Кортни Саммерс

Проект

Посвящается мне

THE PROJECT

Courtney Summers

The Project. Copyright © 2021 by Courtney Summers

All rights reserved.

© Н. Павлива, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Пролог

1998

В ожидании родителей она сидит в гостиной миссис Рути, ест арахисовое печенье миссис Рути и глядит в окно миссис Рути.

Отсюда Би видно весь ее дом – погруженный во тьму, с запертой входной дверью. Деревянные качели во дворе раскачивает летний бриз. Подъездная дорожка пуста. От тоскливого вида сводит живот, однако не настолько, чтобы Би перестала лакомиться вкусным и мягким печеньем. Ей хочется быть там, где, по словам папы, сказанным миссис Рути перед уходом, происходит самое интересное. Би не отпустила его без боя. Она кричала и цеплялась за папины ноги, точно дикий зверек. Ошеломленная миссис Рути испытала огромное облегчение, когда истерика сменилась печальными всхлипами. Тогда-то Би и задобрили печеньем, а папа опустился перед ней на колени и поцеловал.

– Я бы взял тебя, Жужжа, с собой, если бы мог.

Жужжа – одно из папиных прозвищ Би[1]. Пчелка, Трудяжка, Жужжа. Она ждала обещания: «Мы с мамой заберем тебя вечером». Не дождалась. Сейчас папа в больнице. Там появляется на свет сестренка Би. Раньше ожидаемого срока, до которого остался еще целый календарный месяц.

Би шесть лет, и она уже достаточно взрослая, чтобы понимать, что значит быть старшей сестрой. Она часто видела таких по телевизору, да и у ее лучшей подружки Эллен есть сестричка. Если ты старшая, значит, родилась первой. И ладно, если бы на этом все и заканчивалось. Но есть то, что довольно тяжело принять. Понаблюдав за Эллен и девочками с младшими сестрами, Би запоздало, но ясно поняла: она не хочет быть старшей. Сейчас родители больше всего любят ее, и она хочет, чтобы так было всегда.

* * *

Би проводит неуютную ночь в гостевой миссис Рути. Соседка уложила ее вечером не так, как родители, и на следующее утро, когда папа, уставший и напряженный, приходит за Би, она лупит его кулачками: она делала так трехлетней в ответ на слова, которые не желала слышать.

Папа ловит ее запястья и мягко сжимает:

– Нельзя бить людей, Би, ты же знаешь.

Из ее глаз брызжут слезы. Папа берет Би на руки и спрашивает, что случилось.

«Ты оставил меня с миссис Рути и забыл моего медвежонка, и я не хочу сестру», – хочется ответить ей, но она молчит.

Папа благодарит миссис Рути за помощь и несет Би домой. Он опускает ее на пол в прихожей, и она стремглав бежит в детскую, но сестренки нет, и Би успокаивается. Она зовет маму, но мамы тоже нет в доме.

– Они в больнице, – говорит папа.

Там, где происходит самое интересное.

Они едут к маме. Ее вид удивляет Би: она выглядит так, будто ребенок все еще в животе. Мама обнимает свою Пчелку и ждет от нее ласковых слов. Би молчит.

– Пойдем посмотрим на твою сестренку, – наконец произносит мама.

– Я не хочу сестру! – кричит Би. Садится на пол, скрещивает руки и недовольно выпячивает губу.

Родители обмениваются беспомощными взглядами. Папа подхватывает Би на руки, но она хочет, чтобы ее несла мама. Но она не может: у нее внизу все болит и наложены швы.

Еще одна причина ненавидеть новорожденную.

Сестру держат в особенном месте. Во всяком случае, так объясняют родители. «Это потому, что она не могла дождаться встречи с тобой и родилась раньше срока», – говорят они. При слове «особенный» Би представляется красивая комната в нежных тонах с блестящими украшениями. Но после мытья рук родители приводят Би в страшное и холодное помещение. Малышка лежит внутри прозрачной коробки, обмотанная трубками, которые крепятся на ее крохотном носике.

Это настолько ужасно, что Би начинает плакать.

* * *

– С грудничком будет непросто, – говорит мама Би, когда они вернулись в семейную комнату. Но и здесь невозможно отделаться от ощущения, что ты в больнице.

Би сидит с мамой на потертом диване, прижавшись к ней и положив голову на налитую грудь.

– И тебе с сестрой тоже будет непросто.

Би не хочет этого слышать. Она хочет слышать, что будет легко и ничего не изменится.

– Но я надеюсь, – продолжает мама, – что в твоем сердце останется место для любви к нам с папой.

В глазах Би отражается вопрос, и мама объясняет, что связь между сестрами не такая, как между детьми и родителями. У Би с сестрой будут совсем другие отношения. И личное, разделенное на двоих пространство, полное секретов, которые они никогда не расскажут, разве что на языке, известном только им двоим.

– Ты и сестра – это обещание на двоих, которое только вы вдвоем можете выполнить или только один из вас может нарушить.

Они возвращаются в страшное и холодное помещение, и Би внимательно разглядывает сестру. Невероятно маленькую и хрупкую. Должно быть, та чувствует рядом близких: ее ножки и ручки слегка дергаются в их направлении. На плечах Би лежат ладони родителей. Папа спрашивает, хочет ли Би назвать девочку. Би надолго задумывается – хочет ли? И тут имя, произнесенное внутренним, но не принадлежащим ей голосом, молнией проносится в голове. Наверное, пришло из того места, о котором говорила мама, полного пока еще не раскрытых секретов. Оно звучит на новом языке, известном только им с сестрой, – обещанием на двоих.

2011

Би стоит над телом младшей сестры. Оно утыкано трубками, приклеенными к коже хлипкой медицинской лентой и подключенными к машинам, ритмичные и несмолкающие звуки которых – единственное доказательство жизни сестры. Аппарат искусственной вентиляции легких помогает ей дышать.

Дышит за нее, – поправляет себя Би.

Поскольку сама Ло не дышит.

Части тела, видные под всей этой медицинской паутиной, выглядят как помятый фрукт. Из тех, что выкидывают, даже не разрезая. Протянутая рука Би зависает над ладонью Ло. Би боится дотронуться до нее, боится своим прикосновением задеть и потревожить тонкую нить жизни сестры.

Я запрещаю тебе умирать!

Би была в кино с Грейсоном Келлером, когда это произошло. Смотрела «Нечто» – фильм про обреченную команду полярников на научно-исследовательской станции в Антарктиде. Те не придумали ничего лучше, как по одному заливать кровью экран, пока рука Грейсона шарила по груди Би, а потом, несмотря на ее возражения, залезла в трусы. Она не знала, на какой сцене фильма во внедорожник родителей влетела фура, столкновением убив обоих на месте, и не знала, бежали ли по экрану титры, когда Ло доставали гидравлическими ножницами из искореженной груды металла. Би выключила телефон по вежливой просьбе работника кинотеатра и забыла его включить. Потом Грейсон потащил Би на вечеринку, где она постаралась, чтобы он увидел ее зажатой у стены другим парнем – тем, который не распускал руки и не пересекал границу дозволенного.

По дороге домой, ближе к полуночи, Би показалось странным, что родители ей не пишут. Да, она уже вышла из того возраста, когда надо возвращаться домой к установленному родителями часу, и они ничего с этим не могли поделать, но Би теперь больше прежнего обожала находиться там, где происходит самое интересное, и мама с папой обычно волновались за нее.

Подъездная дорожка у дома пустовала. Входная дверь была заперта, свет выключен.

* * *

Она сама похоронила родителей, поскольку дело не требовало отлагательств. И надеялась, что все сделала правильно. Помогавшая ей во всем миссис Рути теперь целыми днями пыталась отыскать Пэтти – двоюродную бабушку Би и Ло, единственную родственницу сестер со стороны их теперь уже погибшей матери. Они никогда не виделись, но Пэтти должна была узнать о случившемся.

* * *

У сестры все настолько плохо, что убьет ее не авария, а попавшая в организм инфекция. Врачи борются с ней разными антибиотиками, и Ло так накачана всевозможной жидкостью, что у нее отекли руки, ноги и лицо. Медсестра советует Би остаться на ночь в больнице с сестрой. Если она сможет вынести это. Би не может.

– Останься все равно, – говорит медсестра.

Ло была странноватым ребенком; ее поведение было чуждо Би, а детство лишено волшебства нежданных открытий. Би бежала в мир без оглядки, а Ло и шагу не могла ступить, не имея за спиной точки возврата. Шестилетней она просыпалась по ночам и плакала из-за промокших, описанных простыней. Она шла с этим не к родителям, а к Би и выглядела такой жалкой, что Би не могла на нее злиться.

«Мне приснился кошмар», – выпаливала Ло на одном дыхании, в следующую же секунду умоляя сестру не рассказывать никому о случившемся. У Би не хватало духу сказать, что родители знают: кто, как не они, занимаются стиркой? Сестры меняли вместе белье, Ло подмывалась, и Би укладывала ее в постель. Она безуспешно пыталась докопаться до того, что так сильно пугает сестру. Как-то, лежа в чистой постели, Ло посмотрела на Би расширенными от страха глазами и спросила, боится ли она непознанного – того, что может случиться с ней. Би ответила: «Нет». Она верит лишь в то, что видит и знает.

Ло хочет быть писательницей. Би терзает мысль, что у сестры, возможно, никогда не будет шанса поделиться с другими своими историями.

* * *

Би медленно, нетвердыми шагами идет в безлюдную больничную часовню. Придавленная горем, падает перед алтарем и крестом и рыдает.

– Я сделаю все что угодно, – твердит она в пол. – Все что угодно.

Она лежит, залитая слезами. Глаза воспалены, кожа вокруг губ и носа саднит.

– Боже, – шепчет Би снова и снова, снова и снова. – Боже, я сделаю все что угодно. Пожалуйста, Боже…

И Он приходит.

Часть 1

Сентябрь, 2017

Я просыпаюсь с чувством приближения бури. Ощущаю ее не в воздухе, а своими ноющими косточками. Сквозь занавески пробивается солнечный свет. Посоветуй я кому-нибудь взять с собой зонт, меня посчитают безумной, поскольку, раздвинув шторы, я не вижу на небе ни облачка. Но тело никогда не лжет, и дождь начинается, как только я доезжаю до вокзала.

– Черт!

Я медленно поднимаю взгляд от колен и разжимаю кулаки. Водитель такси наклоняется вперед, всматриваясь через лобовое стекло в свинцовую завесу над головой. Я достаю из кошелька несколько банкнот, отдаю их таксисту и выхожу из машины. На кожу падают холодные капли. Секунды спустя дождь переходит в настоящий ливень, но я, не успев промокнуть, заскакиваю в автоматические двери здания вокзала и уже там оборачиваюсь посмотреть на менее везучих людей, разбегающихся в поисках укрытия.

– Чтоб тебя, – бормочет ввалившаяся чуть погодя промокшая насквозь женщина. Она тащит за собой двух несчастных малышей, мальчика и девочку. Мальчонка плачет.

Я смотрю на электронное табло на стене. Поезд придет через десять минут, без задержек. Я испытываю облегчение, никак не связанное со своевременным отбытием со станции. Закрыв глаза, представляю постель, из которой с трудом вытащила свое ноющее тело, и скомканные на ней простыни, ждущие меня.

Поворачиваюсь и натыкаюсь на каменную грудь мужчины. Или парня. Затрудняюсь определить его возраст. Он может быть как старше, так и младше меня. Парень смотрит мне в лицо, и его глаза слегка расширяются.

– Я знаю тебя? – спрашивает он.

На его бледном лице лихорадочно краснеют щеки. Под карими глазами пролегли темные круги, словно он давно забыл, что такое сон. На голове сальная шевелюра из черных завитков. И сам он ужасно худой. Я никогда не видела его раньше, и мне все меньше нравится упертый в меня взгляд, поэтому я обхожу парня, ничего не отвечая. Ошибся, и ладно.

– Я знаю тебя, – бросает он мне в спину.

Я присоединяюсь к собравшейся на платформе толпе. Ненавижу предпосадочную сутолоку, нетерпеливых людей, пренебрегающих сидячими местами, предназначенными для ожидания. Дерганые пассажиры окружают меня со всех сторон, задевают плечами и локтями. Я сжимаю губы, прикрываю веки и потираю друг о друга ладони. «Обожаю» терять выходной ради посещения врача и постановки бестолкового ежегодного диагноза: «еще трепыхается».

– Кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее…[2]

Я несколько ошарашена странностью слов и нежеланной близостью Того, чьим голосом они произнесены. Открыв глаза, смотрю, не слышали ли их рядом стоящие. Если и слышали, то, в отличие от меня, не обратили на сказанное внимания, их взгляды устремлены на железнодорожные пути. Я решаю последовать их примеру и игнорирую неприятное присутствие за спиной, пока не получаю в нее тычок и не слышу те же слова еще ближе.

– Кто потеряет душу свою ради Меня…

Я поворачиваюсь к парню лицом.

– Слушай, свалил бы ты…

– Ты – Ло! – отвечает он.

Потрясенно замолкаю. В его глазах ни малейшего сомнения, он уверен во мне больше, чем я – сама в себе. Не успеваю спросить его, откуда он знает мое имя и где мог его слышать, так как он снова открывает рот. Его голос тонет в грохоте прибывающего поезда, но я читаю слова по губам: «…обретет ее…» Парень хватает меня за плечо, отодвигает в сторону и проталкивается между недовольными пассажирами, стоящими между ним и краем платформы. Между краем платформы и…

– Эй! – зову я его. – Эй!

Он спрыгивает прямо на рельсы. Только тогда все наконец замечают его и ждут, что он сделает дальше.

– Еще есть время! – кричит кто-то.

«Еще есть время». Порой нужно оказаться на волосок от смерти, чтобы почувствовать себя живым, ведь именно в такие мгновения хочется жить как никогда. Но чаще всего происходит другое: ты ложишься на рельсы, и на тебя едет поезд.

Парень, дрожа, поднимает голову, чтобы убедиться в его приближении.

В груди гулко колотится сердце. Отвернувшись, я с трудом протискиваюсь сквозь стену человеческих тел. Но только выхожу из толпы, как меня поглощает хлынувшая на перрон волна зевак.

Один из них кричит:

– Не делай этого!

Поздно.

Октябрь, 2017

Вот уже как год я отвечаю на звонки и электронные письма Пола Тиндейла, составляю график деловых встреч Пола Тиндейла и подаю кофе Полу Тиндейлу. Лорен напоминает мне об этом (словно я сама могла забыть), стоит мне переступить порог «СВО» – как обычно, в восемь утра, с пакетами наперевес. Я красиво раскладываю бублики, круассаны и пончики на кухонной стойке, и Лорен тут же цепляет плюшку из самого центра, разрушая всю композицию. Она, как всегда, безупречна: черные волосы стянуты в небрежный пучок; на лице стильные большие очки в черной оправе; помада ее излюбленного вишневого цвета идеально оттеняет смуглую кожу.

– С годовщиной, новичок, – бросает Лорен, аккуратно откусывает сдобу и отчаливает с кухни.

Слышны низкие раскаты грома – предшественники бури.

Я беру шоколадный круассан и иду к столу, стоящему в углу возле кабинета Пола. По пути миную рабочую зону с перегородками. Кабинки пока пустуют, но через час офис наполнят нестройные звуки: стук клавиш и шуточки. Тут тесновато, но шеф эффективно использует маленькое пространство, ограничиваясь небольшим штатом сотрудников. Два года назад Пол основал журнал на свои кровные, желая публиковать в нем «радикальную точку зрения и свежие дерзкие идеи». С тех пор и платит за него из своего кармана. Надеется, что его нестандартный подход – укоренение за пределами Нью-Йорка и продвижение премиум-контента – в конечном счете окупится и журнал возьмет под свое крыло нью-йоркское издательство, которое позволит Полу и дальше выражать свое виˆдение. Пока же мы оперяемся, предвкушая будущий взлет. И мне радостно, что я буду участвовать в этом.

Я залогиниваюсь на компьютере и просматриваю гугл-календарь. У Пола назначена встреча в обед, с кем – не указано. После этого две телеконференции с потенциальными спонсорами.

Звонит телефон на столе. Я снимаю трубку.

– «СВО». Приемная Пола Тиндейла.

В ответ двадцатисекундное молчание, прерываемое звуком дыхания.

Посмотрев на Лорен, закатываю глаза.

– Молчун? – спрашивает она.

Я кладу трубку.

– Достала уже эта хрень. Кого он в этом месяце взбесил?

– Спроси лучше, кого не взбесил.

Захлопываю календарь, открываю раздел обратной связи и принимаюсь разбирать комментарии читателей. Нам приходят гневные послания, сообщения с конструктивной критикой и – изредка – с похвалой. Я как раз удаляю сообщение с фразой: «Пол Тиндейл – настоящий говнюк», когда он появляется собственной персоной и хлопает в ладоши.

– За работу, народ!

Его лозунг. До сих пор помню головокружительный восторг, когда впервые стала свидетельницей этого ежеутреннего ритуала. Я как-то прочитала о нем в биографическом очерке Пола в «Нью-Йорк Таймс».

Пол подмигивает Лорен.

– Черный, Денэм, – бросает он мне, проходя мимо и ударяя костяшками пальцев по столу. Это он о кофе.

Я иду на кухню и включаю кофеварку. Пытаюсь подавить смущение, вызванное тем, что Пол никак не отреагировал на годовщину работы на него. Я была вне себя от радости, когда тот самый Пол Тиндейл остановил меня после своего публичного выступления в Колумбийском университете. Ради его выступления я впервые осмелилась самостоятельно приехать в Нью-Йорк, и тут же – хоть раз в жизни – была вознаграждена: Пол предложил поработать с ним. Он сделал себе имя в двадцать с небольшим, установив взаимосвязь между рядом нераскрытых дел, что привело к поимке серийного насильника, оказавшегося восходящей звездой политической арены Нью-Йорка. А затем прославился еще больше, разоблачив всех важных шишек, знавших и покрывавших насильника. Я не колеблясь согласилась на работу с ним. Думала, в сказку попаду. В итоге год уже отвечаю на звонки и электронные письма, составляю график деловых встреч Пола и подаю ему кофе.

* * *

В двенадцать у Пола встреча с Артуром Льюисом. Мужчина, промокший с головы до ног, приносит с собой дождь. Зонтом он, похоже, нарочно пренебрег: хочет, чтобы всему миру была видна его боль. Костюм висит на нем мешком. Артур похож на юнца, забравшегося в шкаф отца и примеряющего его наряды, вот только он давно уже не подросток. На раскрасневшемся лице с резкими линиями собрались капли дождя, редеющие черные волосы прилипли ко лбу, в глазах полопались сосуды. Блуждающий по комнате проницательный и уверенный взгляд не вяжется с жалким внешним видом. Артур создает странное впечатление, словно оказался здесь не к месту, но в то же время будто только в этом месте и должен быть. Я его почти месяц не видела. В голове проносятся слова соболезнования, слабые и никчемные. В любом случае они не пригодились. Когда мужчина подходит к моему столу, меня накрывает черной пропастью его горя – и я теряю дар речи.

Я не сказала Полу, что была на станции в день смерти Джереми. Не сказала, даже узнав от него, что Артур – отец Джереми. Артур, время от времени появлявшийся в офисе, чтобы перекусить с Полом, всегда был добр ко мне.

Случившееся на вокзале не отпускает меня. Ночью, лежа в постели, я вновь и вновь прокручиваю его в голове: дождь, поезд, произносящий мое имя Джереми, его губы, медленно выговаривающие слова: «… обретет ее…» – и тяжесть его ладони на моем плече, когда он мягко отодвинул меня в сторону, чтобы закончить свой путь. Я почувствовала облегчение, узнав о родственной связи Джереми с Артуром, решила, что обо мне ему, должно быть, рассказал отец. О девушке с таким лицом, как мое. И Джереми историю обо мне не забыл. Остается вопрос: что мне делать с историей Джереми? Поведать ее Полу, чтобы он рассказал ее Артуру?

На девственно белой стене офиса есть черная надпись:

«ЛЮБАЯ ХОРОШАЯ ИСТОРИЯ ЧЕМ-ТО ЦЕННА».

В истории Джереми ценности нет, поэтому я не рассказываю ее Полу.

Артур молчит, погруженный в свою боль, и смотрит, словно раненое животное. Мы не успеваем заговорить, поскольку из своего кабинета выходит Пол. Контраст между двумя мужчинами ошеломляет. Как по мне, так внешность Пола сыграла немалую роль в его карьере. Чего я, разумеется, никогда ему не скажу. В свои сорок он не только красив, как когда-то в юности, но и брутален. Густая светлая шевелюра убрана назад гелем, аккуратная бородка ухожена. В уголках глаз и губ едва заметны возрастные морщинки. Он в прекрасной форме. Пол, как говорится, находится в самом расцвете лет. Рядом с сумеречным Артуром он сияет, точно восходящее солнце, и мне неловко смотреть на них обоих.

– Арт! – На лбу Пола обозначилась складка. – Как ты?

И тот, протянув руки, бросается в теплые объятия старого друга. Эта картина привлекает всеобщее внимание. Пол своим телом, как щитом, отгораживает Артура от любопытных взглядов, которые работники офиса не в силах от них отвести. Артур рыдает, и от этого зрелища у меня все внутри переворачивается. Пол воспринимает слезы друга спокойно, поскольку всегда спокоен как слон. Он ведет Артура в свой кабинет. Глянув поверх головы друга, просит принести им обед.

* * *

«СВО» делит здание с баром, поэтому, возможно, под обедом Пол подразумевал нечто жидкое, но я направляю стопы в паршивенькую забегаловку «Кухня Бетти», расположенную на другой стороне улицы. Там выбираю и оплачиваю две порции макарон с беконом и сыром: от названия веет чем-то домашним, и мне кажется, что Артуру нужна как раз такая еда, если он вообще в состоянии есть. Закусочная забита сильнее обычного, люди ищут убежища от непогоды стоимостью в однодолларовый напиток. Я жду свой заказ у двери, прислонившись к стене возле доски объявлений и прикрыв глаза. При каждом открытии двери у моего плеча трепещут листовки и объявления. Ножи и вилки стучат о тарелки. Над столами плывут тихие разговоры. По телевизору идет сериал «Дни нашей жизни», и я вспоминаю Пэтти, которая при его трансляции пропустила больше походов в церковь, чем самих эпизодов, хотя сильнее всего на свете любит Христа.

– Мамочка, ее лицо.

Я разлепляю веки.

– Мамочка, что у нее с лицом?

Тоненький любопытный голосок доносится слева. Я поворачиваюсь в его сторону и вижу девочку лет четырех, сидящую за столиком с мамой. Она во все глаза таращится на меня. Ее буйные кудряшки стянуты в высокие хвостики, подпрыгивающие на голове, словно помпоны.

– Мамочка, – снова спрашивает девочка, глядя на меня в упор, – что у нее с лицом?

Мама наконец отрывается от мобильного.

– Что, детка?

Она отслеживает взгляд дочери, натыкается на мое лицо, и в ее глазах отражается отчаяние. Она молча молит меня сделать вид, что я ничего не слышала, или же, ради нас обеих, сама, по-доброму, ответила бы дочке на ее вопрос. Я смотрю на малышку, и ее глаза расширяются, а нижняя губа начинает дрожать. Мое пристальное и холодное внимание доводит ее до слез.

– Тринадцать, – кричит женщина за стойкой. Мой заказ. – Счастливое число тринадцать.

* * *

В дверях офиса меня останавливает Джефф. Он классный. Его работа – быть классным. Джефф высок и сногсшибательно хорош. У него темно-коричневая кожа и завязанные в хвост дреды средней длины. В «СВО» он работает СММ-менеджером[3] – звучит кошмарно! – и с неизменным мобильным в руке выглядит с ног до головы презентабельно.

– На твоем месте я бы туда не ходил, – советует он мне.

Я устремляю взгляд на кабинет босса, но не успеваю спросить, о чем он. Из-за закрытой двери доносятся крики орущих друг на друга Пола и Артура. Децибелы зашкаливают, однако, несмотря на предупреждение Джеффа, я иду на крики. Остановившись возле своего стола, смотрю сквозь матовое стекло на силуэты ругающихся мужчин. Артур возбужденно мечется по кабинету.

– Ты ни черта не слушаешь меня… и не слушал…

– Арт, я сделал все, что мог…

– Чушь собачья! Они убили моего сына!

В офисе мгновенно воцаряется тишина.

Разговоры обрываются, пальцы зависают над клавишами. Все замирают.

Дверь кабинета Пола распахивается, и на пороге появляется разгневанный Артур. Ярость заполнила разверзнувшуюся в нем пропасть, и теперь он выглядит странным образом цельным. Артур вылетает из кабинета, и дверь по инерции качается взад-вперед. Если кто и должен ее закрыть, то это я.

Из окна кабинета открывается замечательный вид. Наверное, лучший на нашем этаже. Эта сторона «СВО» отвернута от делового центра Мореля с его уродливыми старыми зданиями и смотрит на Гудзон, великолепный в летнее время года, с искрящимися под солнцем, отраженными в нем голубыми небесами. Морель – небольшой городок-десятитысячник, распложенный сразу за Пикскиллом[4]. На поезде от Нью-Йорка до него час езды. Иногда кажется, что мы находимся на краю света, иногда – что не совсем на краю. Сегодня черная поверхность Гудзона бурлит и пенится, вбирая в свой поток ливень. В дождливый ли, в солнечный ли день Пол всегда сидит спиной к окну. Когда я спросила его почему, он ответил: «Я здесь не для того, чтобы любоваться видом». Сейчас он тоже сидит спиной к окну, облокотившись о стол. Никогда не видела его таким расстроенным.

– Не спрашивай, – опережает он вопрос, который так и вертится у меня на языке.

– Твой обед.

– Оставь его.

Я ставлю пакеты с обедом на стол, и Пол поднимает руку.

– Постой. Присоединяйся. Поздравляю с годовщиной в «СВО». – Он улыбается, видя выражение моего лица. – Думала, забуду?

– Я не указала эту дату в твоем календаре. – Наверное, ему сказала Лорен.

– Нужно ее как-то отметить. Так будет правильно.

– Я могла бы придумать что-то получше отверженного обеда, – смотрю я на коричневые бумажные пакеты, в которых уже черствеет сыр. – Зря я взяла макароны с беконом.

Пол делано воодушевляется, услышав, какое блюдо я принесла, но ссора с Артуром явно выбила его из колеи, и теперь ему нужно зализать раны, а он из тех, кто предпочитает делать это в одиночестве.

– Что, к примеру? – спрашивает Пол, как только я разворачиваюсь к двери.

– А сам как думаешь? – снова встаю к нему лицом.

Ненавижу этот его взгляд. «Мы уже обсуждали это», – слышится в голове его голос, а секунду спустя Пол произносит вслух:

– Мы уже обсуждали это, Денэм.

– Ну да. Я, наверное, вечно буду отвечать на звонки.

Он прикрывает лицо ладонью.

– Слушай, я такого никогда не говорил. У тебя сырые идеи. Подача слабовата. Стиль не отработан. – Пол хватает пакет с едой и начинает его распаковывать. – Может, для тебя это и новость, но есть вещи похуже того, чтобы быть помощницей Пола Тиндейла. И кстати, напомни-ка мне, насколько ты квалифицирована для этой работы?

Я устремляю взгляд на реку за окном и, закусив щеку изнутри, пытаюсь не выдать лицом своих чувств. Знаю, в чем-то мне действительно повезло: Пол Тиндейл, очарованный тем, что я была единственным «ребенком» в зале, полном взрослых, заплативших за то, чтобы услышать его речь, и тем, что мои вопросы были на порядок интереснее, вытащил меня из безвестности и предложил работать на него, несмотря на отсутствие высшего образования и недостаток квалификации. Но я работаю на него год и теперь во многом разбираюсь. Я не собираюсь оставаться его канцелярской крысой. Я хочу писать. И в прошлом месяце это желание стало настолько велико, что меня обуяло безрассудство: я положила на стол Пола папку со своей лучшей работой, после чего сидела и ждала, когда же он назовет меня гением.

И все еще жду.

– Пусть ты и занимаешься не тем, чем хочешь, но при этом получаешь бесценный опыт, – замечает Пол. – Благодаря ему ты сможешь получить работу в любом другом, более мелком издательстве.

– Где мне, возможно, позволят писать статьи.

Пол удерживает мой взгляд неприятно долгое мгновение. Я ощущаю себя перед ним открытой и беззащитной. Он словно обладает способностью читать мои мысли, и если применяет ее сейчас, то знает: я представляю себе будущее, в котором самым значимым абзацем на его странице Википедии будет тот, где говорится, что мой талант распознал именно он.

– Денэм… – начинает Пол и обрывает себя. – Я все сказал. Сегодня большой день, так почему бы тебе не отдохнуть? Считай, у тебя начались выходные. Возвращайся на работу в понедельник. Это будет новый старт.

Да неужели? – мне хочется съязвить, но я лишь молча киваю и выхожу из кабинета, прилагая немалые усилия, чтобы не хлопнуть дверью, а тихо закрыть ее за собой.

Выключая компьютер, сначала ощущаю присутствие Лорен, а потом вижу ее краем глаза.

– Куда собралась, Ло?

– Домой.

Мы с Лорен не подруги, но Пол обсуждает с ней меня, словно нуждаясь в женской точке зрения для выработки подхода ко мне. Это в некоторой степени оскорбительно. В «СВО» практически отсутствуют женщины. С этим пунктиком Пола трудно мириться, однако в глубине души я нахожу нездоровое удовольствие в том, что являюсь одной из нескольких избранных. Думаю, Лорен испытывает схожие чувства. Потому, скорее всего, мы с ней и не дружим. Пятнадцатилетняя разница в возрасте тоже тому причина. Ну и еще тот факт, что она начинала помощницей Пола, а теперь занимает место, на которое зарюсь я. Сложновато не ненавидеть ее за это, особенно учитывая, что Лорен прекрасно все понимает. И наслаждается этим пониманием.

Она присаживается на краешек моего стола.

– Хочешь совет от бывшей помощницы?

– Валяй.

– Слов мало. Нужны действия. Пол будет видеть тебя лишь на том месте, где видит всегда.

– Ты это к чему?

– К тому, что ты всегда торчишь за этим столом.

Словно по сигналу звонит телефон. Лорен усмехается. Я перенаправляю звонок на голосовую почту и иду домой. Выхожу под дождь, миную по пути входную дверь в бар Маккрея. Порой Пол со своими работниками заглядывает сюда после долгого и трудного рабочего дня, но я редко составляю им компанию. Взгляд улавливает в одной из кабинок бара жалкую фигуру. Артур. Недалеко он ушел. Я останавливаюсь и наблюдаю за ним, все больше промокая под дождем. Невыразимо печально видеть этого мужчину в баре, такого страшно одинокого в своем горе…

Что Пол за друг такой, если позволяет Артуру сидеть здесь совершенно несчастному, одному.

«Они убили моего сына».

Я захожу в бар. Свет приглушен, из колонок убаюкивающе тихо играет старая кантри-музыка. Судя по атмосфере, это местечко повидало на своем веку дерьмеца. На что намекает и работающая прямо над баром кучка журналистов. Я направляюсь к кабинке Артура, где он понуро сидит, повесив голову. Я сожалею о своих действиях, как только к нему подхожу. Мы с ним не так уж и близко знакомы. Он знает, как меня зовут, и проявляет лишь-чуть-более-чем-поверхностный интерес к моей жизни, спрашивая при встрече, как у меня дела, или осведомляясь о чем-то, о чем мы говорили в последний раз. К примеру, однажды, на выходе из офиса, он задал Полу вопрос обо мне: «Когда ты уже повысишь ее в должности, а?» Они вместе учились в университете, и «для убедительности» Артур не раз обещал поведать мне пару-тройку ужасно неловких историй о моем шефе, чего, увы, так и не сделал. Он поднимает на меня глаза как раз в тот момент, когда я подумываю развернуться и уйти, пока меня не заметили.

– Ло? – прищуривается Артур.

Я прочищаю горло.

– Просто хотела выразить вам свои соболезнования.

– Оу. Спасибо. Я… – Артур отодвигает пинту в сторону и начинает вытирать мятой салфеткой оставленный ею на столе влажный след. Непонятно зачем. Может, не знает, куда деть руки. Он выглядит не пьяным, а раздавленным. – Я благодарен тебе за эти слова. Прости, что пришлось увидеть… – Артур слабым взмахом руки указывает на потолок. – Но спасибо.

Я колеблюсь. Печаль мужчины не отпускает меня, воспоминания о последних мгновениях его сына тяжестью лежат на душе. Я чувствую себя в долгу перед ним за несказанное и поэтому не могу оставить его в таком состоянии одного.

– Каким он был? – спрашиваю я.

– Джереми?

Я киваю, и Артур одновременно и напрягается, и оживляется. Он выпрямляется, его плечи каменеют, но глаза загораются. Мой вопрос воспринимается им как крайне важный, поскольку он теперь является хранителем памяти о сыне. Артур выразительно смотрит на сиденье напротив него, и я усаживаюсь за стол.

– Он был милым ребенком и… трудным. Нам с моей девушкой было по двадцать два, когда он родился. Это произошло незапланированно, но мы решили сделать все возможное, чтобы стать хорошей семьей. Что ж… – Артур смеется. – Спустя месяц после рождения Джереми его мама бросила нас обоих. Мы остались вдвоем. Но мы справились, у нас была хорошая семья. – Он замолкает. – Показать фотографию?

Артур опускает руку в карман за бумажником. Тот настолько потрепан, что держится на одном честном слове. Заметив мой взгляд, Артур поясняет:

– Это бумажник Джереми. При нем нашли только его. – У меня сводит живот, когда Артур открывает бумажник и указывает на кармашек с удостоверениями. – Все, что осталось от моего сына.

До боли печально.

Мой взгляд падает на листовку, размером чуть побольше визитки.

– Что это?

Артур недоуменно моргает, затем вытаскивает листовку из бумажника и показывает мне.

– Цитата из Библии, – говорит он.

Вверху листовки голубые небеса. В центре фраза: «Но верен Господь, который утвердит вас и сохранит от лукавого»[5]. Джереми, видимо, использовал ее как ненужный клочок бумаги. Спереди он что-то написал, рвано и небрежно, словно дрожащей рукой. И поставил время: 15:30.

Тяжело сглотнув, Артур опережает мой вопрос своей догадкой:

– Похоже, у него была назначена встреча… где-то. Зачем он носил при себе это напоминание, если собирался покончить с собой?

Я не уточняю, что на листовке не стоит дата. Возможно, встреча уже состоялась.

Артур возвращает внимание к тому, о чем шла речь до этого: к вставленной в бумажник фотографии. На снимке школьный выпускной, и Джереми еще совсем юн. У него обычное, ничем не примечательное лицо, на которое я не обратила бы внимания, если бы не видела его раньше. А поскольку я его видела, меня в нем кое-что цепляет. Джереми не выглядит счастливым, но и несчастным тоже не выглядит. Его лицо расслаблено. Кажется, что если он улыбнется, то улыбка обязательно коснется глаз. С комком в горле передаю фотографию Артуру.

– Вы никогда не упоминали о нем.

Он поджимает губы.

– Последние годы мы отдалились друг от друга. Почти не общались.

Внутри разливается холод.

«Я знаю тебя?»

Артур ерзает, неправильно истолковав мое внезапное напряжение.

– Он был своеобразным… Джереми. Страдал глубокой депрессией. Пытался покончить с собой, но я ему помешал. Он так и не простил меня за это и, как только смог, ушел из дома. Я не был против, лишь бы он оставался… здесь.

– Мне очень жаль, Артур.

– Джереми попал в очень плохую компанию. – Артур на секунду закрывает глаза, потом достает из кармана мобильный. – Посмотри! – Он разворачивает телефон экраном ко мне. – Они удерживали его вдали от меня. Не позволяли мне видеть собственного сына.

Артур открывает галерею и начинает листать фотографии Джереми. На всех он запечатлен на публике и на всех окружен небольшой группой людей различных рас и возрастов. При взгляде на них никогда не придут на ум слова «очень плохая компания». Джереми улыбается той самой улыбкой, о которой мне подумалось раньше, – той, что касается глаз. И тут он постарше, чем на выпускном. Однако все фотографии сняты с далекого расстояния. С такого обычно наблюдают за кем-то.

– Вы сами сделали эти фото?

– Нанял человека.

Артур продолжает листать снимки, возвращаясь к более ранним. Смену сезонов сопровождает новая обстановка и другое окружение. Однако в каждом из этих коротких, запечатленных камерой мгновений Джереми неизменно счастлив и совершенно не подозревает о слежке. Такое прошлое не предвещает ужасного будущего.

– Видишь? – спрашивает меня Артур. – Ты видишь?

«Нет», – мысленно отвечаю я, но потом вдруг замечаю справа от Джереми девушку. Она обнимает его рукой за плечи и шепчет ему что-то на ухо. Сердце останавливается. Окружающий меня мир медленно блекнет, звон в голове заглушает звуки бара…

«Я знаю тебя».

Выхватываю у Артура телефон, и стоит ему оказаться в моих руках, как замершее сердце начинает бешено колотиться в груди. Звуки бара возвращаются, оглушая. Я долго смотрю на фотографию, а потом начинаю листать снимки и вижу эту девушку снова… и снова… и снова…

– Джереми был членом Проекта «Единство»?

– Откуда ты знаешь?

Качаю головой. Голос отказывается повиноваться. Ответ на вопрос Артура покоится слишком глубоко в душе. Мне трудно оторвать взгляд от экрана мобильного, от лица, которое я не видела…

– Ло?

…годы.

– Простите, – наконец выдавливаю я, – это просто…

– Я знаю.

Нет, он не знает!

Артур забирает у меня мобильный, и я безропотно отдаю его, хотя все во мне противится этому. Мне хочется смотреть на фотографию. Хочется смотреть на нее вечно. Я поднимаю глаза и встречаюсь с пристальным, напряженным взглядом Артура. Он так сильно напоминает мне своего сына, что я отвожу взгляд в сторону.

– Я просто не понимаю, – говорит он. – Почему он прыгнул? Почему?!

Отголоски уличной непогоды проникают в бар, и в воздухе разливается затхлый, почти металлический запах дождя и асфальта. Затхлый и металлический запах дождя и железнодорожной станции. Я прикрываю веки и вижу Джереми, но теперь уже по-другому.

«Они убили моего сына».

Я открываю глаза.

Артур плачет, обхватив голову руками.

– Проект чист, – заявляет Пол.

Я стою в углу его кабинета, скрестив руки на груди. Он стоит у окна, устремив взгляд в пасмурную даль. Редкий случай, когда Пол позволяет себе полюбоваться видом, а смотреть-то сейчас и не на что. Отвернувшись от окна, он садится за стол, вперяет взгляд в экран компьютера и опускает руки на клавиатуру. В любой другой день я поняла бы намек: разговор окончен, возвращайся к работе, – но Пол сам устроил мне выходной, и я не покину это здание, пока не узнаю все, что ему известно об участии Джереми Льюиса в Проекте «Единство».

– Это гребаный культ, Пол.

– Как и католическая церковь, – отвечает он, не глядя на меня. – И ты не первая, кто говорит подобное о «Единстве». В своем расследовании я зашел настолько далеко, насколько только мог, Денэм. Весь последний месяц копал под Проект, связывался с его представителями и пообщался чуть ли не со всеми, кто имеет к нему отношение…

– Ты говорил с Львом Уорреном?

Пол хмурится, не отрывая взгляда от монитора. Лев Уоррен не общался с прессой с 2011 года, после своего интервью для журнала «Вайс». Журнал (якобы) утаил от него, что статья будет не отдельной, а одной из прочих в большой серии про культы: «Растущее социальное движение или зародившийся культ? Все, что вам нужно знать о недоучившемся семинаристе Льве Уоррене, Проекте «Единство» и его священной миссии – спасти нас от нас самих». Вердикт журнала: потенциал высок.

