – собственными руками взорвать бронепоезд, чтобы его искореженным остовом преградить путь противнику к столице. А у этих кишка тонка, сражается грузин не за родину, а за презренные деньги, которая советская власть сразу отменит, как только Красная армия вступит в Грузию, в чем Михаил Гаврилович Ефремов, молодой комбриг РККА не сомневался. Как и в том, что теперь его отряд на одном рывке к вечеру будет в самом Баку – серьезных преград в виде вражеской полевой артиллерии теперь на железной дороге не имелось…

Москва

председатель РВС республики

Троцкий

- Прикончим «белых» позже, тут придется подождать, батенька! Полячишки намного опаснее, они рвутся к Днепру, им нужен Киев! Данного развития событий мы допустить просто не можем, не имеем никакого права! Архивредным будет таковое для нашей советской власти! И подорвет доверие к реввоенсовету республики!

- Владимир Ильич, но Врангель не пойдет ни на какие соглашения…

- И что с того, Лев Давыдович?! Он заперся в Крыму, который мы сейчас взять не в силах?! Так это камера, изнутри закрытая, а мы ее снаружи еще прикроем, и дверь надежно подопрем, чтоб не вырвался наружу. Как в клетке бешеного зверя запирают?! Хотя, конечно, расстрелять такого требуется, но пока возможности нет. А так пусть посидит, на стенки побросается, прутья погрызет! Хи-хи… Позитивнее нужно думать, батенька, не так все у нас плохо, как только кажется на первый взгляд.

Троцкий задумался – как ни странно, но «Старик» полностью прав, не потерял с болезнью своей дьявольской интуиции и острого ума, он как всегда язвителен и критичен. Действительно, в отличие от поморов и сибиряков барон Врангель уже не представляет серьезной угрозы. В Крыму заперты тысяч тридцать штыков и сабель, еще десять тысяч на черноморском побережье, от Новороссийска до грузинской границы. Казаки не опасны – их поманили миражом «самостийной Казакии». И тем раскололи крепко сражавшуюся на Кубани армию. Насколько известно Рада объявила роспуск льготных полков и батальонов, так что «чубатое» воинство вскоре сократится втрое, до 25-ти тысяч, как и было уговорено. Правда Донская армия, а в ней вдвое больше «лампасников», еще не распущена, хотя донским казакам объявлена амнистия. Но возвращаться в родные станицы пока никто не спешит. Видимо помнят былое, как та собаку палку…

- Лев Давыдович, а что там у нас в Баку?

- Все хорошо, Владимир Ильич, намного лучше наших ожиданий. За один день группа бронепоездов товарища Ефремова домчалась от границы до Баку, начав выдвижение не утром, а в полночь. Это несколько спутало наши планы, ведь ЦК Азербайджанской компартии не успел предъявить ультиматум правительству мусаватистов и поднять восстание. Пришлось товарищам поторопиться, благо по морю подошла эскадра Раскольникова. Боев не было, наша кавалерия и бронепоезда выдвигаются к Гяндже. Прежнее правительство ушло в отставку, приказав армии не сопротивляться. Так что через пару недель, вряд ли больше, вся территория Азербайджана перейдет под наш полный контроль. Нефтепромыслы не пострадали, суда с топливом уже отправлены в Астрахань, а там поднимутся по Волге…

- Очень даже кстати, - Ленин расцвел улыбкой, потирая руки. – Теперь у нас бакинская нефть и донбасский уголь – это окончательно упрочит наше положение в войне с поляками и Врангелем…

- Еще не совсем, Владимир Ильич, - мягко поправил вождя Троцкий. – Я приказал Раскольникову атаковать персидский порт Энзели, где укрылась белогвардейская флотилия. После ее захвата перевозки нефти по Каспию и Волге будут вне всяких угроз.

- А что грузинские меньшевики?

- Они не стали помогать мусаватистам, хотя имели с ними военный договор. Вы полностью правы, когда сказали, что для Тифлиса он станет клочком бумаги. Я вчера телеграфировал Левандовскому, чтобы он еще раз заверил грузин в нашем миролюбии и гарантировал их «нейтралитет». Заодно приказал арестовать в Баку всех англичан и под конвоем выслать в Персию или Грузию, вместе с дипломатическими представительствами стран Антанты. Нам сейчас лишние осложнения ни к чему!

- Совершенно правильно поступили, Лев Давыдович! Теперь нужно уничтожить правление дашнаков в Армении, установив советскую власть в этой стране и получив связь с нашими турецкими товарищами. Мы должны немедленно оказать помощь Кемалю оружием и боеприпасами, а также передать ему золото. С нашей помощью турки отобьются от интервентов, влияние Антанты на Востоке ослабнет. А у нас появится прекрасная возможность распространить пламя революции дальше, подрывая колониальные устои. И дойти до Ганга – там мы сдерем с английского льва шкуру!

- Вы полностью правы, Владимир Ильич! Разгромим дашнаков в июне и сразу отправим кемалистам полсотни пушек, триста пулеметов и 30 тысяч винтовок с соответствующим количеством боеприпасов. К сожалению, у нас мало аэропланов – я приказал заводам отправлять на польский фронт все изготовленные самолеты. Что касается золота…

- Я незамедлительно распоряжусь выделить 10 миллионов рублей золотом и конфискованными у буржуев драгоценностями. К сожалению, у нас мало монет – Каппель отказался передавать часть золотого запаса, пока мы полностью не выполним условия перемирия…

- Целый год ждать, Владимир Ильич?! Мы прикончим «белую» Сибирь гораздо раньше…

- Хотите повторить судьбу иркутских товарищей?

Ленин прищурился, на губы наползла знаменитая ехидная улыбка. Лев Давыдович прикусил губу – «демон революции» (а именно так его называли в европейских газетах) осознал, что поторопился выдать желаемое за действительное, и невольно поморщился. Владимир Ильич заметил эту гримасу, понял, что Троцкий осознал ошибку и смягчился:

- Торопиться не будем с этим, батенька. Наоборот, раз «похабный мир» подписан, надо ублажать сибиряков, учитывая, что за ними стоит японцы. А с ними воевать нам пока не с руки. Так что будет лучше выполнять соглашение и отправить к Байкалу всю белую сволочь, что набрали для обмена. Феликс Эдмундович уже месяц назад выслал первые три эшелона к Красноярску, там жена Каппеля среди прочих…

- А может…

- Лучше не надо, Лев Давыдович. Получит обратно супругу, враз злости поубавится и подозрительность потеряет. Я распорядился еще всех дохляков ему отправить – тысяч десять набралось по всей Сибири выздоровевших тифозников – чекисты не стали расстреливать эту сволочь, нам совсем ни к чему, чтобы Каппель обвинил нас в нарушении договора. У белых агентуры и доброжелателей хватает, сразу сообщат. Так что передайте товарищу Эйхе, чтоб за Енисей всех «эмигрантов» живенько переправлял, жену Каппеля в первую очередь!

- Немедленно телеграфирую, Владимир Ильич!

- Сейчас у нас две задачи, Лев Давыдович, - председатель СНК, приволакивая ногу, подошел к вальяжно развалившемуся в кресле создателю и бессменному руководителю РККА. Троцкий мгновенно подобрался, чувствуя, что сейчас вождь скажет ему очень важное.

- Все резервы перебросить на польский фронт. Снять с Кавказа главные силы, половину стрелковых дивизий отправить и всю 1-ю Конную армию товарища Буденного. С казаками нам сейчас воевать не с руки, пусть убедятся на время в наших мирных намерениях. Это первая задача! Да, надо еще привлечь бывшего командующего Брусилова и других царских генералов – пусть они выступят с призывом пойти на войну с панской Польшей, что жаждет захватить «исконные русские города» и устроить нам новую смуту с Лжедмитрием и Мариной Мнишек! Уверен – откликнуться многие бывшие генералы и офицеры, что сейчас варят гуталин или занимаются мелкой спекуляцией. Им такая война придется по нраву!