Когда статья вышла, «Единство» незамедлительно сделало заявление, что интервью было взято обманным путем и Лев более не будет общаться с представителями СМИ. Двумя неделями позже он появился в новостях по другой причине.

В видео, где отговорил девушку-суицидницу прыгать с Миллс-бридж.

Это была трехчасовая пытка, трясущееся изображение с места событий, транслируемое с мобильного прямо на «Ютьюб» и одновременно передаваемое по телевидению. Льва опознали примерно через сутки. Все поисковые системы на запросы о Льве Уоррене в верхних строчках выдавали сайт «Единства» и статью в журнале «Вайс», приобщая бессчетное количество людей к новой уорреновской теории искупления и спасения, согласно которой из-за своих грехов человечество лишилось Божьей благодати, а «добро, творимое ”Единством“, искупит грехи человечества и к концу света дарует всем спасение».

Битва ключевых слов в поисковых системах приглашала общественность решить, во что верить, но в конечном итоге вирусный видеоролик с удаляющейся фигурой Льва, который, уклоняясь от внимания СМИ, просто спустился с моста и затерялся в людской толпе, был куда убедительнее всего остального.

С тех пор Лев хранит молчание в СМИ, но работа «Единства» говорит сама за себя. Любой желающий услышать речь Льва может либо посетить его ежегодную публичную проповедь, либо стать членом Проекта. Само собой, если бы Пол сейчас взял у Льва интервью, для «СВО» это стало бы огромной удачей.

– Скажу тебе то же самое, что сказал Артуру: нет ничего, что даже отдаленно намекало бы на причастность «Единства» к смерти Джереми.

– Не верю.

– Иди домой, Денэм.

Я беру стоящий у стены стул, ставлю его напротив Пола и сажусь.

Пол со вздохом сдается и, оторвав взгляд от монитора, наконец уделяет мне внимание.

– Ладно. Давай взглянем на Проект «Единство». – Тон его голоса подразумевает, что он оказывает мне большую услугу. Пол открывает на компьютере документ и начинает читать свои записи: – Активы в Мореле, Беллвуде и Чапмэне. В каждом из этих городов ими открыты круглосуточно работающие приюты. Приютами управляет «Союз Единства», который помогает нуждающимся и предоставляет необходимые услуги: профессиональных адвокатов, подходящих в каждом конкретном случае; различные программы вроде «Начни сначала»; программы наставничества для молодежи и взрослых; программы поддержки для подростков из группы риска, для пострадавших от домашнего насилия и для людей с зависимостями; психологическую и юридическую помощь; и так далее, и тому подобное… Это еще не говоря о регулярной раздаче нуждающимся еды и одежды, а также пожертвованиях в благотворительные организации, не имеющие никакого отношения к Проекту «Единство». А после ежегодной проповеди на ферме Гарреттов все присутствовавшие на ней хотят только одного: сделать мир лучше. Что плохого можно сказать после этого о «Единстве»?

– Они считают, что Лев Уоррен обладает духовной властью и способен искупить грехи человечества…

– Через акты служения и оказания помощи людям. Сказать, чем они заняты сейчас? Мобилизацией помощи Пуэрто-Рико.

– Ты член Проекта или его фанат, Пол?

– Ни то ни другое. Но, думаешь, я стану бросаться обвинениями в убийстве в одну из самых обожаемых групп штата Нью-Йорк без единого на то доказательства? Более того: никто не толкал Джереми на рельсы. Лев Уоррен известен тем, что отговаривал людей от суицида, а не тем, что доводил до него.

– Подтолкнуть к этому можно разными способами.

– По-твоему, я что-то упустил? Не справился с собственной работой? – смотрит Пол на меня, и мое лицо вспыхивает. – Ладно, съем это. Я понимаю Артура. Его сын погиб. Он жаждет справедливости и пальцем может указать лишь на «Единство». Но тебе-то какое до этого дело, Денэм?

Опускаю взгляд на руки, заламываю пальцы и останавливаю себя тем, что сжимаю ладони в кулаки. Я думаю о парне из Проекта, которого перемололи колеса поезда.

О мертвом парне из Проекта, который знал Би…

– Денэм?

…и меня.

– Я была там.

– Что?

Заставляю себя посмотреть Полу в глаза.

– Я была на станции, когда это случилось.

Он хмурится.

– Когда Джереми…

– Я видела, как он погиб, Пол.

Он медленно переваривает услышанное. И чем дольше тянется пауза, тем мучительней мне.

– Боже, Денэм…

– Да, – глупо отвечаю я, – это было ужасно.

На глаза наворачиваются слезы. Сдержать их не получается, несмотря на то, что я быстро вытираю веки.

Пол вскакивает и пересекает кабинет. Слышен тихий звук воды, льющийся из установленного в углу кулера. Секундой позже Пол сует мне в руку бумажный стаканчик. Я беру воду, избегая его взгляда.

Он садится на свое место.

– Почему ты не рассказала мне об этом?

– Потому что это ничего не изменило бы.

– Тогда что это меняет сейчас?

Я ставлю стаканчик на стол. Не могу сделать ни глотка – горло сдавило.

– Перед смертью он кое-что сказал.

– Тебе?

– Вроде как… всем. Я была рядом.

– Что он сказал? – помедлив, спрашивает Пол.

– «Кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее…» – Жутко слышать эти слова, произнесенные собственным голосом. От них муторно на душе, хотя в случившемся моей вины нет.

Пол на короткий миг прикрывает глаза, тоже ощущая их гнет.

– Это цитата из Библии. Как думаешь, где Джереми ее услышал?

– Денэм…

Я подаюсь вперед:

– Ты должен был сказать мне, что копаешь под них, тогда бы я призналась тебе в этом раньше.

– Во-первых, я оказывал услугу другу. Такую услугу, которая требовала большой осторожности, – резко отвечает Пол. – А во-вторых, Денэм, я много чего тебе не говорю. Часть историй требует исключительной осторожности и секретности. Ты узнаешь то, что тебе нужно знать, в положенное для тебя время.

– Ты должен еще раз взяться за это дело.

– Это ни к чему.

– Но я только что сказала тебе…

– Давай я тебе кое-что объясню, – прерывает меня Пол. – Джереми был болен. Этот паренек рос на моих глазах, и если он не боролся с собой, то боролся с отцом. Артур приложил все усилия для того, чтобы его сын жил – и я его понимаю, – но тем самым разрушил их отношения. Как только Джереми исполнилось восемнадцать, его и след простыл. Объявлялся только за деньгами. Я все это наблюдал собственными глазами. После смерти бабушки Джереми получил наследство – двадцать пять тысяч. Артур слышал о нем в последний раз, когда тот присоединился к Проекту.

– А что потом?

– Судя по всему, жил припеваючи. Работал в воспитательной программе для молодежи. Обожал Льва Уоррена, как и все остальные. Артуру это было не по душе. Джереми хотел возобновить с ним общение через «Единство», но этому помешала гордость Артура. Так был забит последний гвоздь в крышку гроба их отношений.

– Но слова Джереми перед смертью…

– Он много чего говорил, переживая очередной кризис.

– Артур сказал, что все, что осталось после Джереми, – бумажник.

– Джереми добровольно передал все свое состояние «Единству». Так оно, наверное, принесет больше пользы. – Пол на мгновение устало прикрыл глаза ладонью. На его лице отразилась боль, и до меня вдруг дошло, что Джереми, вероятно, много для него значил. – Ты пережила очень травматичный инцидент, Денэм. Когда случается нечто настолько бессмысленное, совершенно естественно и человечно желание придать ему какое-то значение, какой-то смысл. В случае с Артуром – найти виноватого даже в ущерб истине, просто для того, чтобы стало чуточку легче. Но я не для того здесь сижу, и ты не для того здесь работаешь. – Он вздыхает. – Надеюсь, Арт со временем меня простит. Проект чист, и точка.

А что насчет девушки с фотографий?

Девушки с моей фамилией, шепчущей что-то на ухо Джереми?

Если Пол не спрашивает меня о ней, значит, копал недостаточно глубоко.

– Что-нибудь еще? – интересуется он.

Я качаю головой.

Пол прочищает горло и утыкается в экран компьютера.

– Хорошо. Поскольку у меня полно работы, а помощницу я уже отправил домой… Понятно?

– Да, – поднимаюсь я, – понятно.

* * *

Когда я возвращаюсь в свою квартиру, расположенную над «Похоронным бюро Фрайтов», в сознании уже прочно поселились мысли, посетившие меня после ухода из офиса. А мыслей столько, что не хватает места в голове.

Я плетусь на второй этаж и захожу домой. Квартира у меня небольшая: кухня, переходящая в своеобразную гостиную; две двери справа – одна ведет в мою спальню, другая – в ванную. Мне нравится. Очень функционально. Выбрать ее мне помогла Пэтти.

Пэтти умерла прошлой осенью. Мне пришла открытка с соболезнованиями. Мои сомнения, должна ли я попытаться сообщить об этом Би, разрешило присланное на е-мейл письмо: «Примите наши искренние соболезнования. Проект «Единство». Посыл понят. Би – часть их, они – часть ее, а я не являюсь их частью.

Я снимаю верхнюю одежду, разуваюсь и оставляю вещи у двери. Пальцы щелкают по выключателю, и комнату заливает холодный свет диодов. Закидываю замороженную еду в микроволновку и иду в ванную, где изучаю свое отражение в зеркале шкафчика над раковиной. День был долгим, и выгляжу я соответствующе: темно-каштановые волосы спутались под дождем, глаза красные, лицо бескровное. Однако, глядя на меня, никто бы этого не заметил. Все внимание оттянул бы на себя широкий сморщенный шрам, пересекающий левую сторону лица: берущий начало от брови, спускающийся по щеке, проходящий всего в сантиметре от губ и резко обрывающийся у подбородка. Я каждый день смотрю на него.

Порой только его и вижу.

Прижав ладонь к отражению изуродованной щеки, тихо говорю:

– Ты – Ло.

2011

Глория.

Глория – латинское имя; «Слава».

Когда Ло начала лопотать, Би безумно хотелось, чтобы первым словом сестренки было ее имя. «Слова ”мама” и ”папа” не считаются», – упорствовала она. Склонившись над посапывающей в кроватке сестрой, Би всячески пыталась поспособствовать этому. Как только она не изощрялась: за заунывно долгим повторением имени – Би, Би, Би – следовала цепочка столь же повторяющихся вопросов: «Кто я? Как меня зовут? Назовешь мое имя, Ло?»

Ло произнесла имя Би в тот же день, когда Би сдалась, приняв тот факт, что этого не случится. Стоял прекрасный солнечный день. Папа, растянувшись на траве с Ло в руках, подремывал на солнышке. Би качалась на качелях с целью достать ногами до неба. Ей давно хотелось это сделать, но родители запрещали раскачиваться сильно, поскольку качели висели на очень старом дереве. Может, дерево и старое, но Би знала сердцем: оно сильное.

Она начала с осторожного и неторопливого ритма, чтобы не привлечь внимания к своей тайной цели, а потом стала набирать скорость, качаясь все быстрее и быстрее, взмывая все выше и выше – выше, чем когда-либо за всю свою жизнь.

– Пониже, Жужжа, – сказал папа прежде, чем она успела поцеловать облака, и это привлекло внимание Ло.

Головка малышки повернулась в сторону Би, глаза расширились и вдруг…

– Би!

Беатрис – латинское и итальянское имя; «Благословенная».

Би никогда не забудет, как Ло произнесла ее имя. Не приветствием, не восклицанием – мольбой, словно Ло почувствовала желание Би улететь и отчаянно испугалась быть покинутой.

Их не воспитывали с верой в Бога. И недостаток веры никак не мешал Би жить. Просто так было, и все. Вера была бездоказательна, Бог невидим, и религия представлялась Би чем-то вроде магического шоу, успех которого полностью зависит от желания аудитории верить в то, что за обычными фокусами стоит нечто большее. И так было до той минуты, когда она стояла в изножье больничной кровати Ло, вытирая с глаз слезы после ухода врача. Его слова эхом отдавались в голове.

«Чудо. Не что иное, как чудо».

Сестра дышала, находясь по эту сторону жизни.

Благодаря ему.

Лев – еврейское и русское имя; «Сердце», «Лев».

* * *

Би дрожит.

На ферме Гарреттов холодно, к тому же так далеко от больницы она не уезжала с самой аварии. Ло, столько времени находящаяся без сознания, напичканная лекарствами и не знающая о своих травмах, вот-вот очнется. Би хочет быть рядом, когда сестра откроет глаза, но Льву она нужна здесь: чтобы она увидела, что он видит, узнала, что он знает. В первый раз Би отказалась ехать сюда. Мысль о том, чтобы быть где-то еще, кроме как у постели сестры, была невыносима и причиняла почти физическую боль. Лев сказал, что понимает ее, но также сказал: «Это единственное, о чем я тебя прошу». Би тогда затопил нестерпимый стыд. Как она могла отказывать ему после всего, что он для нее сделал?

В следующий раз она не отказала.

Теперь Би немилосердно тянет к Ло, и она всеми силами пытается этого не показывать. Ее отдали под начало Кейси, которая, видимо, очень дорога Льву. Когда-нибудь в будущем Би постарается держаться так же, как Кейси – уверенно и грациозно, пока же она чувствует себя маленькой и неловкой рядом с ней и нервничает под ее пристальным взглядом.

Они останавливаются у ворот, ограждающих территорию, и наблюдают за членами Проекта, которые таскают в сарай скамьи. Через несколько часов здесь, по словам Льва, будет проходить «семейное собрание». Он попросил Би приехать пораньше, хочет познакомить ее с семьей. Би упивается этой мыслью. Ночи вне больницы она проводит в пустом доме, где ее собственной семьи нет и никогда не будет.

– Что тебе известно о Льве? – спрашивает Кейси. – Помимо того, что он совершил для тебя?

Еще недавно Лев и «Единство» были для Би чем-то абстрактным, существовавшим где-то вдалеке и не затрагивавшим ее. Би – та, кем она являлась – была довольно далека от осмысления его миссии. Она лишь помнила девушку, пытавшуюся летом покончить с собой на мосту, и разворачивавшуюся на экране телевизора сцену, перед тем как – стыдно признаться – переключила канал. Теперь Би известно гораздо больше, и она жаждет узнать, вошел ли Лев Уоррен еще в чью-то жизнь так же драматично, как и в ее, и сколько принес с собой чудес. Би размышляет, стоит ли ей заговаривать о найденной в журнале «Вайс» статье. Не потому что верит написанному – нет, не верит, а потому, что упоминание о ней кажется невежливым и некрасивым. Би же хочется понравиться Кейси.

Она бросает на Кейси взгляд, и та ободряюще улыбается, словно знает, о чем Би думает.

И она, конечно же, знает.

– Статья в «Вайс» показала, – произносит Кейси, – что людям настолько комфортно в тюрьмах, в которые они сами себя заточили, что они инстинктивно отвергают возможность освобождения. Журналисты, изучавшие Проект «Единство», не смогли увидеть сути. Ты согласна?

Би кивает.

– Тогда давай я расскажу тебе о Льве так, как доˆлжно.

И Би впервые слышит его историю здесь, на ферме Гарреттов.

* * *

1980, Индиана. Родился мальчик.

Мама не любит его. Она показывает это кулаками.

Ему больно. Он зол и одинок. Он жаждет быть увиденным.

Забредя в церковь в семнадцать, он ощущает тягу к Богу, сам еще не понимая своих чувств. Это место полно тепла. И любви. Когда он присоединяется к прихожанам в молитве, случается чудо: злость уходит. Он больше не одинок. Жизнь мальчика наполняется смыслом. Приходит осознание: он – божий инструмент.

Бог призывает следовать за Ним, и он подчиняется.

Кейси и Би идут вдвоем по дорожке к сараю. Их пальцы переплетены.

Мальчик становится мужчиной. Судьба приводит его в семинарию, где он готов всю жизнь посвятить служению Богу, но вскоре он осознает, что в церкви нет Бога, есть лишь люди, скрывающие за ее стенами свои грехи. Мужчина чувствует ее гниль, чувствует, как та душит Божью благодать, поэтому он поворачивается лицом к миру и находит в нем еще больше гнили: войны ради получения прибыли; неимущих, чьи карманы опустошил экономический кризис; протянутые за помощью руки и руки, не протянутые в ответ. Мужчина не на том пути, по которому стремился идти. И он уже не знает, где тот самый путь. Он возвращается домой, к своей матери, которая ненавидит его, туда, где она унижала его, убивая в нем личность, и опускается на колени. Он молится. Молится тридцать часов. Без отдыха, сна и еды.

Они останавливаются у дверей сарая. Внутри стоит Лев, в центре людского круга – вокруг него собралась семья.

И все они, осознает вдруг Би, ждут ее.

– На тридцатый час, – говорит Кейси, – Бог послал Льву видеˆние. И Лев хочет поделиться им с тобой. Он выбрал тебя.

Кейси отпускает ее руку и отходит к остальным, теряясь на общем фоне. Лев идет к Би, не сводя с нее глаз, и останавливается совсем рядом. Прикасается к ее лицу ладонью, теплой и любящей.

– Готова прозреть? – спрашивает он.

* * *

Би стоит в одиночестве на поле, по ее лицу струятся слезы, вокруг сердца возводятся стены храма. Она не чувствует печали. Она не боится. Она прозрела. Все видится теперь по-иному. Би смотрит на солнце, в голове тихонько звенят колокола. Потом она осознает, что это звонит ее телефон. Пришли сообщения от Пэтти.

«Ло очнулась», – говорится в первом.

А во втором: «Ло очнулась и зовет тебя».

Октябрь, 2017

На дороге между городами Чапмэн и Остер есть участок, когда-то залитый кровью моих родителей. Их выкинуло прямо на шоссе, где они и перестали дышать. Люди, ездящие здесь, не считают эту дорогу священной. Она для них – лишь отрезок пути, соединяющий два места: то, откуда они уехали, с тем, где хотят оказаться. Теперь я сама стою там, где стоял Джереми. Пассажиры спешат к своим платформам, не ведая о произошедшем здесь месяц назад. А если и есть те, кто ведает, то они быстро забыли о случившемся и спокойно живут себе дальше.

Жаль, я не такая, как они.

Я смотрю на флаер в руке.

«Проект „Единство“ приглашает всех на свою ежегодную публичную проповедь на ферме Гарреттов».

Там почти гарантированно будет Би. Если я хочу поговорить с ней, то тоже должна быть там. Прийти без предупреждения, разумеется, поскольку у Би есть одна привычка – испаряться, заслышав обо мне.

Я долгое время не пересекалась с «Единством». Последний раз на то и «последний». Я не пыталась общаться с сестрой. И даже не говорила о ней. Если бы мне пришлось делать ставку на то, кто из нас обеих первой нарушит правила, на Би я не поставила бы.

Так почему тогда, спустя все эти годы, она вложила мое имя в уста погибшего парня? И что он просил меня обрести?

Я ухожу с перрона в привокзальное здание, посмотреть на часы. Пятнадцать минут. Без задержек.

– Я тоже туда.

Рядом стоит кареглазая женщина. У нее теплый взгляд, коричневая кожа с золотистым оттенком и заплетенные в косички волосы до лопаток. Я бы дала ей около тридцати или тридцать с хвостиком. Она улыбается, глядя на сжатый в моих руках флаер.

– Я имею в виду проповедь.

– Вы член Проекта?

– Да, – в голосе слышна немалая толика гордости.

Обвожу взглядом станцию. Сколько таких, как она, вылавливают тут? Я должна была это предвидеть. Члены Проекта бесстыдно используют любую возможность. Я поворачиваюсь к женщине и откидываю волосы с левой стороны лица, открывая шрам. Определенные люди из «Единства» знают меня, а я – их. Джереми не был одним из них. Интересно, он исключение из правила или нет?

Лучше узнать это до посадки на поезд.

Однако, в отличие от Джереми, женщине мой шрам ничего не говорит. Едва обратив на него внимание, как делают порядочные люди, она спрашивает, была ли я раньше на проповеди. Я отвечаю, что не была.

– Ты чудесно проведешь время, – обещает она.

– А если нет? – Мну флаер и кидаю его в ближайшую урну. – Я в сомнениях. Не уверена, что все это для меня.

– Тебе есть чем заняться сегодня?

Я морщусь.

– Не прими это как давление на тебя. Просто у нас есть время до поезда, и я с удовольствием попью с тобой кофейку, если хочешь поговорить об этом или задать интересующие тебя вопросы.

Я медлю с ответом. Она пожимает плечами.

– Не хочешь – как хочешь, но должна сказать, что когда-то стояла на том же самом месте, что и ты. Буквально. Стояла тут, решая, ехать на проповедь или нет. Член Проекта увидел меня и помог сделать выбор. Чувствую, что теперь я должна помочь с этим тебе.

– Я даже не знаю вас.

Она протягивает мне руку:

– Дана.

Мы устраиваемся напротив друг друга за маленьким столиком возле крошечного кафе-киоска. Я обнимаю ладонями пластиковый стаканчик, из которого поднимается пар, и делаю глоток обжигающего кофе. Крепкого, горького и невкусного. Не знаю, с чего начать разговор. Есть вопросы, на которые я жажду получить ответы, но их приходится задвинуть ради тех, которые не вызовут подозрений. И еще любопытно: какие вопросы склоняют сестер отвернуться от сестер, склоняют потерянных мальчиков бросаться под поезд?

– Он кажется странным, да? – Дана сама заводит разговор. – Я о Проекте. На бумаге все выглядит или слишком хорошо для того, чтобы быть правдой, или…

– …безумно.

– Да, безумно. Либо то, либо другое, без золотой середины. Но, полагаю, слышать о «Единстве» и находиться в нем – две совершенно разные вещи. Я хотела делать что-то хорошее и сейчас только этим и занимаюсь, поэтому счастлива. Чем тебя заинтересовал Проект?

– Теорией Уоррена. Ищу искупления. – Это прозвучало слишком насмешливо.

Дана долгое мгновение изучающе смотрит на меня, затем решает выразить свое неодобрение.

– Хочешь доказать что-то самой себе? Эта проповедь – не развлечение в выходные, над которым в понедельник можно посмеяться с друзьями. Она немало значит для многих людей и заслуживает уважительного отношения.

– Если честно, Дана, я ищу чего-то получше того, что есть у меня, – отвечаю я, и она слегка расслабляется. – Но, признаюсь, теория Уоррена – самая безумная часть проекта.

– Для меня она самая прекрасная. Рассказать тебе нечто действительно безумное?

– Да.

– Я была в армии, – начинает она, и когда я никак не реагирую, продолжает: – Вот это – безумие.

– Спасибо за вашу службу. – Почему-то мои слова звучат как вопрос.

– Пожалуйста. А теперь я скажу тебе, какой она была: я делала, что мне велено, и не задавала вопросы, поскольку так положено. Никаких вопросов и сомнений. Ты в одной цепочке с братьями и сестрами, с которыми идешь в бой. Я отдала бы жизнь за любого из них и не раз чуть не отдала.

Дана медленно выдыхает, и я вижу историю, разворачивающуюся у нее перед глазами. Историю, которой она не хочет делиться. Или не может, судя по искаженному болью лицу.

– Я… Я так много потеряла. Вернулась и почувствовала себя обманутой. Там, где я была, то, что я видела, вещи, которые делала… Я потеряла веру. Понятия не имела, как жить. И никто не давал мне того, в чем я нуждалась. Никто. А потом я пошла на публичную проповедь, Лев Уоррен сел рядом со мной и сказал: «Я не знаю, с чего начать. Не знаю, как вернуть добро в мир, ощущая себя самого частью его жуткой неправильности. Не знаю, как искупить то, что сделал». Он посмотрел на меня и добавил: «Проект ”Единство” уже искупил все сотворенное тобой. Это наш дар. Все, что тебе нужно сделать, – принять его». И… – Дана сглатывает, – …я приняла. С тех пор Проект заботится обо мне.

– «Добро, творимое ”Единством”, искупит грехи человечества и к концу света дарует всем спасение», – цитирую я. – Вы правда верите в это?

Она наклоняется вперед.

– Став членом Проекта, ты примешь свое искупление. Примешь Льва как Божьего искупителя и с ним будешь спасена. Духовное перерождение позволит тебе принимать участие в дарении искупления другим. Если каждый примет дар искупителя и будет помогать нам сделать этот мир лучше, то что, как не это, приведет к спасению наших душ?

– Вы всегда верили в Бога?

– Да.

– А если бы не верили? Что бы делали тогда? Как насчет тех людей, которые хотят творить добро, но которым недостает веры? Вы не задумывались, что, возможно, спасли бы мир быстрее, если бы не приплетали Бога?

– По-твоему, чтобы кому-то стало удобнее, Лев должен предать свою веру, отказаться от своей сути и Божьего предназначения? Ты ведь осознаешь, что в любом другом контексте просить кого-то об отрицании основополагающей части его личности довольно странно? К тому же мы потеряли бы доверие к нам как к организации, не будь мы абсолютно честны во всех аспектах своей миссии.

– Тогда почему вы ни подтверждаете, ни отрицаете то, что Лев Уоррен видит будущее и воскресил девушку?

О Льве Уоррене ходят слухи. Я нашла их на страницах «Реддита»[6] в комментариях, а еще между строк различных статей. Большинство людей склонны считать Льва хорошим человеком, а просочившееся в Сеть аудио с проповеди 2014 года, на которой он предсказал итоги президентских выборов 2016 года, вообще заставило призадуматься: и правда, уж не святой ли он? Первыми словами проповеди были: «Мне пришло откровение», а дальнейшие проследили путь до нашего жалкого настоящего. Они всплывают каждый раз, как под управлением Трампа случается что-то новое и ужасное. А случается оно теперь каждый день.

«Лев предупредил нас».

Фраза, что он воскрешает мертвых, должно быть, когда-то была гиперболой, но с каждым годом все чаще и чаще передается шепотом между верующими и потенциальными верующими. «Единство» отказывается как-то комментировать эти слухи, окружая Проект ореолом чего-то более значимого. Слухи и так работают на него как реклама.

– Мы никак не отвечаем на подобные слухи и спекуляции, – говорит Дана, – поскольку подобные разговоры отвлекут нас от нашей работы. Откуда ты впервые узнала о Проекте, Глория?

– Из статьи в журнале «Вайс». Вас посчитали возможным культом.

– Верно. – Она делает глоток кофе.

– И?

– И… – Дана ставит стаканчик на стол и начинает медленно крутитьть его в руках. – «Единство» никогда не просило меня о том, чего я не готова была дать сама. Никогда не просило о том, чего не имело права просить. Меня никогда не просили давать ложные показания и не использовали в качестве политической пешки. Меня никогда не подвергали опасности и не запугивали. И при желании я всегда могу оставить Проект. – Она ненадолго замолкает. – Об армии я того же сказать не могу.

Ее взгляд скользит по моему шраму, и я внутренне подбираюсь, готовясь к «я тебя понимаю», но Дана не произносит этих слов. Она словно пытается увидеть, что этот шрам скрывает. Слишком многое. Я смотрю в сторону.

– Твой тон знаком мне, – замечает женщина, – не раз такой слышала.

– Какой же он?

– Скептический. Пренебрежительный.

– Вы считаете себя божьими избранниками.

– Я и есть избранница Бога.

– Пока платите за свое членство.

– Вообще-то, от членства это не зависит, – отвечает Дана. Похоже, она довольна промелькнувшим на моем лице замешательством. – Видишь ли, это как раз то, чего большинство людей не понимают, Глория. Мы все – избранники Бога. Он провозгласил это своим самопожертвованием. Со временем мы потеряли способность чувствовать свое призвание. Божественный дар Льва заключается в том, что он видит наше предназначение и открывает нам самим на него глаза. Сегодня ты тоже можешь прозреть. Можешь принять дар Льва, а можешь от него отказаться. Это твой выбор и всегда им будет. Если же ты судишь нас за наш выбор?.. Дело твое. Мы перед тобой ни в чем не виноваты. – Она оценивающе оглядывает меня. – Ты еще так юна… Старшеклассница?

– Мне девятнадцать. Бросила школу. Но аттестат получила.

– А-а-а! – Дана понимающе кивает.

– Что?

– У нас есть члены, которые отказались от традиционного пути. Их всех объединяют схожие… черты. – Дана поясняет сказанное, опережая мой вопрос: – Неприятие к групповой работе. Недоверие к системе. Желание бороться с ней. Это определенный тип людей. Ты не общественница, но при этом хочешь оказывать влияние на людей, и именно эта часть тебя задает вопрос: что случится, если ты сегодня сядешь на этот поезд?

Из колонок раздается резкий треск помех.

– Внимание, пассажиры! Поезд сорок один из Мореля до Беллвуда, с остановками в Пикскилле, Кротон-Хармоне и Оссининге, прибудет через пять минут.

Пять минут.

Мне представляются возможные варианты катастрофы, к которой может привести эта поездка. Несложно принять то, что она закончится для меня ощущением беспомощной ярости и я по возвращении разобью в своей квартире все, что только можно разбить. Я и не такое переживала. Сложно принять другое: что маленькая сломленная девочка внутри меня бьется в выстроенные мной и разделившие нас с сестрой стены. Поскольку, несмотря ни на что, она по-прежнему жаждет тепла и любви.

На платформе уже много людей, их омывает золотистый свет прекрасного октябрьского утра.

Джереми Льюис уже не может им насладиться.

– В прошлом месяце здесь прыгнул на рельсы парень, – говорю я.

– Зачем?

– Он прыгнул под поезд. Погиб. – Я поворачиваюсь к Дане. Она вежливо округляет глаза – так делают, когда услышали что-то плохое и точно знают, как на это нужно реагировать. – Вы не слышали?

– Нет, – лжет Дана, глядя мне прямо в глаза, – не слышала.

* * *

Силуэт потрепанного ветрами сарая высится на фоне облачного неба.

Восемь лет назад семья Гарреттов отдала Льву Уоррену в пользование свою землю в обмен на бесплатную рабочую силу. В этом самом сарае он собрал свой небольшой кружок последователей и попросил принять участие в работе, которую называл в то время Божьей волей. Теперь перед строением стоит огромный белый шатер, и я смотрю на людей, направляющихся к нему по лабиринту из припаркованных в грязи автомобилей. Происходящее напоминает сборище религиозных фанатиков, в воздухе отчетливо пахнет извращенной, глупой верой.

Моя сестра тоже здесь.

Была здесь.

Приходится протолкнуть душу через эту реальность, чтобы в ней могло существовать мое тело. Я потеряла кучу времени, тщетно пытаясь увидеть происходящее глазами Би, понять его сердцем сестры. Не вышло. Я вижу все так, как оно есть: вогнанные в землю грязные края шатра; болезненный запах отчаяния в воздухе; коровье дерьмо; рыскающих в толпе членов Проекта, выискивающих самых слабых для своей паствы. Би была слабой. Я – нет.

И потому мы обе сегодня здесь.

– Удивительно, правда? – спрашивает Дана.

Судорожно сглотнув, с трудом нахожу голос:

– Сколько из присутствующих – члены «Единства»? – Не верится, что хотя бы половина из них – уникальные посетители. Большинство – партийцы. Знают, как вера заразительна. Для них важно показаться среди масс, похлопать в ладоши и крикнуть «аминь».

– Меньше, чем тебе кажется.

Я ежусь на холоде и потираю ладони. Увидев прореху в толпе, представляю на пустующем месте Джереми – с улыбкой, как на фотографиях. Внимательно оглядываю людей, ожидая при виде Би удара под дых. Сестры не нахожу.

– До проповеди ты Льва не увидишь, – сообщает мне Дана.

– Понятно, – отвечаю я, словно его и искала.

Я поднимаю ворот, защищаясь от колючего воздуха. Мы направляемся к шатру, выцепляя по пути обрывки разговоров. Многие приехали сюда ради родных и друзей. Есть такие, кто недавно оставил церковь, пытается отыскать что-то «правильное» и надеется, что пришел по адресу. Маленькая девочка жалуется своей маме на холод, и незнакомец уверяет, что шатер обогревается. На входе в него меня взмахом руки останавливает мужчина. Сердце ухает вниз. Мужчина высок и худощав. Его светлые с рыжинкой волосы убраны за уши и, спускаясь до основания шеи, закручиваются на концах. Бледное лицо обрамляет аккуратная рыжая бородка. На нем синие джинсы, серая рубашка «Хенли»[7], стеганая камуфляжная жилетка и черные перчатки. Он пристально смотрит на меня, дольше необходимого. Я смотрю в ответ. А что еще делать?

– Фостер, – произносит Дана.

– Дана, – он кивает на меня, – как зовут твою подругу?

– Глория.

– Подойди, руки в стороны. – Мужчина наклоняется, заглядывает в шатер и зовет: – Амалия.

Мгновением позже появляется девушка с вьющимися черными волосами и смуглой кожей. Одета она так же, как Фостер: джинсы, рубашка «Хенли», камуфляжная жилетка, перчатки.

– Это еще что?

– Обыск, – отвечает Дана, – после него пропустят внутрь.

– Вы серьезно?

– Проверяют каждого. Меня – следом за тобой.

Я делаю шаг вперед и вытягиваю руки. Амалия едва заметно улыбается мне, после чего ощупывает мое тело: руки, ноги, спину бока. И на этом не останавливается. Они открывают и обшаривают мою сумку. Фостер достает из бокового кармана мобильный.

– Это вряд ли, – протягиваю я за ним руку.

– С ним ничего не случится.

– Отдай телефон.

– Я не могу пропустить тебя с ним на проповедь.

– Что это такое? – поворачиваюсь я к Дане.

– На проповедь запрещено проносить любое электронное устройство, которым можно записать аудио или видео, – четко и отрывисто объясняет Фостер. – Эта информация есть на веб-сайте.

– И чего так? Лев не придерживается своих слов?

– Разумеется, придерживается. И если бы он был уверен в том, что его слова не извратят, чтобы дискредитировать нас, он позволял бы делать записи. Сейчас мы предпочитаем предотвращать распространение потенциальной дезинформации.

– Где вы храните технику?

– В доме.

Выдохнув сквозь сжатые зубы, говорю Фостеру, что хочу отключить свой мобильный. Они ждут, пока я это сделаю, после чего Фостер кладет мой «Самсунг» в контейнер с собранными у других людей телефонами. Настает черед обыска Даны. Он проходит точно так же, как мой. Наблюдая за ним, понимаю: это трюк. Так посторонние не узнают, кто из присутствующих на проповеди – член Проекта, а кто – нет. Дане не приходится отдавать мобильный.

После нашего досмотра Фостер отходит в сторону со словами:

– Добро пожаловать, Глория.

Внутри так душно, что сразу накатывает дурнота. По обеим сторонам шатра стоят ряды скамеек, но для всех собравшихся снаружи вряд ли хватит места. В задней части палатки, вернее, в передней, есть прозрачное пластиковое окно, через которое льется серый свет. Я ожидаю увидеть трибуну, однако таковой нет. Дана держится рядом со мной.

– Не помню, чтобы меня в церкви обыскивали.

– Мы знаем из истории, что обычно случается с такими, как Лев.

Я еле сдерживаю смех.

– Кто-то хочет убить Льва Уоррена?

– Обернись. Посмотри, сколько тут народу. Нынешняя администрация и ее сторонники видят угрозу национальной безопасности в тех принципах, которые исповедует «Единство». И они знают, что Лев предвидел их приход к власти.

Я бросаю взгляд на Фостера. Тот обыскивает мужчину среднего возраста, пока остальное семейство из четырех человек ждет своей очереди. У меня возникает неприятное чувство.

– Фостер с Амалией вооружены?

– Давай сядем там. – Дана указывает на скамейку в пятом ряду.

До проповеди осталось десять минут, но шатер заполняется неспешно, с постоянными остановками: осматривают каждого вошедшего. Я продолжаю искать сестру, но по-прежнему не нахожу.

Чем больше людей занимают места, тем сильнее ощущается в воздухе скопившаяся энергия. Шатер заполняется, и отрывистые возбужденные голоса становятся до крайности напряженными и ведут к крещендо, которое, боюсь, в какой-то момент разорвет нас на части. А потом, за секунду до взрыва, вдруг наступает тишина. В задней части шатра что-то происходит. У меня потеют ладони. Лев Уоррен, возможно, неразрывно связан со мной и является клеймом на моей жизни, но я никогда не находилась в одном месте с ним. Я резко разворачиваюсь.

Это не он.

Пока нет.

У входа в шатер стоит белая женщина, высокая и изящная, с длинными кудрявыми рыжими волосами. Это Кейси Байерс – представитель «Единства», наследница «НуКолы». По слухам, до членских взносов проект финансово поддерживал ее трастовый фонд. Она одета в белое платье, облегающее изгибы ее тела. На ее лице – нежная улыбка.

Кажущаяся мне оскалом.

Когда Кейси идет по проходу, я сутулюсь, стараясь сделаться незаметной.

Выйдя вперед, она обводит собравшихся теплым взглядом.

– Добро пожаловать. – Ее тихий голос требует абсолютной тишины. – Меня зовут Кейси Байерс. Я состою в Проекте «Единство» с первых дней его существования. Тогда нас было всего несколько человек. Кучка детей, по правде говоря. Мы собирались в сарае, который вы видели на холме, и говорили об откровении Льва. О Божественном откровении. В те дни я представляла вас всех рядом с собой, и теперь… вы здесь. – Она делает паузу. – На этой проповеди оказывается определенный тип людей. Возможно, вам больно, вы злитесь, смятены или одиноки. Вы жаждете быть увиденными. Хочу, чтобы вы знали: я вижу вас. Я вижу вас, потому что когда-то была вами.

Кейси умолкает, пережидая одобрительные – и слегка затянувшиеся – аплодисменты.

– До «Единства» я не видела в жизни смысла. У меня было все, я ни в чем не нуждалась, но чувствовала себя неполноценной. Я была пуста и желала заполнить эту пустоту, и погрязла в грехах и пороках. Надеялась… – ее голос дрогнул, – надеялась умереть до того, как кто-нибудь поймет, насколько я ничтожна. Но потом меня увидел Лев Уоррен.

Кейси закрывает глаза.

– И я осознала, как изголодалась моя душа и как отчаянно ей хочется верить во что-то большее, чем я сама, и чтобы… верили ей. Невозможно описать то, что вы испытаете. Этого не передать никакими словами. Лев Уоррен показал мне меня глазами Бога, и я перестала бояться, перестала терзаться и перестала чувствовать себя одинокой. Я прошла по пути теории Уоррена и искупила свои грехи. Жизнь наполнилась смыслом. Я живу надеждой. И чувствую себя цельной. Сейчас Проект «Единство» дарит вам ту же возможность. Вера без добрых дел мертва. Наша вера сильна и жива.

Она открывает глаза, и ее взгляд устремляется за наши спины:

– Позвольте ему показать вам.

В шатре воцаряется явственно ощутимое тихое благоговение, а потом кто-то начинает подвывать, и этот жалобный звук перекрывает все остальные. Затем начинается хаос: присутствующие кидаются ко Льву, желая узреть происходящее своими глазами поближе. Я даже мельком не успеваю увидеть Уоррена – так быстро его окружают верующие. Уследить за его продвижением вперед можно лишь по колыханию толпы. Как только Лев приближается настолько, чтобы я наконец смогла его различить, меня хватают за руку и насильно сдергивают с места. Я машинально тянусь к Дане, но она стоит спиной ко мне. Зову ее, но она не слышит. Приверженцам Льва нет никакого дела до девчонки, пытающейся освободиться из болезненного захвата. Мелькает мысль, что если бы я погибла – прямо здесь, прямо сейчас, никто бы этого не заметил.

Меня схватил Фостер. Он грубо тащит меня за собой через ряды скамеек на улицу, где холодный воздух опаляет кожу и легкие, сразу проясняя голову, затуманенную духотой шатра.

– Убери свои гребаные руки…

Фостер молчит и не отпускает меня, пока не отводит подальше от палатки. К тому времени я готова вцепиться в его горло зубами.

– Пошел ты! Не смей прикасаться ко мне!