- Немедленно сделаем, Владимир Ильич, - радостно отозвался Троцкий – перспектива привлечь в ряды Красной армии тысячи «военспецов», что будут воевать с поляками не за страх, а за совесть, была восхитительной. Все же «Старик» гениален, и всегда найдет нужное решение.

- Вторая задача помочь кемалистам, и тем самым раздувать пожар революции на Востоке! Хм… А чего нам ждать?! Надо передать в Ташкент товарищу Фрунзе приказание побыстрее ликвидировать там власть бухарского эмира, заодно с хивинским ханом, каленым железом пройтись по тамошним бекам и разогнать гаремы с муллами. Чего нам еще ждать прикажите? Дутов и Анненков со своими казаками убрались в китайский Туркестан, англичан в Персии мало, оказать помощь феодалам они не смогут.

- Я с вами согласен, Владимир Ильич, - Троцкий сам хотел предложить установить советскую власть во всем Туркестане, благо момент действительно удобный, но Ленин в который раз его опередил:

- А золото для кемалистов мы найдем! Пусть товарищ Фрунзе прикажет хорошо обыскать эмирские и ханские дворцы. Думаю, за столетия работорговли там, в закромах, скопилось немало богатств, столь нужных победившему пролетариату!

Севастополь

главнокомандующий Вооруженными Силами

Юга России генерал-лейтенант барон Врангель

- Предвидение Владимира Оскаровича меня изрядно удивило! За два месяца настолько точно предсказать возможный ход событий, да еще находясь от них за несколько тысяч верст?! Поразительно!

Врангель хмыкнул и внимательно посмотрел на сидящего перед ним адмирала Колчака – Верховный Правитель России невозмутимо курил, налитый коньяком бокал так и остался нетронутым.

- У нас многие не восприняли мир сибиряков с большевиками, который к тому же распространился на Заполярье. Тот же командующий «добровольческим» корпусом генерал Кутепов во всеуслышание заявил своим офицерам, что будет намного лучше, если совдепы подгребут под себя все окраины и таким образом сохранят Россию от распада на множество мелких псевдо-государств, что сразу превратятся в колонии великих держав!

- Вы тоже так думаете, барон?

- До принятия командования над ВСЮР такие мысли у меня были, особенно когда прочитал в газете, что Дальне-Восточная Россия канула в небытие, а Сибирское правительство объявило о восстановлении независимости Сибири согласно декларации 1918 года. Не скрою – на меня, как и на других это не могло не произвести самого тягостного впечатления. Ведь сама идея «Великой, Единой и Неделимой России» начисто отвергалась, причем не поляками или финнами, а русскими сибиряками. Я не знал тогда о телеграммах, что вы, Александр Васильевич, и генерал Каппель отправляли Антону Ивановичу. И лишь приехав в Екатеринодар после гибели генерала Деникина, получил возможность с ними ознакомиться, осознав, что стал жертвой грандиозной мистификации. Действительно, чтобы обмануть неприятеля и ненадежных союзников, нужно и своих ввести в стойкое заблуждение. И ведь большевики поверили – красноярское перемирие спасло Мурман и позволило Кубанской Раде заключить точно такое же соглашение с командованием красной 11-й армией.

- Когда мы с Владимиром Оскаровичем обсуждали возможные варианты развития событий, мы пришли лишь к одному из них, и как показало время – единственно спасительному в нашей ситуации. Затянуть как можно дольше гражданскую войну на окраинах, я имею в виду Заполярье и Сибирь, и дождаться момента, когда в нее неизбежно включаться другие игроки, рассчитывая в первую очередь на Польшу. Красные ведь зарвались в своем сибирском походе, наше контрнаступление оказалось для них крайне неприятным. Вот потому то они и пошли на перемирие, к которому мы подключили Мурманский край, стараясь и там, пусть временно, предотвратить крушение «белой» российской государственности.

- На переговорах с командованием 5-й красной армией в Красноярске вашими представителями и большевиками затрагивались вопросы касательно территорий, находящихся сейчас под контролем ВСЮР?

- Насколько я знаю из телеграфированного доклада, то нет. Мы прекрасно понимали, что генерал Деникин ни на какие соглашения с большевиками не пойдет, как и вы, Петр Николаевич. Эта позиция была четко и недвусмысленно озвучена еще в прошлом году. Но не воспользоваться вашим фактором министр иностранных дел Сибири не мог. За отказ от дальнейшей помощи вам большевики отступились от Заполярья. Нам это согласие ничего не стоило – как видите, и золото, и большую партию оружия с боеприпасами вы от Сибири получили. Кроме того, красные обещали начать переговоры с кубанским казачеством о перемирии, если Рада расторгнет союз с Добровольческой армией и выдавит ее за пределы войсковой территории. Как видите, и вы теперь отделены «казачьим буфером» от большевиков, как и Сибирь ВСДР. Кроме того, Москва создала в Карелии свою «автономию», продемонстрировав желание покончить с гражданской войной, окончательно отгородившись от нас якобы «самостоятельными» псевдо-государствами, которые будут находиться под ее контролем. На счет Рады я не испытываю иллюзий от действий «самостийников». Понятное дело, что все эти «буфера» созданы на весьма короткое время – при первом удобном случае Ленин порвет все подписанные с сибиряками договора, гарантии послов Антанты защитой их, сами понимаете, не являются.

- Я это прекрасно осознавал, когда с кубанским атаманом Науменко, некоторыми министрами и делегатами Рады, выполняя предложенный вами план, заключили соглашение, а затем инспирировали разрыв казаков с «добровольцами». И скажу сразу – с немалыми трудами, и только после откровенного тайного разговора с генералами Кутеповым, Витковским, Слащевым и донским атаманом Богаевским.

- Как вы оцениваете положение ВСЮР сейчас, Петр Николаевич? Требуется ли вам какая помощь от сибиряков?

- Вполне прочно, Александр Васильевич. Северные подходы от Таврии в Крым нами всемерно укрепляются, да и красные давно прекратили атаки и сами окапываются. Боевые действия практически не ведутся, огонь открывается спорадически, совершаются разведывательные полеты аэропланов. Думаю, через месяц будет создана непреодолимая оборона, ее основа бригады Крымского корпуса генерала Слащева, усиленные «алексеевцами». В глубоком тылу сосредотачивается «добровольческий» корпус. Генерала Кутепова я назначил военным губернатором Черноморской области, он ранее уже отправлял данную должность. Весьма энергично наводит порядок в городах и по всему побережью – партизаны вытеснены в горы, где идут у них стычки с карачаевцами, меньшей частью ушли за Псоу в Грузию и там разоружены. Опасности никакой – губерния полностью закрыта от красных – с юга грузины, а с севера кубанское казачество.

- Я полон надежд, Петр Николаевич. Позавчера большевики вторглись, как мы рассчитывали, в «Азербайджанскую республику». Молниеносно разгромили местных татар, - в голосе Колчака прорвалась нескрываемая ирония – как русский патриот он сильно недолюбливал тех «инородцев», что возомнили себя вершителями судеб русских людей, волею судьбы живших в единой империи и сейчас оказавшиеся заложниками ситуации. – Большевики возьмут Баку, полностью контролируя Волгу, и вскоре выйдут из топливного кризиса. Бензин и нефть им сейчас нужны до крайности. Война с Польшей вскоре примет самый ожесточенный характер…

- Не думаю, Александр Васильевич, генерал Каппель переоценил здесь ситуацию, - Врангель невозмутимо пожал плечами. – Поляки отобрали у литовцев Вильно, затем у большевиков Минск. Как мне помнится, разбили «сичевых стрельцов» и заняли бывшую австрийскую Галицию. Боевые действия сейчас будут в Подолье. Откусив часть наследства Российской империи, они успокоятся и заключат с большевиками мир, пока главные силы красной армии прикованы к Кавказу.