Стоп. Зажмуриваюсь и делаю глубокий вдох. Я уже показывала себя «Единству» дикой и заплаканной девочкой. Сегодня такой не буду.

– Ло!

Распахнув глаза, закрываю лицо рукой. Кейси!

Фостер отходит в сторону, и я вижу ее. Со мной пришлось разбираться так быстро, что Кейси даже не успела накинуть на плечи пальто, хотя замерзшей не выглядит. Выглядит красивой, как с картины. Ветер развевает ее волосы, и, будь небо безоблачным с проблесками солнца, свет нимбом засиял бы у нее над головой. Прям плевок в лицо.

– Я хочу увидеть Би! – Бессмысленно говорить что-либо еще.

– А она хочет увидеть тебя?

– Приведи ее сюда, и мы спросим.

Кейси ничего не отвечает на это.

– Приведи ее сюда.

– Не могу.

– Тогда покажи, где она.

Когда Би перестала общаться со мной и отвечать на мои звонки, со мной пришлось иметь дело Кейси. Я по полной отрывалась на ней и ничуть не сожалею об этом. Меня тогда охватывала такая горячечная настойчивость, какую теперь даже сложно представить. Во мне пылал чистейший негасимый огонь. Звонки, е-мейлы, последний мучительный разговор, который должен был происходить между мной и сестрой, а происходил между мной и ее посредником…

– Фостер, – поворачивается к нему Кейси, – Ло уходит. Верни ей телефон.

Кивнув, он направляется в дом.

Кейси медленно оглядывает меня с головы до ног, вызывая неприятное чувство. Временами в ней есть что-то от родителя: такой взгляд бывает у классических мам и пап – терпеливо-снисходительный, полный разочарования, который мне не довелось увидеть у своих преждевременно погибших родных.

Поднимаю руки, словно сдаваясь.

– Слушай, я здесь не для того, чтобы создавать проблемы.

– Правда? Зачем тогда просила своего начальника копать под нас, используя в своих интересах наше горе, нашу боль и нашу потерю?

У меня замирает сердце.

– Ты следишь за мной, Кейси?

Или это Би?

– Я много всего о тебе знаю, но и представить не могла, что ты способна на такую чудовищность и жестокость: раздуть сенсацию из смерти Джереми, отправив сюда вынюхивать что-то Пола Тиндейла в надежде заполучить нескольких новых подписчиков для его провального журнала…

– Если в Проекте погибают люди, об этом стоит написать.

Имя Пола из уст Кейси вызывает у меня рвотный рефлекс.

До нас доносится скрип открываемой и закрываемой входной двери, и Кейси бросает взгляд мне за спину. К нам с моим мобильным в руке идет Фостер. Как только телефон отдадут мне, разговор будет окончен, а я и близко не получила желаемого. Кейси переводит взгляд на меня.

– Твой начальник не нашел ничего дурного, и ты это знаешь, – говорит она.

– Это было до того, как он узнал, что Джереми погиб у меня на глазах.

Наверное, я впервые в жизни застигаю Кейси врасплох. Ее лицо вытягивается и бледнеет, но уже через секунду его вновь закрывает привычная маска и взгляд становится непроницаемым.

Продолжаю давить:

– Я присутствовала при случившемся, Кейси. Все видела. И теперь Пол крайне заинтересован услышать мои соображения по поводу «Единства».

– Ты лжешь.

– Нет. Но если ты дашь мне увидеться с Би…

Я открываю карты, чего не следовало бы делать, но мне больше не за что зацепиться.

– …то тебе не придется читать о том, что я знаю, в «СВО».

Кейси сверлит меня взглядом, ища трещины в моей выдержке, но я стойко держусь.

– Мы не ведем переговоров с шантажистами, – наконец заявляет она. – Тебе здесь не рады, Ло.

– Но Проект приглашает всех.

– Всех, у кого открыты сердце и разум. – Из шатра доносится череда произнесенных хором «аминь». Здесь это слово слышится глухо и отдает пустотой. – Ты же доказала сегодня, что по-прежнему полна злости и пренебрежения и лишь жаждешь разрушить то, чьей частью быть не заслужила. – Кейси скрещивает руки на груди и дрожит – холод в конце концов пробрал и ее. – Если ты продолжишь настойчиво пытаться изобличить нас, то ничего не добьешься. Нам скрывать нечего.

Подошедший Фостер протягивает мне мобильный. Я не глядя выхватываю телефон из его рук. Мой взгляд прикован к Кейси. Она разворачивается и идет к шатру, где ее ждет бог со своими последователями… и моей сестрой.

– Иди с миром, Ло, – бросает мне Кейси, не оборачиваясь. А потом велит Фостеру: – Проследи.

В понедельник я открываю на работе Гугл и забиваю в поисковой строке «Би Денэм».

Ни одного результата.

А раньше ее имя можно было увидеть в некрологах наших родителей, в ее брошенной странице на Фейсбуке, в паре упоминаний о ней в рассылке ее старшей школы. Однако через год после ее присоединения к Проекту все это исчезло, как и она сама.

Печатаю в поисковой строке «Ло Денэм». Ни одного результата. Мы существуем вообще?

Звонит телефон, и меня внезапно доканывает короткое молчание на другом конце трубки, за которым, как обычно, следует тяжелое дыхание. Я прижимаю пальцы ко лбу.

– Тебе больше нечем заняться? – спрашиваю устало.

Тишина.

Я вешаю трубку и возвращаю взгляд на экран.

– Денэм! Ко мне в кабинет.

– Зачем? – спрашиваю рассеянно и, только услышав хихиканье Лорен, осознаю, что сказала. Повернувшись на вращающемся кресле, вижу стоящего в дверях Пола с удивленно вскинутыми бровями. Он молча уходит к себе, оставив дверь открытой. Я тру глаза, пытаясь набраться сил для того, что последует дальше – чем бы оно ни было, затем иду в кабинет.

Пол уже снова расположился за столом.

– Садись. – Он наблюдает за мной, положив подбородок на сцепленные пальцы и, стоит мне сесть напротив него, отвешивает словесную пощечину: – Меня кое-что беспокоит после нашего последнего разговора. И я хочу убедиться, что ясно выразился и провел разумную черту под любыми твоими ожиданиями, ради которых ты, возможно, работаешь здесь. – Пол секунду молчит. – Не знаю, чего ты ожидала, когда я тебя нанимал, Денэм, но я не ищу сейчас штатного писателя. А если бы искал, то недостаток образования и опыта стал бы серьезным препятствием для получения тобой этой должности. Я думал, все очевидно, но, если ты рассчитывала на другое, мне жаль.

Стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица:

– Лорен тоже начинала твоей помощницей.

– Лорен была сверхквалифицирована для этой работы, – отвечает Пол. – Тогда я не мог предложить ей большего, но продвижение по службе было всего лишь вопросом времени. Тебе же я предлагаю эту и только эту должность…

– Ты что, не можешь доверить мне хотя бы корректуру или проверку фактов? Хоть что-нибудь? – всплескиваю я руками. – Секретарь из меня никудышный.

– Ты хочешь продолжать работать здесь или нет? – спрашивает Пол и, судя по тону, искренне интересуется этим. – Мне нравится, что ты с нами, Денэм.

Мы долгое мгновение смотрим друг другу в глаза.

– Да, я хочу продолжать работать здесь, – наконец отвечаю я и встаю, прежде чем Пол погрузится в дальнейшее противостояние – порой он любит это делать. – В три ты свободен. Боб Денбро отменил встречу.

– Чем, интересно, начальник полиции будет заниматься весь день?

– Перенесу встречу на другой день. Как договорюсь, дам тебе знать.

– Отлично. Днем подремлю.

Пошел ты, Пол!

Я выхожу из кабинета, тихо прикрывая за собой дверь и усиленно пытаясь подавить злость и разочарование, которые готовы затопить меня с головой. Останавливаюсь перед своим столом и смотрю на него достаточно долго, чтобы взглянувшая на меня Лорен поняла, о чем я думаю.

– Пообедаю сегодня пораньше, – сообщаю, не обращаясь ни к кому конкретно.

Взяв пальто, ухожу. На улице сразу засовываю руки в карманы. Морель украшен соответственно завтрашнему Хеллоуину: бумажные тыквы-фонари; привидения и ведьмы в витринах магазинов; жутковатые пугала, установленные на каждой пустующей клумбе. Я пересекаю улицу, беру себе кофе в закусочной и сажусь за столик у окна, из которого прекрасно виден офис «СВО».

Раньше этот вид делал меня счастливой.

Мне было пятнадцать, когда я впервые прочитала биографический очерк Пола в «Нью-Йорк Таймс». В нем были строки, поразившие меня как гром небесный, причем в самый нужный момент. Пола спросили о том, как много значит для него его работа и как много значит его жизнь благодаря этой работе. Он ответил так: «Знаете, у меня нет ни ребенка, ни спутницы жизни. Благодаря своей работе я оставляю неизгладимый отпечаток на жизнях других людей, надолго поселяюсь в их сердцах. Я пишу только правду и только истину, поскольку они вечны. Чем ближе ты к сути, тем невозможнее твои слова отрицать».

Тогда я впервые после аварии почувствовала: моя жизнь может что-то значить. Я писала, любила писать, и это единственное, что не изменилось после автокатастрофы. А за этим открытием – я могу писать, чтобы что-то значить, чтобы существовать! – последовала встреча с Полом, который выбрал меня своей помощницей.

В то время это казалось чертовой судьбой.

Я проглатываю остатки кофе и захожу в корпоративный чат. Пол приглашает всех после работы выпить в баре Маккрея, и я тоскливо наблюдаю за приходящими подтверждениями. Я тоже могла бы пойти в бар и взять себе безалкогольный напиток, но мое присутствие разрушает атмосферу. Никто не хочет говорить при девятнадцатилетнем «ребенке» о своих самых худших деяниях или о том, кого он трахал, – буквально или фигурально.

В конце рабочего дня все идут в бар, я же остаюсь в офисе, сказав Полу, что хочу разобраться во входящих сообщениях. Он напоминает, чтобы я не забыла запереть дверь. Когда на горизонте становится чисто, я захожу в кабинет Пола, сажусь в его кресло и, положив ладони на стол, долгое время пытаюсь представить себе любую другую жизнь, которой была бы довольна. Не получается.

* * *

На звонки Пола у меня установлен рингтон с требовательными и повелительными нотками, поэтому мне даже веки разлеплять не надо, чтобы знать: звонит он. Я шарю в поисках мобильного, краем сознания отмечая, что ноутбук опасно кренится на краю матраса. Рядом лежит полусъеденный ужин из полуфабрикатов. Еще рань несусветная, и Пол извиняется за то, что разбудил меня, после чего спрашивает, не болтался ли кто у нашего офиса, когда я уходила. Я озадаченно потираю глаза, сгоняя сон.

– Что? Нет.

– Значит, ты просто заперла дверь и ушла?

– Да. Что случилось?

– Кто-то вломился в офис и перевернул все вверх дном.

Я резко вскидываюсь, принимая сидячее положение, и перехватываю чуть не упавший на пол ноутбук. Затем вылезаю из постели, иду к стойке с вешалками и на ощупь стаскиваю с одной из них джинсы.

– Охренеть, Пол. Сейчас приеду.

– Нет, Денэм. Тут бардак, а я не в состоянии сейчас все это разгребать, у меня похмелье. Позвонил сказать тебе, чтобы ты не приходила. Чтобы убрать тут, нужна прорва времени. Я уже вызвал копов, подал заявление…

– Каков ущерб?

– Взломанная дверь. Повсюду разбитые стекла… Может, обожранные придурки из общественного колледжа уже начали праздновать Хеллоуин?

Я натягиваю джинсы, прижав мобильный плечом к уху.

– Весь офис разгромлен. Мой комп разворочен. Нужно будет связаться с компьютерщиком, чтоб посмотрел, можно ли его восстановить.

Начинаю говорить «боже, Пол…», но он меня обрывает:

– У меня есть резервные копии, но это, конечно, жесть…

– Что с остальными компами?

– Выглядят нетронутыми, но на всякий случай и их проверят. – Почти вижу, как он сжимает пальцами переносицу. – Самое плохое, что не понять, залезли напакостить от нечего делать или конкретно мне и журналу. Теперь это до смерти будет меня изводить. Возможно, в этом и цель? Но больше ни к кому на этой улице не забрались.

– Ты реально подозреваешь студентиков?

– Не знаю. Слушай, а ты вчера на меня сильно разозлилась?

– Ты, блин, серьезно?

– Расслабься. Шучу. Но помни, я всегда вижу, когда ты злишься на меня.

– Как сейчас? Я заперла дверь, Пол! Господи.

– Да, – вздыхает он, – знаю, что заперла. Если у тебя есть мысли по поводу того, кто это сделал, то поделись ими со мной, Денэм, потому что у меня мысли только о том, как этот долбаный бардак ликвидировать.

Я колеблюсь. Нет нужды гадать, какая реакция будет у Пола, узнай он, что я за его спиной стала копать под «Единство» или что Лев Уоррен с Кейси Байерс теперь верят, будто «СВО», как и я, горит желанием спалить их дотла. Или думают, что я владею информацией о смерти Джереми, которой не обладают они.

А может, взлом является следствием и первого, и второго, и третьего, поэтому я ничего Полу не говорю.

– Я выйду тут.

Отрываю взгляд от мобильного: карта указывает, что я на месте. Взгляд в окно подтверждает это.

Таксист смотрит на дорогу.

– Уверены? Далеко же идти.

Я достаю из кармана деньги за поездку и отдаю их таксисту. Он берет их, нахмурившись.

– Я могу подвезти вас ближе.

– Спасибо, не надо.

Выхожу из машины. С неба медленно летят большие пушистые снежинки. Сунув руки в карманы, иду по неасфальтированной дороге. Такси выезжает на главную дорогу и, шурша шинами, уносится прочь. Я остаюсь одна.

Без возбужденной толпы, припаркованных поблизости как попало автомобилей и раскинувшегося возле сарая огромного шатра ферма Гарреттов выглядит иначе. Однако в воздухе до сих пор ощущается отголосок бурлившей тут раньше энергии, словно все здесь только и ждет своего следующего священного мгновения.

Мерзлая земля под ногами тверда. Холод пробирает до костей, которые и так дают о себе знать в плохую погоду. Сросшиеся косточки сильно ноют, точно больной зуб в десне со свищом. Пэтти сильно превосходила меня годами, но мое тело было настолько потрепано, настолько слабо, что из нас двоих именно я ощущала себя старухой. Ссутулившись, тяжело пробираюсь вперед, пытаясь игнорировать тот факт, что внутри все бунтует. Дом стоит в самом дальнем конце фермы, и, когда я добираюсь до него, кончики пальцев у меня уже синие от холода.

Двухэтажное здание с белой обшивкой и свинцово-синими акцентами выглядит тоскливо и навевает ностальгию по прошлому. В нем прожило немало поколений. Дом хорошо сохранился, но местами достаточно обветшал, чтобы выглядеть скромно или создавать иллюзию смиренности. В конце концов, Иисус родился в хлеву. На крыльце дряхлая сетчатая дверь, за которой находится крепкая деревянная. На террасе, под панорамным окном с задернутыми занавесками, стоит ветхое плетеное кресло.

К крыльцу ведет узкая дорожка из плоских, вдавленных в землю камней. Я ступаю на первый из них, когда медленно и с трудом открывается крепкая дверь – за нее держатся крохотные ладошки. Сетчатая дверь дается этим ручонкам гораздо легче: она распахивается, протестующе скрипнув. Из дома выбегает маленькая девочка и сразу же исчезает на заднем дворе. Меня она не замечает. Сознание отражает появление малышки только после ее ухода, и я прокручиваю произошедшее в голове, отмечая детали: девочка еще совсем кроха, каштановые волосы стянуты в небрежный хвостик, желтый пуховик, яркие розовые сапожки. Секунда – и ее уже нет. Интересно, это было что-то вроде побега? Может, следует пойти за мелькнувшей девчушкой?..

Малышка оставила деревянную дверь открытой, и за сетчатой дверью зияет черная дыра. Я иду по каменной дорожке, не отрывая взгляда от этой тьмы, пока к ней не привыкают глаза. В тенях видны очертания фигуры, не выходящей на свет – наблюдающей за мной. Застыв, оглядываюсь. Ладони подрагивают, затылок покалывает, все мое существо реагирует на вопрос, который разум боится задать. Я судорожно сглатываю. Откажется ли Би от меня сейчас, здесь?

Когда сетчатая дверь открывается, у меня перехватывает дыхание.

Но это не Би.

Это Фостер. Он выходит на крыльцо и рассматривает меня так же внимательно, как и я его. На нем поношенные джинсы и клетчатая зимняя куртка. В таком одеянии он не похож на охранника, но выглядит очень даже солидно.

– Тебе не следовало приходить, – говорит он.

– А вам не следовало вламываться в мой офис.

От неожиданности Фостер, уже направившийся ко мне, останавливается. Но лишь на миг. Мы с ним совершенно одни на большом открытом пространстве. Меня бьет дрожь. Ярость, приведшая меня сюда, стихает. В голове всплывает вопрос, заданный мной Дане на проповеди: «Фостер с Амалией вооружены?»

– Кейси сказала, Проекту нечего скрывать, – напоминаю я. Мой голос дрогнул при приближении Фостера.

– Нечего.

Я вздергиваю подбородок.

– А ведете себя так, будто есть что.

Фостер останавливается передо мной, и я делаю шаг к нему, сокращая разделяющее нас расстояние, бросая ему вызов всем своим телом, говоря им: «Я не боюсь тебя», – хотя это не так.

– Я хочу поговорить с Би.

– Разворачивайся, – отвечает Фостер, – и возвращайся к своей жизни.

– Нет.

– Проваливай отсюда и оставь нас в покое.

– Где, мать твою, моя сестра?

– Уходи, пока чего не случилось.

Пульс молотом стучит в висках: от его угрозы и моего упрямого нежелания внять ей.

От того, как он смотрит на меня.

От того, что сетчатая дверь дома медленно открывается и раздается мягкий незнакомый голос…

Он произносит мое имя.

2012

Он снится Би.

Снится в снах, в которых не следовало бы видеть мужчину, настолько близкого к Богу. Во всяком случае так кажется Би, когда она просыпается по утрам, натянутая, как стрела, учащенно дыша. Он звонит ей поздно вечером, когда она лежит одна в своей постели, в пустующем доме, – всегда звонит и никогда не пишет сообщения, чтобы узнать, как она. Ее разбитое сердце взывало к нему в больнице и взывает сейчас, но уже без отчаяния: у Бога всегда найдется для нее время.

Лишь об этом Би может думать сейчас, что до безумия пугает ее. Но она не в силах отказаться от участия в божественном плане. Представлять себе новое будущее столь скоро, когда рукой подать до разрушенного прошлого, кажется неправильным. Но что еще делать? Похоронить себя вместе с родителями?

Они хотели бы, чтобы Би жила.

* * *

– Последний час она только и спрашивала о тебе, – говорит Пэтти.

Больница украшена в честь Дня святого Валентина: на стене висят бумажные цепочки из красных и розовых картонных сердечек. Би это отвратительно, но не настолько, как больница в декабре с ее яркими елками в блестящей мишуре и лампочками в форме карамельной трости – в их первое Рождество без родителей.

– Она всегда только и спрашивает обо мне, – резко отвечает Би, сама не зная, чем Пэтти ее раздражает. Та не обязана здесь находиться, но вот приходит, помогает принимать тонну решений и разбираться с бумажной волокитой, сопровождающей подобное бедствие. Пэтти старше, представительнее, жестче и более стойкая. Би как-то спросила ее, почему они никогда не встречались, и Пэтти ответила: «У нас с твоей мамой разные жизни. Мне достаточно было знать, что вы живете своими». У поколения Пэтти сильно развито чувство долга, отзывчивость в час нужды. Сейчас как раз такой час.

– Ты должна больше находиться здесь, – укоряет Пэтти. – Где ты пропадала?

Ничто не готовило Би к тяжелейшему выздоровлению Ло или к тому, сколько времени высвободится для переживания страшных потерь. В больнице душно и тяжело дышать. Иногда она в одиночку бродит часами по городу, иногда рыдает на кладбище над родительскими могилами, пока последствия аварии не зовут назад, в больницу. И Би благодарна Кейси за подаренные ей короткие мгновения душевной передышки: когда та появляется вдруг из ниоткуда и предлагает ей кофе и свое плечо, на котором можно поплакаться. Благодарна за вечерние звонки. Его звонки.

– Нигде, – отвечает Би.

* * *

Когда Би заходит в палату, сестра притворяется спящей. Ее выдает нахмуренный лоб. Во сне лицо Ло от лекарств разглаживается, если не считать ярко-розового шрама через всю левую щеку.

Похоже, Ло теперь не может полностью расслабиться и с наступлением ночи мучается паническими атаками, но, как положено, послушно лежит с закрытыми глазами. Время, проведенное в реанимации, под аппаратом искусственной вентиляции легких, спутало ее сознание неожиданным образом. Раньше Ло боялась необъяснимого. Теперь она видит это необъяснимое. Иногда она в поту, возбужденная, слепо цепляется за руку Би и говорит, что в изножье ее постели стоит – или стоял – мужчина, тянущий к ней руки. Ло боится, что все, в чем она не уверена, действительно происходит с ней.

Би чувствует себя не скованной своим телом рядом с Ло, находящейся в ловушке собственного, привязанная к нему болью. У сестры раздроблены коленные чашечки, ключица и левый локоть. Сломана левая рука. После аварии ее сразу вскрыли и вытащили селезенку, затем зашили, занеся инфекцию, которая чуть не убила Ло и помимо мириад других последствий ослабила сестру до предела. И вот перед Би человек, в которого Ло превратили потери и травмы.

Би еще не совсем понимает девочку, выжившую в автомобильной катастрофе, но довольно быстро приходит к душераздирающему заключению: сестра, какой Би ее знала, погибла вместе с мамой и папой. Первый месяц после того, как Ло очнулась, Би пыталась окутать ее уютом прошлого: нашептывала в ее ушко их обоюдные воспоминания, рассказывала о ее рождении, о том, как Ло впервые произнесла ее имя. Ло безэмоционально слушала эти истории и после каждой из них говорила, что ничего этого не помнит и не понимает, о чем Би говорит. Это привело к пугающим неврологическим тестам. Боялись, что авария нанесла Ло не только видимые, телесные повреждения. Однако оказалось, что при желании сестра может все вспомнить, просто не хочет.

Сидя в кресле возле кровати Ло, Би обхватывает пальцами тоненькое запястье сестры. Ло всегда была хрупкой, но не настолько. Она так похудела и истончилась, что похожа на смерть. Би никогда в этом не признается, но у нее это вызывает отвращение.

Ло еще миг продолжает притворство, но потом высвобождает руку и отворачивает лицо. Наверное, у нее мигрень, поскольку короткое движение вызывает судорожный вздох, потом стон, потом слезы. Ло должна сообщать врачам о приближении приступа головной боли. Видимо, сейчас не сделала этого, чтобы наказать Би за ее отсутствие.

Би снова тянется к руке сестры.

– Я знаю, милая, знаю…

– Нет, – шепотом, – не знаешь.

Би думала, Ло будет рада, что рядом остался близкий человек, как она сама рада этому, но Ло зла, очень зла. Она очнулась, а родителей нет, они умерли. Она очнулась в болезненном, слабом, терзаемом болью теле. Она смотрит на Би, и Би видит в ее глазах вопрос: «Почему?» И Би знает: никакой ответ не устроит сестру.

Даже если его даст Ло сам Бог.

* * *

Лев терпелив.

Когда Би спросила, подождет ли он ее, пока Ло не станет легче, он ответил, что раньше этого времени ее и не ждал.

Каждый день она мечтает о том, чтобы это «раньше» наконец настало.

Би устала от больницы, где Ло злится и страдает от боли, а она ничем не может ей помочь, и не имеет значения – рядом она или нет. Она устала от упреков Пэтти, ожидающей, что чувство долга Би возьмет верх над ее собственными нуждами и желаниями. И почти каждый вечер звонит Лев, напоминает о предстоящей работе, о том, что им ее не хватает, о том, как она необходима им для борьбы. Им нужны ее неистовство, ее импульсивность, ее прекрасное бескорыстное сердце. Би дышит этими словами и заставляет его повторять ей их снова и снова. Пэтти и Ло – обе видят в ней эгоистку.

– Бог никогда не выбрал бы эгоистичного человека. Бог не совершает ошибок, – успокаивает ее Лев.

Когда Би впервые в жизни открылась сердцем Вселенной, она сделала это ради спасения другого.

Это не эгоизм, это чистота души.

– Бог послал мне откровение, – говорит Лев, а потом сообщает то, что ей еще только предстоит услышать от докторов: Ло выпишут из больницы к концу месяца. Раньше, чем надеялась Би. Раньше на целый календарный месяц.

Так оно и случится. Все происходит так, как он видит.

* * *

Выздоровление Ло продолжится дома. Пэтти обеспечит за ней уход у себя в Оссининге. По ее словам, Ло нуждается в большем, чем Би может ей дать. Она нуждается в человеке, который будет следить за тем, поела ли она и приняла ли лекарства, который будет относиться к ее травмам по-деловому, в чем Пэтти так чертовски хороша. Она нуждается в человеке, который будет говорить о ее боли, когда она сама не может или отказывается это делать. У Пэтти есть время. У Пэтти есть деньги. У Пэтти есть дом. И этот дом расположен возле хорошей больницы.

Ло уедет с Пэтти.

– Мы будем рады видеть тебя рядом с собой, – говорит ей Пэтти, – но вряд ли ты захочешь жить с нами.

Ло спит, на самом деле спит, когда Би заходит в палату. Лицо сестры отрешенно, губы приоткрыты, дыхание ровное и глубокое. Она такая хрупкая, что Би спокойно уместится с ней на постели. И Би ложится рядом с сестрой. В горле ком, по щекам текут слезы. Она напряженно ждет того, чем займется рядом со Львом, но ее страшит цена, которую за это придется заплатить. Би любит Ло, какой бы она ни стала, даже если кажется, что в теле сестры чужой человек. И не важно, что авария лишила их секретного языка и стерла с лица земли их тайное, разделенное на двоих пространство. Подобное и так меняется, само по себе, поскольку ничто не вечно. Такова жизнь.

Однако есть и то, что никогда не изменится.

Би проводит пальцами по голове Ло, убирая с бледного лица волосы. Придвигается еще ближе.

– Я всегда буду твоей сестрой, – шепчет она. – Обещаю.

Би закрывает глаза. Ей снится Он.

Ноябрь, 2017

– Глория.

Он выше, чем я себе его представляла, и шире в плечах. На нем белая рубашка «Хенли», с закатанными рукавами, заправленная в поношенные джинсы. Кривизна выступающего носа намекает на трагическое насильственное взросление, которое широко освещено в литературе Проекта – нет ничего более вдохновляющего, чем преодоление трагического прошлого путем избранности Богом, – о чем говорит и настороженный взгляд темно-карих глаз. Волнистые черные волосы зачесаны назад, щетина окружает четко очерченные губы и покрывает резкий подбородок. Серебряный кулон, висящий на шее, бликует на слабом свету.

Позади него со скрипом медленно закрывается сетчатая дверь.

Он всего лишь обычный мужчина.

Кровь в венах снова вскипает от злости. Ярость столь сильна, что мне хочется броситься на него и разорвать на клочки.

Лев Уоррен испоганил мне жизнь, будучи всего лишь обычным мужчиной.

Фостер смотрит на Льва, и тот кивает в сторону заднего двора. Молчаливый приказ. Фостер уходит, оставляя нас одних. Та маленькая девочка, должно быть, под его опекой.

Лев поворачивается ко мне, встречается со мной взглядом.

Грудь болезненно теснит: что сестра видела и чувствовала в такие минуты? Видела в нем бога?

Серьезно?

Я это и тогда-то принять не могла, но хотя бы могла списать все на ее горе и внезапную, отчаянную потребность в вере перед лицом нашей потери. Теперь же, когда реальность стоит прямо передо мной, я еще меньше понимаю сестру и еще сильнее ее ненавижу.

Лев глядит на меня сверху вниз, ожидая моих дальнейших действий. Видно, следующий шаг должна сделать я. Осознав, что подобное вряд ли когда-нибудь повторится, неспешно преодолеваю оставшийся путь до крыльца, поднимаюсь по ступенькам и оказываюсь прямо перед Львом. Он внимательно изучает мое лицо, скользит взглядом по шраму, а потом ведет меня в дом.

* * *

Я следую за Львом по тусклому коридору: обшивка из темного дерева поглощает слабый свет, струящийся из окон двери, расположенной в другом конце дома. На стенах старые фотографии в рамках: ферма из прошлых дней, до Проекта, когда принадлежала Гарреттам. Вполне очевидно, что Гарретты больше здесь не живут. Интересно, куда они уехали и хотели ли уезжать? С радостью ли вверили свои жизни Богу или это была необходимость, связанная с увеличивающейся популярностью Проекта? Во сколько оценили свою жизнь и историю рода, чтобы оставить все позади? Цена им – деньги или благословение?

Лев поворачивает в маленькую кухню. Здесь намного светлее: солнечный свет льется из окна над раковиной. За стеклом видны играющие на заднем дворе Фостер и девочка. На столе и в раковине грязная посуда, остатки еды и крошки. Количество тарелок указывает на то, что здесь живет далеко не пара-тройка людей. Я прислушиваюсь: есть ли кто в доме? Прячется ли в нем Би? Слышно лишь тихое тиканье часов, доносящееся из другой комнаты.

Лев встает лицом к окну и, скрестив руки на груди, наблюдает за происходящим снаружи немым кино. Фостер с крохой, похоже, играют в салки, но даже отсюда видно сковывающее его напряжение: ему не по нраву, что в доме находится посторонний. Спустя минуту Лев разворачивается ко мне и, не расцепив рук, прислоняется к раковине. Вот он ничуть не напряжен. В обращенном на меня взгляде читается какая-то неотвратимость.

– Хорошо выглядишь. – Голос тихий, но твердый. Твердый, но без резкости. – Как ты?

Лев снова проходится внимательным взглядом по шраму, затем – по всему телу. Вопрос личный, и он не то чтобы имеет право его задавать, но не ответить на него будет трусостью.

– Полностью выздоровела.

– Хорошо. В таком случае проживание в Оссининге было благом для тебя.

Сжимаю губы, подавляя горькую улыбку. Жизнь у Пэтти, на ее условиях, конечно, не самое ужасное, что со мной случилось, но сказать, что это было «благом для меня», язык не поворачивается. Помню, как в день выписки из больницы я попросила Пэтти проехать на машине мимо моего дома. Помню чувство, охватившее меня, когда я увидела качели во дворе. Все выглядело как прежде. Казалось, потеря родителей – приснившийся мне кошмар, от которого я наконец пробудилась. Я рыдала, умоляла Пэтти выпустить меня из машины, но она сказала, что это навредит моему эмоциональному состоянию. Она и потом так считала, поэтому я никогда не возвращалась в свой дом.

«Мы с тобой уже говорили об этом», – заявила она, словно мы с ней о чем-то договорились, хотя, клянусь, об этом вообще речи не заходило. С того времени у меня осталось множество пробелов в памяти и воспоминания о мучивших меня кошмарах, которые воспринимались мной реальнее происходящего в настоящей жизни. Некоторые из этих воспоминаний до сих пор приводят меня в замешательство, но теперь рядом нет никого, кто мог бы сказать мне, реальны они или нет.

Би позвонила мне в дом Пэтти только раз. Я тогда принимала сильные болеутоляющие и из всего разговора помню только последнюю сказанную ею фразу. Действительно реальную, а не выдуманную. Я уверена в этом, потому что она проникла мне под кожу, въелась в мышцы и дошла до мозга костей. Она стала моим спасательным кругом в последующие месяцы.

«Мы увидимся снова».

За два года у Пэтти я не видела ее ни разу. И, вернувшись в Морель, тоже не видела ее.

Я смаргиваю навернувшиеся на глаза слезы. Мы стоим со Львом Уорреном в маленькой кухне напротив друг друга, и я ощущаю себя так, словно на моих плечах неподъемная тяжесть. В голове мечутся мысли: «Он всего лишь обычный мужчина. Но если он всего лишь мужчина, то кто тогда я?»

Недосестра?

– Ты располагаешь моим временем. И моим вниманием, – произносит Лев.

– Я предпочла бы ее внимание и ее время. – Голос надламывается, и слова звучат слишком жалобно, чтобы оскорбить.

Взгляд Льва заставляет меня почувствовать себя запертой в ущербном теле, которое лишь выдает мою слабость. Закрыв глаза, отворачиваюсь.

– Я не держу твою сестру насильно, и Проект никогда не являлся для нее тюрьмой. Тебе легче видеть во мне врага, чем принять тот факт, что твоя сестра выбрала путь, на котором нет тебя. – Он умолкает. – Глория!

Я открываю глаза.

– Ты располагаешь моим временем, – повторяет Лев, – и моим вниманием.

– Кейси сказала, что если я попытаюсь изобличить вас, то ничего не добьюсь.

– Она права. Нам нечего скрывать.

– Тогда зачем вы вломились в офис «СВО»?

Лев хмурится.

– Прошу прощения?

– Не делай вид, будто ты не в курсе.

– Но я действительно не в курсе.

– Члены Проекта вчера вечером влезли в офис журнала и разгромили его, потому я здесь. Отзови своих чертовых псов.

– У тебя есть доказательства?

– А кому еще это нужно?

– Почему ты так уверена в том, что это сделали мы?

Я открываю рот и снова его закрываю.

Лев, повернувшись к раковине, закатывает рукава повыше. Включает воду и берет из груды грязной посуды тарелку. Весьма странно видеть его за таким банальным занятием, как мытье посуды. Так, мне нужно все-таки решить для себя: или он обычный мужчина, и подобное не должно меня удивлять; или он необычный мужчина и подобным унижает себя. Он обычный мужчина. Обычный. Мужчина. Глядя в окно, Лев моет тарелку, споласкивает ее и аккуратно ставит на сушилку. На улице уже не видно ни Фостера, ни малышки.

– У «Единства» много врагов, но мы никому не враги, – говорит он. – И я с самого начала знал, что наша сила – в крепкой вере, а нашей линией обороны станут дела, которые будут говорить сами за себя. Наша миссия не в том, чтобы заставить замолчать недоброжелателей, а в том, чтобы наши дела заявляли о себе громче них. «СВО» свободен писать что угодно, и мы не будем ему мешать. Мы просто продолжим делать свою работу. – Он поворачивается лицом ко мне. – Надеюсь, такой уважаемый и приверженный истине журналист, как Пол Тиндейл, приложит все усилия, чтобы любая написанная им о нас история была достоверной. Но, как бы то ни было, мы не вламывались в ваш офис. Подобное действо противоречит всему, за что мы ратуем.

– Я тебе не верю.

– Твое право.

– Что вы сделали с Джереми?..

– Будь поконкретнее, если хочешь поговорить о Джереми.

– Вы изолировали его. Держали в заложниках, как и Би. Не позволяли общаться с отцом.

– Мы не запрещали ему общаться с отцом.

– Артур считает по-другому.

– В таком случае Артур еще не готов принять правду относительно себя. За все годы мы стали надежным убежищем для тех, кто жаждет начать жить заново, для кого спасение – жизнь с чистого листа, во всех смыслах и аспектах. Мы никого не вынуждаем оставить позади то, с чем они сами не желают расстаться. Джереми не хотел общаться с отцом, и мы уважали его желание. Мы не вмешивались. Если бы он решил возобновить общение с Артуром, мы приняли бы это. Его я тоже не удерживал насильно. – Лев подходит ко мне. – Однако знаю, что мои слова тебя не убедят.

Я на секунду зажмуриваюсь, пытаясь взять контроль над ситуацией.

– Я видела, как погиб Джереми.

– Кейси сказала.

– Потому знаю: в его смерти виноваты вы.

По лицу Льва проходит тень.

– Что бы ты чувствовала, – тихо спрашивает он, – если бы верила во что-то, жила в соответствии со своей верой, следовала постулатам этой веры, а кто-то извратил бы ее из простого нежелания принять или понять?

Он дает мне время на ответ, но я молчу.

– Джереми проделал прекрасную работу, – продолжает Лев, рассеянно поглаживая пальцем кулон на своей шее. – Участвовал в нескольких программах помощи нуждающимся. Был одним из ведущих членов в воспитательной программе для молодежи. Он любил нас, и мы любили его. Отрицать его независимость, обесценивать его жизненный труд, отвергать его веру, чтобы сделать из него мою жертву или жертву Проекта, с единственной целью – излить свою ненависть к нам и злость на сестру – ужасно и низко.

Я так сильно закусываю щеку изнутри, что зубы прокусывают кожу и рот заполняет отвратительный медный привкус.

– Если кто-то и мог спасти Джереми, то разве не ты?

– Нет. Потому что я не Бог. Я лишь человек.

Лев приближается, занимая собой все поле зрения, вынуждая смотреть ему в глаза. Мое тело мгновенно реагирует на его близость: во рту пересыхает, губы и кончики пальцев немеют. Сердце сжимают тиски, и оно лихорадочно колотится в них.

– Скажи, что тебе нужно от нас.

– Мне нужна правда.

– Я открываю тебе правду, но ты ее отвергаешь.

– Я хочу…

Услышать голос. Ее голос.

Падают стены, в которые билась маленькая сломленная девочка внутри, и сердце сжимается от острого желания увидеть Би. «Я хочу вернуть сестру», – шепчет девочка, и слова чуть не срываются с губ. Сжимаю зубы, не давая им вырваться. «Я хочу вернуть сестру». Слова громче голоса Джереми, эхом звучащего в голове. Его последняя мольба сливается с жалобной мольбой девочки и звучит совершенно по-новому: «…обретет ее…»

– Ло.

Я вздрагиваю от прозвучавшей в голосе Льва нежности, но цепляет меня нечто иное – мое имя. «Глория» чуть ранее было сказано так, словно Лев никогда не произносил этого имени. А вот «Ло» с легкостью соскользнуло с его губ. Мысль о том, что Би говорила с ним обо мне, ожесточает меня, и ярость вновь затмевает все, включая желание увидеться с ней.

– Кейси не сказала тебе? Это больше не история Пола. Это моя история.

– Правда?

– Да. И начинается она с полумертвого ребенка в больнице, у которого нет никого, кроме старшей сестры. Пока «Единство» не забирает и ее. Я помню все телефонные разговоры с Кейси, все случаи, когда она захлопывала дверь у меня перед носом. И каждый раз она твердила, что Би не хочет иметь со мной ничего общего. Как читатели отреагируют на это? Что подумают о том, как вы обращались с ребенком? Сломленным, осиротевшим ребенком… – Мой голос срывается. – А теперь Джереми. Присоединяется к Проекту, перестает общаться с отцом, а потом прыгает под поезд. Вы – отрава, и мир должен об этом узнать.

Лев не отвечает.

– И если это не привлечет всеобщего внимания, то, возможно, привлечет другое. – Я указываю рукой на него и себя. – Первое интервью Льва Уоррена с прессой с 2011 года.

Я разворачиваюсь и выхожу в коридор. В это время по ступенькам крыльца со смехом взбегает девочка. За ней следует Фостер. Малышка резко останавливается и внимательно рассматривает меня сквозь сетчатую дверь. Мне ее личико за сеткой почти не видно.

Позади тихонько скрипит половица.

– Ты многого не понимаешь, – говорит мне в спину Лев.

– Если «Единство» не хочет, чтобы мою историю увидел свет, – отвечаю я, не оборачиваясь, – тогда Би должна рассказать мне другую, и рассказать лично.

Часть 2

2012

Чтобы самой дарить искупление, Би сначала должна освободиться от грехов.

Чтобы освободиться от грехов, Би должна отпустить все то, что составляло ее прежнюю жизнь.

Прижав телефон к уху, она дрожит в ожидании ответа. Перед глазами за окном безмятежный зимний пейзаж. Взгляд Би скользит по голубизне небес, спускается на верхушки припорошенных снегом сосен, растущих по периметру фермы, и уходит вдаль – к озеру, невидимому отсюда, но, она точно это знает, мерцающему на солнце.

Вода будет ледяной.

Но сначала дело.

На звонок отвечает Пэтти.

Би просит позвать Ло.

– Она недавно приняла лекарства и сейчас не в состоянии говорить.

Би настаивает на разговоре.

В трубке раздаются звуки шагов и шорох. Снова звучит голос Пэтти – невероятно мягкий, к удивлению Би. Пэтти просит Ло открыть глаза.

– Вот умничка, все хорошо…

Шуршат простыни. Пэтти передает телефон в слабую руку Ло, и наконец Би слышит голос сестры – густой, как патока:

– Алло?

– Ло… – начинает Би.

– Мам? – откликается сестра.

Последующее за этим молчание болезненно, но было бы гораздо больнее, если бы Ло находилась в ясном сознании. Так даже лучше, – уговаривает себя Би. – Пусть лучше Ло останется в неведении и будет открыта душой, чем закроется ото всех и будет злиться, обвиняя Би в том, что от нее совершенно не зависит.

– Би, – поправляется Ло, – это правда ты?

Вопрос вызывает укол вины, но Би тут же задает другой. Ей важно знать, как Ло себя чувствует. Ответ сестры медленно преодолевает расстояние от мозга Ло до ее губ, чтобы дойти до уха Би:

– Устала.

Она так устала. Исцеление – дело утомительное.

Би сглатывает вставший поперек горла ком, ей тоже больно. Она жаждет того, что ждет ее впереди, но вместе с тем не хочет прерывать этот разговор, хочет вечно обмениваться с Ло парой незамысловатых слов – Би уже забыла, когда общение с сестрой давалось легко.

Плечо ободряюще сжимает ладонь, и Би сосредоточивается на ее тепле, ощущаемом через рубашку. Мелькает мысль, что вода за соснами будет холодной.

– Мне нужно поспать, – тихо говорит Ло, и Би просит ее подождать. Ей нужно рассказать что-то важное. – Хорошо, – выдыхает Ло.

Би набирается решимости произнести нужные слова, но с губ слетают другие:

– Я помню тот день, когда ты родилась.

Сколько бы времени ни прошло с того дня, Би он помнится так отчетливо, словно все происходило вчера. Она рассказывает Ло о своей злости и страхах, о том, как эгоистично отказывалась признать рождение сестры, пока ее не попросили дать ей имя. Би не хотела этого делать, но услышала внутри себя голос. Спустя годы она поняла, кому он принадлежал.

– Это была ты, Ло. Ты сама себя назвала.

– Мне нравится мое имя, – слабо отзывается сестра.

Би тихо смеется, проводя ладонью по лицу.

– Мне сказали, что ты умрешь. Сказали, что я буду тебя хоронить.

– Но я здесь, – выдыхает Ло. Ее голос так быстро слабеет. – Почему ты не здесь?

Би закрывает глаза. Ей хочется, чтобы Ло поняла: та ночь в больнице должна была стать ее последней ночью на земле. И это бросило Би на колени, разбило ее сердце на части, и душа взмолилась о чуде. Ей хочется, чтобы Ло поняла, как она чувствовала себя, находясь там, ощущая неизбежную, отдающую гнилью смерть, и как Лев прогнал эту смерть, склонившись над распростертым телом Би. Он коснулся ее ладонями, и маленькое пространство часовни заполнила энергия. Она затронула всех, но больше всего Ло. Би помнит, как замигали лампочки… Они ведь правда мигали? Наверное, именно в это мгновение все изменилось. Именно в это мгновение Лев подарил Ло жизнь, и смерть отступила.

Би никогда не рассказывала сестре о том, что случилось в тот день, поскольку Лев запретил: когда Ло будет готова, Бог сам откроет ей правду. Однако энергия Льва, божественная энергия, должно быть, оставила отпечаток в сознании Ло. Сестра шептала о своих кошмарах, в которых какой-то мужчина стоит в изножье ее кровати и тянет к ней руки. Но это не были кошмары, и этим мужчиной мог быть только один человек. Би страстно желает, чтобы Ло поняла: все проистекает от того чуда. Но Би молчит, бережно храня в сердце правду. Лев обещал, что однажды к Ло придет понимание.

Би нужно верить ему.

– Ло, мне нужно, чтобы ты кое-что знала, – тихо говорит Би в трубку. – Я там, где должна быть. Однажды ты пройдешь тот же путь. Мы увидимся снова. А пока помни, что я тебя очень сильно люблю.

Ло не отвечает. Би слушает ее дыхание.

Затем в трубке раздается голос Пэтти:

– Она уснула. Пусть отдохнет.

У Би вырывается сдавленный всхлип. Она вешает трубку. Ее сотрясают рыдания.

Кейси обнимает Би со спины, соединив ладони у ее сердца.

– Вода будет холодной, – произносит она.

* * *

Он стоит у озера, берег которого покрыт льдом. На горизонте медленно заходит солнце. Почувствовав ее, Лев оборачивается и протягивает руку.

– Иди к нему, – мягко направляет ее Кейси.

Би идет к нему одна. Берет его ладонь. Теплую.

Они встают лицом к озеру, и Лев молча показывает, чтобы она шла первой. Как только кожа соприкасается с водой, у Би перехватывает дыхание. Тело выгибается, колени слабеют. Холод вымораживает до костей. Лев заходит в озеро позади нее, его одежда колышется в воде. Он даже не вздрагивает.

– Отец Милосердный, Твоя дочь услышала наш призыв. Она принимает Твой дар искупления и отрекается от грехов мира сего. Во имя Твое я освящаю ее, дабы она очистилась от пороков, возродилась по нашему образу и подобию, заняла свое место среди избранных и свершала благие дела.

Лев придвигается, прижимаясь к ее телу своим. Его губы касаются ее виска, спускаются к уху. Он велит ей повторять за ним.

И она повторяет.

– Я верую, что Лев Уоррен был призван Богом. Верую, что я избранная. Верую, что он – мое прибежище, а его истина – мой щит. Я верую, что жизнь в его тени – жизнь в свете Господа. Мир падет вокруг его крепости, но все внутри ее уцелеет, ибо под крылами Льва я буду в безопасности. В благодарность за его любовь, милосердие и защиту я обещаю: когда он воззовет ко мне, я отвечу. Я буду оберегать его всегда и везде. Я буду хранить свое спасение и не запятнаю больше душу. Я посвящу себя Богу, работая в Проекте «Единство» и повинуясь единственному истинному искупителю – Льву Уоррену. Я освобождаю себя от грехов, прошлого и жизни до Проекта «Единство», дабы истинная вера укоренилась во мне. Я согласна на эту жертву и на все последующие. Аминь[8].

Одной ладонью Лев обнимает ее затылок, другой мягко нажимает на грудь. Он погружает ее в воду и удерживает под ней.

Легкие горят огнем.

Би отстраненно понимает, что больше не чувствует холода.

Он выдыхает ее имя.

Она принимает его.

Ноябрь, 2017

Девиз «СВО» – «Любая хорошая история чем-то ценна» – замазан красной краской, за исключением букв «Б» и «О», к которым подписана буква «Г».

«БОГ».

После взлома офис сильно изменился, в нем неуютно и как-то не по себе. Старые двери заменили на новые, а те не скрипят, возвещая о чьем-то приходе или уходе. Столы, на которых стояли хрупкие и ломкие вещи, пустуют. Время от времени кому-то из нас попадается под ноги шальной кусок стекла, оставшийся после уборки. Кухонные шкафчики пестрят не сочетающимися тарелками и стаканами – подозреваю, Пол принес их из дома. Я тянусь за его любимой кофейной чашкой, а потом вспоминаю: ее уже нет.

Растения тоже не пережили вторжения.

Офис Пола был полностью разгромлен, его компьютер разворочен. Жесткий диск можно спасти, а даже если бы и нет, Пол хранит копии на облаке. И еще одна маленькая несуразность: компы остальных не тронуты. А это доказательство того, что погром явно устроили не нажравшиеся в честь Хеллоуина придурки-студен- тики.

Это что-то личное.

Я стучу в дверь кабинета Пола.

– Входи.

Сегодня он в очках, хмурится, глядя в экран нового компьютера. Очки он надевает, только когда глаза слишком устали для контактных линз, а это обычно случается, только когда кто-то сильно облажался. Сегодня, по крайней мере, я уверена, что этим человеком была не я.

– Что хотела?

Пол указывает рукой на стул напротив себя. Я не сажусь.

– А если у меня есть история?

– Что?

– Если у меня есть потрясающая, выдающаяся, эксклюзивная история, которая никак не останется без внимания. Давай, подыграй мне: «Что это за история? Расскажешь мне? Сама управишься с ней?»

– Вероятность того, что…

– С тобой такое уже было. Так ты и выбился.

– Пробиться и выбиться – разные вещи, – отвечает Пол. – Одно-то трудно сделать, не говоря уже о другом, а все вместе – намного сложнее. Мне помогло удачное стечение времени и обстоятельств, к тому же я не жаждал быстрого взлета.

Я возвожу глаза к потолку, и он уступает:

– Если у тебя есть «грандиозная» история, то, конечно же, мы постараемся посодействовать ее выходу в свет.

– И что это значит? Что ты позволишь мне ее написать?

– Если это будет лучшим вариантом, то да.

Однако Пол никогда не сочтет это лучшим вариантом. Потребуется это доказывать. Я бросаю взгляд на реку за окном. На улице каждый день серость, погода то просто противная, то ужасно противная. Никто из «Единства» не связывался со мной после моего визита на ферму Гарреттов, и с каждым проходящим днем мне все больше кажется, что они не видят в этом необходимости. Но я смотрела Льву Уоррену прямо в глаза и пообещала быть худшим, что случится с ним в его жизни. Я готова выложиться по полной, но единственный человек, который может мне помочь, хочет встать у меня на пути.

– Что? – прерывает мое молчание Пол.

– Думаешь, я пришла на твое выступление, потому что хотела стать твоей помощницей? – Я скрещиваю руки на груди. – Что во мне привлекло тебя и заставило сказать: «Хочу, чтобы это стало моей помощницей»?

Мы с минуту глядим друг на друга.

– «Это»? – переспрашивает Пол. – Денэм, по-твоему, почему я тебя нанял?

Я провожу пальцами по губам и смотрю ему за спину, в окно, ничего не видя за ним. Я задаю себе этот вопрос с того времени, как он лишил меня надежды на продвижение, и каждый раз, приближаясь к наиболее вероятному ответу, отключаю свой мозг.

– Не знаю.

– Уверена?

– Слушай, Пол, я была ребенком в сравнении с остальными слушателями твоей лекции. И если тебе не пришла тогда в голову мысль, что я способна… способна… – Писать. Даже произнести не смогла. – Значит, ты взял меня из-за того… из-за того, что я выгляжу охренеть как плачевно, вот и все.

Пол открыто уставился на мой шрам, но я сама напросилась на это. Неприятно, да, но сама виновата.

– Ты говорила, это была автокатастрофа? В результате которой погибла вся семья?

Мы только раз затрагивали эту тему, когда я начала здесь работать, – коротко и неловко, после назойливых расспросов Лорен. Я тогда окрысилась на нее, так как не знала, что Лорен сама по себе натура бестактная. Помню мгновенно повисшее молчание и то, как еще с час избегала смотреть кому-либо в глаза.

Больше об этом никто не заговаривал.

– Да.

– Это… ужасно.

– Да.

– Поверь, Денэм, я предложил тебе работу не из жалости. Лорен долго тянула на себе двойные обязанности, и это было несправедливо по отношению к ней. Я с месяц собеседовал претенденток на должность моей помощницы…

– Отчаялся, значит.

– И ты снова не права. Ты мне дашь вообще слово сказать? – посмеиваясь, спрашивает Пол. – Кстати, именно поэтому я решил взять тебя своей помощницей. Ты мне рта не давала раскрыть на лекции. Стоило хоть что-то сказать, как ты тут же поднимала руку. Я от такого прихожу в восторг. Обычно слушатели не взаимодействуют со мной. Ты же не давала мне расслабиться. Я подумал: если она согласится стать моей помощницей, то будет держать меня в тонусе. И оказался прав.

Я сглатываю. Пол считает сказанное похвалой, и в нем действительно нет ничего плохого, но слышать о предназначенной для меня роли, в которой я сама себя не вижу, – неприятно и тяжело. Какая же я глупая. Столько времени не осознавать: большего мне не предложат. Я меняю тему, поскольку не могу заставить себя поблагодарить Пола за то, что чувствую себя теперь никчемной.

– Стену с девизом перекрасят?

– Лорен хочет сохранить ее в таком виде. Говорит, выглядит мрачно и поэтично. – Пол пару секунд молчит. – Мне смотреть на эту стену тошно. Но я дам Лорен понаслаждаться ею до Нового года. Возможно. А может, и нет.

Я оставляю его и возвращаюсь к своей работе.

Стоит сесть, как звонит телефон.

– «СВО». Приемная Пола Тиндейла.

На этот раз молчание на другом конце трубки вдруг превращается в легший на свое место кусочек пазла. Я отворачиваюсь от Лорен, прижимаю телефон к губам и понижаю голос.

– Кейси? – Молча слушаю чужое дыхание. – Если это кто-то из Проекта…

Раздаются гудки.

Впервые на отбой нажала не я.

Кладу трубку на место, открываю раздел обратной связи и начинаю обычный разбор почты.

Взгляд приковывает письмо с Фейсбука.

«Артур Льюис приглашает вас присоединиться к группе «Вся правда о Проекте ”Единство”».

– Вот черт, – выдыхаю я.

На меня косится Лорен:

– Что там?

– Ничего. Думала, удалила важное сообщение.

Мой ответ удовлетворяет ее.

Я щелкаю по ссылке и жду, когда загрузится вкладка.

От фотобаннера на странице перехватывает дух. Это один из снимков, которые мне показывал на мобильном Артур… и на нем есть Би. Она стоит рядом с Джереми, глядя куда-то влево. Я увеличиваю фотографию и изучаю ее так, как не могла позволить себе в баре с Артуром. Эмоционально мне это дается слишком тяжело.

В детстве для меня не было никого прекраснее Би. Она напоминала мне принцессу из диснеевских мультфильмов. Казалось, ее любит само солнце. Свет выделял искорки в ее теплых карих глазах, сиял на ее волнистых каштановых волосах, всегда идеально уложенных, без единой выбившейся прядки. Мама говорила, что Би очаровательна по природе – ее Пчелка-трудяжка, живенькая и импульсивная, – и за этим очарованием, за внешней красотой почти невозможно увидеть недостатки. А они были. В одиннадцать я из сестринской ревности начала их подмечать и считать: ее рот маловат; глаза посажены слишком близко; правое веко больше левого, поэтому если посмотреть на нее в нужный момент и под правильным углом, то можно увидеть разное выражение лица в одну и ту же секунду.

Би девятнадцатилетняя колоссально отличается от себя двадцатипятилетней. Сестра навечно застыла в моей памяти такой, какой я видела ее в последний раз: уставшей от больницы, уставшей от ухаживания за мной в одиночку. На фото Би другая. На ее лице нет усталости. Она совершенно расслаблена. Сердце ноет. Насколько далеко Би отдалилась от меня? Я прокручиваю страницу вниз, до одиночного поста Артура – горестной мольбы о помощи, написанной заглавными буквами.

«Я ИЩУ ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ, КАСАЮЩИЕСЯ СМЕРТИ МОЕГО СЫНА ДЖЕРЕМИ ЛЬЮИСА…

ДЖЕРЕМИ БЫЛО ДВАДЦАТЬ ТРИ ГОДА, ВСЯ ЖИЗНЬ ВПЕРЕДИ… ОН СТАЛ ЧЛЕНОМ ПРОЕКТА «ЕДИНСТВО» И УМЕР, ОТОРВАННЫЙ ОТ СЕМЬИ И ДРУЗЕЙ, ЛИШЕННЫЙ ДЕНЕГ, ИМУЩЕСТВА И НАДЕЖДЫ. И Я УВЕРЕН, ЧТО В ЭТОМ ВИНОВАТ КУЛЬТ ЛЬВА УОРРЕНА (ДА, ЭТО КУЛЬТ!). ЕСЛИ У КОГО-ТО ЕСТЬ ИНФОРМАЦИЯ ИЛИ СОБСТВЕННЫЕ ИСТОРИИ О ПРОЕКТЕ «ЕДИНСТВО», ПОЖАЛУЙСТА, ПОДЕЛИТЕСЬ ИМИ ЗДЕСЬ… МНЕ НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ, ЧТОБЫ РАСКРЫТЬ ВСЕМ ПРАВДУ! ЛЕВ УОРРЕН – УБИЙЦА! ОН УБИЛ МОЕГО СЫНА! «ВАЙС», «ЭН-БИ-СИ», «СИ-ЭН-ЭН»[9], УСЛЫШЬТЕ МЕНЯ И РАЗБЕРИТЕСЬ С ЭТИМ. ПОМОГИТЕ МНЕ!»

На аватарке Артура фотография Джереми из бумажника. Пост помечен тегами «Проект», «СМИ». Под постом комментарий Артура, с единственным словом: «Джереми». Он словно начал что-то печатать, нажал на «enter», не закончив мысли, и ушел от компьютера, предоставив остальным завершать недосказанное. Это до невозможности печально.

Я прокручиваю страницу обратно, к снимку, чтобы его сохранить. Они так близко стоят, Би и Джереми. Как хорошие друзья. Мне вспоминаются снимки с мобильного Артура, особенно тот, где Би шепчет что-то Джереми на ухо, и я впервые задумываюсь: а что сестра еще могла сказать ему обо мне, помимо имени? Думая о Би, я думаю о девушке, находящейся в заложниках у своего горя, и людей, воспользовавшихся ее горем. Но где граница между тем, в кого тебя превратили обстоятельства, и тем, кем ты сама решила стать?

Пару часов спустя я обновляю страницу Артура, чтобы посмотреть, не появились ли новые записи. Страницы больше нет.

* * *

С работы я выхожу под ледяной дождь. Иду домой, скукожившись, втянув шею в плечи. И тут звонит телефон. Я отхожу в сторону, освобождая дорогу спешащим прохожим, и вытаскиваю из кармана мобильный. Смотрю на экран. Кейси Байерс. Я не сразу отвечаю на звонок – жду некоторое время и только потом подношу мобильный к уху, укрывшись от дождя под козырьком пекарни «Выпечка Рота». В промозглом грязном воздухе висит густой аромат хлеба.

– Алло?

– Привет, Ло. Это Кейси.

– Откуда у тебя этот номер?

– Тебя не так уж и сложно найти. Я звоню от имени Льва. Он решил, что есть вещи, которые вам необходимо обсудить, если мы действительно хотим добиться хоть какого-то понимания.

Я смотрю на дорогу – на внедорожник, водитель которого резко дает по тормозам, чтобы тот, проскользив немного, остановился на светофоре.

– Я не хочу говорить со Львом. Я хочу поговорить с Би.

– Пойми: то, что предлагается тебе, никому еще не предлагалось. Если откажешься, тогда, полагаю, каждый будет действовать так, как посчитает нужным.

– Ты угрожаешь мне?

– Не больше, чем ты нам.

– Я думала, за Проект говорят его дела. – Прислонившись к зданию, наблюдаю за проходящей мимо парочкой. Две девушки идут рука об руку, не сводя друг с друга глаз. Каково это – иметь такие отношения?

– Так и есть. И мы приглашаем тебя убедиться в этом.

Я прочищаю горло.

– Что именно вы предлагаете?

– Приезжай в наш чапмэнский дом. Побеседуй со Львом. Он расскажет тебе все, о чем ты так хочешь узнать.

– А Би?

– У нее другие заботы.

Качаю головой, словно Кейси меня видит.

– Мне этого недостаточно…

– Я скажу тебе кое-что, Ло, – прерывает она меня, – не то, что мне велели сказать, а то, что, как мне кажется, тебе нужно услышать.

– Валяй. – Я прикрываю веки.

– Ты подходишь к Проекту… с конца. Попробуешь подойти к нему с начала – и почувствуешь огромную разницу. Ты сама не представляешь, как много получишь, сделав это.

– Забавно. Вы не хотели иметь со мной ничего общего, когда я была маленькой, слабой и бессильной бороться с вами, – говорю я, открыв глаза, – теперь я вас прижучила, и Проект внезапно находит для меня время. В последний наш разговор ты назвала меня злобной и пренебрежительной, Кейси.

– Потому что ты такая и есть, – спокойно отвечает она. – Но ты никогда не была бессильной. Ты просто не была готова к правде. Так ты встретишься, чтобы услышать ее или нет?

– Когда?

– Лев может высвободить время в середине недели.

– Чапмэн далековат отсюда. – Находится внизу штата, в округе Датчесс. Придется ехать в Покипси[10], чтобы добраться туда. – Можно встретиться где-то посередине.

– Место встречи не обсуждается, – отрезает Кейси. – Я заберу тебя от железнодорожной станции. Домой ты вернешься в целости и сохранности, обещаем. Так ты будешь встречаться с ним или нет?

Кейси забирает меня со станции Покипси.

На ней джинсы и черный шерстяной жакет, на плече сумка-мессенджер, волосы собраны в тугой узел на затылке. Сейчас она совсем не похожа на женщину в воздушном белом платье с развевающимися вокруг плеч рыжими волосами и аксессуаром в виде веры во Льва. Такая Кейси мне хорошо знакома. Именно она постоянно вставала у меня на пути.

– Как прошла поездка? – спрашивает она.

– Без происшествий.

– Лучше так, чем иначе.

Она взмахом руки зовет меня за собой. Мы выходим из многолюдного вокзала на парковку, где нас ждет грязный джип. Кейси достает брелок, нажимает кнопку, и дверца с легким щелчком открывается. Кейси садится за руль, а я – рядом с ней, на пассажирское сиденье. Она заводит машину и включает печку, я застегиваю ремень безопасности. В машине потихоньку теплеет.

– Прежде чем мы тронемся в путь, мне от тебя кое-что нужно. – Кейси вытаскивает из своей сумки лист бумаги.

Я настороженно слежу за ней.

– Если не хочешь читать, сама прочитаю тебе это вслух, – говорит она, когда я не беру протянутый мне лист.

Не церемонясь, выхватываю у нее бумагу.

«Будучи гостем, посещающим 22 ноября 2017 года чапмэнский дом Проекта «Единство», я понимаю, что, возможно, получу доступ к конфиденциальной информации о Проекте, его истории, его членах, его внутренней кухне и повседневной деятельности…»

Внизу место для подписи.

– Вы хотите, чтобы я подписала соглашение о неразглашении?

– Оно касается только всего узнанного в этот день.

– А если не подпишу?

– Как, по-твоему, почему мы все еще торчим на станции?

– Это гребаный запрет на передачу информации.

– Мы защищаем членов Проекта.

– Вы со всеми гостями так обращаетесь?

– Мы гордимся прозрачностью нашей организации, но члены Проекта имеют право на приватность. Ты представитель СМИ, и ты направляешься в их дом.

– Вы со всеми гостями так обращаетесь? – повторяю вопрос.

Кейси смотрит мне в глаза.

– В этом доме мы никогда не принимаем гостей.

Я зло закусываю губу, отворачиваюсь от нее и гляжу на то, как другие машины отъезжают со стоянки, чтобы доехать до следующего пункта своего назначения. Умно – приволочь меня в Чапмэн и только потом сунуть в лицо соглашение. Большинство людей предпочтут почувствовать себя заложниками, чем потратить время впустую. Соглашение запрещает мне делиться с кем-либо узнанным в стенах чапмэнского дома без предварительного письменного разрешения Льва или Кейси.

– Соглашение касается только сегодняшнего дня? – уточняю я.

– Да.

Перечитываю его, чтобы убедиться, что, кроме этого, меня больше ничего не сдерживает. Подумав еще с минуту, прошу у Кейси ручку. И все равно медлю, прежде чем вписать свое имя.

«Глория Денэм».

– Спасибо. – Кейси забирает подписанный лист. – Знаю, тебе было непросто.

Она выезжает со стоянки на дорогу. Тяжело сглотнув, я опускаю взгляд на свои руки.

– Ты не водишь машину? – спрашивает Кейси.

– Только иногда. – Пэтти заставила меня научиться. «Мне не важно, сядешь ли ты когда-нибудь за руль, но ты должна уметь водить машину. На всякий случай». – Стараюсь не привыкать.

– Интересно. Полагаю, из-за аварии?

Я ей не отвечаю.

– Но ты ведь была пассажиром.

Продолжаю молчать.

Я часто бросаю взгляды в окно. Чапмэн – один из самых маленьких городков в долине. С претенциозно-традиционным обликом, который так любят профессиональные инстаграмеры. Однако стоит проехать на достаточное расстояние – и оказываешься в удаленной от цивилизации глуши. Где и находится чапмэнский дом Проекта «Единство».

Чем дальше мы едем, тем меньше встречаем машин. По обе стороны от шоссе разбросаны дома, но постепенно и они сходят на нет, уступая место лесу. Дорога ухудшается. Пошел снег. Спустя какое-то время мы сворачиваем на дорожку, которая, судя по осветившей лицо Кейси улыбке, ведет к месту нашего назначения.

– Чапмэнский дом.

Не дом, а домище. Двухэтажный и такой длиннющий, что выходит за пределы видимости лобового стекла. Он красивый, и мне это ненавистно, поскольку игнорировать эту красоту невозможно. Наружная отделка дома и крыша темно-зеленого, травянистого цвета. Сам дом современный и привлекательный, с треугольной крышей.

Входная дверь в деревянном каркасе приглашающе освещена мягким светом лампы. Узкие окна по обе стороны от нее открывают вид на внутреннюю часть дома, но отсюда не разглядеть, что за ними. Кейси припарковывается рядом с машинами, покрытыми снегом.

– Сколько человек тут живет? – спрашиваю я.

– Вообще в Чапмэне или в этом доме?

– И тут, и там.

– В Чапмэне живет чуть более трехсот членов Проекта. В разных резиденциях в самом городе и за его пределами. Пятьдесят членов «Единства» живут тут – это персонал. Здесь мы разрабатываем и контролируем реализацию программ, рассчитанных на индивидуальные и групповые нужды. В зависимости от того, что происходит внутри Проекта, тут может находиться до ста членов единовременно. Также дом выполняет ту же функцию, что и ферма Гарреттов: здесь проходят собрания, встречи и проповеди, особенно в хорошую погоду. За домом есть озеро. Тут красиво.

– И кто платит за все?

– Мой папа передал эту территорию в наше безвозмездное пользование. Раньше он устраивал здесь корпоративный отдых. Папа – сторонник нашей работы, так что «Единству» это досталось даром.

– Он член Проекта?

Джерри Байерс, генеральный директор «НуКолы», производящей самую вкусную бескалорийную содовую на рынке, купается в деньгах. Когда бы Кейси ни появлялась в новостях с отчетами по работе Проекта, СМИ не забывает упомянуть о ее родственных связях. Но я ни разу не слышала, чтобы Джерри Байерса называли членом «Единства» или хотя бы его поклонником. Такое мне бы точно запомнилось.

– Официально – нет. – Кейси вынимает ключ из замка зажигания. – Идем!

Она выходит из машины.

Я смотрю на дом, зная, что Би здесь нет, но представляю ее здесь, представляю, как она скрывается от меня где-то внутри.

Звонит мой мобильный. Достаю его из сумки.

Номер мне незнаком.

– Алло? – В ухе раздается знакомый звук дыхания как раз в тот момент, когда Кейси выжидающе оборачивается. У меня кровь стынет в жилах. – Кто это? Откуда у вас мой номер?

Молчание. Кейси выражает уже не ожидание, а нетерпение, и я прерываю звонок. Нужно поскорее выкинуть мысли о нем из головы.

Я вылезаю из джипа и иду к входной двери. Кейси распахивает ее и впускает меня в дом первой. Когда я переступаю порог, она снова шагает впереди, и мы входим в открытое и просторное помещение.

– Это комната для приема гостей, – говорит Кейси, и ее голос эхом разносится по гостиной.

Это огромное помещение, одна из стен которого состоит из окон с аккуратной дверью по центру. От вида за этими окнами захватывает дух. Он словно сошел с картины Боба Росса: великолепные ели, между ними вихрится снег, белоснежная лужайка под окнами. Вся мебель в гостиной тянется в сторону окон, и вся она выглядит дорогой. Без сомнения, она досталась Проекту вместе с домом. Тут высокие потолки, красивые деревянные колонны и люстры. Оглядевшись, таращусь на балкон второго этажа, расположенный напротив окон. Тяжелые деревянные двери в стенах по правую и левую руку закрыты и ведут неизвестно куда.

– Где все остальные? – спрашиваю я.

– Сейчас середина рабочего дня, Ло.

Хочется рявкнуть: «Знаю. Пришлось брать больничный ради поездки сюда».

В гостиной жарко, это напоминает мне душный шатер на ферме Гарреттов, и я нервно оттягиваю пальцами ворот. Я изучаю окружающую обстановку под пристальным взглядом Кейси. Медленно обхожу комнату, проводя пальцами по краю дивана и креслу из красного дерева. Останавливаюсь у окна, за которым усилился снегопад.

– Сейчас этого не видно, – присоединяется ко мне Кейси, – но между деревьями есть тропинка, ведущая к озеру. Летом небеса там кажутся бескрайними. Мне тут очень нравится. Так мирно. И достаточно спокойно, чтобы собраться с мыслями и по-настоящему остаться наедине с самой собой. Наедине с Богом. Мы словно на краю мира.

– Да уж. Где Лев?

Кейси переводит взгляд на деревья, потом отходит к столику в углу. На нем стоит графин с насыщенной фруктами водой и стаканы. Кейси наполняет один для меня. Она, похоже, ждет благодарности, но я ни за что не скажу ей спасибо. В такие мгновения приходят мысли: что подумала бы обо мне моя мама? Разочаровалась, что я выросла такой озлобленной и непокорной? Раньше я больше боялась, чем злилась. Не знаю даже, что лучше. Я делаю глоток воды, свежей, цитрусовой.

– Устраивайся поудобнее, – приглашает Кейси, – я скажу ему, что ты здесь.

Она уходит, исчезая за дальней дверью по левую сторону и тихо прикрывая ее за собой. Слышится металлический щелчок. Подождав с минуту, следую за ней. Пробую открыть дверь. Заперта. Как и дверь с правой стороны. Я гляжу в окно с той же мыслью, что и на проповеди: если я умру здесь, то об этом никто не узнает.

* * *

Ждать приходится долго. Меня это не удивляет. Лев Уоррен пошел на компромисс, и мне придется за него платить. Цену назначит Проект. Я устраиваюсь в одном из кресел. Свет тускнеет – день переваливает за полдень. Время от времени сверху доносится шум, но вниз никто не спускается. Я достаю телефон. Сигнала нет! Вы издеваетесь? Я поднимаюсь и с поднятой рукой медленно обхожу гостиную, лавируя между колоннами. Делаю почти полный круг, когда вверху экрана наконец появляются две палочки. Связь есть, хоть и слабая. Приятно знать, что, если моя поездка обернется фильмом ужасов, нужно будет лишь добраться до этого места и набрать 911.

Я вздрагиваю от звука открывшейся справа двери. Сердце пускается вскачь. Все-таки я не готова к встрече со Львом, как бы я ни пыталась убедить себя в обратном.

Сглотнув, поворачиваюсь.

У открытой двери стоит собака.

Великолепный белый хаски с разноцветными глазами: небесно-голубым и насыщенно-янтарным. Собака смотрит на меня, распахнув пасть и учащенно дыша. Позади нее виден коридор с лестницей, ведущей на второй этаж. Собака выходит вперед, стуча когтями по паркету, принюхивается. Я напрягаюсь, нервничая. Животные нравятся мне от случая к случаю, в зависимости от того, нравлюсь ли им я. Эта псинка не выказывает агрессии и, видимо, пока не представляет угрозы.

Открытая дверь так и манит пройти и узнать таящиеся за ней секреты. А секреты должны быть. Иначе меня тут не заперли бы. Я направляюсь к двери, и когда мои намерения становятся очевидны, собака преграждает мне путь. Или нет? Я проверяю это, сделав осторожный шаг вперед. Собака тревожно скулит и оскаливается: предупреждение…

– Тише, – выдыхаю я.

Она рычит.

– Атара! – звучит резкий окрик за моей спиной.

Собака – Атара – пригибается и, обойдя меня, идет к своему хозяину.

Я разворачиваюсь и вижу Льва.

Атара останавливается у его ног. Он на пару секунд опускает ладонь на ее голову, после чего она оставляет нас, выйдя в дверь, в которую вошел Лев. Мы долго разглядываем друг друга. Лицо Льва открыто, волосы убраны назад, щетина уже далеко не однодневная. На нем коричневый свитер и потрепанные синие джинсы.

– Где Би? – спрашиваю я.

Лев молчит, поскольку может себе это позволить, а когда в конце концов заговаривает, ответа на свой вопрос я не получаю. Он лишь указывает мне на кресло у окна и приглашает сесть.

Я не двигаюсь с места.

– Будь по-твоему, – говорит он.

Пересекает гостиную и проходит мимо меня, задев мою руку своей. Как только он удаляется, я медленно выдыхаю. Лев останавливается у стола и наливает себе стакан воды. Подносит ко рту, не спеша пьет, а допив, вытирает губы большим пальцем.

– Я уже так привык слышать о тебе, Ло, – произносит он, – о твоей ярости, неоправданно направленной на Проект. О твоих домыслах в отношении нас. Кейси годы держит нас в курсе твоих «подвигов».

– «Нас», – эхом повторяю я.

– Однако одно дело – слышать об этом, и совсем другое – быть этому свидетелем. – Держа стакан, Лев некоторое время рассматривает в нем искаженное отражение комнаты, затем аккуратно ставит его на стол и поворачивается лицом ко мне. – Я говорил тебе, что наша работа – первая линия защиты от недоброжелателей. И от слов своих, разумеется, не отказываюсь. Но у тебя сложилось о нас ложное впечатление, и я пришел к мнению, что лучше решить проблему до того, как она усугубится.

– И в чем же я ошибаюсь?

– В том, что мы культ.

– Но все сходится.

– По-твоему, мы занимаемся тем же самым, что и культы?

– Да.

– Что мы внушаем свои идеи? Промываем мозги? Изолируем людей?

С каждым вопросом Лев сокращает расстояние между нами, пока не оказывается прямо передо мной. Я напрягаюсь, встречая его стойкость своей неподвижностью.

– Можешь отрицать это сколько душе угодно, – отвечаю, – я знаю, как вы поступили с Джереми.

Лев пристально смотрит на меня сверху вниз сквозь ресницы.

– Его смерть – одна из самых сокрушительных вещей, которые мне довелось пережить. И мне кажется неприемлемым, что ты используешь память о нем в качестве платформы для своих худших убеждений о нас, тех самых убеждений, которые хочешь передать другим.

– Ты видел группу Артура на Фейсбуке?

– Меня, естественно, проинформировали о ней. И мне было очень больно.

– Артуру тоже очень больно. – Натянутое тело ноет в ожидании следующего шага Льва. Наша неподвижность не продлится долго, и я понятия не имею, чем все закончится, но ощущаю возрастающую напряженность между нами. – Это ты велел удалить группу?

– Нет, – отвечает Лев и добавляет, видя на моем лице недоверие: – Но, подозреваю, кто-то из Проекта мог по собственной воле обратиться к администрации Фейсбука…

– А как же принципы «Единства»?

– Мы обычные люди, Ло, и меня никогда еще не называли убийцей.

– Мне из Проекта звонят?

– Что?

– В офис. Молчат, потом вешают трубку. Тактика запугивания.

– Нет, это точно не мы.

Так я и поверила.

– Где Би?

Его пальцы снова касаются кулона на шее, привлекая мое внимание к этому маленькому кусочку серебра, посверкивающему на свету. На нем есть гравировка, но прочесть ее мешают нежно поглаживающие кулон пальцы. Что бы Лев ни делал, он делает намеренно – даже это крохотное движение.

От внезапного порыва ветра снаружи дрожат стекла, и мы со Львом смотрим в окна. На улице раскачиваются деревья, свинцовый цвет неба говорит о приближающейся буре. Лев хмурится, и ветер мгновенно затихает. Мелькает мысль, что его унял Лев.

Но, конечно же, это не так.

– Артур убедил Пола в том, что тот может раскопать здесь у нас что-то ценное. Я думал, все уже утрясли, а теперь ты… – Лев поворачивается ко мне, смотрит в глаза. – Я ни капли не сомневаюсь: дай тебе шанс, и ты вдохновишь других.

Я сглатываю.

– О чем ты?

– Отказ от общения с прессой долгое время был верным решением, однако настала минута для другой тактики.

– И как это связано со мной?

– Я хочу, чтобы ты написала для «СВО» очерк о нас. Обо мне. И о Проекте «Единство».

– Что? – отступаю я.

– У тебя будет неограниченный доступ.

Я, как рыба, беззвучно хлопаю ртом. Разум отказывается понимать услышанное. Подписанное соглашение о неразглашении информации хотя бы имело смысл.

«Я хочу, чтобы ты написала для «СВО» очерк о нас… У тебя будет неограниченный доступ».

– Ты же это не всерьез? – наконец выдавливаю я.

– Всерьез.

– И под неограниченным доступом ты подразумеваешь…

– Свое интервью. Интервью с любым согласившимся на это членом Проекта. Обход наших владений. Информацию о нашей повседневной работе, планах на будущее.

Я зажимаю рот ладонью. Лев предлагает нечто беспрецедентное. Статью, которая займет первую полосу «СВО». И Полу придется отдать ее мне.

Отдаст ли?

Сначала нужно ее написать. Вдруг что…

Перед глазами мелькает строка с моим именем, и впервые это кажется не мечтой, а будущим:

«Автор: Ло Денэм».

Пораженно спрашиваю:

– Я?

– Кто еще, если не ты?

Лишь таращусь в ответ, осмысливая происходящее.

– За последние шесть лет ты впала в глубокое заблуждение о нас, и я знаю, что ты сделаешь все возможное, чтобы доказать свое ошибочное мнение.

– И ты считаешь, что я его не докажу.

– Я в этом абсолютно уверен. Но твоя попытка добиться правды увенчается очерком, который невозможно будет отрицать.

У меня перехватывает дыхание. Лев произнес практически те самые слова, которые я до смерти хотела услышать от Пола, если бы он только дал мне шанс: «Чем ближе ты к сути, тем невозможнее твои слова отрицать». Вот только Пол не собирался давать мне ни единого шанса.

Медленно качаю головой. Это кажется невозможным…

– Я не…

– Ты хотела узнать правду, Ло.

– Да, но…

– И теперь боишься ее узнать?

Смотрю в окно. Такое ощущение, будто я нахожусь внутри рождественского шара со снежинками, и все еще более нереально, чем казалось раньше.

– А что насчет моей сестры? Неограниченный доступ распространяется на нее?

Лев долгое мгновение молчит.

– Ты должна понять: в ваших отношениях с Би мы всегда были на ее стороне и действовали соответствующе. Она ясно дала понять, как нам с тобой себя вести, и мы уважали ее решение. Мы делали только то, Ло, что она сама просила нас делать.

Я гляжу на него со вспыхнувшей надеждой, сердце подскакивает к самому горлу.

– Это значит, что она изменила решение? – шепотом спрашиваю я.

– Это значит, – отвечает Лев, – что твоя сестра больше не является членом Проекта.

2012

– Я хочу проявить себя, – шепчет Би.

Она смотрит на таймер записывающего устройства, ощущая себя странным образом открытой и беззащитной. Би нажала на запись минуту назад и все ждала, когда найдутся хоть какие-то слова.

Теперь они сказаны, и их не вернуть.