- Опасаюсь, что их планы гораздо обширней. Цель Варшавы воссоздание Речи Посполитой в границах 1772 года, возможно и более ранних, с гетманщиной. Так что будет наступление на Киев, его займут не позднее 10 мая. А затем последует выход на всю линию Днепра, включая Смоленск. Паны считают, что воюя с нами, красные не допустят ослабления здесь своих ударных сил – это где-то добрая треть их стрелковых дивизий и главная масса кавалерии. Так вот, Петр Николаевич, если наши расчеты правильны, то мы должны сейчас всячески демонстрировать миролюбие, благо имеем кубанский «буфер». Нужно успокоить Москву, Ленин должен знать, что мы не будем вмешиваться в войну поляков с большевиками – и те, и другие наши злейшие враги! Пусть воюют между собою до полной победы – или «от можа до можа», либо «даешь Варшаву»! А мы посмотрим, что из этого выйдет, и ударим как можно позже, когда исход противостояния уже выяснится совершенно определенно. А время и золото лучше использовать для обустройства населения и налаживания нормальной жизни – все смертельно устали от затянувшейся на шесть лет войны…

Адмирал раскурил тонкую турецкую папиросу, приятный дым клубами поднимался к высокому потолку. Колчак откинулся на мягкую спинку дворцового кресла, и, прикрыв веки, задумался. Барон также закурил, размышляя над услышанным. В принципе Верховный Правитель полностью прав – продолжение войны сейчас уже никого не устраивало, настоятельно требовалась длительная передышка, каковую большевики и предоставили. Понятное дело, что Ленин с компанией сами обманулись – рассчитывали перегруппировать и снабдить свои потрепанные войска, а через месяц начать наступление многократно превосходящими силами и выбить белогвардейцев из Крыма. Понятно, что на какое-то время ВСЮР бы там удерживались, благо оборонительные позиции сильные от природы. Но вряд ли долго – полуостров беден ресурсами, и, главное, там нет хлеба.

«Гражданскую войну мы проиграли, практически окончательно и бесповоротно, бездарно упустив те немногие моменты и дав время большевикам укрепить свою власть. Каппель и Колчак правы – необходимо затянуть время и собирать силы. Раньше я бы ратовал за активную борьбу от безнадежности, но сейчас, имея золото и кубанский хлеб, можно отсидеться за перешейками и терпеливо ждать, когда население переболеет «красной заразой» и получит прививку от коммунизма. Нужно провести реформы, «непредрешенчество» уже недопустимо – вопрос с землею нужно решать как можно быстрее, чтобы привлечь симпатии крестьянства. Без этого победить большевиков невозможно. Нет у нас таких сил, повторный поход на Москву вряд ли состоится. Казаки уже не пойдут на Первопрестольную, а без них любое наше наступление изначально обречено!»

- Барон, народ устал от войны. Теперь нужно закрепить позиции, население должно ощутить вкус мирной жизни и сделать свой выбор осознанно – с нами будет оно или против нас, - адмирал вздохнул:

- Видите ли, Петр Николаевич, воссоздание прежней империи невозможно – революция совершенно изменила Россию. Более того, мы не в силах освободить ее от большевизма – в нем воплотились вековые чаяния русского народа, смертельно уставшего от крепостного права. И совсем неважно, что формально его отменили шестьдесят лет тому назад – фактически оно оставалось до последних дней самодержавия, вы сами это хорошо знаете, - адмирал Колчак говорил негромко и совершенно спокойным голосом, лишь только дымящаяся папироса в его чуть дрожащих пальцах выдавала сдерживаемое им волнение.

- Для большинства русского народа, забитого и неграмотного, власть была ненавистна, и неважно какая – московских ли бояр или петербургского чиновничества. Помещики и исправники – вот те, кто вершил их судьбу! С приходом к власти большевиков сразу же вспыхнула новая пугачевщина, которая, в отличие от прошлых восстаний, закончилась кровавой победой. Мы с вами, генерал, монархисты, ибо кадровые офицеры, давшие присягу царю и Отечеству, не быть таковыми не могут. Но быть монархистом и не понимать при этом все слабые стороны прошлой самодержавной власти, сродни глупости. А раз мы не можем победить, более того речь идет о нашем собственном выживании на уцелевших осколках рухнувшей империи, то пора искать выход из создавшейся ситуации и заканчивать гражданскую войну. Если мы ее будем продолжать, говорю вам откровенно, то неизбежно потерпим жесточайшее поражение – слишком несопоставимы большевицкие и наши силы, а надежды на союзников оказались тщетны. Да и какие из них «союзники»? По большому счету – наглые интервенты, с выгодой воспользовавшиеся новой русской «Смутой».

- О «Великой, Единой и Неделимой России» нам придется забыть?! И что вместо него?! Несколько «самостийных» псевдо-государств под крылышком великих держав? Как новоявленная Беломорско-Карельская республика или Сибирская федерация, где исчезли любые упоминания о России? Ведь так, Александр Васильевич, я правильно понимаю ситуацию?

- Вы практичны, Петр Николаевич, как военный прекрасно понимаете, что значит вовремя обмануть противника и ненадежных союзников, прибегнув к военной хитрости и затягиванию времени. Что, кстати, Владимир Оскарович и Евгений Карлович прекрасно провели. Это первый шаг… А вот второй… Петр Николаевич, как вы знаете, на картах есть Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии, имеющие кроме колоний по всему миру еще и доминионы, со своими правительствами, армией, флотом, законами и даже собственным государственным флагом. Населенные потомками выходцев из метрополии. Говорящие на одном языке люди.

- Вот в чем дело, - задумчиво протянул Врангель, - только у нас эти самые доминионы появились тогда, когда рухнула метрополия.

- Но ведь это не отрицает возможность объединения этих самых доминионов в единое государство в будущем? Сибирское правительство еще в восемнадцатом году предлагало воссоздавать Россию на основе федерализации. Вначале создать вполне функционирующие государственные образования со своими жизненными отличиями, а затем объединится в единое государство для полной победы над большевиками. Разве идея плоха? И от нее нужно отказаться во имя «незыблемости» прежних устоев и статей законодательства государства, которое прекратило существование?! Поддерживать нежизнеспособные принципы и погибнуть вместе с ними или попытаться создать нечто новое, что позволит вырвать русский народ из-под власти большевиков? Не навязывать сейчас народу прошлые порядки, а дать ему возможность самому определить свою судьбу? Что мы, кстати, видим в Сибири и в Заполярье – там население совершенно искренне стало поддерживать нашу власть и со временем полностью изживет большевизм.

- Вы предлагаете мне провести подобные реформы и здесь?

- Именно так, Петр Николаевич. На контролируемых нашими войсками территориях проживает совсем иной народ, чем тот, который находится под властью большевиков. Сибиряки и поморы в своей истории никогда не знали крепостного права, помещичье землевладение у них отсутствовало как таковое. Здесь практически то же самое – донское, кубанское и терское казачество силой оружия отстояли свое право на самобытность и казачью автономию, и не будут никогда с большевиками. Это наши природные союзники в борьбе с коммунистами! Я думаю, не признание этого явления генералом Деникиным во имя «мертвых» принципов сильно ослабило ВСЮР!

- Хорошо, Александр Васильевич, я все понял, - Врангель затушил папиросу. – Мы тоже пойдем по пути федерализации, создадим Государственное Совещание по рассмотрению будущего реформирования и принятия новых законов. Если потребуется, то сделаем заявление о своей независимости – но вот признавать большевистскую Россию мы вряд ли сможем…

- Сибирь выступит посредником на переговорах с ними, но не сейчас – нам необходимо терпеливо дождаться окончания недавно разразившегося советско-польского конфликта. Это время нужно использовать для подготовки к новой войне с большевиками! Не удивляйтесь, Петр Николаевич – крестьянские восстания против продразверстки и коммунистической диктатуры неизбежно вспыхнут, кое-где они уже идут – мне говорили о повстанцах Антонова на Тамбовщине и махновщине в северной Таврии. Не воспользоваться этим моментом было бы преступно перед будущим России. Не следует повторять и прежних ошибок, которые сделал я сам и генерал Деникин – наши войска не должны вступать на зараженные большевизмом территории. И как сказал мне Владимир Оскарович перед отплытием – расширять базис войны нужно лишь там, где жители будут к нам полностью лояльны. Мы должны освобождать население от коммунистической власти, а не нести им свои порядки на кончиках штыков.