Это ее первая аттестация. Каждую неделю члены Проекта должны пройти в комнату раздумий и излить душу перед микрофоном: поделиться своими победами и неудачами, страхами и надеждами; рассказать о своих чувствах ко Льву, Проекту и пути Проекта, о своих чувствах друг к другу. Потом Лев прослушает эти записи и обсудит услышанное на семейном собрании. Би любит эти собрания больше всего на свете, даже больше проповедей. Она в восторге от них. От того, как Лев вызывает их по именам и, стоя перед каждым из них, убеждает: их видят, их чувствуют, их слышат. Он задает вопросы, предлагает решение проблем, легко и без усилий меняя свою роль в зависимости от поставленных перед ним требований, а этих требований бесконечное множество. На семейных собраниях Би видит, как Лев для одних становится отцом, для других – другом, для третьих – психотерапевтом, судьей, спасителем, опорой… И это ведь тоже чудо! Видеть кого-то столь разным для столь многих. У Льва к каждому свое невероятно-особенное отношение, и Би уверилась в его уникальности для всего мира… и в своей уникальности для него.

Би умудрялась избегать аттестации, пока Лев не отвел ее в сторонку в конце последнего собрания, когда рассвет медленно окрашивал горизонт, и не сказал, что соскучился по ее голосу. Ее бросало в дрожь при мысли о том, что он просто обязан скучать по ее голосу, обязан желать выслушать ее. Би ужасно не хотелось обременять Льва. Чем таким важным она могла поделиться? Ничем. Но Кейси уверила: ни о каком обременении и речи быть не может.

– Он хочет всегда быть нам близок. Для этого необходима связь высокого уровня. Аттестация по сути своей – та же молитва. В молитве можно возносить благодарности Богу или о чем-то его просить. Многие понимают ее только так. Но мы хотим, чтобы ты в своей молитве выражала, что у тебя на сердце и на душе. Лев хочет услышать твою молитву, Би. Помолись ему.

Кейси отвела Би в комнату раздумий. Просторную, с одиночным окном, выходящим на сторону крещенского озера. На маленьком столике рядом с записывающим устройством крепился список вопросов, на случай если Би потребуется понять, в каком направлении двигаться. Ей не потребовалось. Она дважды нажала на кнопку записи и подождала молитвенного вдохновения.

* * *

В «Единстве» шестьсот активных членов. Пока его главная цель – рост, расширение. Лев обеспечил постоянно присутствие членов Проекта в Мореле, Беллвуде и Чапмэне – городах Гудзонской долины, достаточно маленьких для того, чтобы внести качественные изменения, и достаточно больших для того, чтобы эти изменения не прошли незамеченными. Настанет момент, когда их идея распространится сама по себе. Сейчас же «мы собираем армию». Нет членов – нет движения, нет движения – нет возможности указать людям путь.

Лев посылает Би, Кейси и еще несколько человек – Дженни, Аарона и Дэна – на первомайские протесты в Нью-Йорк. Переночевав на ферме Гарреттов в Беллвуде, они по Гудзонской железнодорожной ветке проехали от станции Тарритаун до Центрального вокзала. Вооружив их брошюрами о Проекте, Кейси напоминает, что они должны быть осторожными и внимательными. Выбирать только открытых и дружелюбных людей. Вести себя искренне. Никому не нравится, когда им что-то втюхивают, даже если им предлагают спасение. Кейси просит не забывать, что они лишь гости на этой демонстрации, и подчеркивает, что их сегодняшняя деятельность представляет для Проекта огромную ценность.

– Мы предлагаем остаткам движения «Захвати»[11] новый путь, чтобы они продолжали выполнять свою миссию. Мы сплотимся с ними против неравенства, против одного процента богачей, против отсутствия контроля над властью, против тех, кто спалит весь мир ради сохранения своего богатства.

Би подозревает, что ее присутствие на протестах – прямой результат аттестации. Лев пришел попрощаться с ними, и вряд ли ей показалось, что он обнимал ее чуть дольше остальных. И она уж точно не вообразила себе то, как он нежно сжал ее плечи и как пристально глянул в ее глаза, прежде чем усадить в машину. Вернуться к нему с пустыми руками – значит потерпеть неудачу.

В поезде по дороге в город Би мысленно проходится по распечатке, полученной от Кейси. «Простыми словами Проект ”Единство” предлагает: пищу – если вы голодны; воду – если вас мучает жажда; одежду и кров – если в том есть нужда; и семью – если у вас ее нет. Все, что Проект просит взамен, – стать его частью и отстаивать его принципы».

Когда они приезжают на Центральный вокзал, идет дождь. Кейси становится их гидом, она хорошо знает город. Частично ее детство прошло здесь, в особняке отца. Привычка к Нью-Йорку заметна в ее равнодушии к бурлящему городу, по которому она их ведет. Би не представляет, как можно быть к нему равнодушной. Она так редко бывала в Нью-Йорке, что его жизнь всегда приводила ее в восторг. Би любит находиться там, где случается самое интересное, а тут столько всего происходит! Столько разных тел движется в разных направлениях, столько людей дышат, и столько сердец бьется одновременно. Это волшебно!

С щемящим чувством Би думает о Ло. Сестра была дважды в Нью-Йорке. В первый раз – совсем маленькой, чтобы помнить об этом, а во второй – в двена- дцать лет, за год до смерти родителей. Они всей семьей ездили на рождественскую елку в Рокфеллер-центр, и реакция сестер разочаровала родителей. В свои восемнадцать Би чувствовала себя в большом городе маленькой и смахивающей на туристку. Ей это ничуть не нравилось, поскольку в таком возрасте хотелось выглядеть классной. Ло же, в отличие от большинства гостей елки, нашла потрясающее рождественское представление совершенно неинтересным и, не скрывая, глазела на окружающих.

«Ты только посмотри, сколько вокруг историй», – сказала она тогда. Так виделись ей люди – историями. Интересно, Ло до сих пор их так видит? Все еще хочет писать?

– Ты в порядке? – спрашивает Кейси.

Би не перестает удивляться тому, как тонко эта женщина чувствует ее настроение. Она кивает и говорит, что просто нервничает. Это ведь правда.

Кейси берет ее за руку и не выпускает, отчего Би сразу чувствует прилив сил. А присутствие рядом остальных придает ей храбрости.

Все вместе они идут в Брайант-парк, красивый, зеленый и влажный. Дождь не смущает Би, настолько здесь хороша атмосфера. Она сейчас в самом сердце прекрасной какофонии музыки и речевок.

– Не забывайте про камеры, – кивает Кейси на съемочные группы.

Би настороженно оглядывает их, представляя, как в вечерних новостях протестующие выставляются «перегоревшими» рабочими, устроившими себе внеплановый выходной. СМИ любит искажать правду, но, как говорит Лев: «Мир падет вокруг них – и они падут вместе с ним».

Би обводит взглядом плакаты протеста. Они замечательны.

«Захвати искусство!»[12]

«Налог на миллионеров!»

«Мы – 99 %!»[13]

Она натыкается на женщину, переодетую в зомби.

– Вы кого представляете? – спрашивает зомби.

Куда как интереснее, кого представляет она сама. Би неловко сует в ее руки брошюру. Женщина, скривившись, бросает брошюру на землю, и ее тут же затаптывают протестующие. Би чувствует себя идиоткой. И это чувство усугубляется, когда несколько следующих попыток тоже заканчиваются неудачей. Би не может найти подходящих слов, чтобы ее выслушали. Она должна с легкостью пробивать брешь в людском недоверии, потому что сама когда-то была недоверчивой. Но она уже не помнит себя такой. Если бы люди могли заглянуть в ее сердце, они бросились бы к ней и попросили его излить.

Кейси и остальные непринужденно идут сквозь толпу, вручая свои брошюры. Похоже, они точно знают, к кому и как подходить. Они проповедуют учение Льва, не выглядя при этом проповедующими. Би дольше наблюдает за Кейси, чем действует сама.

«Вы слышали о Льве Уоррене?»

«Мы – группа, обосновавшаяся в Гудзонской долине…»

«Мне нравится ваш лозунг. Я знаю человека, у которого те же взгляды…»

«Проект ”Единство” предлагает почти то же самое…»

Почему у Би ничего не выходит?

У нее недостаточно веры?

Поймав на себе оценивающий взгляд Кейси, Би затесывается в толпу и идет к двум девушкам, выглядящим столь же неуверенными, как и она. Они держатся за руки.

– Возьмите, – глупо говорит Би, протягивая им брошюру.

Они ее не берут. Молча отходят в сторону.

– Эй, что там у тебя? Можно мне? – появляется из ниоткуда мужчина.

По жадному взгляду, блуждающему по ее телу, Би понятно, что именно его интересует. Она без слов вручает ему брошюру. Мужчина несколько секунд изучает ее, затем кривится.

– Лев Уоррен? Придурок, возомнивший себя богом?

Би делает шаг назад, разозлившаяся, смущенная и устыдившаяся своего смущения. Знающим Божью истину негоже смущаться.

– Он не придурок, – резко отвечает она, – он истинный.

Мужчина закатывает глаза.

Кейси направляется к ним, и при мысли о том, что она может облажаться еще сильнее, у Би вспыхивает лицо.

– Он воскресил девушку! – выпаливает она.

Мужчина таращится на нее, а потом заходится раскатистым хохотом. Выцепив из толпы проходящего мимо человека, он со смехом сообщает:

– Эй, ты не поверишь, что мне только что заявила эта цыпочка…

– Это правда! – Жгучая ярость затмевает разум. – Лев Уоррен воскресил девушку!

– Би! – рявкает Кейси, схватив ее за локоть.

Они выходят из толпы, и злость Би стихает, а с губ сыплются извинения, отчего становится еще горше. Кажется, будто она предает Льва.

– Не давай им возможности дискредитировать нас, – говорит Кейси.

– Но это же правда, – слабым голосом отзывается Би.

– Люди не готовы к правде.

Во время шествия по Юнион-скверу Дженни, подхваченная волной протестующих, падает на землю – неудачно, на запястье. Она говорит, что с ней все хорошо, но позже, днем, с удивлением обнаруживает, что запястье опухло, а кожа вокруг него стала фиолетовой. Перелом! Би вызывается отвезти Дженни в больницу, хватаясь за последнюю возможность оказаться сегодня полезной. Кейси с радостью отпускает их. В такси Дженни молчит, но по ее лицу текут слезы. Должно быть, она давно поняла, что с запястьем проблема, но ничего не говорила. Би спрашивает почему.

– Работа гораздо важнее, – шепотом отвечает Дженни. И добавляет: – Может, это потому, что мы так далеко от Льва. Должно было случиться что-то плохое.

По телу Би пробегает холодная дрожь. Дженни сформулировала мысль, которая пронзила все существо Би и передала все ее чувства. Здесь нет присущих Льву тепла, любви и безопасности. Она ощущала нечто схожее в Брайант-парке, но не настолько полно. Они были уязвимы и беззащитны, и потому с ними случилось несчастье.

Как же хочется вернуться домой.

В больнице это желание лишь усиливается. Кажется, Би вечность не переступала порог медицинского учреждения, но это не так. Сенсорная память просыпается, и тело бунтует: мгновенно накатывает тошнота. Запах антисептиков; холодный свет ламп над головой; почти музыка этого места, звуки которой временами прерываются хаосом, сигнализирующим о чьем-то худшем кошмаре в жизни, и следующий за реанимационной суматохой сюрреалистический покой. Душа проваливается сквозь время и пространство. Она расколота надвое: Би в настоящем и Би в прошлом.

Пока Дженни принимает доктор, Би ждет в приемной, сцепляя и расцепляя пальцы, медленно вдыхая воздух носом и медленно выдыхая его ртом. Она еле сдерживает рвоту. Би снова думает о Ло, и эти мысли сокрушают ее. Откинувшись на спинку неудобного пластикового стула, она слышит жалобный, одурманенный лекарствами, голос сестры.

«Я здесь. Почему ты не здесь?»

Би не говорила с сестрой с того звонка в феврале, а вот Ло ей звонила. И каждый раз на ее звонок отвечала Кейси. Однажды, спрятавшись в коридоре, Би подслушала их разговор и нашла холодные и резкие ответы Кейси настолько ужасными, что поклялась никогда больше не подслушивать.

– Это часть Божьего замысла, – объяснил Лев.

Все это часть Божьего замысла.

– Ты обретаешь веру. Ты должна быть крепка в ней. Слабость непозволительна. Я тебе сейчас кое-что скажу: твоя сестра присоединится к Проекту. У меня было видеˆние. Тебе не дано знать, какой путь приведет ее к нам, но я обещаю, ты будешь ждать ее в конце этого пути, но лишь в том случае, если не будешь вмешиваться. Ее вера зависит от твоей веры.

Это будет вмешательством – позвонить Ло, только чтобы услышать ее голос? Би не будет ничего говорить. Рука сама собой скользит в карман за врученным ей Кейси мобильным. Би уже почти набирает номер Пэтти, когда пронесшаяся мимо стайка санитарок приводит ее в чувство. Она ужасается себе. Роняет мобильный и утыкается лицом в ладони. Нельзя было приезжать сюда с Дженни. Она не осознавала, что разбередит свою рану; не осознавала, что каждая больница отныне будет той больницей.

Би складывает ладони в молитвенном жесте и просит Бога дать ей сил.

Пожалуйста!

Слова молитвы взволнованны и отчаянны. Би ждет, что рука Господа поднимет ее из слабости. Когда же этого не происходит, она вскакивает на ноги. Би беспокойно мечется по приемной, но тревожность лишь возрастает, и тогда она выходит в коридор. Идет по нему, пока не утыкается в помещение, куда посторонним вход воспрещен, и, повернув обратно, ищет другие пути. Би прижимает ладонь к груди – туда, где трепещет сердце. Ее вдруг охватывает странная легкость, которую обычно вызывает Лев, близость к его благодати. Би закрывает глаза и слушает свое сердцебиение. Звуки больницы медленно отдаляются, затихают. Теперь Би слышно лишь биение ее сердца, а спустя миг – еще одного, рядом с ее собственным.

Би открывает глаза и делает небольшой круг, не обращая внимания на странные взгляды окружающих. Ее тянет в определенном направлении, и она следует за этим притяжением. Дойдя до пересекающихся коридоров, поворачивает, идет по одному, затем – по другому, мимо палат с детьми и стариками, мимо больных и выздоравливающих, мимо их семей и друзей, докторов и медсестер, к двойным дверям в… часовню.

В такие мгновения Би чувствует себя дурочкой: как можно было раньше жить, не веря в бога? Сколько всего она не видела, пока сердце не пожелало отдаться во власть, боˆльшую, чем ее собственная? Би с ужасом понимает, что сегодня чуть не рискнула всем из-за одного-единственного звонка. Но она устояла.

И теперь, в награду, звонок прозвучал для нее.

От человека с первой скамьи в часовне.

Его сердцебиение она услышала рядом со своим. Оно такое громкое, такое неуверенное, такое потерянное.

Би не спеша следует по проходу, пока не подходит к скамье. Мужчина сидит, согнувшись, уперев руки в колени. На нем медицинская форма, на ней – бейджик. Убрав руки в карманы, Би садится рядом с ним. Отсюда видно его залитое слезами лицо. От него исходит такая печаль, что Би ощущает ее всем своим естеством. По телу бегают мурашки. Мужчина каменеет, ощутив ее рядом с собой, но это не важно – ее привел сюда Бог. Нужно просто подождать, когда это осознает мужчина.

Что и происходит спустя какое-то время.

– Фостер, – тихо зовет его Би. Это имя мужчины, и она не знает, откуда оно к ней пришло: увидела ли она его мельком на бейджике, или сам Бог в нужный момент шепнул ей его.

Ее выбор, во что верить, очевиден.

У Фостера сбивается дыхание.

Его ладонь ложится на грудь.

* * *

Би часто задумывается: вот бы забраться в голову Льва, посмотреть на божественную миссию с его стороны.

Как Бог говорит с ним? Что он чувствует, слыша Бога?

Ей достаются лишь отголоски. Зов, который слышит Лев, конечно, за гранью ее понимания, но в те вечера, когда от него потоком исходит энергия, заряжая их всех, она почти может себе представить, каково ему.

Они сидят во дворе чапмэнского дома, на земле, вокруг потрескивающего костра. Лев стоит возле огня, рядом с ним – его прекрасная собака Атара.

Ранневесенний воздух прохладен, но в присутствии Льва на такие вещи не обращаешь внимания, особенно когда он сам не замечает холода. Он стоит перед ними, запрокинув голову, словно видит сквозь звездное небо вечность.

Ему пришло откровение.

В октябре страна погрузится в ложную безопасность выборов, и в трещинах благодушной тишины пустит корни ненависть. Бог дал ему знаки: этот год положит конец беспечности. Но они должны быть сильны. Их роль – стать свидетелями происходящего, не сломаться под его гнетом и предложить искупление и убежище для тех, кто будет сломлен.

Они примут всех.

– Но что это за знаки? – раздается голос. – Что ты видел?

Взгляд Льва ищет задавшего вопрос и останавливается на мужчине, сидящем напротив Би.

Роб. Один из ближайших друзей Льва. Он в Проекте с самого начала. Би не совсем понимает почему. Роб постоянно сомневается во Льве, сомневается в Боге, сомневается в их работе. Он и пальцем не пошевелит, не спросив: «Зачем?» Ни одно задание не выполнит, не спросив: «Зачем?» Роб начисто лишен самоотверженности, которой требует их работа, и, хотя он в конечном итоге во всем принимает участие, Би не может не задаваться вопросом: чего стоит это самое участие, если он не в состоянии что-то сделать, держа свой непочтительный рот на замке? Лев некоторое время пристально рассматривает Роба, затем подходит к нему и приседает рядом. Он берет лицо мужчины в ладони и целует его в лоб. На их коже танцуют блики костра.

Лев говорит очень тихо, но его голос слышно даже сквозь потрескивание дров:

– Вера, брат мой, это не вопрос. Это ответ.

Все замирают, наблюдая за ним.

– В тебе есть вера? – спрашивает Лев.

«Да», – отвечает Би, хотя он обращается не к ней.

Роб сглатывает, его кадык нервно дергается вверх-вниз. Минутное колебание – уже ответ. Неверный.

– Если бы мы знали то, что знаешь ты, – говорит Роб, вздернув подбородок, – мы лучше подготовились бы. Мы набрались бы сил.

– Вера – вот что подготавливает тебя перед лицом неизвестности. Вера – вот что помогает тебе стоять до и после, когда остальные упадут. – Лев поднимается. – Богу решать, что и когда открывать нам. Разве я не поведал бы тебе увиденное, если бы ты должен был его знать? Сколько ты уже идешь по этому пути со мной, Роб? Ты все еще со мной? Где твоя вера?

– Здесь! – вырывается у Би. И она съеживается, когда взгляд Льва находит ее в темноте.

Но за ее голосом раздаются другие:

– Здесь!

– Она здесь!

– И здесь!

Лев оборачивается к Робу и спрашивает его вновь:

– Где твоя вера?

Роб застывает с открытым ртом.

– Мир содрогнется и пошатнется. Останется лишь то, что несокрушимо. Где твоя вера?

Роб молчит.

Лев велит ему встать.

* * *

После собрания Лев посылает за Би, и Кейси ведет ее в его маленькую хижину на берегу озера, не видимую со стороны дома. Внутри только крохотная кухонька, ванная с туалетом, кровать и письменный стол. Льву большего и не нужно. Он стоит у окна, устремив взгляд в ночь, залитую лунным светом. Атара встречает Кейси с Би у двери, и Би зарывается пальцами в пушистую шерсть хаски. Она нервничает из-за того, что на собрании заговорила, когда ее не просили, и боится, что разочаровала Льва.

– Спасибо, Кейси, – благодарит Лев.

И та уходит, тихо притворив за собой дверь.

Лев поворачивается к Би, смотрит с нежностью.

– Ты хорошо проявила себя на протестах, – говорит он. – Я знал, что так и будет. Ты привела к нам Фостера. Потому я тебя и послал. А сегодня… ты сплотила наших людей перед лицом сомнений.

Би кивает.

– Где твоя вера, Би?

Она прижимает ладони к сердцу.

Лев пересекает комнату и кладет ладонь на ее щеку. По всему телу растекается тепло.

– Как давно мы знаем друг друга?

– Полгода. – Всего лишь шесть месяцев. В это даже не верится.

– А я больше не представляю себе Проект без тебя, – произносит Лев, глядя ей в глаза. – Заходя в комнату, я первым делом ищу тебя. Бог призывает меня к тебе, как ни к кому другому. Ты, наверное, тоже чувствуешь это.

Би кивает, ее глаза наполняются слезами.

Она чувствует это с той самой секунды, как встретила его.

– Я была вопросом, – говорит Би. Голос дрожит. Тело дрожит. – Ты был ответом.

Лев прижимается к ее лбу своим.

– И нет в тебе изъяна[14].

Он касается ее губ поцелуем.

Ноябрь, 2017

– Когда она ушла из Проекта? – спрашиваю я севшим голосом.

Тело оцепенело точно так же, как в тот момент, когда Би сообщила мне о смерти родителей. Где-то в глубине души я уже знала о случившемся, ведь мамы с папой никогда не было рядом во время моих коротких выныриваний на поверхность сознания. Я открывала глаза в больничной палате и видела склонившихся надо мной Би и Пэтти, хотя тогда я понятия не имела, кто Пэтти такая, но никогда маму с папой. В небытие я погружалась с тревожным чувством, но полуубежденная, что в следующий раз они обязательно будут рядом.

Очнувшись окончательно, я обнаружила, что родители ушли от меня навсегда.

– В сентябре, – отвечает Лев.

В сентябре. Я пытаюсь спрятаться за своим оцепенением, не дать пробиться сквозь него убийственной боли. В сентябре.

Отворачиваюсь от Льва.

– Кейси не сказала мне об этом на проповеди.

После того как Би сообщила мне о смерти родителей, меня накачали успокоительным. Я смутно помню свое состояние за секунды до этого. Казалось, сердце разорвется на части, а потом…

Ничего.

Когда я очнулась, Би держала мою руку так крепко, что ныли пальцы.

Так крепко, что я помнила ее прикосновение еще долгое время после того, как она тоже ушла от меня.

О Проекте Би рассказывала мне с сияющими глазами, дрожа от радости и облегчения. Он столько значил для нее, а я не в силах была ее понять. Сестра стала для меня незнакомкой. «Я нашла Бога, Ло. Я нашла Его». Она жила «Единством», горела им, и для нее не было иного места, чем это. И если эта незнакомка не здесь, а моя сестра все еще не со мной, то кем Би стала теперь?

– Я стояла перед тобой…

– …явившись незваной, – заканчивает за меня Лев. Он смотрит в окно, скрестив руки на груди. – Можно обсуждать, что этот разговор мог состояться раньше, а можно перейти к нему сейчас.

– Где она?

Он поворачивается ко мне.

– Нам это неизвестно.

– Я хочу знать все.

Голос дрожит, меня потрясывает. Оцепенение сменяется шоком. Я обнимаю себя руками, пытаясь унять бьющую меня крупную дрожь. Лев облизывает губы, о чем-то задумавшись. О чем он думает, глядя на меня?

– Знаешь, а ведь то, что ты стоишь здесь, рядом со мной… – Он взмахом руки обводит мое тело с головы до ног. – Это… – И снова умолкает.

– Что?

– Божье деяние.

– Чушь собачья.

– Ты чудо, Ло. Печально, что ты этого не видишь.

Похоже, Лев поглощен моментом, поглощен мной, и чем дольше это длится, тем напряженнее я становлюсь. О себе вновь дает знать ветер снаружи, дребезжат стекла. По паркету тихо стучат когти вернувшейся в гостиную собаки.

– Тебе не понравится то, что я скажу, – говорит Лев.

– И что, тебя это остановит?

Он медлит, а когда заговаривает, его голос тих и мягок:

– Би страшно боялась потерять тебя. Когда стало очевидно, что ты будешь жить, ее боязнь лишь усилилась. Она хотела держаться как можно дальше от тебя и быть там, где ей больше никогда не придется столкнуться с твоей возможной потерей: здесь. И она была счастлива здесь. И здесь ее жизнь обрела смысл.

Я медленно качаю головой, пытаясь переварить услышанное: моя жизнь стала для сестры еще большим бременем, чем смерть.

– Три года назад Би снова столкнулась с возможной чудовищной потерей. Это чуть не убило ее саму. Последней каплей стала смерть Джереми. Она решила, что если и будет терять людей, то на своих условиях. – Лев делает паузу. – И она поступила с нами так же, как с тобой: сбежала. И я отпустил ее, потому что никогда не удерживал тех, кто не желал оставаться тут.

Я прижимаю руку к груди.

– Ты хочешь сказать, она сбежала от меня, потому что очень сильно любила?

– Да.

Я помню, как Би смотрела на меня, когда мне было больно. Как она боялась за меня. Как этот страх пожирал ее и мало-помалу отдалял. Она была возле моей постели – и вот уже ее нет; сидела рядом в кресле – и вот уже ее нет; стояла, колеблясь, в дверях – и вот уже ее нет…

Мне представляется, как я звоню Кейси, а Би стоит рядом, и каждый раз, когда Кейси вешает трубку, на лице сестры написано облегчение. И так до того самого дня, пока я не сдалась… Наконец-то сдалась.

Сердце вот-вот разорвется от боли.

– Ло!

Лев идет ко мне, поскольку лицо выдает мои чувства. Не глядя на него, вытягиваю руку, и он останавливается.

– Что случилось три года назад?

– Она чуть не потеряла Эмми.

Зажмуриваюсь.

– Кто такая Эмми?

* * *

Лев ведет меня по коридору, Атара держится возле его ног.

Прекрасное животное, не сводящее с него глаз, приноравливающееся к шагу хозяина при малейшем его изменении. Мы проходим ряд закрытых дверей, останавливаемся. Лев указывает на пол, и Атара садится, высунув язык. Прислонившись к косяку, Лев, глядя на меня, тихо стучит в дверь. Спустя мгновение та открывается, и на пороге показывается красивая брюнетка – миниатюрная, с белоснежной кожей. На ней хлопчатобумажная рабочая рубашка и черные легинсы. Мазнув по мне взглядом, девушка улыбается Льву.

– Дженни, – приветствует он ее, – оставь нас одних.

– Конечно.

Она исчезает в комнате, но через миг снова появляется. Следом за ней идет Фостер. Наши взгляды на секунду встречаются, он свой отводит. Обернувшись, смотрю, как они идут к гостиной, затем возвращаю внимание ко Льву. Он смотрит на меня выжидательно.

– Ты первый, – говорю дрогнувшим голосом.

Кивнув, Лев заходит в комнату. Я вытираю ладони о бедра, в ушах оглушительно стучит пульс. Мне отчаянно хочется развернуться и сбежать в Морель, уйти с головой в привычную жизнь и перестать цепляться за то, что привело меня сюда. Ничего этого не случилось бы, если бы я отпустила прошлое.

Почему не могу этого сделать?

Я поднимаю взгляд к потолку, к идущей от светильника трещинке в штукатурке. Слушаю шумное дыхание Атары.

Делаю глубокий вдох и переступаю порог комнаты.

Это детская. С крохотными столами и стульями, кроваткой у книжного стеллажа и разбросанными по полу книгами и игрушками. За окнами глухой лес, и я смотрю на раскачивающиеся кроны сосен, прежде чем перевести взгляд на присутствующих в комнате людей.

Рядом со Львом стоит та маленькая девочка, которую я видела на ферме. Она сжимает его руку своими пальчиками. Глядя на меня, девочка прижимается ко Льву и тянет его за руку, привлекая внимание. Опустившись на корточки, он слушает, что она ему шепчет. С нежностью во взгляде тихо говорит ей:

– Эмми, это Ло.

Она настороженно разглядывает меня, не удовлетворенная ответом.

Я медленно иду к ней, словно могу спугнуть ее поспешными действиями, но не спешу – скорее из чувства самосохранения, будто медлительность позволит оставить за спиной точку возврата. Возможность уйти. Я останавливаюсь перед девочкой и вижу: мое молчание нервирует ее. Но слова не идут на ум.

Она похожа на Би.

Блестящие каштановые волосы, румяное личико, близко посаженные карие глаза. Уже сейчас я вижу, что в будущем, с каждым проходящим годом Эмми будет все больше и больше походить на мою сестру. На секунду накатывает волна дикой злости, которую некуда выплеснуть. Хочется встряхнуть малышку: вдруг Би, где бы она ни была, это почувствует? Закрыв глаза, подавляю злость, а открыв их, вижу уже в лице Эмми не Би, а родителей. Мамин нос пуговкой, мягкий изгиб папиных губ.

Не думала, что они для меня когда-нибудь вновь оживут.

Эмми смотрит на меня, не мигая. Что она видит? Знает ли она, что у меня папины глаза и мамин подбородок? Что у меня такой же цвет волос, как и у Би? Что между нами есть связь, которую она не понимает, но чувствует?

Малышка подносит руку к своей щеке, и я не сразу понимаю, что она представляет мой шрам на своей нежной и чистой коже. По моей щеке катится слеза. Я опускаю голову, и вторая слеза, соскользнув с подбородка, падает в центр открытой ладони левой руки.

* * *

Первое интервью мы планируем провести в Новый год.

Существование Эмми действует на меня как вирус.

Я просыпаюсь посреди ночи разбитая, в поту и, стоя в ванной, смотрю на свое отражение в зеркале. Пытаюсь смыть с себя чужую мне часть жизни Би, но она, наоборот, просачивается внутрь. Эмми родилась в 2014-м. Тогда мне было шестнадцать, а Би всего на два года больше, чем мне сейчас, и она уже стала матерью. В 2014-м оставался всего лишь год до того, как я поблагодарю Пэтти за все, что она сделала для меня, и скажу, что мне необходимо вернуться в Морель. Жизнь с ней была ее жизнью – ровной, спокойной и тихой. Моя была рваной, хаотичной и беспорядочной, но моей. Мне хотелось лишь одного – пробиться к сестре, которая, как оказалось, уже была окружена новой любовью. Она похоронила старую семью и создала на ее костях новую.

Что еще я знаю об Эмми? Она недоношенная. Как и я. Она чуть не умерла. Как и я.

* * *

– Где, черт возьми, ты пропадала? Я не мог до тебя дозвониться, – приветствует меня голос Пола, когда я влетаю в офис.

Он стоит у кофеварки, и я еле сдерживаюсь – поступая умно – от того, чтобы поздравить его с тем, что он наконец-то понял, как с ней управляться. Я всю дорогу до офиса бежала и теперь пытаюсь отдышаться, опершись о кухонную стойку, хватая ртом воздух и извиняясь за опоздание: я проспала.

– Невероятно, – заявляет Пол, как будто сам, блин, никогда не просыпал. Я зло сверлю взглядом его, он зло сверлит взглядом меня. – Я плачу тебе за работу, а не за мое зря потраченное время. Давай принимайся за работу. У тебя полно дел.

Красная как помидор, иду к своему столу. Включаю компьютер. Вижу в почте письмо от Пола (с пассивно-агрессивным заголовком: «Для Ло, которую никак не найду»). В нем он указывает на нестыковки в своем графике и требует разобраться с ними, прежде чем приступать к моей обычной черной работе, за которую он мне платит. Принимаюсь за работу, мечтая о том, как кину ему на стол биографический очерк Льва Уоррена, и воображая, какое выражение лица у него при этом будет. Час спустя я ни хрена ни с чем не разобралась и жутко запарилась, поскольку забыла снять куртку. Я сбрасываю ее с плеч в тот самый момент, когда распахивается дверь офиса. Мой взгляд отрывается от монитора и устремляется к ней.

Артур.

Он очень изменился с нашей последней встречи. Припорошенный снегом, а не насквозь промокший, с аккуратной стрижкой, ясным взглядом и раскрасневшимся, но не от слез лицом. Печаль никуда не ушла, но переросла стадию горя и стала неотъемлемой частью его самого.

Артур осматривает офис слегка нервозно и с некоторым любопытством. В последний раз он был тут еще до погрома. Его взгляд останавливается на слогане, написанном поверх куска закрашенной стены: цвет краски там немного отличается, и Артур сразу замечает несоответствие. Пользуясь тем, что он отвлекся, я быстренько отправляю Полу сообщение о приходе друга.

– Артур, – неуверенно приветствую я.

– Я подумал, могу ли… если Пол не занят… могу ли… – Он не может закончить фразу, поскольку еще не пережил того, что произошло здесь в последний его визит. Прочистив горло, Артур указывает на стену: – Тут как-то все по-другому…

– Да.

– Так он занят?

Поднимаю трубку и звоню Полу. В кабинете слышны звонки, когда он сам появляется на пороге. Его взгляд падает на Артура, и он хмурится.

– Арт, – настороженно начинает он, – привет.

– Двери твоего офиса еще открыты для меня? – избегая его взгляда, спрашивает Артур.

Лицо Пола смягчается.

– Для тебя они никогда не закрывались, Арт. Проходи.

Лицо Артура выдает огромное облегчение. Его губы слегка дрожат, когда он огибает мой стол и заходит в кабинет Пола. Пол закрывает за ними дверь. Я резко разворачиваюсь к Лорен, ожидая ее вердикта.

– Сколько там времени прошло в прошлый раз – минут пять? Прежде чем они начали орать друг на друга? – спрашивает она.

Беру мобильный и включаю таймер.

Завладев моим вниманием, Лорен подается вперед.

– Ты никогда не опаздывала на работу. Что стряслось?

– Ничего. Проспала.

– Странно. Выглядишь так, будто вообще не спала.

Пять минут спустя никто не кричит. Через полчаса Артур выходит из кабинета Пола. Он вроде в порядке, только уставший немного. Улыбнувшись мне одними губами, покидает офис. Стоит ему уйти, как я вскакиваю и стучу в дверь кабинета.

– Да? – отзывается Пол.

Мое появление его ничуть не удивляет. Он просит закрыть дверь и сесть, но я остаюсь стоять.

– Как Артур?

– Хотел поговорить.

– Протянул ему оливковую ветвь?

– Протянул. – Пол откидывается в кресле. – Ему нужен друг. Приближаются праздники, и, хотя Джереми давно уже не справлял их с Артуром… Когда знаешь, что близкие где-то рядом, все воспринимается по-другому. Я рад, что Артур потянулся ко мне. Ему не нужно оставаться одному.

– Он перестал копать под Проект?

– Я ждал, когда ты задашь этот вопрос. – Пол потягивается, в его плечевом суставе раздается щелчок, и мы оба морщимся. – Нет, Артур настроен решительно и сдаваться не собирается. Я согласился относиться к этому с пониманием, а он пообещал поумерить пыл. В любом случае он создал на Фейсбуке группу в надежде найти людей со схожими историями и достучаться до прессы. Фейсбук закрыл ее за клевету. Артур сказал, что присылал нам приглашение. Я его не видел. Ты его получала?

– Возможно. Нам часто приходят приглашения с Фейсбука, поэтому я установила на них фильтр. Если оно и приходило, то, скорее всего, сразу попало в корзину.

Пол, кивнув, устремляет взгляд в монитор.

– Артур переключился на «Телеграм».

– А что это такое?

– Мессенджер. Им пользуются многие журналисты. В нем есть опции секретных чатов с кодированием и самоуничтожением… – Пол набивает что-то на клавиатуре. – Ну вот, – кивает он на экран компьютера. – Артур создал канал, похожий на доску объявлений.

Я обхожу стол Пола, чтобы посмотреть.

«ВСЯ ПРАВДА О ПРОЕКТЕ «ЕДИНСТВО».

Новое обращение к общественности, менее горестное, чем старое, и более собранное.

«МЕНЯ ЗОВУТ АРТУР ЛЬЮИС. Я ИЩУ ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ, КАСАЮЩИЕСЯ СМЕРТИ МОЕГО СЫНА ДЖЕРЕМИ ЛЬЮИСА. ДЖЕРЕМИ БЫЛО ДВАДЦАТЬ ТРИ ГОДА, ВСЯ ЖИЗНЬ ВПЕРЕДИ… ОН СТАЛ ЧЛЕНОМ ПРОЕКТА «ЕДИНСТВО» И УМЕР, ОТОРВАННЫЙ ОТ СЕМЬИ И ДРУЗЕЙ, ЛИШЕННЫЙ ДЕНЕГ, ИМУЩЕСТВА И НАДЕЖДЫ. ПРОЕКТ «ЕДИНСТВО» ПРЕСЕКАЕТ ВСЕ МОИ ПОПЫТКИ ПОЛУЧИТЬ КАКУЮ-ЛИБО ИНФОРМАЦИЮ ОБ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ, КОТОРЫЕ ПРИВЕЛИ К ТОМУ, ЧТО ДЖЕРЕМИ ПОКОНЧИЛ С СОБОЙ. СОКРЫТИЕ ЭТОЙ ИНФОРМАЦИИ НАВОДИТ НА МЫСЛЬ, ЧТО ЗА ПРОЕКТОМ «ЕДИНСТВО» И СМЕРТЬЮ ДЖЕРЕМИ СТОИТ НЕЧТО БОЛЬШЕЕ, ЧЕМ КАЖЕТСЯ НА ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД. И Я НЕ УСПОКОЮСЬ, ПОКА НЕ УЗНАЮ, ЧТО ИМЕННО. Я ЗНАЮ, ЧТО ЕСТЬ ЛЮДИ СО СВОИМИ ИСТОРИЯМИ О ПРОЕКТЕ «ЕДИНСТВО», КОТОРЫЕ, ВОЗМОЖНО, БОЯТСЯ КАРАТЕЛЬНЫХ МЕР ЧЛЕНОВ ПРОЕКТА ИЛИ ЕГО СТОРОННИКОВ. ЕСЛИ ВЫ ОДИН ИЗ НИХ, ТО ПРИХОДИТЕ НА ВСТРЕЧУ СО МНОЙ В СУББОТУ, 13 ЯНВАРЯ 2018 ГОДА, В ДВА ЧАСА ДНЯ КО МНЕ ДОМОЙ НА ДАУД-АВЕНЮ, ДОМ 43, ЧТОБЫ МЫ МОГЛИ ОБСУДИТЬ ВСЕ С ГЛАЗУ НА ГЛАЗ В ПОЛНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ».

– Это его дом? – спрашиваю я, запоминая прочитанное. Ни за что не пропущу подобного. – Он выставил на всеобщее обозрение свой собственный адрес?

– Арт в отчаянии.

– Ничего себе способ встретить Новый год.

– И не говори. – Пол указывает на иконку с глазиком внизу поста. Сообщение Артура просмотрено свыше пятисот раз. – Посмотри только. Уверен, Проект тоже в курсе.

– Ты рассказал Артуру о взломе?

– Нет. А ты? – поворачивается ко мне Пол. Его тон ясно дает понять, что мне не следует этого делать. Я качаю головой, и он расслабляется. – Артур не знает об этом, и я хочу, чтобы так оставалось и дальше. Я люблю его как родного брата, но, думаю, он уж слишком воодушевится от такого поворота событий.

Мне лишь невероятным усилием воли удается не выдать чувства, охватившие меня при внезапной и неприятной догадке.

В голове слышится голос Льва:

«Мы не вламывались в ваш офис».

Артур знал. Он больше чем знал. То, как он осматривал офис, то, как его взгляд проходился по точным местам разрушений. Его разрушений…

Пол вскидывает на меня взгляд, удивленный внезапным молчанием.

– Что?

От примирения с Артуром у него на сердце стало легче, и я не хочу делать ему больно. Я знаю, каково это, когда твое виˆдение близкого человека довольно далеко от реальности. Когда невозможно вернуться к прожитой истории из-за того, что чувствуешь себя полным дураком, поэтому я не говорю о своей догадке Полу.

Я возвращаюсь к работе. На моем столе звонит телефон. Мне не хочется снимать трубку.

Когда вечером возвращаюсь домой, идет снег. Большие снежинки исчезают, коснувшись земли или любой другой поверхности, но через несколько часов вся улица станет белой. В Мореле снег не тает быстро, в отличие от больших городов, и даже несколько дней спустя улицы местами остаются идеально чистыми. На этот короткий период времени, когда все уродливое скрыто под искрящейся пушистой чистотой, почти кажется, что в этом мире стоит жить.

По дороге домой я прохожу мимо флаера, приклеенного к телефонному столбу.

«ВАМ НЕГДЕ ПЕРЕНОЧЕВАТЬ? У НАС ВЫ НАЙДЕТЕ ГОРЯЧУЮ ПИЩУ, ПОСТЕЛЬ, ДУШ И ТЕЛЕФОННУЮ СВЯЗЬ. В ЦЕНТРЕ ”ЕДИНСТВО” ВЫ БУДЕТЕ В ПОЛНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ».

2012

Би просыпается в постели со Львом, их ноги переплетены, он обнимает ее, прижимая к себе. Никогда в жизни ее не обнимали так крепко. Не в силах отказать себе в удовольствии, она осторожно скользит пальцами по руке Льва – еле касаясь, чтобы не разбудить. Скоро их разлучит новый день и работа.

Атара спит на полу в изножье их кровати. Их кровати.

Би обожает эти тихие мгновения после пробуждения, но еще больше любит минуты, предшествующие сну: страстные, проведенные в объятиях друг друга и наполненные друг другом. Она с легким смущением размышляет о том, что одно дело – быть избранной Богом, а другое – быть избранной Львом. Испытывать чувства более прекрасные, наверное, невозможно.

Лев пробуждается. Льнет лицом к изгибу ее шеи, щекочуще проводит пальцами по животу. Би со смехом выворачивается из его рук, но он снова притягивает ее к себе, вжимаясь всем телом. Она кожей ощущает его улыбку. Его губы, шепнувшие: «Доброе утро».

Она ощущает его желание и открывается ему.

В ней нет изъяна.

Выйдя из спальни, Би видит Кейси. Между Львом и Кейси нет границ. Кейси – его продолжение, и Би это ничуть не беспокоит: она принимает Льва целиком и полностью, без оговорок. Она любит Кейси так же сильно, как он, и Кейси любит Би так же сильно, как он.

Увидев их вместе в первый раз, Би взволновалась: не проистекает ли преданность Кейси Льву из ее более глубоких, безответных чувств? Но Кейси отвела Би в сторонку и нежно взяла ее лицо в ладони. Как только их глаза встретились, Би сразу поняла: все будет хорошо.

– Ты моя сестра, – шепнула ей Кейси на ухо.

Би тихо идет по коридору и, повернув, останавливается у окна. Она слушает, как в доме пробуждается жизнь, как его обитатели просыпаются и радуются новому прекрасному дню. Би склоняет голову.

«Благодарю тебя, Боже! За твою бесконечную доброту. За твою любовь. Да благословит нас Лев, да сохранит нас и дарует нам покой».

* * *

Фостер делит двухкомнатную квартиру с шестью членами Проекта, и когда Би приходит за ним, он на цыпочках обходит спящего на полу парня. Его глаза сияют. Он готов на все и всегда. Он уехал из Нью-Йорка, как только ему предложили жилье в пригороде Мореля. Би восхищается верой Фостера, а Лев гордится ею за него. Пока ее самое великое достижение в «Единстве» заключается в том, что она привела в Проект Фостера.

Прикрыв тихонько дверь, Фостер заключает Би в объятия. Он настолько благодарен ей, что временами она чувствует себя всемогущей. Фостер старше ее, образованнее, опытнее. Он спасал людские жизни, работая врачом «Скорой помощи», и тем не менее именно ей он звонит по ночам, благодаря за то, что она спасла его. Сейчас Фостер светится, излучая веру, и совершенно не похож на мужчину с разбитым сердцем, которого Би нашла в часовне. В реанимации умер мальчик, и вину безобразным образом пытались возложить на Фостера. Ему до сих пор снится замершее тельце, в котором перестало биться сердце. Несколько дней спустя Би привела Фостера ко Льву, тот сжал ладонями измученное серое лицо и прошептал:

– Мне известно, какую ношу мир взвалил на твои плечи и что тебе пришлось пережить. Знай, на пути спасения ты отдашь меньше, чем уже против воли отдал, а получишь больше, чем когда-либо получал. Ты принимаешь свое искупление?

Би присутствовала на крещении Фостера. Когда Лев погружал его в воду, она стояла на берегу и по ее щекам текли слезы. Из воды Фостер появился ошеломленный, блаженный, возрожденный. Удивительно было видеть в его глазах отражение своего пути. Те секунды, когда ее окружала вода и сверху мерцали солнечные лучи, незабываемы. Это был новый мир, в объятиях воды, без глотка воздуха, и на короткий миг ей показалось, что она умрет.

Затем голова вынырнула из воды, и повсюду был Бог.

Они с Фостером выходят на улицу и забираются в пикап. Би прижимает к груди сумку. Голова кружится от предстоящей сегодня работы. Машину ведет Фостер. Он выруливает со стоянки и направляется в противоположную часть Мореля, к дому Боба Денбро. Проект «Единство» проходит специфическую фазу, которую Лев называет сметкой. Одна половина их усилий направлена на расширение, другая – на вплетение в структуру организаций, среди которых Проект обосновался: во имя спасения мира необходимо использовать все возможные преимущества.

– Вы наши доктора, социальные работники, члены Ассоциации родителей и учителей, секретари, консультанты, – наставлял их вчера Лев, – воспользуйтесь своими талантами. Распространите наше слово.

Фостер уже и тут преуспел. Без его связей в больнице мы бы не узнали о передозировке лекарствами жены Боба Денбро. Ей, видимо, стало невыносимо бремя супружеской неверности мужа. Сегодня ее должны выписать. Случившееся, разумеется, не предавали и не предадут огласке, но Проект не будет бездействовать, видя чьи-то страдания, поэтому его члены приготовили посылку с подарками для возвращающейся из больницы супружеской четы: свежеиспеченное печенье, брошюры «Единства» и слова поддержки.

«Прости и утешь его, иначе невыразимая печаль поглотит его. Докажи свою любовь.

Проект «Единство».

На обратной дороге Фостер спрашивает Би, что надо сделать, чтобы попасть в чапмэнский дом. Ему хочется быть рядом со Львом. Би понимает его. Она рядом со Львом, но ей всегда хочется быть еще ближе. Их разделяет некое расстояние – пространство, отданное одному лишь Богу. И Би постоянно думает: чем дольше они будут принадлежать друг другу, тем менее ощутимым будет это расстояние?

– Всегда приходи на его зов, – отвечает Фостеру Би. Схема обычного продвижения: из Мореля в Беллвуд, из Беллвуда в Чапмэн. Нужно лишь доказать свою преданность.

Фостер указывает на то, что она продвигалась не по обычной схеме.

– Мы со Львом пережили то, что отличает меня от остальных, – говорит она.

Он, видно, только и ждал, когда об этом зайдет речь. Фостер слышал их историю из чужих уст, но никогда от нее самой. Некоторые вещи о Льве и Проекте принимаются как данность и не подвергаются сомнениям, о них не задают вопросы. Фостер сразу дает понять: он ни в чем не сомневается.

– Я верю всему, но хотел бы услышать вашу историю от тебя.

И Би рассказывает ее.

Лев Уоррен воскресил ее сестру.

И пока Фостер слушает Би, она переживает все заново, и на лице его отражается то виˆдение чуда, свидетелем которого была она. Он словно увидел все своими глазами.

И он хотел бы видеть. Очень хотел.

– Где она сейчас? – спрашивает Фостер о Ло.

– У Льва было откровение: она придет в Проект. – Би представляет себе это каждый день, поскольку каждый день в Проекте случается что-то прекрасное, и ей хотелось бы поделиться этим с Ло. – Но когда именно, мне знать не дано.

Они подъезжают к дому Фостера. Он не выходит из машины, а просит уделить ему время. Ему нужно кое-что сказать ей, нужно, чтобы она его выслушала.

Фостер хочет, чтобы Би знала: его жизнь была пуста до нее. Он каждое утро вставал с чувством, что смысл его жизни – исцелять, но день за днем это чувство медленно ускользало, пока, похороненное бюрократией, не исчезло вовсе. Он думал, что не сможет жить после смерти ребенка и указующих на него винящих перстов, но она на раскрытой ладони принесла ему прощение Господа и дала волю к жизни. Фостер читал в Библии, что надо «крепко держаться за надежду» и что «надежда эта – якорь для души»[15].

Би дала ему надежду, она якорь для его души, говорит он ей и достает из кармана маленькую коробочку с украшением.

Фостер хочет, чтобы она знала, как он ей благодарен.

Январь, 2018

– Мы семья, – объясняет Кейси, – о родных всегда заботятся.

Я сижу в ее кабинете. Плеер на ее столе записывает каждое сказанное слово. Я принесла с собой все, что, по моему мнению, мне могло понадобиться на интервью, и все, что посоветовал взять с собой Гугл. Звукозаписывающее устройство, мобильный с диктофоном для подстраховки и блокнот – на случай если техника забарахлит. Комплект ручек и маленькую записную книжку Молескин с моими заметками и вопросами, которые я задам Льву. Вряд ли мне понадобится что-то еще, но совета у Пола я спросить не могла.

Кейси показала мне чапмэнский дом: спальни, кабинеты, комнаты для отдыха и досуга взрослых и детей, кухню. Теперь она рассказывает мне о Проекте и его работе. Кейси не просто так выступает в роли пресс-секретаря, на это есть причина. Она вышколена, уверена в себе, ведет себя с достоинством и не теряет самообладания. Кейси говорит тоном дикторши с телевидения. Ее голос идеально подошел бы для эфира – так же, как идеально подходил для проповеди. Этим своим идеально холодным тоном она говорила мне, что моя сестра не хочет иметь со мной ничего общего, и просила перестать названивать.

– Члены «Единства» проживают совместно в домах Мореля, Беллвуда и Чапмэна, – объясняет Кейси. – Мы приобрели достаточно недвижимости в этих городах. Некоторые члены пожертвовали Проекту свои собственные дома, чтобы в них жили их братья и сестры. У нас есть система мониторинга, которая помогает заботиться о всех нуждах членов Проекта.

– Можно об этом поподробнее?

– Хорошо. – Кейси складывает ладони. – Представь, что ты полный рабочий день посвящаешь «Единству» и живешь в предоставляемом им доме. Все финансовые вопросы мы берем на себя: оплату жилья и всех видов коммунальных услуг, продуктов, медикаментов. Мы заботимся и о твоих персональных нуждах. Тебе совершенно не о чем беспокоиться. Если ты все свое время посвящаешь работе Проекта, мы облегчаем твою жизнь по многим аспектам. К примеру, организуем туристические поездки и уход за детьми. – Она на пару секунд замолкает. – Однако я хочу подчеркнуть другое. Многие жаждут стать частью чего-то важного и полного смысла, но не могут себе этого позволить: им мешает бюрократия и необходимость зарабатывать себе на жизнь. Мы хотим избавить их от подобного бремени и препон: финансовых, физических, эмоциональных – любых, чтобы они могли посвятить свою жизнь важному делу. Мы не только заботимся о членах Проекта, но и вкладываемся в них. Мы спонсируем их…

– Спонсируете?

– Оплачиваем их образование или профессиональные курсы, если в дальнейшем это поможет их работе в «Единстве». Например, несколько членов Проекта стремятся построить карьеру в сфере здравоохранения. Мы помогаем им, а они, в свою очередь, работают волонтерами в центрах «Единства» и помогают нуждающимся в медицинской помощи членам Проекта.

– Откуда у вас деньги на это?

– Пожертвования; средства, собранные на благотворительных акциях; десятины. У нас есть несколько меценатов…

– Твой отец?

– Это не для записи, но да. За эти годы он сделал значительные взносы. – Кейси не дает мне продолжить тему, возвращая разговор в прежнее русло: – Чем я больше всего горжусь, так это тем, что мы все помогаем друг другу и поддерживаем друг друга. Члены Проекта – широкий круг людей с разнообразными способностями и талантами. Согласно этим внутренним ресурсам мы их и трудоустраиваем. Те, кто посвящает Проекту все свое время, определяются в учреждения, где их знания и опыт нужны больше всего. Но то, что они могут предложить другим, они могут предложить и друг другу. Как я уже говорила, мы семья. В семье так заведено.

– По-твоему, все здесь искренне верят в Бога и в новую теорию Уоррена, или все же есть такие, кто в «Единстве» ради выгоды? – спрашиваю я.

Кейси молча смотрит на меня, и я пожимаю плечами:

– Я могла бы притвориться верующей ради всего того, что вы предлагаете.

– Мы лишь предлагаем исполнить замысел Божий. Ответить на призыв Господа не так уж и легко. Членство в Проекте означает полную самоотверженность и бескорыстие, отказ от всего и вручение своей жизни Богу посредством служения другим. Чтобы показать всем, каким мир может быть – и будет! – если все сделают правильный выбор. Мы предлагаем не дармовщину. Не «проезд зайцем». – Кейси делает паузу. – Кстати, говоря о семье: здесь Эмми.

– Кстати, говоря о семье: почему никому не известно о том, что у Льва Уоррена есть ребенок?

Кейси медлит – видимо, из-за того, что ее последующие слова запишутся.

– Льву не привыкать к получению угроз. Люди хотят причинить ему боль. Порой самый легкий способ ранить кого-то – причинить боль тому, кого этот человек любит больше всего. Мы все согласились с тем, что Эмми не должна попасться на глаза прессы, пока не подрастет и не решит это сделать сама. Нам нужно обговорить, как ты обойдешь это в очерке…

– У «Единства» много врагов? – прерываю ее я.

– За эти годы мы вызвали недовольство у немалого количества людей. Консерваторы считают, что мы готовим социалистический захват. Либералы считают, что мы слишком близки к Богу… Католическая церковь, наверное, самый громкий наш оппонент…

– Серьезно?

Кивнув, Кейси перебирает бумаги на столе, после чего толкает в мою сторону листовки с библейскими цитатами, церковные брошюры и флаеры. Все они кричат о лжепророках. Одна из них мне знакома: листовка с голубыми небесами из бумажника Джереми.

На ней та же самая цитата:

«Но верен Господь, который утвердит вас и сохранит от лукавого».

– Тонко, да? – спрашивает Кейси. – Уверена, ты понимаешь, что церковь не в восторге от антицерковной риторики Льва. Они направляют на нас всю мощь своей пропаганды, пытаясь заставить наших членов сменить убеждения. У нас она везде: в доме, на ферме, во всех центрах.

Звонит ее мобильный, и она бросает на него взгляд.

– Он готов встретиться с тобой.

Кейси не предупреждала, что я буду брать интервью у Льва в его домике.

Она велела следовать по тропинке, ведущей через сосны к озеру, повернуть на берегу направо и идти по кромке леса до самой хижины. Путь, по ее словам, займет всего пятнадцать минут, но в мои планы такое мини-путешествие не входило. Кейси выводит меня на задний двор и, кинув взгляд на мои ботинки, указывает на сосны. Несмотря на их разлапистые ветви, на земле скопилось порядочно снега, и я проваливаюсь в него по щиколотку. Снег забивается в ботинки, промокают носки. Я стараюсь не обращать на это внимания. Пальцы немеют к тому времени, как я добираюсь до озера. Но, должна признать, отсюда открывается такой вид, что мучения почти стоили того. Открывшаяся передо мной бесконечная гладь воды полузатянута льдом, она прекрасна в своей неподвижности и сиянии солнца. Я любуюсь озером, пока отчего-то не начинает сосать под ложечкой. Встревоженно оборачиваюсь. Отсюда тропинка между сосен закрыта тенью. На ней никого нет.

Иду вдоль берега, как и наставляла Кейси. Тишина нервирует. Вижу лениво подымающийся к небу дымок. Значит, я уже близко. Наконец передо мной домик с зеленой крышей и такой же дверью. Я уже почти дошла до хижины, когда за спиной слышится шорох. Остановившись, оборачиваюсь. Опять никого. Во всяком случае, я никого не вижу.

Когда снова направляюсь к домику, его дверь распахнута.

* * *

Внутри тесновато: комната с кухонькой, столик на двоих, письменный стол у окна и диван у камина. Еще одна дверь – полагаю, ведущая в ванную. В дальнем углу – незаправленная кровать со смятыми простынями.

Лев наблюдает за мной, прислонившись к кухонной стойке. На нем белая футболка, черные джинсы и плотные носки. Я раскладываю на столе содержимое своей сумки: диктофон, мобильный, записную книжку.

И лишь закончив с этим, поворачиваюсь ко Льву и говорю:

– Начнем, как будешь готов.

Мы садимся за стол напротив друг друга, он держит кружку с кофе, я листаю записную книжку со своими заметками и вопросами. Внутри все дрожит, и я пытаюсь ровным голосом спросить Льва, почему интервью с журналом «Вайс» не удалось.

– Мне сказали, что статья будет об идее, возможно, в корне меняющей положение дел в мире, – отвечает он. – Однако им показалось гораздо увлекательнее подать рассказ о нас как о новом культе. В вашей профессии слишком многое зависит от личных предпочтений, целевой аудитории, ретвитов, «сенсационных» новостей, реклам-приманок[16]. Как вы сохраняете при этом профессиональную этику?

– Не ты берешь у меня интервью, а я у тебя, и я сейчас нажму кнопку записи.

Лев кивает, и я проговариваю дату и время, свое имя и имя того, напротив кого сижу. Прошу того же у Льва с обозначением цели этого самого интервью и заверением, что наш разговор записывается с его согласия. Меня охватывает бешеный восторг от его слов: «Я даю согласие на интервью, которое Ло Денэм берет у меня для публикации в журнале ”СВО” статьи обо мне и Проекте ”Единство”». Все, чего я так сильно желала, голос Льва обещает воплотить в жизнь. И я почему-то теряюсь.

– Начнем, как будешь готова, – возвращает меня в реальность Лев легким поддразниванием.

Вспыхнув, прочищаю горло.

– Я хочу начать с самого начала.

– С какого именно? У меня их много.

Смотрю в свои записи.

– Тогда почему бы не начать с того, где и когда ты родился, как воспитывался?

– Родился в 1980 году, в Индиане. В маленьком городке Альмер.

– С тобой жестоко обращалась мать?

Я отрываюсь от записей. Лицо Льва бесстрастно, но повисшее молчание красноречиво говорит о том, что он думает о поднятой теме.

– Да, – наконец подтверждает он.

– Опиши свое детство.

Взгляд Льва устремляется в потолок.

– До восьми лет я жил с матерью в квартире над прачечной самообслуживания, потом мама сняла дом далеко за городом, без соседей. Мне приходилось проходить пару миль, чтобы сесть на автобус до школы.

– Твое самое раннее воспоминание?

– Как я стою у окна в квартире, смотрю на прохожих, жду маму. Ищу ее взглядом. Она не со мной. Не помню, где она была, но позже, вспоминая об этом, я осознал две вещи: первая – я был слишком маленьким, чтобы оставаться дома одному, и вторая – возвращения мамы я ждал не со страхом, а с предвкушением. Я очень хотел, чтобы она вернулась. Это был единственный раз на моей памяти, когда я не боялся собственной матери.

– Когда она начала плохо обращаться с тобой?

– Когда мне было около четырех или чуть больше. – Губы Льва изгибаются в горькой улыбке. – Я живо помню, когда это случилось впервые, но не помню из-за чего. Она ударила меня по лицу. Кровь из носа запачкала мою любимую футболку с изображением «Громовых котов»[17], и я страшно расстроился, когда пятна не отстирались. Удивительно, какие детали остаются в памяти… Это было начало. После переезда за город все стало гораздо хуже. Мне некуда было идти. Я жил в постоянном страхе. – Лев ненадолго умолкает. – Вот так я описал бы свое детство.

Он внимательно смотрит на меня, пока я перевариваю сказанное, и вот к этому я не была готова – к ожиданию ответной реакции. Как отвечать на подобное? В моих записях это не предусмотрено. В конце концов я решаю задать вопрос, на который вряд ли кто-то может ответить.

– Почему она стала такой?

– Из-за меня. Во всяком случае, так она говорила.

– Я могу пообщаться с ней?

– Она умерла несколько лет назад.

– Значит, рассказанное тобой некому подтвердить?

Лев сжимает губы и опускает взгляд. Затем поднимается, обходит стол, встает прямо передо мной. Длинными пальцами медленно поднимает футболку, обнажая живот. Кожа, которую я вижу, покрыта россыпью шрамов и сморщенными кружками ожогов, видимо, оставленных сигаретами. Слева еще один ожог – большой участок изуродованной кожи. Мне хочется коснуться этих шрамов, убедиться в их реальности. Мне дурно, я теряю дар речи. И он пережил это в детстве!

Пытаюсь скрыть облегчение, когда Лев опускает футболку.

– Каким ребенком ты был? – спрашиваю слабым голосом.

– Склонным к вспышкам гнева, порой депрессивным, – отвечает он, возвращаясь на свое место. – Меня мучили приступы ярости, но я никогда не причинял боль другим. Зато часто причинял боль себе.

– Как ты думаешь, привело ли пережитое к тому, что ты отчаянно жаждал одобрения, любви и поклонения от других?

– Да, – Лев наклоняется вперед, положив руки на стол, – потому и основал культ.

Пораженно моргнув, бросаю взгляд на диктофон: записалось?

– Ты…

– Заканчиваю твою скучную вереницу вопросов наиболее убогим выводом. – В его глазах на секунду мелькает презрение. – Пережитое тобой определяет тебя, Ло? Или другие люди определяют, кто ты есть, по тому, что ты пережила?

– Речь не обо мне.

– Твой шрам рассказывает твою историю, хочешь ты того или нет.

Невольно вскидываю руку к лицу и тут же этого стыжусь.

Лев допивает кофе, встает, относит пустую кружку в мойку и разворачивается ко мне.

– Пережитое тобой определяет тебя, Ло? – повторяет он свой вопрос.

Медля с ответом, смотрю в записи. Пытаюсь понять, как вернуть интервью в нужное мне русло, а не в нужное Льву.

– Не ты берешь у меня интервью, – замечаю второй раз за наш разговор.

– Тогда, может, мы просто пообщаемся? Если хочешь написать берущий за душу очерк, то должна вложить в него часть своей души.

– Спасибо, но нет, – ровным голосом отрезаю я.

– Почему? Как много ты делаешь, говоришь или хочешь под влиянием пережитого? – Лев подходит ко мне, поднимает пальцем мой подбородок и разворачивает лицо шрамом к свету. – И насколько пережитое влияет на то, что ты делаешь и говоришь, независимо от того, чего ты по-настоящему хочешь?

Я сглатываю, и он наверняка ощущает движение моего горла.

– Я делаю и говорю все, что хочу.

Лев опускает руку.

– Ты не водишь машину.

– Я умею водить.

– Но не водишь. Кейси заметила одну интересную вещь.

– Какую?

– Ты почти никогда не смотришь на дорогу. Смотришь на руки или следишь за поездкой по приложению в телефоне, лишь время от времени бросая взгляды в окно, и то, если найдешь в себе для этого силы.

Лев ищет подтверждение сказанному на моем лице, и я уверена, оно выдает мои чувства. Мне это ненавистно, но он абсолютно прав.

Однако я держу рот закрытым.

– Я от очень многого отказывался из боязни получить за это от матери. Жил в постоянном ожидании наказания, думая, что могу его предотвратить. Я… – Лев запинается, его взгляд становится отстраненным. – …проходя мимо городской церкви, я каждый раз чувствовал… притяжение. Мне отчаянно хотелось войти. Но я знал, что взбешу этим мать, которая считала себя покинутой Богом и оставленной гнить в этой Вселенной. Я был слаб. Склонял голову пред ее гневом, а не пред Его Словом. И потому я всегда проходил мимо, пока однажды… не смог. Бог выбрал меня, но я тоже должен был сделать выбор. Должен был отпустить все то, через что прошел. Должен был принять пережитое, чтобы освободиться от него. И как только я это сделал, во мне освободилось место для Божьей благодати, и Бог направил меня на мой путь. Меня давно не беспокоит былая боль, Ло. Но ты… ты живешь своей болью. Живешь пережитым и боишься открыться новому.

Я смотрю в свои записи, не видя ничего от застилающей глаза злости.

– Мне хотелось бы услышать от тебя вопросы поинтереснее.

И с моих губ срывается тот, который не был записан:

– Если Проект «Единство» для всех, то почему всегда отвергал меня?

– Помимо того, что тебя в нем не хотела видеть Би?

Поморщившись, протягиваю руку и выключаю диктофон.

– Нельзя присоединиться к Проекту ради кого-то кроме Бога, и нельзя присоединиться к Проекту без веры, – отвечает Лев. – Твоя сестра, к примеру, бежала от того, через что прошла с тобой, но она также бежала к Богу. В ней жила вера.

Я откидываюсь на спинку стула, во рту горький привкус. Невероятно, как Лев успел все так обернуть, что я и запись выключила, и снова превратилась в травмированную девочку, которая сейчас воет от боли.

– Ты веришь в Бога, Ло? – спрашивает Лев.

– Я верю только в то, что вижу.

Он указывает за мою спину.

– Смотри.

Обернувшись, натыкаюсь на свое отражение в зеркале по другую сторону комнаты. Даже отсюда виден мой шрам, рассекающий лицо белой молнией.

– Денэм, – останавливается у моего стола Пол. – Минутка есть?

Отрываю взгляд от компьютера:

– Что случилось?

– Собираюсь подпортить тебе жизнь.

– Тогда у меня для тебя плохие новости, Пол.

– Смешно. Слушай, нужно все, что запланировано у меня на этой неделе, отменить и перенести на две недели позже.

Выразительно смотрю на него.

– Ну, боˆльшую часть из запланированного. Всем касающимся рекламы и спонсоров пусть займется Лорен. Если с ней не захотят говорить, скажи, что меня придется ждать две недели.

– Если они не захотят со мной говорить, скажи, что нам не нужны их деньги, – кричит со своего места Лорен, и Пол ухмыляется.

– Да что происходит-то?

– Если бы тебе было нужно это знать, тебе сказали бы.

Пол уходит в свой кабинет, и я перевожу взгляд на Лорен. Она улыбается, глядя в монитор, – значит, ей сказали.

Видимо, происходящее вне моей компетенции.

– А знаешь, – не глядя на меня, весело говорит Лорен, – пока Пол занят, кофе будешь готовить мне.

В обеденное время звонит мобильный – «Автосервис Рипли». Моя машина починена, и мне ее нужно забрать. На самом деле это автомобиль Пэтти. Десятилетний «Бьюик», поставленный в гараж, как только доктора сообщили ей, что за руль Пэтти больше нельзя. Она отдала машину мне со словами, что я буду дурочкой, если не стану пользоваться ею. Я оказалась дурочкой. Платила за место в гараже, позволив «Бьюику» гнить. В выходные машина не завелась. Моя промашка обошлась в немаленькую сумму, но теперь «Бьюик» на ходу.

Вместо обеда я отправляюсь за ней и обмениваю наличные на ключи. Потом так долго стою возле водительского сиденья, что кто-то интересуется, в чем проблема.

– Ни в чем, – тускло отвечаю я.

Сжав губы, тянусь к дверной ручке и замечаю, как сильно дрожит рука. Открыв дверцу, забираюсь внутрь, регулирую под себя сиденье и вставляю ключи в замок зажигания. Двигатель оживает – и меня накрывает ужас.

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Затем открываю веки и давлю на газ. Я забыла включить заднюю передачу и потому резко даю по тормозам, чтобы не снести, к чертям собачьим, стену гаража вместе с Рипли. Удостаиваюсь полных отвращения взглядов. Включаю радио и, пытаясь сосредоточиться на музыке, выезжаю из автосервиса на дорогу.

Первая же появившаяся позади машина вызывает неодолимое желание остановиться и бросить «Бьюик» на перекрестке. Я борюсь с инстинктивным порывом закрыть глаза. Пальцы до боли в костяшках вцепились в руль. Когда я доезжаю до дома, тело настолько одеревенело от напряжения, что я с трудом вылезаю из машины, а потом стою перед «Бьюиком» и смотрю на свое искаженное отражение в кузове, одной рукой сжимая ключи, а другую прижав к щеке со шрамом. Сердце заходится в груди так, словно я только что совершила нечто невероятно смелое и рискованное.

* * *

Я просыпаюсь посреди ночи, хватая ртом воздух, вся в поту. Приснившийся кошмар медленно ускользает из разума, и я хватаюсь за его шлейф, чтобы понять, что шокировало меня и выдернуло из сна: тень в изножье моей постели, медленно обретающая форму мужчины, тянущего ко мне руки из тьмы. Он давно мне не снился.

2013

Би просыпается одна, залитая светом луны.

Обнаженное, не покрытое простынями тело в мурашках, Льва рядом нет. Она сразу чувствует: что-то случилось. Дело не только в том, что Лев не с ней, но и в чем-то другом, гораздо большем, и от этого страшно. Би медленно разлепляет веки. Перекатывается на спину. Глаза не сразу привыкают к темноте, а когда привыкают, она видит Льва сидящим у окна, лицом к ней.

– Лев, – выдыхает она.

Он не отвечает.

Его молчание всегда пугает и подавляет, но сейчас оно напоминает Би о том, как два года назад она вернулась в тихий темный дом с неподвижными качелями во дворе, и каждой клеточкой своего тела почувствовала: в ее мире что-то изменилось, и, когда выяснится, что именно, ничего уже не вернешь.

Би осторожно спускается с постели. Обнаженная встает на колени у ног Льва.

– Что? – спрашивает она, беря его ладони, поднося их к своим губам.

Лев смотрит на нее сверху вниз. Она не может разобрать выражение его лица, и это так сильно пугает ее, что она придвигается ближе и кладет голову ему на колени. Теперь, когда нахлынули воспоминания об аварии, в сознании одна только мысль, которую Би и озвучивает:

– Что-то с Ло?

Вопрос выводит Льва из раздумий, и он прижимает ладонь к ее щеке. Нежность прикосновения сначала успокаивает, но потом легкая дрожь в руке Льва тревожит еще сильнее.

– Роб ушел из Проекта.

Как это? Би не понимает. Как кто-то может оставить их? Пусть даже Роб. Она думала, ему стало лучше, они усиленно пытались направить его на правильный путь, а теперь Лев говорит, что Роб сбежал.

– Он оставил записку.

Лев достает ее из кармана и отдает Би. Она поднимается и читает записку при свете луны. Лев притягивает Би к себе, располагая между своих ног и утыкается лицом в ее живот. Она кладет свободную руку ему на затылок, запускает пальцы в волнистые волосы. Каждое слово Роба жжет каленым железом. Роб пришел в Проект помочь другим, помочь этому загаженному миру засиять, но чувствует себя так, будто поменял одну помойную яму на другую.

«Начало было таким многообещающим. Я чувствовал через тебя Бога. Теперь же думаю, что ты возомнил себя богом и что это тебя растлило. Больше я не чувствую Бога».

Би медленно качает головой, в ней поднимается ярость. Она не видела более верного слуги Господа, чем Лев. Остальные жалобы Роба она просматривает бегло. Он пишет, что они забрали у него последние пять лет жизни и что он хочет, чтобы ему вернули отданное им во имя Бога.

Лев выжидающе смотрит на нее.

– В нем нет веры, – говорит она.

И он тихо соглашается:

– Нет.

Январь, 2018

Артур живет на краю Мореля. От дома с чистыми и голыми, без изысков линиями веет таким же одиночеством, как и от моей квартиры: место, которое его обитатель никак не может обжить. Порой, когда я переступаю порог своего дома, он кажется мне чем-то чужеродным – языком, на котором я позабыла, как говорить. В такие дни меня мучают воспоминания о том, каково это – иметь дом и семью, и мысли о том, каково их больше не иметь.

Дом Артура расположен напротив небольшого парка, безлюдного в это время года. Я сижу на скамейке, лицом к дороге, наблюдая за входной дверью, ожидая, появится ли возле нее хотя бы один недоброжелатель «Единства». На улице холодно, на металле скамейки коченеют бедра, от резкого ветра слезятся глаза. Хотя слезы выступают еще и от ноющей боли в костях. Можно было бы приехать сюда на «Бьюике», но работающая на холостом ходу, припаркованная у дома Артура машина привлекла бы внимание и вызвала подозрения.

Бросаю взгляд на часы. Почти два. Подняв взгляд, вижу, как колышется в окне дома Артура занавеска. Представляю, как он беспокойно меряет шагами комнату за ней.

Я тоже надеюсь: не только у нас с ним должны быть истории о Проекте.

По улице к дому Артура идет мужчина. Молодой, чуть за двадцать. Но он проходит мимо двери Артура. Вздохнув, я продолжаю ждать. Как и Артур. Проходит еще полчаса. От холода я не чувствую рук, поэтому уже готова сдаться, когда у дома Артура останавливается седан. Из него долго никто не выходит. Совпадение? Я встаю и подхожу поближе, чтобы лучше рассмотреть машину.

Водитель глушит двигатель и выходит из седана. Это высокий белый мужчина, на вид одного возраста со Львом, с рыжими курчавыми волосами. Одернув полы пальто, он сует руку в карман и вынимает из него мобильный. Смотрит сначала на экран телефона, затем – на дом, словно сверяя адрес, потом идет к двери. Он здесь, без всякого сомнения, для встречи с Артуром.

– Что ты здесь делаешь?

Резкий голос, раздавшийся на улице, знаком мне и потрясает до глубины души. Сначала кажется, что вопрос задан мне, но нет. Рыжеволосый мужчина вскидывает голову и, проследив за его взглядом, я вижу… Кейси. Я поспешно пячусь, в то время как Кейси стремительно шагает к мужчине. Она взбешена. Я не видела ее настолько злой, даже когда доставала «Единство», пытаясь пробиться к Би. Лицо Кейси покрыто красными пятнами, вокруг головы развеваются волосы, за спиной – черный плащ.

– Что ты творишь? – спрашивает она.

Как только Кейси приближается, мужчина называет ее по имени и хватает за руку, которую она тут же выдергивает. Их голоса сливаются, слов не различить. Кейси подходит к нему настолько близко, насколько, видимо, ей это выносимо, а он, в свою очередь, изо всех сил пытается сохранить спокойствие. Накал нарастает, Кейси отталкивает мужчину ударом в грудь, а потом, к моему изумлению, разворачивается на каблуках и садится в седан.

Рыжеволосый стоит на тротуаре, стиснув челюсти, а потом занимает водительское сиденье и заводит машину. Я смотрю на Кейси, на ее искаженное яростью лицо. Она что-то раздраженно рявкает, поворачивается к окну, и наши взгляды встречаются. Ее злость мгновенно сменяется удивлением. Черт!

Седан отъезжает.

Я устремляю взгляд на дом Артура. Его хозяин наблюдает за происходящим из окна, и я спешу уйти из зоны его видимости, пока он не заметил меня. Домой я возвращаюсь с вихрем мыслей в голове.

* * *

Она звонит мне несколько часов спустя. Я уже успела отыскать в интернете увиденного мужчину. Это брат Кейси Дэниел. Несколько секунд смотрю на ее имя, высветившееся на экране мобильного, а когда принимаю звонок, она, не дожидаясь приветствий, заявляет, что нам нужно поговорить. Лично. Не под запись. Она все еще в городе. Прошу ее назвать место, она выбирает центр «Единство».

Центр «Единство» располагается почти в самом сердце Мореля, чуть вдали от его синусного ритма, чтобы скрыть от любопытных глаз тех, кто ищет приватности. Это большое трехэтажное здание, предназначенное для выполнения разных функций. На первом этаже происходит главное действие: сразу за входом в здание находится столовая, к которой примыкает кухня. Утром и днем в ней подаются завтраки и обеды, в течение всего остального дня – закуски и напитки. Соседствует со столовой комната отдыха, где люди могут расслабиться, отдышаться, пообщаться – заняться любым недеструктивным делом. В самой глубине здания есть душевые и спальня с полусотней коек. Согласно веб-сайту, воспользовавшись всем этим или вне зависимости от этого, можно прибегнуть к услугам «Союза Единства», который находится на втором этаже. Третий этаж, вероятно, предназначен для персонала.

Я никогда раньше не была в центре «Единство».

Никогда не видела своими глазами, как там все работает.

Тут чисто, светло.

И сегодня, похоже, очень людно: навскидку в столовой наслаждается обедом около сотни человек. Стоит дружелюбный гомон.

На дальней стене каллиграфическим почерком написано:

«ДАВАЙТЕ, И ДАСТСЯ ВАМ».

От Луки, 6:38[18]

Прохожусь взглядом по лицам обедающих. В стенах Проекта, как и на проповеди, похоже, представлены все слои общества. Моя ровесница с маленькой тарелкой еды. Ест как птичка, взгляд нервно мечется по столовой. Шумная группка двадцатилетних парней, занявших один стол. Пара сидящих бок о бок старушек крепко сжимают свободные ладони друг друга. Мужчина в инвалидной коляске. Скучковавшаяся и весело болтающая семья.

– Привет, – раздается рядом нежный голос. – Ты здесь впервые?

Молодая азиатка по-доброму улыбается мне. На ней ярко-розовая футболка с эмблемой «Единства» на кармашке. Волосы подстрижены изящным бобом, идеально смотрящимся с кошачьими стрелками на глазах.

– Да, но я не… – Не знаю, как закончить предложение. Прокашливаюсь. – Я пришла к Кейси.

– Ты Ло?

Киваю, и ее улыбка становится шире.

– Вау! Ло Денэм.

– Она самая.

– Я Мей. Очень рада наконец-то познакомиться с тобой. – Она протягивает руку.

Наконец-то? Мое удивление настолько сильно, что я неловко молчу.

– Кейси недавно звонила, она скоро будет. Она задерживается, но, пожалуйста, подожди ее. Присядь, перекуси, если голодна. Есть кофе, вода.

Я благодарю ее кивком, и Мей, улыбнувшись, возвращается к своим обязанностям, в чем бы они там ни заключались.

Стараясь держаться в тени, обхожу столовую по кругу. Члены Проекта суетятся в примыкающей кухне, готовя еду. В каждом углу сидят наставники и кураторы «Единства», наблюдая за собравшимися. Мей, к примеру, заметив нервную девушку, направляется к ней и с доброжелательным выражением лица садится на пустое место напротив нее.

Я подхожу поближе.

– Тебе ничего не угрожает? – спрашивает Мей. Девушка хмуро уточняет, что она имела в виду. – Обычно появление в центре столь юного человека означает, что он находится в критическом состоянии. Возможно, ты укрываешься от потенциально опасных для жизни обстоятельств, таких как насилие или…

– Нет, ничего такого. Я… в порядке. – Внимательно оглядев окружающих, девушка смотрит на свою мизерную порцию еды. – Мне не нужна такого рода помощь. – Она сглатывает. – Наверное, у меня нет достаточно веской причины, чтобы находиться здесь…

Девушка порывается встать, но Мей протягивает руку через стол, останавливая ее, и та замирает.

Даже с моего места видно, как она дрожит.

– Проект «Единство» – объединение, стоящее за центром «Единство», если ты этого не знаешь, – считает одной из величайших проблем общества всеобщее заблуждение насчет того, что есть нужда и когда нужно помогать, – объясняет Мей. – Мир хочет, чтобы люди опускались на самое дно, прежде чем обратиться за нашей помощью и к нашим ресурсам для того, чтобы подняться. К нам очень редко приходят те, кто только начал ощущать, что они теряют контроль над собственной жизнью. Все приходят потом, когда все разрушено, если вообще приходят. Не обязательно быть нашим самым худшим случаем, чтобы быть самым достойным.

Глаза девушки наполняются слезами, и она сглатывает, усиленно пытаясь сдержать эмоции. В том, как она изо всех сил крепится, я узнаю себя, и у меня в горле встает ком.

Мей улыбается ей.

– Хочешь поговорить со специалистом нашего центра?

Девушка кивает.

Я выдыхаю и только тогда осознаю, что задержала дыхание.

– Ло?