- Все правильно, - негромко произнес Врангель и подошел к большой, на полстены карте бывшей Российской империи. Внимательно и долго рассматривал ее, затем заговорил. – Армия генерала Каппеля, как я понимаю, в случае всеобщего восстания, займет западную часть Сибири. И, не вступая в промышленные города и заводы Урала, пойдет южнее, чтобы освободить земли оренбургских, уральских и семиреченских казаков, блокировав красный Туркестан. Я правильно размышляю, ваше высокопревосходительство? А генерал Миллер попытается дойти до Свири, заняв Петрозаводск?

- Именно так и будет. По крайней мере, мы так попытаемся. А вам, генерал, надлежит бросить на север Донскую армию с добровольцами, освободить Дон, занять Царицын и, желательно, Астрахань – там лояльные к вам калмыки и казаки с большей частью крестьян. Кубанская армия освободит Терек и выйдет к Каспийскому морю – на этом войну следует прекратить и заключить мир с большевиками при посредничестве Антанты. Вести с ними длительную войну мы просто не сможем, эту выдержим обязательно – нужно упредить Москву, иначе Красная армия сама нанесет по нам удар. Большевики могут пойти с нами на мир, если мы оставим для них бакинскую нефть и угольные шахты Донбасса. Иначе эта война затянется, и мы будем вынуждены снова отступать.

- Необходимо согласовать действия, - тихо произнес Врангель. – Либо зимой, или в начале весны следующего года, после распутицы.

- Скорее всего, ударим в январе-феврале, необходимо занять освобожденную территорию до распутицы, которая прекратит любые маневренные действия, - Колчак протянул барону толстый пакет с подготовленными Каппелем документами. – Владимир Оскарович подготовил необходимые планы, вам следует их внимательно рассмотреть, внести коррективы и согласовать с Иркутском все необходимые меры…

Севастополь

Верховный правитель России

адмирал Колчак

Александр Васильевич внимательно рассматривал отправленные в Севастополь из Лондона телеграммы. Как сообщали из российского представительства, британское правительство де-юре признавало Сибирскую Федерацию и Беломорскую Карелию. В последнюю был уже отправлен посланник. Также выражалось полное согласие на создание в будущем федерации «белых» государств, признавался и сам Колчак как Верховный Правитель. С оговоркой о том, что будущее сего поста будут решать только Народные Собрания трех федеративных государств на основе «всенародного демократического волеизъявления», проведенного или на всеобщем референдуме, либо после соответствующих парламентских процедур.

Отбросив словесную шелуху, Александр Васильевич извлек из текстов самое главное. Премьер-министр Ллойд-Джордж, исходя из того непреложного факта, что долги Российской империи будут выплачиваться Сибирью согласно подписанным договоренностям в установленные сроки, принял решение об оказании финансовой и военной помощи всем трем «белым» государственным образованиям. Причем англичане достаточно быстро рассмотрели предварительные заявки русских, сделанные заранее – еще в феврале он сам вместе с генералом Каппелем обсудили и составили перечень предполагаемых в запросах покупок.

Колчак вначале бегло, а потом уже внимательно просмотрел предложения, сделанные от имени британской короны – они впечатляли, но решения принимать или не принимать их теперь зависели от трех «правителей», в дела которых он не имел права вмешиваться. Да и не хотел, по большому счету – из своей короткой сибирской эпопеи Александр Васильевич извлек горький опыт и теперь категорически не желал принимать участие в делах, в которых либо ничего не понимал, или был малосведущим.

За исключением флота, вот здесь в его деловой компетенции никто не сомневался. Так что Колчак стал первым министром в собственном кабинете, где еще находились пока вакантными только две должности. Министра финансов (обеспечение курса золотого рубля требовалось для займов и выплаты царских долгов) и по иностранным делам (для единой внешней политики) – вот все прерогативы, которыми согласились наделить его маленький кабинет министров Каппель, Врангель и Миллер. Конечно, такие «немецкие» фамилии все вместе взятые давали козыри красной пропаганде, вот только никто на «белых» территориях не сомневался, что адмирал и три генерала являются настоящими русскими патриотами.

На первом этапе Англия соглашалась вернуть уведенные из Заполярья ледоколы и транспортные суда, а также возвратить построенные по царским заказам суда. Кроме того, Британия выражала желание проводить ремонт на своих верфях русских кораблей, даже построить необходимые ремонтные мощности в Мурманске. Взамен уничтоженных или уведенных кораблей под Андреевским флагом, из состава Гранд Флита могло быть передано эквивалентное количество британских, причем бесплатно. Оплата шла только за необходимый ремонт и подготовку к плаванию до русских портов – Мурманска, Севастополя и Владивостока, куда их и обещали привести «просвещенные мореплаватели» за самое короткое время.

Внимательно изучив предложения, Колчак счел их заслуживающими внимания и одобрения. В принципе сэр Дэвид Битти избавлялся от вполне новых кораблей, но уже совершенно ненужных гигантскому по составу Ройял Нэви. Чудовищные расходы по его содержанию заставляли командование либо отдавать их на слом, или постараться как можно скорее сбыть под любым предлогом. В Мурманск отправлялись три мощных ледокола, один новейший – теперь Северный Морской путь до Дудинки мог быть задействован уже в летнюю навигацию, связав Заполярье с Сибирью. Кроме того, британцы могли провести в Белое море несколько малых мониторов типа «М», вооруженных одним 234 мм или двумя 152 мм орудиями, которые годом раньше и действовали в заполярных водах. А самым крупным кораблем стал броненосец береговой обороны, построенный по заказу норвежцев, но ими не выкупленный. Подарок с намеком – норвежские рыболовецкие шхуны вели себя нагло, а русские ледоколы не могли их отогнать от своих территориальных вод – прикрытие браконьеров всегда осуществлялось одним из малых броненосцев северного королевства.

Теперь на них найдется управа – корабль английской постройки в полтора раза больше и намного сильнее. Против двух старых германских 210 мм орудий два 234 мм новых британских. А в бортовом залпе против двух 150 мм устаревших артсистем три новые шестидюймовые пушки. В подготовке русских моряков адмирал не сомневался, учитывая огромное число офицеров бывшего императорского флота – норвежцев ожидала хорошая трепка.

К броненосцу в довесок пошли три нефтяных эсминца относительно «новой» постройки (в сравнении с русским «коллегой», единственным на ходу «порт-артурским героем»), примерно равных по водоизмещению и вооружению «добровольцам», построенным после злополучной войны 1904-1905 годов. Среди трех «диких народов» (именно так их именовали в Ройял Нэви) - «Африканца» и «Сарацина» оказался вполне русский «Казак».

Сибирская флотилия получала резкое усиление, особенно потому, что кроме старого миноносца и «пограничного крейсера» (громкое название маленького корабля по водоизмещению равного артурским дестроерам, на которых Колчаку пришлось воевать в 1904 году), во Владивостоке ничего боеспособного не осталось. Старая канонерская лодка «Маньчжур», систершип погибшего в Чемульпо «Корейца», уже не могла выйти в море (35 лет для корабля старческий возраст), два тральщика являлись бывшими траулерами. Взамен уведенных из Заполярья в Англию двух русских крейсеров – легендарного «Варяга» и «Аскольда» - выделялись два крейсера – типичные «города» последней серии военной постройки с бортовым броневым поясом и восемью 152 мм пушками, меньших по водоизмещению, чем старые русские крейсера, но более быстроходных.

Англия соглашалась передать шесть угольных эсминцев типа G, которые именовали «Биглами». Относительно «новой» предвоенной постройки (в сравнении с русскими «коллегами», чей ремонт был признан нецелесообразным – после чего один путь - на разделку), больших по водоизмещению, ближе к «новикам», но по вооружению из двух 102 мм пушек равным тем же отечественным «добровольцам».

Для борьбы с японскими браконьерами, заполонившими протяженное побережье, предназначались новые «пограничные крейсера» - ровно полдюжины шлюпов, которых в годы Великой войны построили две сотни для противодействия германским субмаринам. Более чем тысячетонные корабли, равные по водоизмещению «Маньчжуру» с приличной скоростью хода в 16 узлов, совершенно без брони, они имели внушительную дальность плавания, столь необходимую для обширного дальневосточного морского театра. А пара 120 мм пушек «Виккерса» смотрелась куда внушительней, чем жалкие 47 мм пушечки, стоявшие на «пограничнике» «Лейтенант Дадымов».

И вишенками на торте являлись пять малых подводных лодок типа АГ, построенных в САСШ и переданных Британии в годы Великой войны. Точно такие же субмарины изготавливались для России. Их привозили в Николаев и там собирали на верфях - четыре так и остались стоять там недостроенными, и теперь есть угроза, что большевики введут их в строй.

Изучая предложенный «дар», адмирал сделал четкий вывод – все эти корабли не представляют для японского флота ни малейшей угрозы. Наиболее эффективным оружием являлись подводные лодки, но ввиду небольшого водоизмещения они могли действовать только в прибрежной полосе. Крейсера из-за 25-ти узловой скорости для рейдерских операций не годились – их японские «визави» развивали на два-три узла больше. Шлюпы являлись канонерскими лодками, по сути, и были обречены при появлении даже старого японского крейсера времен Цусимы, способного их догнать.

Так что, блюдя англо-японский союз, британцы сделали все, чтобы не усилить русскую Сибирскую флотилию качественными кораблями, категорически отказались передавать трофейные субмарины кайзера, намного более опасные, способные долго действовать в океане.

Впрочем, ситуацию несколько улучшали передаваемые русским германские тральщики числом семь штук (своего рода чисто символическая доля России в разделе кайзеровского флота). Они способны не только вылавливать мины, но и ставить их, а также служить канонерскими лодками и сторожевыми кораблями. Свою лепту внесли и американцы, выразив «горячее желание» восстановить мониторы и канонерские лодки Амурской флотилии (за большие деньги, что тут и говорить), а также построить и передать дюжину маленьких бронекатеров. Янки также пожелали за очень умеренную оплату поставить с десяток больших катеров типа «S» и малых «Гринпортов», которых просто девать им некуда – война закончилась, и нужно было избавляться как можно скорее от «москитного флота».

Сердечной болью адмирала Колчака являлся Черноморский флот, которым он командовал, назначенный приказом убитого большевиками императора Николая Александровича. Душераздирающее зрелище броненосцев, вставших на вечный прикол в Северной бухте, перевернутый килем на мелководье его флагманский линкор «Императрица Мария», десятки старых миноносцев, тральщиков и катеров, что никогда уже не выйдут в море. В составе один-единственный линкор, старый крейсер (мятежный «Очаков» 1905 года), который впору уже на слом пускать, крейсер-яхта «Алмаз» - ветеран Цусимского боя, единственный из больших кораблей, прорвавшийся во Владивосток. Пять из шести нефтяных «новиков» нуждались в ремонте (уведенный из Николаева «Цериго» решено было достроить), также как и четыре угольных миноносца старых типов.

Имелось в строю несколько «Эльпидифоров», способных действовать на мелководье в качестве канонерок или десантных кораблей, а с ними портовые ледоколы, самоходные баржи «болиндеры», пароходы, волею судьбы превращенные в канонерские лодки. И полдесятка британских торпедных катеров, привезенных с Каспия (наследство бывшей британской флотилии, волею судьбы случайно попавшее русским). Быстроходные, вооруженные торпедами, они стали опасным оружием. Именно такие «малютки» наделали бед красному флоту на Балтике, потопив крейсер «Олег» у Толбухиного маяка, а при набеге на Кронштадт потопили блокшив «Память Азова», бывший крейсер, и повредив броненосец «Андрей Первозванный». Англичане, кстати, сделали вид, что не заметили русского запроса на них, фактически проигнорировав, отказавшись выделять данные торпедные катера для Черноморского флота и Сибирской флотилии.

По «щедрости» (подобной, что была проявлена сибирякам), предложенные англичанами корабли соответствовали поговорке – «на тебе, боже, что мне негоже». Парочка заложенных по заказу Греции типичных британских «городов» с началом войны сменили «имена» - из «Ланброса Катониса» и «Антинавархоса Кунтуриониса» став «таунами» «Биркенхедом» и «Честером». С ограниченной дальностью плавания, вполне подходящей, что для Эгейского или Черного морей, они были чуть меньше британских систершипов, с небольшой скоростью и своеобразной артиллерией из 140 мм пушек, которые не использовались ни в русском, ни в британском флоте. Перевооружение на шестидюймовые пушки пока было неразрешимой проблемой, а где закупить столь нетипичные снаряды адмирал не представлял – данный калибр использовался в японском флоте и где-то в латинской Америке.

Три передаваемых эсминца также оказались бывшими «греками» (у англичан весьма специфическое чувство «черного» юмора). Из греческих островов «Хиос», «Крити», «Лесбос» и «Самос» превратившись в «музы» - «Мельпомену», «Медею», «Мелампус» и «Медузу» (последний эсминец погиб четыре года тому назад). Вполне приличные корабли, соответствующие своим водоизмещением и артиллерией черноморским «новикам», с чуть меньшей скоростью и значительно ослабленным торпедным вооружением – два двухтрубных аппарата вместо пяти таких же на русских эсминцах.

Подорвав в Севастополе крышки паровых котлов на русских броненосцах, британцы предложили равноценную замену из точно такой же «рухляди», отказав в передаче даже одного из своих первых дредноутов. Но от безнадежных «старцев» уже русские категорически открестились. Эквивалент замене нашли быстро, благо кораблей у «владычицы морей» было в избытке. Для действий на мелководье Азовского моря, Днепровско-Бугского лимана и Карканитского залива, что омывал Перекоп, выделялись два больших забронированных монитора «Принц Юджин» и «Сэр Джон Мур», с половинным водоизмещением и артиллерией типичного броненосца, но с убогой скоростью в шесть с половиной узлов.

К ним прибавили «бразильский заказ» - все три больших речных монитора «Хамбер», «Мерсей» и «Северн», первые в прошлом году действовали на севере, пройдя по Двине до Архангельска, последний отметился на Дунае и в Черном море. К «подарку» присовокупили и других участников «русской экспедиции» прошлого года. Два малых монитора «М», что также оперировали на Черном и Азовском морям. С ними пять речных канонерских лодок, подобных тем, что воевали на Двине с красными (три больших со 152 мм пушками и две маленьких, с двумя орудиями в четыре и три дюйма).

Самыми мощными кораблями оказались два броненосца так называемого «переходного типа», вооруженные пушками в 305 мм и 234 мм (по четыре тех и других на каждом). Вначале предложили «Хибернию» и «Хиндустан», равноценные тому же черноморскому «Евстафию», что сейчас застыл в гавани с подорванными котлами. Впрочем, это хорошо понимали и британцы, превратив данные корабли в блокшивы. Все существо Колчака яростно протестовало против такого «троянского коня», способного нанести существенную дыру в бюджете, отведенном на весь русский флот. Содержание такого корабля влетает в немаленькую копеечку.