Оборачиваюсь к Кейси. Она выглядит еще более встревоженной, чем несколько часов назад. Стараясь показать хоть какое-то подобие собранности, Кейси стянула волосы в тугой хвост, но ее выдают глаза – в них я вижу, что она далеко не в лучшем своем состоянии.

– Мы поднимемся в комнату для персонала, – говорит Кейси.

Чтобы дойти до нее, приходится пройти весь второй этаж. Тут полно кабинетов, но стоит уважительная тишина, точно в библиотеке. Некоторые двери открыты, и видно – члены «Единства» работают за компьютерами, принимают звонки. Другие закрыты, и табло на них сообщают: «Идет сессия. Если вы нуждаетесь в чем-то, что прямо здесь и сейчас Проект предложить не может, вам предоставят необходимое позже». Взгляд улавливает знакомое имя.

– Дана здесь?

– Сегодня не ее рабочий день, – отвечает Кейси, не оборачиваясь и продолжая вести меня дальше по коридору и вверх по короткой лестнице. – Чаще всего она работает с ветеранами, организует для них взаимную поддержку и финансовые программы. Вернувшись из своей последней военной командировки, она была брошена на произвол судьбы. Это травмировало ее. Она поклялась поддерживать других так, как никто не поддержал ее. Надеюсь, ты напишешь об этом в своем очерке. Для нас тут все намного глубже и важнее, чем кажется на первый взгляд.

– Особенно для тебя, – замечаю я.

Мы поднимаемся на третий этаж. Тут находится зона отдыха для членов «Единства». Гостиная с диваном перед телевизором, кухонным уголком и столиками с креслами. Дальше – спальня с рядами кроватей для тех, кто работает допоздна. Кейси приветствует кивками несколько человек. Они попивают кофе, отдыхая в одиночестве или разговаривая друг с другом. Кейси ведет меня в маленькую комнату за углом, отделенную от гостиной и спальни.

– Это комната тишины, – объясняет она, открывая дверь. – Работать здесь… нелегко. Заботиться о многих, брать на себя столько чужих тягот. Мы хотим быть уверены, что у членов Проекта есть место, где они могут укрыться, восстановить силы, помолиться, пусть даже недолго.

Я захожу. Комнатка вызывает легкую клаустрофобию, но в контексте сказанного Кейси, наверное, может служить кому-то убежищем. В ней нет окон. Это, видимо, пытаются компенсировать небесно-голубой цвет стен и растения, расставленные по углам. Почти в самом центре стоит стол. Меня что-то не тянет садиться за него. Кейси, похоже, тоже. Я прислоняюсь к стене, а Кейси проводит рукой по волосам, приглаживая несуществующие вихры.

– Зачем ты пришла к Артуру? – спрашивает она.

– А зачем к нему пришел твой брат? – отвечаю я вопросом на вопрос.

Кейси сжимает челюсти.

– И я не к Артуру пришла, а понаблюдать за происходящим. Предложив написать мне очерк, Лев сказал, что я могу это сделать по-своему, на своих условиях. Что я и делаю. – Внимательно смотрю на нее. – Почему Дэниел недоволен Проектом? Чувствует себя брошенным тобой и отцом?

– Мой брат всегда был на стороне отца… Во всяком случае, именно так он тебе и скажет.

Не поняла.

– Я думала, твой отец – большой сторонник «Единства».

Прямо вижу усиленную работу мысли Кейси. Ее взгляд потерянно мечется, не находя, за что зацепиться. Разговор вышел далеко за рамки работы Проекта и затронул столь личное, что она не знает, как об этом говорить. В конце концов она опускается в кресло за столом. Никогда не видела ее такой поникшей и слабой.

– Ты когда-нибудь… – начинает она и обрывает себя. – Ты ведь слышала мою речь на проповеди?

– Меня выпроводили сразу после нее.

– Я каждый раз произношу одну и ту же речь. О том, что у меня было все, и о том, что я ничего не хотела, чувствовала себя никчемной и надеялась на скорую смерть. – Кейси медленно поднимает взгляд и смотрит мне в глаза. – Это даже не половина того, что я чувствовала. Если бы ты знала, через что я прошла, прежде чем Лев нашел меня, ты бы… – Она качает головой. – Я…

– Расскажи.

– Ты не должна меня об этом просить. И не делала бы этого, зная, о чем просишь. – Кейси прикрывает веки. Из уголка ее глаза скатывается слезинка, и она поспешно ее вытирает. – Скажу тебе только одно: мой отец – больной человек. И то, что мне известно о нем, уничтожит его.

Ее тон не оставляет шансов на дальнейшие расспросы, и от его жуткой отстраненности у меня внутри все переворачивается.

– Если он сделал что-то действительно ужасное, возможно, и нужно его уничтожить.

– Так он гораздо полезнее.

– Я правильно поняла сказанное тобой? – не сразу спрашиваю я.

– А как ты его поняла?

– Он финансирует инициативы Проекта в обмен на твое молчание?

– Он купил нам это здание. И два других. – Кейси наклоняется вперед. – Мы годы собирали бы деньги на открытие наших центров. Ты хоть представляешь, сколько голодных ртов мы кормим каждый божий день? Койки уже на девяносто процентов заняты. Сегодня предстоит холодная ночь. Бесчеловечно оставлять людей спать на улицах в такой холод. Ты хоть представляешь, какие связи нам необходимы, чтобы спасти многие и многие жизни?

– Выходит, цель оправдывает средства?

– Мой отец, возможно, не примет искупления за свои грехи, – отвечает Кейси, – но это не значит, что он не может за них заплатить. Пусть будет так, я не против.

– А Лев?

– Это мое дело. Он не вмешивается. Мой отец принимает наши условия, поскольку у него нет выбора, но время от времени в наши дела влезает брат. Как сегодня. Он жаждал увидеть нечто вроде восстания, но никто не пришел, да, Ло?

– Я никого не видела, – говорю, неловко поерзав.

– Что, по-твоему, это значит?

Кейси слабо и коротко улыбается – очень печально, потом опускает взгляд на свои руки. Она всегда была для меня загадкой. Я видела в ней скорее не человека, а исполнителя функций, которые необходимо выполнить в какой-то определенный момент. Лицо Проекта «Единство». Преграду между мной и Би. Сейчас я вижу ее настоящую, и не уверена, что мне это по душе.

– Если бы Артур устроил эту встречу полгода назад, я бы на нее пришла, – признаюсь ей. – Из-за Би и из-за тебя.

Она задумчиво разглядывает меня.

– Наверное, любые мои слова покажутся тебе неубедительными.

– Но я хочу их услышать, Кейси.

– Помнишь нашу с тобой последнюю встречу?

Она имеет в виду встречу до проповеди. Разве я могу ее забыть?

Проект проводил сбор средств в общественном центре Мореля. Даже не помню на что. Я не знала, будет ли в нем участвовать Би, но Кейси точно должна была присутствовать, а я к тому времени так отчаянно нуждалась в ответах, правдивых ответах, что мне было плевать, кого я там встречу.

Мне было семнадцать, и дойти удалось лишь до двери. Путь преградила Кейси.

До сих пор помню свои ощущения в тот момент: мир рушится вокруг, и я снова становлюсь тринадцатилетней. Я словно почувствовала наступление конца еще до того, как он произошел. Я рыдала, кричала и звала сестру. Кейси схватила меня за руку и поволокла прочь. Не помню, что она говорила, но ясно помню ее тяжелый непреклонный взгляд. Я обессилела, растеряв весь свой пыл. Ушла домой и проснулась утром с утратой той последней частички себя, которая так крепко цеплялась за прошлое. Я словно умерла.

– Я сделаю что угодно для защиты нашей работы и замысла Льва, – произносит Кейси. – Ты представляла собой угрозу для них, поскольку не могла принять того, что Би…

– Ты говорила, что я не нужна ей…

– И говорила тебе правду.

Я скрещиваю руки и смотрю в сторону.

– Теперь ты знаешь, что это было правдой, – замечает она.

– Но ты никогда не говорила мне почему. – Мой голос надламывается. – Как, по-твоему, я должна была… как еще я могла реагировать? Все выглядело так, будто ты скрываешь ее от меня.

– Мне не всегда удавалось держать себя в руках, – признает Кейси. – На свете очень, очень мало людей, способных вывести меня из себя, но ты одна из них.

У меня вырывается смешок.

– Слабое утешение.

– Наши с тобой встречи и разговоры всегда заканчивались одинаково, Ло. Лев часто повторял мне, чтобы я вела себя с тобой аккуратнее, потому что ты…

Кейси резко обрывает себя, и лицо у нее такое, что понятно: просить ее закончить фразу бесполезно. Но как же мне хочется, чтобы она это сделала! Потому что я что?..

– Но он сам никогда не встречался с тобой лично, не знал, какой упрямой, безрассудной и решительной ты стала. Меня это слегка пугало…

– Пугало? – эхом повторяю я.

– Да. И я терялась, не зная, как, уважая желания Би, действовать настолько осторожно, насколько этого требовала ситуация. Частенько я реагировала на тебя инстинктивно, необдуманно. А ведь могла бы действовать дипломатично и тонко. Зная то, что я знала, могла бы, должна была бы по крайней мере попытаться. – Кейси беспомощно пожимает плечами. – В любом случае я понимала: тебя ничто не остановит. Что бы ты ни думала обо мне, Ло, я никогда тебя не недооценивала.

Наверное, мне следует принимать это как извинение. Другого от Кейси Байерс не дождешься. В ответ лишь киваю. Во мне нет прощения. Есть только болезненное принятие того, как много я потеряла, и понимание, что пора безропотно двигаться вперед. Больше мне ничего не осталось. Да, Кейси могла вести себя со мной по-другому, но какая теперь разница? Ничего не изменить.

– Любимым развлечением моего отца было обесценивание меня, – говорит Кейси. – Он хотел опустошить меня. Для него я была просто телом. А потом пришел Лев и увидел не только тело, но и душу. – Она поднимает на меня горящие глаза. – Ты знаешь, каково это, Ло? Когда тебя по-настоящему видят?

Следующее интервью со Львом на ферме Гарреттов назначено на конец недели.

А так как в будни я работаю в «СВО», такое ощущение, что у меня уже больше никогда не будет выходных.

По дороге слушаю знаменитую проповедь Льва от 2014 года – ту, на которой он якобы предсказал результаты выборов 2016-го и их последствия. Его голос шелестит в моем ухе, пока «Бьюик» мчит по дороге. Сегодня мне в машине полегче, но лишь чуть-чуть. Лента шоссе пуста, и в отсутствие других машин моя тревожность стихает до тихого шепота.

– «Мне пришло откровение».

Голос на записи приглушен, словно она сделана через карман пальто или куртки.

– «Через два года наша страна погрузится во тьму, принесенную мужчиной без масок. Он действительно тот, за кого себя выдает. Он призовет построить стену величия на гнилом фундаменте. Первым ее кирпичом будет страх. Вторым – невежество. Третьим – ненависть. Соседи станут врагами. Слетят маски. Придет тьма. Люди сплотятся в своей ненависти. Невинные умрут. Пострадают дети».

Сколько бы «кроличьих нор», в которые я свалилась, ни таил Проект, я не могу найти ни малейшего доказательства, что эта запись – фальшивка или подделка. Лев произнес эти слова. Они многое значили для людей тогда, а сейчас значат еще больше.

– «В это темное время будет вершиться история, но не забывайте: всякий, рожденный от Бога, побеждает мир»[19].

Запись прерывает звонок мобильного. От неожиданности я вздрагиваю. Хватаю телефон с пассажирского сиденья и включаю громкую связь.

– Алло? – Молчание. – Кто это, черт возьми?

Раздаются гудки.

Снова включается аудиозапись проповеди.

– «Укрепитесь в своей вере вместе со мной, и наша вера победит мир».

Я стискиваю руль.

Ферма выглядит безлюдной. Я паркуюсь и, выйдя из машины, разглядываю дом. Интересно, как в его стенах идет жизнь без свидетелей вроде меня. Когда знаешь, что за тобой наблюдают, неизбежно начинаешь играть на публику. Вот мне и хочется знать, как выглядит тут повседневная жизнь. Становится ли дыханье твое молитвой благодарности и безмятежности, когда ты пробуждаешься ежедневно, ощущая себя частью чего-то большего?

Каково это – пробуждаться, ощущая подобное?

Никто не выходит встретить меня. Я долго наблюдаю за входной дверью, чтобы убедиться в этом, затем беру сумку и направляюсь в противоположную от дома сторону, к сараю. Сначала Лев проводил в нем первые собрания «Единства», потом тот стал служить местом проведения ежегодных проповедей – до того как слушателей стало слишком много и пришлось разбить шатер.

Дверь в сарай приоткрыта. Я ступаю внутрь и осматриваюсь. Хм. Я ожидала увидеть нечто более… сельско-простецкое. Почему-то представлялся Лев, проповедующий бок о бок со свинками. Однако сарай основательно отремонтировали. Такие здания обычно арендуют для свадеб: чистые, с блестящим деревянным полом, художественно расставленным вдоль стен старым сельскохозяйственным инвентарем и подчеркивающими общую эстетику тюками сена. Запах сена щекочет нос.

В самом центре сарая стоит Фостер. Я вошла так тихо, что у меня есть возможность рассмотреть его, прежде чем он осознает, что уже не один. Его голова запрокинута, но, проследив за его взглядом, я не понимаю, на что он смотрит.

– Лев, скорее всего, в доме, – говорит Фостер, заметив меня, – ждет тебя.

– Знаю. – Внимательно разглядываю его. На нем синие джинсы, военная зимняя куртка, черные перчатки. Если бы я не видела, как он проводит осмотры на проповеди, сейчас бы догадалась, что в Проекте он отвечает за безопасность. Его светлые с рыжинкой волосы уже доходят до плеч, бородка по-прежнему ухожена.

– Ты, значит, что-то вроде личного телохранителя Льва?

Его явно коробит слово «телохранитель».

– Я обеспечиваю безопасность, главным образом Льва и Эмми. – Пара секунд молчания. – Это же не часть интервью?

– Не под запись. Пока.

Фостер краснеет. Нервно пропускает пальцы сквозь волосы.

– Вряд ли я смогу сказать тебе что-то, что другие не скажут лучше меня…

– Мне хотелось бы услышать разные точки зрения. – Я складываю руки на груди. – Ты ведь узнал меня на проповеди? И предупредил Кейси.

– Да. Так и было.

– Откуда ты знаешь обо мне?

– Я всегда знал о тебе, Ло.

– От Би?

Он кивает.

– О тебе все тут знают. Не каждый узнает при встрече, но… все хотя бы слышали о ее младшей сестре.

Сказанное причиняет боль. Би настроила всех членов «Единства» против меня, чтобы они были настороже. Чтобы не дали мне приблизиться к ней. Сдержав едкий ответ, спрашиваю у Фостера, насколько хорошо они с Би знали друг друга.

– Она привела меня сюда. – Он распахивает руки, будто пытаясь объять необъятное. – Проект изменил мою жизнь. Можно сказать, что до него ее и вовсе не было.

– Каково это – быть членом «Единства»?

– Трудно описать… Невозможно дать определение тому… – Замолчав, Фостер некоторое время размышляет. – Проект нашел меня. Думаю, так тебе скажет любой член «Единства». Из этих людей словно льется свет. Яркий и притягательный, вызывающий непреодолимое желание найти его источник. А потом ты находишь его.

– И это Лев.

– Да. – Фостер смотрит на меня. – Ты совсем не проводишь время с Эмми.

– Я здесь не для этого.

Жестоко, но лучше так, чем признать правду: не я открыла эту дверь. Не от меня зависит, как долго она будет оставаться открытой и кто и когда ее закроет. От меня зависит только одно: переступить порог или нет.

И я цепляюсь за этот единственный контроль над ситуацией.

– Эмми – замечательный ребенок. Надеюсь, ты узнаешь ее получше. Она робеет рядом с незнакомыми людьми.

Я морщусь от укола в сердце: быть ближе к Эмми по крови, чем Фостер, и между тем быть чужой.

– Как только робость проходит, она превращается в шаровую молнию. За ней не угнаться. Эмми очень похожа на Би. Трудяжку Би.

Никогда не слышала, чтобы сестру называл так кто-то, помимо членов нашей семьи.

– Эмми, наверное, очень страдала после ухода Би.

Фостер печально улыбается, глядя в пол.

– Она вернется.

Звучит так уверенно, что я на несколько секунд впадаю в ступор.

– Откуда ты это знаешь?

Взгляд Фостера находит что-то – кого-то – позади меня.

– Будем тут говорить?

Я поворачиваюсь.

В дверях сарая, прислонившись к косяку, стоит Лев. Как давно? На нем оливково-зеленая армейская куртка, черные джинсы и сапоги.

– Мне без разницы.

Лев переводит взгляд с меня на Фостера.

– Фостер, иди в дом.

Тот послушно пересекает сарай и выходит на улицу. Мы со Львом провожаем его взглядами.

– Только что имел удовольствие видеть твою машину, – говорит Лев, – ты села за руль.

– Далеко не впервые.

– Похоже, я ошибался.

Я лезу в сумку за диктофоном. Поднимаю его, показывая Льву. Не хочу терять ни секунды.

Лев согласно кивает.

– Будь моя воля, – начинает он, как только я включаю запись, – я жил бы на ферме.

– Так почему не живешь?

– Между проповедями сюда все время тянулись люди, ищущие моих советов и защиты, и я не мог им отказать. Это слишком опустошало меня. Кейси заметила и приняла меры для сохранения моей внутренней энергии. – Лев улыбается уголками губ. – Проектом «Единство» управляет вера и… Кейси.

– Куда делись Гарретты?

– Живут в городе. Сами предпочли.

Лев проходит в глубь сарая. Его голос, когда он снова заговаривает, пронизан ностальгией.

– Видела бы ты этот сарай в то время. Полагаю, проповедь в шатре показалась тебе немного спектаклем.

– Если она не должна была выглядеть как спектакль, к чему было делать ее такой?

– Я не говорил, что она была спектаклем, я сказал, что она показалась спектаклем тебе. Вера – это экспрессия, и люди определенного типа отзываются на экспрессию определенного типа.

– Люди, посещающие твои проповеди… Кто-то из них верит в то, что ты видишь будущее, – замечаю я, и Лев склоняет голову набок. – Что ты предсказал результаты выборов. Это правда?

– Я не заинтересован потакать такого рода спекуляциям, поскольку…

– …поскольку это оторвет тебя от работы, – заканчиваю я за него. – Но этот вопрос годы идет рука об руку с Проектом, и, мне кажется, люди заслуживают получить на него ответ. Так ты видел будущее или нет?

– Я лишь сказал то, что мне велел сказать Бог. Просто некоторые из его посланий легче понять, чем другие. – Лев задумывается. – Проповедь 2014 года была зеркалом, в которое мы заглянули. Сначала отражение было мутным, затем стало отчетливым. Вот как все было.

– Ты считаешь себя пророком?

– Пророк всего лишь посланник.

– Это не ответ.

– Другого у меня для тебя нет.

– То есть ты и правда считаешь себя Божьим искупителем?

– Да.

– А может, у тебя просто здоровенное эго?

Лев не сразу отвечает:

– Мое эго растоптали давным-давно.

– Ты кого-то воскресил?

Он улыбается на мой обстрел вопросами, сразу разгадав замысел добиться от него промаха. Пальцы до боли сжимают диктофон. В сарае прохладно, но я не хочу идти в дом, поскольку это место как нельзя кстати подходит для нашего разговора. В воздухе летают пылинки, лицо Льва порозовело на холоде. Слышится легкое эхо наших голосов и тихая поступь Льва, меряющего шагами помещение.

– С Богом все возможно, – отвечает он.

– Это тоже не ответ.

– Другого у меня для тебя нет. – Секундная пауза. – Я собирался стать священником.

– Знаю.

– Считал это своим Божьим предназначением. В каком-то роде так оно и было. Я просто не совсем верно истолковал его зов. Бог призвал меня в церковь не для того, чтобы я там остался, а для того, чтобы я через нее прошел. Он провел меня через ее тлен, опустил так низко, как никогда еще в жизни, чтобы показать лучший путь и чтобы я, в свою очередь, показал его другим.

– Насколько низко ты пал?

Лев в раздумьях останавливается передо мной.

– Когда я переступил порог церкви в первый раз мальчишкой, она вся была пропитана Божьей любовью. А я никогда не знал любви. Познав Его любовь, я перестал знать страх, потому что совершенная любовь Бога вытесняет все страхи. Ты боишься, Ло?

– Чего именно?

– Чего угодно. – Я не отвечаю, и Лев всматривается в мое лицо. – Почувствовав любовь Бога, я перестал бояться, но, поступив в семинарию, перестал чувствовать Его любовь. Я чувствовал себя еще более одиноким и боялся сильнее, чем когда-либо. Это была проверка.

– Поясни.

– Бог лишил меня свой любви, чтобы посмотреть, достоин ли я ее возвращения. Я оставил семинарию и вернулся в Индиану, к матери. Ее ярость ничуть не угасла. Я снова ощущал себя ребенком, а она вымещала на мне свою ненависть.

Я сглатываю, боясь спрашивать, что ему пришлось вынести, какой из шрамов на его животе оставлен в этот период его жизни.

– И что ты сделал?

– Выстрадал свое возвращение.

– Как?

– На коленях молился Господу тридцать часов.

– О чем ты… – Горло перехватывает, и голос срывается. – О чем ты молился?

– О матери, – говорит Лев, и это последнее, что я ожидала услышать. – Я молил Бога благословить ее и хранить. Обещал служить Ему за ее прощение. И Бог понял, что может вверить мне Проект. Он возродил меня. И сделал Своим искупителем.

– Что делает тебя таким особенным? – спрашиваю я.

– Я не особенный. Во мне нет ничего особенного. А может… – Лев делает шаг ко мне, подходя очень близко, вплотную. – Может, мы все – особенные, поскольку избраны Богом. Он всех призывает к Себе.

– Даже меня?

– Даже тебя. – На его лице появляется легкая насмешливая улыбка. – По-твоему, это заслуживает пренебрежения?

– Если Бог призывает меня, почему я ничего не слышу?

Лев почти касается губами моего уха:

– Потому что не слушаешь.

– А может, Его зов слишком тих?

– Но как ты можешь услышать Его, не веря в Него? Ты вся – сплошное неверие. Ты веришь лишь в свою ярость, свою нужду и свою боль. Твое одиночество обусловлено всем тем, что ты отвергаешь. Но знай: если мы отвергаем Бога, Он тоже отвергает нас.

Я отстраняюсь от него.

– Тебя столько всего ждет за твоей нуждой, твоей болью и твоим одиночеством, Ло! – Под взглядом Льва, скользящим по моему телу, я чувствую себя маленькой и беззащитной. Он словно видит сквозь плоть и кровь мою душу. – Неужели ты не устала отвергать себя?

Я наблюдаю за возвращающимся в дом Львом через лобовое стекло машины.

На улице темно, немного дождит, как обычно перед мокрым снегом. Мне успеть бы вернуться до того, как он пойдет. Я завожу машину, и урчание двигателя вибрацией проходится по телу. Встряхиваю руки и несколько раз прочищаю горло, будто могу откашлять сдавившую грудь тяжесть. Затем отъезжаю от дома и выруливаю на длинный отрезок дороги, ведущий к шоссе. Нервно жуя губу, слышу в голове голос Льва и пытаюсь не представлять, как прямо сейчас Бог зовет меня к себе и единственное, что мне мешает его услышать…

Я сама.

Звонит мобильный, лежащий на приборной доске. Бросив на него короткий взгляд – незнакомый номер, снова смотрю на дорогу. Я подъезжаю к перекрестку одновременно с фурой. Меня бросает в холодный пот. Мобильный продолжает звонить, и я с дури жму на газ, но тут же даю по тормозам.

Ничего не происходит.

– Боже!

Снова жму на тормоз, и снова ничего.

Резко кручу руль в сторону. Дорога уходит из-под колес, и всего через миг происходит внезапная остановка. Но в этот миг я слышу.

2013

До этого времени еще ни один человек не покидал Проект.

* * *

Лев созывает собрание в чапмэнском доме, в комнате для гостей. Пока все прибывают и устраиваются, по гостиной плавает тихий гул замешательства. Только Лев, Би и Кейси знают, по какому поводу этот сбор. Би покорно сидит у ног Льва, Атара – рядом с ней. Лев возвышается, стоя к ним лицом. Кейси возле него внимательно наблюдает за собравшимися. Лев хочет позже услышать от нее, какую реакцию вызвало известие. Би находит взглядом Фостера, сидящего в дальнем конце комнаты, и он вопросительно смотрит на нее. Она едва уловимо качает головой. Не ей отвечать на его вопросы.

В конце концов Лев вскидывает руки, молча призывая всех к порядку.

В комнате воцаряется тишина, и Лев выделяет взглядом каждого из присутствующих. Что он видит в них? Так же уверен в них, как и раньше, или отмечает теперь лишь возможность нового предательства? Со своего места Би ясно читает затаенную в его глазах боль. Так много отдать и получить отданным по лицу!

– Я хочу поговорить с вами о рае, – произносит Лев.

Би прикрывает глаза.

– Рай, – продолжает он, и его голос омывает ее, – не место, куда вы попадете. Это место, которое я ношу в себе. Бог вверил мне этот дар. И пока вы рядом со мной, пока вы живете в вере, вы все владеете ключами от Царства Небесного. Его стены защитят вас. Но эти стены укрепит ваша вера.

Би распахивает веки.

– Предательство этой веры, – говорит Лев, медленно обходя их, – ослабляет эти стены. Мир за Проектом «Единство» прогнил. Ты с этим согласен, Фостер?

– Да, – отзывается тот.

– Мир снаружи настолько погряз в грехах, что в нас уже при рождении больше грешности, нежели благодати Божьей. Но вам – всем вам – она возвращена. Вы приняли дар искупления. – Лев распахивает руки. – Вы были наставлены на истинный путь.

– Аминь, – выдыхает Би.

– Аминь, – вторят ей остальные.

– Мы предлагаем спасение тем храбрецам, кто ищет его, – продолжает Лев. – Когда никто больше не изъявит желания обрести свое место рядом с нами, мы закроем наши двери. Не забывайте свой обет: мир падет вокруг нас, но мы уцелеем, ибо не случится зла под моими крылами. И когда мир рухнет, когда неверующие сгорят, останется лишь наш рай. Это мой обет вам.

Порой Би кажется, что она уже в раю, но, когда Лев говорит так, она понимает, что ошибается. Если сегодня она счастлива, то завтра будет блаженствовать.

И Лев приведет их в это завтра.

– Но можно встать на путь искупления, а можно и свернуть с него, – замечает Лев. – И то, что вы сейчас здесь, в Проекте, не означает, что вы невосприимчивы к греховным страстям и порокам: вещизму, гордыне, зависти, жадности и сомнениям. Вы должны быть – обязаны быть – сильнее их, поскольку ваша слабость станет нашей слабостью и ваша порочность затронет нас и подвергнет наш рай опасности. Я этого не допущу! Я делаю все возможное и невозможное, чтобы взять вас с собой. И я должен вам кое-что сказать: Роб Эллис оказался слаб, и его слабость вредила нам. Я разглядел ее в нем, увидел угрозу нашей работе и нашему совместному будущему и попросил его уйти. Он более не член Проекта «Единство». И вы все снова в полной безопасности.

Известие шокирующей волной проходится по собравшимся. Роб ушел. Одним своим присутствием он подрывал их работу. Как близки они были к тому, чтобы потерять все построенное? Би рассматривает потрясенные лица, отражающие одинаковые чувства. Где-то в самой глубине – мысли о предательстве. На поверхности – ярость. И ощутимое чувство облегчения.

– Спасибо, – благодарит Фостер с другого конца комнаты.

Би тут же эхом вторит ему, а остальные – ей, и вскоре гостиная заполняется благодарственной песней. Лев сглатывает, явно тронутый их сплоченностью.

– Я должен вам кое в чем признаться, – произносит он, как только все затихают. – Мне не верилось, что я могу потерять веру в наших стенах. Мне казалось: раз Бог наставил вас на этот путь, то вы уже не сойдете с него. Я наивно полагал, что поставленная передо мной задача проста. Мы здесь по собственной воле и потому в любой момент можем утратить виˆдение своей судьбы. Я верую, что Бог послал Роба, чтобы я не расслаблялся. Он напомнил мне о бдительности. И я больше никогда ее не потеряю. Я никогда и ни за что не потеряю даже одного из вас. Если могу спасти вас, то всегда выберу ваше спасение.

Лев надолго прикрывает веки.

Открыв глаза, просит встать.

Часть 3

Январь, 2018

Я слышу лязг и протяжный скрежет мнущегося металла.

От столкновения тело бросает вперед, голова ударяется о руль. Ранний вечер пронзает громкий автомобильный гудок.

Я медленно выпрямляюсь на сиденье, подношу дрожащую руку ко лбу.

На пальцах кровь. Безвольно роняю руку на колени. Лязг и скрежет металла. Все еще ревущий автомобильный гудок.

– Ммм… – вырывается сквозь сжатые губы. Хватаюсь за грудь, нашариваю ремень безопасности, оттягиваю, продолжая издавать странный звук – не то стон, не то зов о помощи. «Бьюик» Пэтти разбит. Я потеряла контроль.

Как это случилось?

Помню противное ощущение внизу живота, когда дорога ушла из-под колес машины.

Лязг и скрежет металла. Удар головой о руль. Гудок – все еще ревущий. Щурясь, смотрю в растрескавшееся лобовое стекло. Капот «Бьюика» смялся о дерево, растущее внизу канавы.

Я подъезжала к перекрестку перед шоссе. Приближалась фура. Тормоза… Дело в них? Или во мне? Гудок обрывается. Открывается дверца машины. Поворачиваю голову.

– Ло! Что случилось, Ло?.. Боже, у тебя идет кровь. Ло, ты слышишь меня?

Лев нагибается ко мне, его кулон поблескивает на свету, и я неосознанно тянусь к нему. Хватаю его и держу. Сознание уплывает.

Как тихо.

– Ммм…

– Ло?

Открываю глаза. Не помню, как закрывала их. Лев касается пальцами моего лба, рассматривает порез. Не знаю, что он там увидел, но, удовлетворившись осмотром, он перемещает руку к моему подбородку, чтобы заставить посмотреть себе в глаза.

– Посмотри на меня, Ло, – просит он.

Я смотрю куда угодно, только не на него.

– Ты пострадала? Что-нибудь болит?

Поднимаю руку ко лбу, но эту рану он уже видел.

– Еще где-нибудь? – Лев оборачивается. – Фостер, я хочу, чтобы ты ее осмотрел.

– Что случилось? – шепчу я. Не могу ни с мыслями собраться, ни восстановить дыхание. Оттягиваю душащий грудь ремень безопасности, желая избавиться от удавки. – Я не знаю, что случилось…

– Ты попала в аварию. Ты…

«Ло. Моя сестра. Тебе тринадцать лет».

Сердце подскакивает к горлу, невозможно дышать. Чьи-то руки расстегивают ремень безопасности. Высвободившись из его силков, я вылезаю из машины и успеваю сделать всего несколько шагов. Ноги отказывают, и я падаю на покрытую снегом землю, хватая ртом воздух. Не могу дышать. Я попала в аварию.

– Кто я? – спрашиваю, сама не зная зачем.

«Ты…»

– Ло.

«Моя сестра. Тебе тринадцать лет».

– Ло, – повторяет Лев.

– Все… погибли…

Лев опускается на колени возле меня, его джинсы темнеют, промокая на снегу. Я стою на коленях на той же земле, моя одежда тоже, должно быть, промокла и, холодная, липнет к коже. Но я ничего не чувствую.

– Кто я? – спрашиваю снова.

– Ло, – отвечает Лев, и я мотаю головой, после чего он уже тверже просит: – Ло, посмотри на меня! Сейчас же.

Лев обхватывает мое лицо ладонями, и по ним текут мои слезы. Он нежно касается моего шрама большим пальцем, и я вдруг снова оказываюсь там: в больнице с ее резким ярко-белым освещением, подростком на больничной койке, с капельницами и аппаратом искусственной вентиляции легких, потрясенная от насильственного возвращения в тело, а в изножье моей постели стоит мужчина.

– Кто я?

– Ло.

Тело сотрясает кашель – воздух выходит из легких и вновь заполняет их, и я давлюсь им. Я на карачках отползаю от Льва. Лицо в холодном поту, к нему липнут волосы.

* * *

Помню только, как мне помогли подняться на ноги, а потом внезапно оказываюсь в фермерском доме.

Между тем и другим – пустота.

Члены «Единства» провожают меня в маленькую спальню и тотчас пропадают из виду. Я сажусь на кровать и впериваю взгляд в колени. Каждый раз, как прихожу в себя, оказываюсь в разных местах и в разном положении. Провалы в памяти пугают меня, как и странное, отрешенное отношение ко всему, что меня просят сделать. Тело живет само по себе, как в тот период в больнице, когда я только очнулась. И я жду, когда вернусь в свое тело и стану сама собой.

Этого не происходит.

– Кто я? – глупо спрашиваю, не сдержавшись. Это неправильно. Я знаю, кто я.

Фостер хмурится.

– Прости. Я знаю. Я… – Выдохнув, потираю ладони. Как объяснить им, что душа моя в одном месте, а тело – в другом?

Фостер поворачивается ко Льву:

– Ей нужна неотложная медицинская помощь.

– Нет, – отрезает тот и обращается ко мне: – Ло, ты на ферме Гарреттов. Ты попала в аварию. – Секундная заминка. – Но не в ту, о которой ты думаешь.

Фостер осматривает меня и задает вопросы с профессионализмом, намекающим на его некоторую причастность в прошлом к конкретной сфере деятельности. Когда Лев наконец объясняет, что Фостер раньше работал в больнице, все встает на свои места. Я и ощущаю себя как в больнице.

Подношу руку ко лбу. Под ногтями крошится засохшая кровь. Щурюсь на потолок. Лампа на нем старая, свет холодный.

– Ферма Гарреттов, – повторяю я.

В больнице было холодно.

– Да, – подтверждает Лев.

– Мне нехорошо, – шепчу.

– Принесу ей воды, – говорит Фостер.

Он уходит, и я закрываю глаза. Представляю себя стоящей вне своего тела, а потом входящей в него. Когда я открываю глаза, Фостер протягивает мне стакан воды. Только взяв его в руки, осознаю, как сильно хочу пить. Залпом опустошаю стакан наполовину. Горло сдавливает, и я захлебываюсь. Захожусь кашлем, от которого на глазах выступают слезы. Возвращаю пустой стакан Фостеру. Не помню, как допила воду.

Лев наблюдает за нами от двери, скрестив руки на груди.

– Как думаешь, останется шрам?

Шрам. Я вскидываю руку к щеке, ожидая, что пальцы погрузятся в открытую рану, но они касаются противной сморщенной кожи. В первый раз рану зашивали так поспешно, что потом ее пришлось вскрывать и зашивать повторно, тщательно, еще больше уродуя щеку.

– Не должен. Порез мелкий. Просто раны на голове сильно кровоточат. Достаточно хирургического пластыря.

– Принеси мне аптечку. А потом начинай обзвон по поводу машины…

Слушая звук удаляющихся шагов Фостера, я прикрываю веки и делаю вдох сквозь зубы. Думаю о смятом в канаве «Бьюике».

Как? Как я?..

Фостер возвращается и снова уходит. Раздаются тихие шаги приближающегося Льва. Медленно открываю глаза. Лев садится на стул, принесенный от стоящего в углу комнаты письменного стола. Копается в аптечке, хмуро решая, что ему пригодится, а что – нет.

– Что произошло? – Мне нужно услышать это от кого-то.

– Я услышал автомобильный гудок, – отвечает Лев, откладывая бинты и спирт. – Взгляну на твою рану поближе. Ее нужно обработать.

Он пододвигает стул ко мне, открывает бутылочку со спиртом и капает им на ватный шарик. Потом промокает им рану на моем лбу так бережно, что я почти ничего не ощущаю. Мой взгляд смещается на его кулон. Я хмурюсь. Тянусь к нему и обхватываю ладонью. Кулон маленький, круглый и холодный. Серебряный. Мне наконец удается разглядеть гравировку: якорь.

– Что он означает? – спрашиваю Льва.

Он мягко забирает кулон из моей руки.

– Его подарила мне Би.

– В честь чего?

– В честь рождения Эмми.

Это заставляет меня замолчать.

Лев наклеивает на порез пару пластырей, и только после этого до меня доходит, что я позволила ему позаботиться обо мне.

Опускаю взгляд на руки.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Лев и сам же отвечает: – Не очень хорошо, да?

– Я не понимаю, что произошло. – Закрыв глаза, вижу перекресток, фуру, мой мобильный… Распахиваю веки. – Где моя сумка? Мобильный…

– У нас, не волнуйся.

– Машина…

– Мы отправили к ней людей.

– Мне нужно вернуться в Морель. – Нужно ли?

– Ты должна остаться.

– Мне нужно ехать. – Я встаю, и сразу накатывает тошнота.

Лев хватает меня за руки и вынуждает сесть обратно.

– Ло… – Я выпрямляюсь, и он осторожно разжимает пальцы на моих руках. Затем наклоняется и начинает развязывать шнурки на моих ботинках. Разувает правую ногу, потом – левую. Взбунтовавшийся желудок напоминает о том мгновении, когда все пошло кувырком: пропавшая из-под колес дорога, падение в кювет, дерево, фура. Я не помню аварии, в которую попала с родителями, но теперь представляю, что помню: родителей на передних сиденьях, улыбающегося маме папу, когда фуру занесло на нашу полосу.

«Ты живешь пережитым и боишься открыться новому».

– Ты это видел? – шепотом спрашиваю я. – Ты об этом знал?

– Что? – Лев вскидывает на меня взгляд.

Я сжимаю губы.

– Ты дрожишь, – замечает он.

Смотрю на свои руки. Так и есть. Но секунду назад они не дрожали, клянусь. Во рту пересыхает, и я с трудом сглатываю, опять почувствовав жажду. Оглядываю комнату, ища воду, и вспоминаю, что допила ее.

– Я не хочу оставаться здесь. Я хочу домой.

Спустя долгое мгновение Лев спрашивает:

– Тебя там кто-то ждет?

– О чем ты?

– Тебе нельзя оставаться одной. И я отпущу тебя только в том случае, если в Мореле тебя ждет кто-то, кто позаботится о тебе.

Меня никто не ждет.

Рассеянно чешу только что обработанный и заклеенный пластырем порез. Лев убирает мою руку ото лба. Все это я отмечаю краем сознания. Сначала сделаю что-то не так и только потом осознаю это. Часть меня все еще болтается вне тела.

– Я могу сама позаботиться о себе.

От лица отливает кровь. Накатывает дурнота.

– Приляг, приляг, приляг, – давит мне на плечи Лев, пока моя голова не касается подушки.

– В больнице, – выдавливаю я, – при пробуждении я каждый раз оказывалась одна.

Глядя в потолок, снова тянусь ко лбу. Никак не оставлю рану в покое. Лев хватает мою руку и сжимает ее в своих ладонях. Я медленно перевожу взгляд на него. Уверившись, что я не потревожу порез, он мягко опускает мою ладонь на матрас и поднимается, чтобы уйти. Я тянусь к нему.

И повторяю:

– Я могу сама позаботиться о себе.

Но я тянусь к нему.

Лев медлит, затем снова садится рядом со мной.

– Мне очень жаль, – отвечает он, – что о тебе некому было позаботиться.

2013

Она находит Льва обнаженным, изучающим свое отражение в зеркале их спальни.

Прослеживает его странствующий по телу взгляд.

У него чудесные волнистые волосы. Би обожает пропускать их сквозь пальцы, обожает, лежа рядом с ним, под его взглядом убирать шелковистые пряди с его лица. У него бездонные глаза насыщенного карего цвета, пронзительно-яркие. Первые месяцы в Проекте ей пришлось приучать себя смотреть в эти глаза – казалось, Лев способен видеть гораздо больше, чем она согласна открыть, и вряд ли кто-то вообще готов к подобной проверке. Позже, когда Би призналась в этом Льву, он сказал, что подобное чувство ему знакомо, только иначе. Он смотрит глазами Бога, и зачастую это так тяжело, что никто другой бы из людей не вынес.