Однако британцы быстро подыскали нужную замену, предложив свои последние классические броненосцы «Лорд Нельсон». С серьезным вооружением из 4-х 305 мм и 10-ти 234 мм пушек, способных противостоять первым дредноутам и равноценных «Андрею Первозванному», уже безнадежно устаревшему, но до сих пор грозному своими двенадцатидюймовыми и восьмидюймовыми орудиями – последних имелось 14 штук. Вот только англичане запросили доплату в миллион фунтов за эту пару, способную вдвоем задать жару даже «Генералу Алексееву», единственному линейному кораблю Черноморского флота. Тратить такие огромные деньги (все же без малого десять миллионов рублей золотом), пусть даже в рассрочку или с предоставлением концессий Колчак не мог. Но прекрасно осознавал, что любое несчастье с единственным русским линкором, наподобие того, что случилось с его бывшим флагманом «Императрицей Марией», явится катастрофой. И тогда даже греческий флот с двумя купленными американскими броненосцами «Килкис» и «Лемнос» (в «девичестве» «Миссисипи» и «Айдахо» - аналоги «Ефстафия», но с мощной артиллерией «промежуточного калибра» – по восемь пушек в 7-8 дюймов) станет многократно сильнее русского. Купить за треть реальной цены подходящие корабли надо, лучшего все равно не предложат, не выставят дредноуты на продажу, и тем более не отдадут…

- Как же такое случилось?!

Колчак скривил сжатые губы, пальцы тряслись, спички ломались. Полученная радиограмма ошеломила адмирала – в порту Энзели красные корабли захватили все суда «белой» Каспийской флотилии, команды во главе с адмиралом бежали в панике, сбросив Андреевский флаг как тряпку. Сопротивление оказал лишь единственный торпедный катер, попытавшийся выйти в атаку на миноносец, но немедленно расстрелянный артиллерией красной эскадры. Ощущение еще одного пережитого позора не столько ошеломило, сколько разозлило адмирала.

- Не будем гадать! России нужен настоящий флот!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

10 мая 1923 года

Иркутск

Правитель Сибирской Федерации

генерал от инфантерии Каппель

- Я сделал все что мог – мы не победили, но выиграли мир. И не проиграли Россию, потому что война за нее еще не закончена…

Каппель задумался, глядя на синюю гладь величавой Ангары. Он любил часто бывать на Конном острове, неподалеку от Белого Дома, резиденции Правителя Сибирской Федерации. На противоположном берегу дымили паровозы, таща за собой длинные вереницы вагонов, а по речному фарватеру вверх-вниз постоянно шли пароходы, да буксиры тянули груженые баржи. За эти три года жизнь более-менее наладилась, напоминая порой ту прежнюю Россию, но таковой она уже не была, да и не будет никогда.

Память перебирала прошлое – Владимир Оскарович часто размышлял о том, все ли правильно сделал, оставшись без внутреннего контролера и советника, как привык называть внутренний в себе голос. Того человека, который пошел на безумный эксперимент, чтобы спасти жизнь другому. А им не случайно оказался сам Каппель. И таким поступком изменилось прошлое. Ему удалось – Россия получила совсем иную историю – она разделилась на две причудливых половинки, словно стекла мозаики сплетенные, на каждой из которых шла своя жизнь. И, несмотря на сильные различия, они обе подспудно тяготели к единению – когда люди связаны общей историей и судьбой, политические разногласия могут отойти на второй план.

В начале мая 1920 года польские войска заняли Киев – его захват вызвал сильнейшее негодование всех русских, как красных, так и белых. Июнь прошел относительно спокойно – поляки пытались удержать завоеванное, а большевики собирали силы, перебрасывая главную массу своих войск с Кавказа, где соблюдалось перемирие. Даже на крымских перешейках установилось затишье – Врангель демонстративно показывал, что воевать с Красной армией он не намерен. Однако барон тайно сколачивал союзную с ВСЮР коалицию. Явственная угроза коммунистического вторжения с территории красного Азербайджана, тем более, вместе с дружественными Москве турецкими войсками кемалистов, изрядно напрягло меньшевистские власти Грузии. Но еще больше испугало дашнакское правительство Армении, вставшее перед перспективой крайне неприятной и самоубийственной войны на два фронта. Заключение тесного военного союза между ними и привело позже к созданию Южно-Российской Федерации.

В июле Красная армия начала масштабное наступление на Киевском и Минском направлениях. Ввели в бой до тридцати стрелковых и восемнадцать кавалерийских дивизий – свыше половины пехоты и три четверти конницы РККА. Устоять под таким страшным напором поляки не смогли и начали медленное отступление, оказавшись в августе уже на берегах Вислы и Сана, оставив Львов и Люблин.

Дальше все произошло в соответствии с поведанным Каппелю изложением бывших событий – хотя Северо-Западный фронт Тухачевского подошел к Праге, восточному пригороду Варшавы, взять польскую столицу красные не смогли, просто не хватило сил, растраченных в безудержном наступлении. Начальнику польского государства Пилсудскому оказала самую действенную помощь Антанта – транспорты один за другим прибывали в немецкий Данциг, в трюмах были сотни орудий, тысячи пулеметов, тюки обмундирования на трехсоттысячную армию, танки, аэропланы и многое другое. В то же время точно такие же суда везли из Марселя в Севастополь тождественные грузы, пусть в несколько меньшем количестве. Теперь Франция вспомнила о своей бывшей союзнице, благодаря которой случилось «Чудо на Марне», за которое расплатилась жестоким поражением в Восточной Пруссии 2-я русская армия генерала Самсонова.

Париж прилагал отчаянные усилия, чтобы заставить Врангеля атаковать красных, вырваться в северную Таврию, и тем самым отвлечь часть сил красных с западного на южное направление. Однако барон требовал военной помощи в больших размерах, и в отличие от прежней истории, лезть в драку не торопился, поджидая более удобного момента и согласовывая с Сибирью совместное наступление.

Все же полякам удалось откинуть красных от Варшавы, пусть «Чудо на Висле» не стало впечатляющим. К ноябрю война откатилась к западным границам Белоруссии и Украины, до так называемой линии Керзона, предложенной английским лордом в качестве основной границы этнического проживания поляков. Противоборствующие стороны оказались обескровленными, понеся огромные потери. «Топтание» на одном месте поляков и большевиков привело к тайным переговорам между ними о мире, и в конце ноября на фронте боевые действия фактически прекратились.

Однако вначале декабря произошло то, что должно было начаться месяцем позже. В западной Сибири полыхнуло крестьянское восстание, которое подобно лесному пожару стало распространяться по огромной территории – от Урала до Алтая. Введенная Москвой продразверстка оказалась для сибиряков невыносимой – симпатии к большевикам у населения полностью исчезли, сменившись озлоблением к комиссарам и продотрядам.

Почему столь впечатляющее выступление крестьянства произошло почти на два месяца раньше?

Возможно лишь потому, что имея хорошо вооруженную белую армию на Енисее, а не в виде беженцев в Маньчжурии и Приморье, а также отчаянно нуждаясь в хлебе (ведь кубанские запасы зерна пошли в Крым Врангелю, а не в Поволжье и в Москву), коммунистическая власть «перегнула палку». Продотряды направили в Сибирь из голодающих регионов, а те не церемонились с «зажравшимся кулачеством», коим считались все старожилы, составлявшие большинство населения.

Теперь терять время было нельзя – подавление красными столь массового восстания могло стать катастрофой для будущего. Сибирская армия под командованием самого известного героя, генерал-лейтенанта Пепеляева рванулась вперед от Красноярска, с хода разгромив красные заслоны, освободив Томск, Барнаул и Новониколаевск. Затем в рейд через огромные бреши были отправлены казачьи корпуса Дутова (за лето Оренбургскую армию сумели через всю территорию западного Китая провести до КВЖД, изрядно обогатив южных соседей) и Иванова-Ринова, атамана сибирцев. Понимая, что теперь не удержать западную часть Сибири, большевики стали лихорадочно перебрасывать войска на Урал. Однако идти на Екатеринбург сибиряки не захотели – их вчетверо увеличившаяся за счет повстанцев трехсоттысячная армия пошла на Челябинск, Оренбург и Уральск, в отчаянном рывке в марте освободив казачьи территории и установив границу с РСФСР по Уральским горам и Яику (исконное название реки Урал). И тем самым полностью отрезав советский Туркестан от Москвы, восстановив «статус-кво» двухлетней давности.

Одновременно части сибирских и семиреченских казаков под командованием атамана Анненкова вторглись с китайской территории в Семиречье. Еще в конце февраля 1920 года, отступая из этой области в восточный Туркестан, уже зная о свершившимся в Приангарье переломе хода войны в пользу белых, Дутов и Анненков сделали у границы несколько тайных складов с оружием и боеприпасами. Китайцам сдали на границе самую малость своего арсенала. Теперь хорошо вооруженные казаки захватили Бишкек и Верный, получив помощь из Семипалатинска – к этому времени Сибирская армия заняла Алтайскую губернию и вышла к Иртышу на всем протяжении, от Бухтармы до Омска.

Одновременно с сибиряками начали свое наступление войска Врангеля. Донская армия бросилась на север, освобождать родные станицы, вот уже год томившиеся под красным владычеством. Остановить казаков, рвавшихся к родным хатам, к женам и детям, на позициях по Еи большевики не смогли. С донцами шли два армейских корпуса – «Добровольческий» генерала Кутепова стремительными маршами устремился к Царицину, а Крымский генерала Слащева, демонстрируя ложное наступление через перешейки, главными силами высадился в Гениченске и Бердянске, поддерживаемый на Азовском море мощным артиллерийским огнем переданных англичанами мониторов.

Кубанские казаки также не остались в стороне. Рада, вдохновившись идеей полного освобождения от власти совдепов казачьих территорий, объявила «сполох». Десятки тысяч кубанцев, терцев и уральцев, при поддержке Кавказского корпуса генерала Юденича (командующий прибыл из Европы осенью с остатками сражавшихся с большевиками на западе белогвардейцев), пошли на восток. Они сметали заслоны 11-й армии, и к февралю дойдя до Каспийского моря, заняв Порт Петровск.

Однако в горный Дагестан, и дальше на Баку, казаки не пошли, ограничившись крепкими заслонами от горцев, а повернули на Астрахань, на которую с севера, спускаясь вниз по Волге, наступали «добровольцы» при поддержке астраханских казаков. А от «седого Яика» двинулись небольшие отряды уральских и оренбургских казаков – охваченная с трех сторон древняя столица ханства, в которой восстали рыбаки, порядком «нахлебавшиеся» от террора Кирова, была в марте занята – красная флотилия вывезла советских работников и красноармейцев на кораблях в Баку.

На северном фронте перешли в наступление на Петрозаводск войска генерала Миллера, и объявленная большевиками «трудовая коммуна» просуществовала недолго – зажиточные карелы крайне негативно отнеслись к «социалистическим преобразованиям». Дойдя на юге до реки Свири, и на востоке до реки Онеги, утвердившись на берегах Ладожского и Онежского озер, Миллер стал ожидать дальнейшего развития ситуации.

Власть большевиков ощутимо зашаталась на всех контролируемых ими территориях. Тамбовские повстанцы Антонова, соединившись с донскими казаками, полностью вышибли красных из губернии, своеобразно повторив казачье Вешенское восстание двухлетней давности. В северной Таврии вновь загрохотали пулеметные тачанки «крестьянской армии батьки Махно» - сам Нестор теперь хорошо понимал, что с большевиками ему «полюбовно» не договорится. Белые на Екатеринослав и Харьков не пошли, заняв Луганск и подойдя к Юзовке. Этот город стали именовать Донецком. И полыхнула южная Украина знатно, селяне озверели от наложенной на них грабительской продразверстки, живо напомнив коммунистам события трехсотлетней давности, с зарницами казацких восстаний, набегами запорожцев и гетманщиной Богдана Хмельницкого. К апрелю «махновская армия» заняла огромную территорию в четырехугольнике Екатеринослав-Харьков-Изюм-Мелитополь, и там возникло мужицкое псевдо-государство, постоянно клокотавшее «варевом» различных социалистических учений, от меньшевизма до «чистого» анархизма с «громодянской самостийностью». Заходить туда донским казакам и добровольцам стало бы поступком на грани безумия. Пришлось остановиться на границе «прокаженной зоны», предоставив право хоть как-то разрешить ситуацию большевикам.

Однако Москве было не до махновцев – всю советскую территорию сотрясали крестьянские восстания и мятежи, народ голодовал, продразверстка привела к тому, что посевы сократились на треть (к чему засевать пшеницу и рожь, если из города придут продотряды и силой отберут «излишки»). И как в уже не сбывшейся истории в Кронштадте восстал против «хлебной монополии» флот, но не в марте как было, а в апреле, с небольшим запозданием, оказавшимся спасительным для восставших. Засев на острове и на линейных кораблях с 12-ти дюймовыми пушками, окруженные со всех сторон водой залива, очистившейся ото льда, моряки предъявили СНК и Ленину ультиматум. Потребовали «завязывать» с разорительным для всех социалистическим «экспериментом», принять сибирскую делегацию, что предложила прекратить гражданскую войну и заключить мир с «белыми» государствами напрямую, без всяких посредников, ибо с той и другой стороны все же русские люди. Не принять ультиматум в Москве уже не могли, надежды на полную победу в гражданской войне развеялись как дым над пепелищем костра.

Большевицкое руководство находилось в совершенно отчаянном положении – оставшись без угля Донбасса, фактически потеряло и нефть. Хотя бакинские промыслы ими контролировались, как и власть в ставшем красным Азербайджане, вот только отправлять «жидкое золото» стало невозможным – главная транспортная артерия река Волга находилась под контролем «белых». Нефть можно везти пароходами только в красный Туркестан, но и там был тупик – оттуда цистернами по железной дороге от Красноводска до Ташкента довезешь, но у Аральска уже казаки перекрыли пути на Москву, а за ними стоял Оренбург, занятый сибиряками и войсками Дутова. К тому же занятие Хивинского ханства и Бухарского эмирата, что превратились в Хорезмскую и Бухарскую «народные республики» сыграло жестокую шутку – мусульманский регион полыхнул восстаниями. Подавить их Ташкент не смог, к тому же басмачи получали оружие от «белых», щедрые поставки шли и от англичан через Персию и Афганистан.

Поляки также воспользовались ситуацией и двинулись на восток, захватывая западные части Белоруссии и Украины, РВС республики снимал с ослабленного фронта одну дивизию за другой, пытаясь подавить восстания и начать наступление против остановившихся белогвардейцев. Однако воинство Пилсудского остановилось перед Минском – большевики пошли на очередной «похабный мир». Свою роль сыграло совместное заявление «белых», что они никогда не признают такой границы и будут вести войну с Польшей за православных украинцев и белорусов. Так что поляки сами отказались от Минска и Житомира, остановившись на старой границе, что просуществовала до 1939 года в иной истории. Впрочем, шляхта от законных претензий на Вильно не отказалась, живо выперла литовцев из их Вильнюса, в котором поляков и белорусов проживало 98%. Жмудины убрались в Каунас, и оттуда горько сожалели о потерянной столице «Великого княжества Литовского», напрочь подзабыв, что исторически название было двухсоставным «Литовское и Русское». А государственным языком в течение веков был именно последний (просто письменность у литовцев появилась только с приходом поляков).

Последним усилием белые заняли Днепровско-Бугский лиман, высадив десант, который поддерживался двенадцатидюймовыми орудиями бывших английских мониторов. Затем развернули наступление на Николаев и Одессу – их быстро заняли. Из Одессы большевики в панике бежали, оказавшись под неприятной перспективой получить полновесные залпы от линкора и двух броненосцев - «подарки» в виде снарядов в четыре центнера весьма доходчивы в качестве аргументов в споре. Белые продолжили наступать и быстро вышли на линию Тирасполь-Николаев-Херсон, захватив верфи с кораблями, взорвать которые бежавшие красноармейцы не удосужились. Теперь на усиление Черноморского флота могли пойти после достройки линкор-дредноут (бывший «Император Николай», три легких крейсера, два эсминца «ушаковца», четыре подводных лодки типа АГ и одна «Нерпа», несколько «Эльпидифоров»). Стремясь отодвинуть линию фронта от Николаева, белые заняли Елизаветград, и подошли к Екатеринославу с запада.

На этом всяческие военные операции на Южном фронте закончились, большевиков полностью отрезали от Черного моря. Одновременно боевые действия остановились на Восточном и Северном фронтах.

Наступившая долгожданная передышка позволила белым перебросить подкрепления и выбить кемалистов из Карской губернии. И заодно вступить в переговоры с греческим премьер-министром Венизелосом. В результате чего греко-турецкая война пошла совсем по иному сценарию. Греция остановила наступление вглубь Турции, заняв исключительно зону проливов и анклавы малоазиатских греков, живших там тысячелетия вокруг древней Смирны (что уже никогда не станет турецким Измиром). Далее последовала высадка союзных русско-греческих войск в бухте Трапезунда, и полки, укрепившись на позициях к западу и югу от города, двинулись на восток по побережью, восторженно встречаемые уцелевшим от резни греческим и армянским населением. Войска генерала Юденича, героя прошлой войны с турками, выйдя на границу с Грузией, сдвинулись южнее, сомкнувшись с Карской губернией.

В Афинах объявили о воссоздании греческого государства Понт, существовавшего с античных времен и ликвидированного османами с падением Византийской империи. Но этот анклав не стал частью одной только Греции, он находился под протекторатом и России, что взяла там, на правах бессрочной аренды, несколько поселений с частью Трапезунда. Кемалисты, не получив золота и оружия из советской России, находясь в кольце блокады, пошли на заключение мира.

Пушки окончательно замолкли…

В результате долгих переговоров в Тамбове, на территории «мужицкой республики» Антонова, было подписано перемирие, а потом и мир, на основе достигнутых противоборствующими сторонами границ. Появились на карте две России, примерно равных по численности населения, но более похожих на лоскутное одеяло. Большевики контролировали всю центральную часть бывшей империи, а в красный Туркестан и Азербайджан получили свободный пропуск, как по железной дороге, так и по Волге. Точно так же открытые пути получили и «белые» образования – через Азербайджан и Армению в Карс, а из Саратова до Оренбурга и Челябинска, с Сибирью. Точно также не осталась без связи Беломорская Карелия, хоть железной дорогой, или через каналы по Волге до Царицына.

В РСФСР ввели НЭП (новую экономическую политику), страна оживала после долгой гражданской войны, чему поспособствовало резкое сокращение РККА до трехсот пятидесяти тысяч (не считая частей ОГПУ и НКВД). Но если замена продразверстки продналогом привела к восстановлению посевов и постепенному увеличению сборов зерновых (население в городах перестало голодовать), то промышленность пребывала в запустении. Средств на закупку сырья пока не имелось – выручала нефть, которую обменивали на уголь, да начавшаяся добыча железной руды. Обмен проводился и на туркестанский хлопок – текстильное производство оживилось на территории сразу двух русских государств. Вот только «твердого» золотого рубля, знаменитого червонца, коммунисты не ввели – за отсутствием драгоценного металла.

В начале 1922 года большевики объявили о создании СССР (Союза Советских Социалистических Республик), куда вошли собственно РСФСР, Белоруссия, центральная Украина, Азербайджан и среднеазиатские «народные демократии». Словно под «копирку» объединились де-юре оппоненты. Появилась Российская Федерация, которую составили Сибирь, Карелия, Южно-Российская Федерация с Грузией, Арменией и казачьими автономиями.

Через месяц в состав РФ запросился Казахский ЖУЗ - белые отменили первым делом киргизскую советскую республику, созданную большевиками, и не признали захват казахами казачьих земель в южной Сибири, Семиречье и на Яике. «Инородцев» перспектива войны с сибиряками и казаками совсем не устраивала, так что они решили окончить дело миром.

«Махновщина» и «Антоновщина» оказались перед таким же выбором, и вожаки «мужицких республик» решили войти в РФ на правах автономий, и это решение о вхождении было одобрено Государственным Советом во главе с Верховным Правителем адмиралом Колчаком.

В отличие от СССР, Российская Федерация начала переживать самый настоящий экономический бум – в страну хлынули иностранные инвестиции, особенно после того, как в 1921 году были найдены в Якутии богатейшие месторождения алмазов и золота. Однако, как заморские, так и отечественные дельцы, встретились с очень неприятной для них политикой «государственно-народного капитализма». При котором биржевые и финансовые спекуляции пресекались на корню. Любые попытки появления олигархии душились в зародыше. Белые ведь тоже сделали определенные выводы из тезиса, что «крупный капитал не имеет отечества».

Введение нового рубля, курс которого был твердо привязан к золотому, еще больше оживил экономическое развитие. Уже в конце 1921 года (специально к объявлению о создании РФ) напечатали новые казначейские и банковские билеты с «водяными знаками», начеканили медной и никелевой разменной монеты. Золотые монеты и серебряные рубли выводились из экономического оборота, но их можно было спокойно обменивать по устойчивому курсу в любом банке или сберегательной кассе. Конечно, обмен на новые деньги всяческих «старых» - «романовских», «думских», «донских», «керенок» и прочих, производился по крайне невыгодному для населения курсу. Зачастую полностью обесцененные купюры со многими нулями после цифр номинала обменивались на блестящие медные копейки, но он все-таки проводился, в отличие от советской территории. А такое не могло не вызвать еще большего доверия населения, познавшего большевицкие «эксперименты» над собою…

Каппель посмотрел на Ангару и прошелся по зеленой траве, что бодро росла, покрывая остров, где уже паслись на выгоне казачьи лошадки. Супруга играла с детьми – семья Каппелей увеличилась на близнецов этой зимой – Ольга подарила ему мальчика и девочку. За деревьями виднелось вдали здание университета и крыша Белого Дома. А в голове все ходили мысли – рано или поздно, но советская Россия начнет форсировать индустриализацию, отменит НЭП и осуществит коллективизацию с «раскулачиванием». Последнее неизбежно – взять деньги на закупку за рубежом оборудования и для строительства новых заводов и переоборудования старых, коммунистам неоткуда, кроме как в очередной раз ограбить крестьян. Вот только этот номер у них уже не пройдет. Даже сейчас массы людей устремились в Россию из СССР, обратный поток намного скудней, причем состоит в подавляющей своей массе из насильно выселяемых по приговору судов явных и тайных сторонников «коммунистической советской власти», а отнюдь не Народных Советов. Так что социальные эксперименты закончены, а Москва предупреждена, что если она снова перейдет к грубой силе и террору в общении с собственным народом, то на это последует ответ чисто военными мерами. А мирная эволюция неизбежно приведет к слиянию и объединению двух Россий в единое государство.

- Трудно жить, не получая три года советы от посланца из будущего, - негромко произнес Каппель. - Но ты был полностью прав, когда сказал, что нам пора самим решать собственную судьбу. И определять будущее, которое для тебя, мой неизвестный друг, стало неизвестным в той же мере, что и для нас. Потому ты и пропал навсегда! Время все расставит по своим местам…

Content

Романов Герман Иванович Реванш Генерала Каппеля

Герман Романов Реванш Генерала Каппеля

***

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «КРОВАВЫЙ СНЕГ ФЕВРАЛЯ» Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ЧАСТЬ ВТОРАЯ «ПРОПАХШАЯ ПОРОХОМ ВЕСНА» Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ПОСЛЕСЛОВИЕ