Их взгляды проходятся по широкой груди, сильным рукам, туго обтянутым кожей мышцам, одновременно останавливаются на истерзанном матерью Льва животе. Би плакала, впервые увидев шрамы и очаги ожогов на его теле, следы порезов на его бедрах. Кто способен на такие мерзости, да еще и по отношению к ребенку?

– Неужели ты не понимаешь? – шептал Лев, вытирая ее слезы. – Она сделала меня таким, какой я есть.

Эта ужасная женщина звонила ему, прося деньги и вечно жалуясь на то, какой он выставляет ее перед людьми. Ее здоровье рассыпаˆлось, и Би упивалась этим.

Лев простил свою мать, но Би не простила.

Она пересекает комнату и, обвив его руками, льнет к нему всем телом. Он прижимается к ней, дышит ею.

– Если же кто о своих не печется, – тихо говорит Лев, – тот отрекся от веры…

– Нет, – выдыхает Би, касаясь губами его плеча. – Нет…

– И хуже неверного[20], – заканчивает Лев, глядя на себя в зеркало.

Закрыв глаза и уткнувшись в изгиб его шеи, Би продолжает отрицать болезненные слова.

– Я не смог удержать одного из избранников Божьих.

Уход Роба тяжелым бременем лег на сердце Льва, но это видят только Кейси и Би. Он плохо спит, ходит ночами по комнате, что-то бормоча себе под нос, пытаясь понять, когда и где упустил Роба. Роб один из первых выразил веру во Льва и полностью доверился его виˆдению. Эта вера укрепила решимость Льва начертать новый путь. И теперь Лев не понимает, когда все пошло не так. Он делает только то, что велит ему Бог, и если он не способен передать слово Божье, если последователи бегут от него, то объяснить это можно одним: «Я обманул доверие Бога».

Би не согласна. Никто не знает, чего стоит Льву сначала отвечать перед Богом, а потом – перед его избранниками. Быть для них всем и всеми. И за это он просит всего лишь оправдывать его ожидания и не удивляться последствиям, если те не оправдываются. Если ты во всем служишь Богу, если ты почтителен и послушен, как и сам обещал, никаких последствий не будет.

Лев медленно поднимает руку к своим шрамам и прижимает к ним пальцы. Кривится, словно раны еще не зажили и причиняют боль так же, как в день, когда его мать нанесла их.

– Мне нужно в Индиану, – говорит он Би. – За откровением.

Би не в силах остановить Льва от жертвенного возложения на алтарь матери, но она не готова принять произошедшее как его неудачу.

Когда Кейси провожает Льва в аэропорт, Би едет в Чапмэн. Им всем известно, где живет Роб: после его бегства с него не спускают глаз. В однокомнатной квартире на цокольном этаже в дурной части города. Из «Единства» он ушел почти с пустыми карманами. Сам не ожидал, что сбежит.

Би стучит в его дверь, представляя, каково это – обменять безопасность крепких стен чапмэнского дома на это: отслаивающуюся штукатурку, плесень на стенах, протекающие потолки, треснувшую дверь. Би стучит костяшками по ней и ждет ответа. Дверь открывается почти сразу.

Уход не пошел Робу на пользу. Он осунулся и исхудал, кожа приняла болезненно-бледный оттенок. Похоже, он плохо спит и плохо питается. На Проекте он выглядел здоровым и цельным.

– Не думал, что Лев пошлет за мной тебя, – удивляется он.

– Он и не посылал. Я пришла сама.

Роб смеривает ее недоверчивым взглядом, но в квартиру впускает. Внутри все еще хуже. Мебели практически нет. На полу лежит свернутый коврик для йоги и несколько одеял. Интересно, откуда? В середине комнаты карточный стол и два складных кресла. Направившись к ним, Би задерживает взгляд на бардаке на кухонной стойке. Замечает там церковную брошюру с кофейным следом от донышка стакана. Би берет ее в руки. Церковь Святого Андрея Первозванного. Би ее знает. На кладбище этой церкви похоронены ее родители. Она вопросительно смотрит на Роба.

Тот прекрасно знает отношение Льва к этой церкви.

Ее молчание выводит Роба из терпения.

– Что тебе надо, Би?

Она садится за карточный стол напротив него. Роб для этого столика слишком большой, а она сама – достаточно маленькая. Би протягивает к Робу руки и берет его ладони в свои.

– Возвращайся домой!

У него дрожит губа. Роб закрывает глаза, и Би задерживает дыхание. Все не может быть настолько просто, но она верит: должно быть! Через некоторое время Роб открывает веки и отвечает:

– Нет.

– Твоя семья скучает по тебе, Роб. Лев скучает по тебе. Я скучаю.

– Я… – он давится, сжимает губы, качает головой.

Внутри поднимается волна ярости. Би не понимает.

– Я хочу, чтобы мне все вернули, – говорит Роб. – Все, что я отдал ему во имя Божьего слова. Мне нужны мои вещи, мои деньги, мои… – Он не заканчивает предложение, поскольку есть вещи, которые трудно объяснить и невозможно вернуть. Но «Единство» никогда не забирает то, чего ему не отдают по собственной воле.

– И ты вот так предашь Льва? Он все для тебя делал…

– Лев предал меня.

– Лев любит тебя.

Роб резко встает, выдергивая из ее рук свои.

– Это не любовь.

– Тогда что это?

Он несколько раз открывает и закрывает рот. Сквозь стиснутые зубы прорывается стон. Роб зажимает голову руками, запускает пальцы в волосы, дергает их. Он ведет с собой войну, вызванную вопросом Би. Это пугает ее. Она сидит не шелохнувшись, боясь сделать лишнее движение.

Из груди Роба вырывается рыдание.

– Это не любовь, – наконец повторяет он. – Не любовь. – Одно движение, и он оказывается перед Би, уперев руки в подлокотники ее кресла. – Посмотри на меня и скажи, что это любовь. – Роб наклоняется, обдавая Би кислым дыханием. – Скажи, что это любовь, Би.

Это всегда только любовь и была. И доказательство тому, как страшно и низко пал Роб за столь короткий промежуток времени.

Такой станет жизнь без любви Льва.

– Что еще это может быть? – спрашивает Би.

Роб с отвращением отстраняется, качает головой.

Он просит ее уйти.

* * *

Тремя днями позже из Индианы звонит Лев. Его мать умерла.

В его голосе слышится огромное облегчение.

Январь, 2018

– Еще есть время! – кричит кто-то.

Еще есть время. Порой нужно оказаться на волосок от смерти, чтобы почувствовать себя живым, ведь именно в такие мгновения хочется жить как никогда. Но чаще всего происходит другое.

Ты ложишься на рельсы, и на тебя едет поезд.

Парень, дрожа, поднимает голову, чтобы убедиться в его приближении.

В груди гулко колотится сердце. Отвернувшись, я с трудом протискиваюсь сквозь стену из человеческих тел. Но только выхожу из толпы, как меня поглощает хлынувшая на перрон волна зевак.

Один из них шепчет мне в ухо:

– Не делай этого.

«Не делать чего?» – отстраненно думаю, глядя в небеса. Подо мной качается мир.

Я лежу на рельсах.

На меня несется фура.

Я откатываюсь в сторону прямо перед столкновением. Падаю с небес и ударяюсь о землю. Из меня вышибает дух. Надо мной склоняется лицо Би, взволнованное и полное любви. Она почему-то гораздо младше своего возраста… как и я. Осознаю это, когда тянусь к ней и вижу свои маленькие руки.

– Я так боюсь всего того, что может случиться с тобой, – шепчет сестра и медленно исчезает вместе с больницей.

Чувствую кожей стягивающее ощущение от пластыря и зуд от грубых покрывал. Я не бодрствую, а нахожусь между явью и дремой. А потом вижу в изножье постели мужчину.

Он тянет ко мне руки.

Распахиваю глаза. Грудь бурно вздымается и опадает. Я резко сажусь, ощущая странное натяжение прикрепленных ко мне трубок.

– Би, – вырывается у меня, и, осознав ошибку, я тут же поправляюсь: – Пэтти.

И снова осознаю ошибку, как только комната обретает очертания. Ферма Гарреттов.

Я неспешно поворачиваюсь на бок. Тело ноет, как, наверное, и должно ныть после легкой автомобильной аварии – непривычный опыт. Через жалюзи проглядывает солнце, и я не могу понять, сейчас конец дня или начало нового.

Медленно рассматриваю комнату, отмечая не замеченные раньше детали. Она маленькая и, похоже, никому не принадлежит. Гостевая для заблудшей души. Односпальная кровать, которую я занимаю, стоит в углу. В изголовье – тумбочка с лампой и стаканом воды. В противоположном углу – письменный стол. Вздыхаю, увидев на нем свою сумку.

Дверь в комнату приоткрыта.

Коснувшись лба, шиплю. Больно. Я не обута, накрыта одеялом. Не помню, кто меня разул и укрыл. Ненавижу себя за это. В больнице это тоже было отвратительно – потеря контроля над собой и полное попадание под власть кого и чего угодно.

Я осторожно вылезаю из постели, игнорируя восстающие против этого косточки, и иду к сумке. В кармане нахожу неповрежденный мобильный.

9:30 утра. Прокручиваю в голове предыдущий вечер. Я была за рулем. Ехала от фермы к перекрестку. Увидела фуру.

Я сажусь на край постели, обняв колени и свесив голову. Пытаюсь вспомнить, как ехала на ферму. Машина была в порядке, это точно. До фермы я доехала без приключений и не встретила ни единого грузовика. Я сжимаю ладони в кулаки и закусываю губу. В голове слышится голос Льва, от которого по телу прокатывает жаркая волна стыда: «Ты живешь пережитым и боишься открыться новому».

И я попадаю в аварию. Но не попала бы, если бы просто… не была такой слабой.

Я чувствую на себе чей-то взгляд. Поднимаю голову и поворачиваюсь к приоткрытой двери. На меня сквозь щелку смотрит Эмми. У меня перехватывает дыхание.

Она наверняка будет совершенной копией Би. Возможно, еще более идеальной, поскольку не скована материнскими ошибками и достаточно юна, чтобы вырасти порядочным человеком, несмотря на уже нанесенный ей вред. Но как же больно на нее смотреть.

– Привет, – выдавливаю хрипло, – Эмми.

Она подносит руку к щеке, как и при первой нашей встрече. Мой шрам, он всегда приковывает внимание.

– Помнишь меня?

Вопрос почему-то пугает ее, и она убегает.

Я не могу торчать в этой комнате вечно, поэтому собираю свои вещи в сумку, перебрасываю ее через плечо и быстро осматриваю себя при помощи камеры на телефоне – в комнате нет зеркала. Одежда помята, на воротнике засохшие пятна крови.

Неудивительно, что Эмми сбежала от меня.

Насколько возможно, разглаживаю рубашку ладонями. Морщась, расчесываю спутанные волосы пальцами и собираю их в небрежный пучок. Затем раскрываю дверь и выглядываю в коридор. Я иду на кухню, где нахожу Льва у плиты, жарящего что-то на двух сковородах.

– Что будешь? – спрашивает он, искоса глянув на меня.

– Кофе, пожалуйста.

Лев достает с полки над плитой чашку, дает ее мне и указывает на стоящий на кухонном столе кофейник. Я наполняю чашку, не обращая внимания на нервную дрожь в руках, и тут замечаю под столом Эмми: она вроде и не прячется, но и не участвует в происходящем на кухне. Малышка складывает пазл, раскладывая на доске большие деревянные цифры. Я делаю глоток кофе. Вчера в доме, по-моему, было больше людей, но, может, я ошибаюсь, мозг отказывается вспоминать…

– Так тихо.

– Я просил об уединении. Фостер здесь. Он позаботился о твоей машине…

– Позаботился о моей машине?

– У нас в городе есть механик, член «Единства». Фостер вчера вечером эвакуировал автомобиль к нему.

– Каков ущерб?

Лев выключает конфорки и поворачивается лицом ко мне.

– Машина не подлежит ремонту.

Я ставлю кружку на стол и на миг закрываю глаза.

– Удар был настолько сильным?

– Дело не в силе удара, а в его направлении.

Лев берет тарелку и выкладывает на нее яичницу и картофельные оладьи. Вынимает из холодильника бутылку кетчупа, наливает к завтраку безбожное количество соуса и достает из ящика детскую вилку. Садится на корточки перед Эмми. Это настолько мило, что мне становится грустно.

– Сколько я должна тебе за…

– Нисколько, – отвечает Лев, встав. – Что вчера случилось, Ло?

Вопрос повисает в воздухе.

– Я увидела фуру и… запаниковала.

Он скрещивает руки на груди и в задумчивости прислоняется к стене.

– Ты ведь не помнишь первую аварию?

Качаю головой.

– Похоже, часть тебя помнит. Где-то глубоко в душе, потому что вчера вечером ты потерялась в прошлом. У тебя был взгляд тысячелетнего человека.

Я смотрю в сторону.

– Однако часть тебя усиленно пыталась выбраться из прошлого в настоящее, – добавляет Лев. – Ты можешь жить вне аварии, Ло. Ты явно этого хочешь…

– Как? – вырывается у меня.

Он не успевает ответить. Эмми выталкивает из-под стола тарелку. Почти вся яичница и половина драников остались нетронутыми, а вот кетчуп исчез. Через секунду Эмми выползает сама. Такая махонькая. В поношенной одежде: свитере с выцветшей Яркой Радугой[21], потертых коричневых вельветовых штанишках и блеклых серых кроссовках.

Демонстративно не глядя на меня, Эмми подходит ко Льву, и он подхватывает ее на руки. Она утыкается лицом в изгиб его шеи, а он гладит ее по спине и целует в макушку.

– Кто это, папочка?

Я впервые слышу ее голос, и его звучание ошеломляет меня. Как и все малыши, слова Эмми произносит невнятно, отчего «ч» у нее превращается в «сь».

– Сестра твоей мамы, – опережаю я ответ Льва.

Эмми будто не слышит меня, выжидающе глядя на отца, поскольку только его ответ имеет для нее значение.

– Кто это? – спрашивает она снова.

Лев, похоже, колеблется. Еще раз целует Эмми в макушку, прижимается щекой к ее лбу, а потом тихо отвечает:

– Это Ло. Сестра Би.

Глаза Эмми вспыхивают, и я не сразу понимаю отчего, а когда понимаю, мне становится тошно – так тошно мне не было даже после всего произошедшего за эти сутки.

* * *

Когда возвращается Фостер, Лев оставляет Эмми под его присмотром.

Сам усаживается рядом со мной на крыльце, где я жду приезда такси. Лев предложил подвезти меня, но я отказалась, отчаянно желая оказаться подальше от него и хорошенько подумать. На холоде слезятся глаза, руки спрятаны в карманы.

– Кто Би для Эмми? – прошу я объяснений.

Почему слова «мама» и «Би» в голове малышки живут раздельно?

– Просто Би. – Лев ненадолго умолкает. – Она любила свою дочь, Ло.

– Это не любовь. Это трусость.

– Нет. – Он медленно качает головой. – Ты не должна так думать. Может, Би и боялась, но трусихой она не была. У меня была мать, не осознававшая своих недостатков, что принесло мне очень много боли. Би сделала все, чтобы Эмми окружали любящие ее люди, и Эмми никогда не хотела получить от Би того, чего та не могла ей дать.

А я, похоже, хотела.

Закусываю губу, сдерживая слезы.

– Ты так спокойно к этому относишься.

– Мне приходится. Как иначе?

Я ощущаю на себе его взгляд.

– Не пойми меня неправильно. Поступок Би сильно ранил меня, я злился на нее… какое-то время. Сильно злился. Но в тебе обязательно должно быть что-то помимо боли и злости. Эти чувства выматывают. Я смотрю на тебя, Ло, и вижу, как ты устала. И прошлым вечером это видел. – Секундное молчание. – Не понимаю, как ты еще держишься.

Я с трудом сглатываю. С облегчением замечаю подъезжающее такси и спускаюсь с крыльца.

– Я не осуждаю тебя, – доносится мне в спину. – Я восхищаюсь тобой.

Оборачиваюсь к нему, но не знаю, что ответить.

2013

Лев возвращается из Индианы с новой целью.

Он просит Кейси подготовить к своему приезду собрание, и когда переступает порог чапмэнского дома, его встречает семья. Атара, сидевшая возле Би, срывается к нему и, лихорадочно виляя хвостом, упирается лапами в его ноги. Он ставит чемодан на пол и обхватывает морду собаки, запуская пальцы в густой мех. Атара тотчас успокаивается. Лев осматривает каждого члена «Единства», выражая присутствующим глубокую признательность.

Когда его взгляд наконец останавливается на Би, она ощущает себя снова цельной. Би скучала по нему так же сильно, как и остальные, но его отсутствие воспринимается ею иначе. Вдали от него она не живет, а существует.

Лев выглядит уставшим как никогда. Он еще не оправился после побега Роба, а теперь это бремя утяжелилось болью от потери матери. Будь они наедине, Би обняла бы его, стала бы его якорем.

Закрыв глаза, Лев произносит:

– Я люблю вас.

И они любит его.

Он открывает глаза. Идет через гостиную, в которой они все расположились. Достигнув ее середины, по обыкновению устремляет взгляд вверх – так, как умеет только он, будто видит что-то недоступное остальным. Что-то Божественное.

Невозможно описать, каково это – быть свидетелем этого, укрепляться в своей вере благодаря крепости его веры. Так здорово, когда он здесь!

– И как же я страдал из-за любви к вам.

Его разочарование повисает над ними, и Би в его тени ощущает всеобщий дискомфорт. Лев долгое время молчит, заставляя их мучиться вопросом, что они сделали не так, и заговаривает, только когда гнет его разочарования становится почти невыносимым.

– Смерть моей матери была не подарком, а моим наказанием и вашим предупреждением.

Индиана научила Льва крепко держаться за Божьих избранников, иначе они поддадутся греху, как его мать, отрицавшая его божественность всю свою жизнь. Лев лелеял надежду, что со временем, постепенно спасет ее душу, но Бог показал на ее примере, что случится с теми, кто отвернется от веры, кто подорвет доверие и приверженность ему, тем самым наказав Льва за потерю члена их паствы. Вот что произойдет, сверни они с истинного пути: они сгорят, и Лев будет страдать за них так же, как страдал Иисус Христос. Не будет рая – будет лишь пепел.

Они этого хотят?

– Сегодня, – говорит Лев, – я возьму с вас подтверждение вашей преданности.

Он велит им подняться.

* * *

Он требует духовной проверки.

Проводит ее Кейси. Раздает простые вопросники, которые члены «Единства» должны заполнить до конца недели. Би и Кейси в силу полного доверия к ним помогают Льву ночами просматривать ответы. Они ищут признаки малейшего душевного смятения, требующего вмешательства и восстановления веры. Лев просит воспринимать духовную проверку как продолжение аттестации и требует от членов Проекта глубокого погружения в себя.

Он хочет, чтобы они заглянули в свою душу и вытащили на поверхность все страхи, зависть и ревность, комплексы и мелкие обиды. Они чувствуют, что их сильные качества наилучшим образом используются в Проекте? Затаили ли они на Льва злость, недовольство или иные крамольные чувства? Некоторые из членов «Единства» до сих пор сохраняют некую связь с прежней жизнью, с родственниками, общение с которыми неизбежно в мире за вратами Проекта. Лев хочет получить список любых возможных контактов, чтобы оценить, насколько они безопасны. Эту часть опросника ни при каких обстоятельствах нельзя оставить незаполненной.

Би не исключение. Она своей рукой вписала имя Ло.

Она часто думает о сестре, думает, что пройдет время, Ло повзрослеет и они немного сблизятся. Что однажды она забьет в Гугле имя сестры, и откроется ее страница в Фейсбуке или Инстаграме. Но этого не происходит, и Би задается вопросом: почему? Она пытается представить, какой сестра стала за прошедшие годы, как они изменили ее. Разница между тринадцатью и пятнадцатью годами может быть просто невероятной. Би не осознавала этого, пока не стала перебирать фотографии для родительских похорон и не оказалась одновременно в двух временныˆх периодах. В одном – еще совсем ребенком, в другом – ребенком, но уже с мягкими женственными изгибами тела. Контраст был до головокружения поразительным.

Однако Ло в Сети не находится. Би даже не знает, есть ли у Пэтти компьютер.

Уставший взгляд скользит по чужим ответам.

«Твой самый близкий друг в Проекте ”Единство”.

Би натыкается на свое имя в вопроснике Фостера, ответы в котором написаны неразборчивым – прямо врачебным – почерком. И прочитанное вызывает непередаваемые чувства.

«Би Денэм – мой ближайший друг в Проекте ”Единство”. Я считаю всех членов Проекта своими братьями и сестрами, но она мне дороже и ближе всех. Она вытащила меня из ада и привела к вратам рая. Я ни в ком не видел такого величайшего воплощения Бога и нашей работы, как в Би… Не считая самого Льва. Я обязан ей всем за то, что она привела меня к нему. Они – мои якоря».

Би касается большим пальцем подаренного им кулона.

* * *

Она рассказывает Льву о том, что ходила к Робу.

Думает, он будет рад, что она борется за него, за их семью. Но, закончив свой рассказ, Би понимает: она ошибалась.

Лев каменеет рядом с ней и долгое мгновение пристально изучает ее.

– Я говорил тебе, Роб – наш позор. Он ослаблял наши стены. Зачем ты пыталась вразумить грешника? – Лев прижимает к ее щеке ладонь. – Зачем, Би?

Она хотела порадовать его, объясняет Би.

– Лик Божий против творящих зло. Он сотрет память о них. – И следом: – Он искушал тебя? Искушал оставить меня?

– Ему бы это никогда не удалось, – шепотом отвечает Би, но Лев спрашивал не об этом.

– Искушал. И ему даже не пришлось тебя звать, ты сама пришла к нему.

Он опускает руку, и Би не хватает ее прикосновения.

– Где твоя вера? – спрашивает Лев.

Би встает перед ним на колени, ее сердце стучит где-то в горле. Лев убирает волосы с ее лица и просит рассказать о том дне, когда родилась Ло и Би приехала к маме в больницу. Эта история завораживает его, и время от времени он хочет вновь услышать, как Би нашла покой в материнских объятиях. Ему подобное неведомо, и она изо всех сил пытается дать ему понять, что чувствовала тогда сама. Би рассказывает ему об обещании. «Ты и сестра – это обещание на двоих, которое только вы вдвоем можете выполнить или только один из вас может нарушить».

Когда она умолкает, Лев мягко замечает:

– Ибо верен Обещавший[22].

Лев просит Би дать ему обещание.

Потом они лежат в постели, прижавшись друг к другу. На глазах Би слезы, внутренняя сторона ее бедра болит и пузырится от выжженного на плоти благословения. Никогда в жизни она не ощущала более идеальной боли. Лев нашел и запечатал слабину в ее вере крепостью своей веры. Он целует ее между ног. И когда он спрашивает, что Би чувствует, она отвечает:

– Любовь.

Февраль, 2018

В понедельник днем Пол влетает в офис «СВО» с жаждой убийства в глазах. Дверь бухает о стену, и все умолкают, уставившись на него. Он встает перед нами и, потирая рот, оглядывает помещение.

– Кто-то облажался, – еле слышно замечает Лорен.

– Денэм, ко мне в кабинет. Сейчас же.

От его тона тело деревенеет и в груди заходится сердце. Я уже слышала такой, но всегда обращенный на кого-то другого. На меня – никогда. Я таращусь на Пола, не до конца осознавая, что его слова брошены мне. Должно быть, это какая-то ошибка.

– Сейчас же.

Я направляюсь в его кабинет и там в одиночестве жду его. Мне не довелось пережить подобных минут в старшей школе – я о вызовах в кабинет директора, хотя я вряд ли бы там оказалась, поскольку была очень робким подростком, и здесь как-то не хочется получать этот опыт.

Слышу тихий разговор между Полом и Лорен и понимаю, что он кратко информирует ее о том, в чем именно я облажалась. Прежде чем рассказать об этом мне! Ненавижу его. Когда он наконец входит в кабинет, единственное, что удерживает меня на месте, – пригвоздивший к стулу страх и вопрос: что я сделала, чтобы заслужить это?

– Ну и утречко ты мне устроила, – говорит Пол, огибая стол. – Боже, Денэм, ты назначила чертову кучу дел на одно и то же время.

– Что? Нет, я не…

– Не спорь со мной, – рявкает он. Садится, залогинивается в компьютере и через пару минут поворачивает ко мне монитор, доказывая свои слова. Среди безупречно расписанных на месяц интервью, телефонных звонков, конференций, выступлений сегодняшний день отличается полным бардаком в расписании.

– Отличная работа. Объясни это мне.

– Не знаю, почему так получилось.

– Придумай довод поумнее.

Я молчу, прикусив язык, затем проглатываю то, что действительно хочу сказать.

– Это случайная ошибка, Пол.

– Случайная ошибка все равно остается ошибкой, последствия которой я разгребал все утро. Разобравшись с этим, я стал просматривать свое расписание и обнаружил – и это при беглом просмотре – около четырех накладок за месяц…

Я вполуха слушаю, как Пол перечисляет их, заставляя себя смотреть ему прямо в глаза, – вряд ли ему понравится моя полная отрешенность. Когда он снова спрашивает, как подобное могло произойти, говорю ему, что не знаю, хотя, конечно же, знаю.

– Это недопустимо, ты понимаешь?

– Да. Мне очень жаль.

– Жалость мне твоя не нужна. Исправляй. Убедись, что в расписании больше нет ни единой ошибки. И больше их не допускай! – Он качает головой. – Да что с тобой такое, Денэм? Не знаю даже, с чего начать…

– Ты серьезно? – У меня вспыхивает лицо. – Я работаю на тебя больше года и допускаю оплошность впервые за это время. И получаю нагоняй?

– Не пререкайся с боссом, когда не права, – говорит Пол. – И дело не только в сегодняшней промашке. Последнее время я кое-что замечаю за тобой: отсутствие внимания, вовлеченности, участия. Ты словно… не знаю… раньше была заинтересована в нашем деле, а теперь – нет. С тех пор как я сказал тебе не ждать повышения. Работать здесь – привилегия. Другие убили бы за то, чтобы занять твое место.

– Забавно. Помнится, предлагая мне эту работу, ты отчаянно нуждался в помощнице.

– Ты ступила на тонкий лед. – Пол сжимает пальцами переносицу. – Уже идешь по нему. Здорово, конечно, что ты можешь делать свою работу хорошо, когда все хорошо. Но если хочешь доказать мне что-то, то докажи, что можешь проявить себя в действительно нужный и важный момент. Полезный навык в долгосрочной перспективе.

– Сомневаюсь, – резко отвечаю я, – поскольку перспективы у меня здесь нет никакой.

Выйдя из его кабинета, слегка хлопаю дверью. Лишь слегка, но все же демонстрируя свое бешенство.

– Он сейчас работает над большим делом, – объясняет мне Лорен, – реально большим.

– Знаю.

– Что бы ты там ни думала, на самом деле ты ничего не знаешь, – отзывается она. – Пол много денег вложил в «СВО». Даже малейшие ошибки недопустимы. Лучше бы дела тут шли гладко.

– Знаешь, Лорен, мне уже прочитали лекцию, – отрезаю я. – Так что не распинайся.

2013

– Я хочу, чтобы ты кое-что послушала, – говорит Лев Би.

Он уводит ее от остальных в комнату тишины, зажав под мышкой ноутбук. Лев открывает его, после того как они вдвоем садятся за маленький стол. Спустя секунду из колонок раздается голос Фостера. Би даже не сразу его узнает, настолько он непривычный – тихий, печальный и неуверенный.

– Я не… я не свернул с пути. Я все еще верю. Верю во Льва, в Проект «Единство» и его работу, но я… я теряю веру в себя. Меня мучают мысли, которые все сильнее убеждают меня в том, что я недостаточно силен, чтобы находиться здесь. Я очень не хочу своей слабостью подорвать надежду на будущее величие… Я больше не знаю, где мое место…

Голос Фостера срывается, надрывая сердце Би. Она прижимает руку к груди, сглатывает, ожидая дальнейших слов, но продолжения нет. Комнату заполняет рваное дыхание Фостера, затем запись обрывается. Би видела Фостера в каждое его посещение дома для аттестации и не помнила, чтобы он когда-либо уходил таким убитым и сломленным, каким звучал его голос на записи.

Он всегда находил Би после аттестации и всегда был счастлив видеть ее. Би со слезами на глазах смотрит на Льва. Он садится возле нее на корточки, касается висящего на ее шее кулона. Проводит по нему пальцем, рассматривает.

Би спрашивает, выставит ли Лев Фостера на всеобщее обсуждение. Недостаток веры требует наказания, и если Фостер поделился своими глубинными переживаниями на аттестации, то, наверное, в глубине души жаждет вмешательства. Однако сама она вряд ли выдержит подобное зрелище, она признается в этом Льву. Они все посмотрят на Фостера и поймут: ее веры было недостаточно.

Лев раздумывает над ее словами.

– Фостер пришел в Проект идеальным солдатом. Его совершенство – доказательство твоего совершенства. Я не возьму на себя ответственность за его потерю, но ты возьмешь… если не спасешь его.

* * *

Так же как Би была якорем для Фостера, он был якорем для нее.

Первые полгода в «Единстве» она чувствовала себя потерянной и робкой мямлей. Она как банный лист липла ко Льву, отчаянно и тщетно пытаясь обрести под ногами почву. Привлечение к Проекту Фостера придало ей стойкость, которую она и вообразить не могла. Она обрела свою нужность в стенах Проекта, став нужной Фостеру.

И теперь она обязана его спасти.

Задачи прекраснее и значительнее у нее еще не было. Би едет на ферму, где находит Фостера вычищающим сарай. Скоро здесь пройдет публичная проповедь. Кейси думает, что в следующем году неплохо бы установить шатер. После открытия центров «Единство» – только что оформили сделку на их строительство в Мореле – число приверженцев Проекта наверняка возрастет.

Увидев Би, Фостер забывает о работе, быстрым шагом пересекает сарай и подхватывает ее на руки. Она смеется, хотя в сознании никак не увязываются его восторженная радость с тем глубоким отчаянием, которое она слышала в его голосе на записи с аттестации. Осознавать, что это бравада, больно.

Фостер опускает ее на пол и спрашивает, что она здесь делает.

– Пришла помочь.

Он улыбается.

– Эта работа грязновата для тебя.

– Я просто хочу провести немного времени вместе.

Фостер краснеет до кончиков ушей, румянец заливает даже шею. Би берет метлу и начинает подметать. Она не умеет чувствовать людей так, как Лев. Ему достаточно взглянуть на человека, чтобы понять, что того беспокоит и кто за это в ответе. Би решает воспользоваться его словами, поскольку других, лучше, не найти. После продолжительного молчания она прерывает свое занятие и смотрит на Фостера. Его рыжие волосы пылают на солнце, льющемся через открытую дверь.

– Ты пришел сюда идеальным солдатом, – мягко произносит Би.

Фостер замирает и удивленно поворачивается к ней.

Она сглатывает.

– Твое совершенство – доказательство моего совершенства.

Би слышит, как сбивается его дыхание. Он подходит к ней и жадно, неистово обхватывает ее лицо ладонями.

А потом прижимается к ее губам своими.

Февраль, 2018

Поездка в Беллвуд сегодня особенно сумрачная, небеса набухли тучами, сулящими то ли дождь, то ли снег. Уж лучше бы дождь, он растопит снег. Хочется первых признаков весны. Хочется, чтобы кости ныли поменьше.

В такси по пути на ферму мне приходит сообщение от Пола:

«На прошлой неделе я должен был получше держать себя в руках. Когда появишься в офисе, жди от меня извинений, которые я тебе задолжал».

Жаль, это не удовлетворяет меня. Меня ничего не удовлетворит, пока я не положу на стол Пола очерк о Проекте и Льве и он не поймет, за что должен просить прощения. Пальцы зависают над кнопками. Подходящий ответ в голову не приходит, и я оставляю сообщение прочитанным, но неотвеченным. К самой ферме таксист меня не подвозит, и оставшийся путь я проделываю пешком, поправляя съезжающую с плеча сумку. У входной двери меня встречает Фостер.

– Лев наверху, но он отдыхает.

– Отдыхает? – выгибаю бровь.

– Вчера вечером было собрание, – объясняет Фостер, – оно затянулось допоздна. Лев уже должен был встать, и если не встал, значит, отдых ему необходим. Думаю, он выйдет минут через сорок.

Интересно, каково это – иметь рядом таких людей? Заботящихся о тебе, берегущих твой сон и здоровье.

Устремив взгляд на лестницу, прислушиваюсь, не слышно ли на втором этаже шагов или голоса Льва. Ничего. Зато в соседней комнате тихо напевает Эмми. Повернувшись в ту сторону, медлю.

– Ты должна поговорить с ней, – замечает Фостер.

Мне трудно представить наш разговор.

– Я не знаю, что сказать.

– Постарайся не затрагивать политику. – В его тоне мешаются сочувствие и веселье. – Ее любимый цвет – зеленый. Атара у нее – лошадка, имей в виду.

Я удивленно поднимаю брови, и Фостер смеется.

– Кто-то однажды сказал, что Атара здоровенная как лошадь. Эмми это услышала и… дети есть дети. Она боится бабахов – не знаю, нужно ли тебе это знать, но «бабахи» – это гроза.

Сглотнув, киваю.

– Оставлю вас ненадолго наедине. – Фостер выходит на улицу.

Я провожаю его взглядом и следую на песню Эмми в гостиную. Малышка сидит на полу, рисуя на маленькой магнитно-маркерной доске. Увидев меня, она отрывается от рисунка и смотрит расширившимися любопытными глазами на… мой шрам.

Всегда на мой шрам.

– Привет, Эмми.

– Ты – Ло.

Сердце трепещет при звуке моего имени из ее уст. Не помню, когда в последний раз мое имя произносил ребенок. Да и бывало ли такое? Эмми выжидающе глядит на меня, словно я побеспокоила ее и лучше бы у меня на то имелась достойная причина.

– Что ты рисуешь? – спрашиваю я.

– Круги, – отвечает она, и слово почему-то кажется больше, чем ее рот.

Приблизившись, сажусь рядом на корточки. «Круги» – это, конечно, сильно сказано, но попытки сами по себе ценны. Эмми сует мне в руку маркер и просит нарисовать ей побольше кругов. Я послушно выполняю ее просьбу.

– Еще нужны волосы, – вдруг заявляет она.

– Кругам?

Эмми кивает и рисует неровные линии в кругах, хотя подозреваю, что целилась нарисовать их сверху. Ее ладошки крохотные, все пять пальчиков сжимают корпус маркера, но линии все равно выходят корявыми. В этом есть что-то такое умилительное… Не знаю почему.

Она смотрит на меня и указывает на щеку.

– Что это? – спрашивает быстро, жадно, заинтересованно.

– Шрам, – отвечаю я, и Эмми хмурится. Потому ли, что поняла меня, или потому, что хотела услышать другой ответ, я не знаю. Я неуклюже ищу новое объяснение: – Это как… У тебя когда-нибудь были ранки?

Малышка победно тычет в здоровую коленку с идеально чистой кожей.

– Мне наклеивали зеленый пластырь.

Ее любимый цвет.

– Ну вот, я тоже поранилась. Просто иногда рана… остается.

Глаза Эмми округляются.

– Она болит?

Фостер стоит на крыльце. Я прислушиваюсь. Наверху по-прежнему тишина. Поворачиваюсь к Эмми.

– Можно сесть с тобой?

Она кивает.

– Нарисуй еще круги, Ло!

Рисую ей круги маркерами разных цветов. Ее взгляд следит за моей рукой, потом она снова пытается нарисовать круг сама. Не получается.

– Ты помнишь, что я сестра Би?

Эмми на минуту задумывается, затем качает головой.

– Ты ведь знаешь Би?

Она кивает. Высунув от усердия язычок, разрисовывает нарисованные мной круги. Я достаю из кармана мобильный и, пролистав фотографии в галерее, нахожу снимок, сохраненный со страницы Фейсбука Артура. Наклоняю экран к Эмми, и она вдруг вырывает телефон из моих рук.

– Дже-ми, – тычет она пальчиком в Джереми.

Я чертовски потрясена тем, что она узнала его. Прочистив горло, говорю:

– Да, это Джереми. Где Джереми?

– Ушел, – беспечно отвечает Эмми.

– Да… – Естественно, я не собираюсь уточнять у ребенка, куда именно он ушел, поскольку последнее, что мне надо, – влезать в ее понимание смерти. С моим везением я, скорее всего, просто травмирую малышку. Показываю на девушку рядом с Джереми. – А это кто?

– Би. – Эмми прижимает к экрану пухленький пальчик.

Галерея пропадает. Я забираю у нее телефон и возвращаю на экран снимок. И Би снова здесь, рядом с Джереми. Живая и мертвый. Оба – призраки.

– Кто такая Би?

– Моя подруга.

– Просто подруга?

– Моя подруга, – повторяет Эмми.

Я сверлю взглядом фотографию. Ненавижу Би за это. Ненавижу за то, что ее дочь не понимает, кто ее мама, если она вообще понимает значение слова «мама», и за то, что последние шесть лет своей жизни верила: мою сестру удерживают люди, извлекающие выгоду из ее боли. Ненавижу за то, что она, став автором всех наших рассказов, превратила нас в персонажей, наилучшим образом служащих ее целям. Я чувствую себя ложью, рассказанной моей сестрой.

И не хочу, чтобы Эмми тоже стала ложью.

Я убираю телефон в карман.

– Тебе можно доверить секрет, Эмми?

Она раскрашивает каляками-маляками один из кругов.

– Можно.

– Но только чтобы он остался между мной и тобой.

Эмми замирает.

– Хорошо.

– Ты точно никому не расскажешь? Это большой секрет.

Я бросаю взгляд в окно. В щелке между шторами виден Фостер. Похоже, он пока не собирается идти к нам. Когда я возвращаю взгляд к Эмми, вижу, что завладела ее вниманием полностью. Видимо, четырехлетки прекрасно разбираются в секретах.

– Би – твоя мама.

Эмми молча смотрит на меня. Не знаю, поняла она меня или нет, и не знаю, как ей это объяснить.

– Би создала тебя, Эмми. Она – твоя мама. Ты знаешь, что такое «мама»?

– Как мама-акула?[23] – спрашивает она.

– Эм…

Что еще за «мама-акула»?

– Эмми.

Лицо малышки светлеет при звуке этого голоса, а мой желудок ухает вниз. Я медленно встаю и поворачиваюсь. Лев стоит в коридоре, скрестив руки и наблюдая за нами. Как давно он тут? Судя по его виду, сколько бы он ни поспал сегодня, этого явно было недостаточно. Никогда не видела его таким: в мятой одежде, с уставшим лицом.

– Эмми, выйди на кухню на минутку.

Она идет, остановившись ненадолго, чтобы обнять его. Он накрывает ее голову своей ладонью, и спустя секунду малышки уже нет. Лев пристально смотрит на меня, затем спрашивает тоном, какого я никогда от него не слышала:

– Что ты делаешь, Ло?

– Она должна знать.

– Ты лишь приведешь ее в смятение.

– Она должна знать о Би.

– Она знает.

– Да, но для нее Би всего лишь «подруга».

– По-моему, мы уже говорили об этом. У Эмми есть все необходимое. И она никогда не желала того…

– Она просто не знает, чего желать! – обрываю я его. – И почему это должна решать только Би? И только ты? Почему бы тебе не отыскать Би, почему…

– Думаешь, я так легко принял это? – Лев заходит в гостиную. – Думаешь, я не сделал бы все, что в моей власти, чтобы образумить ее? Чтобы заставить ее прозреть, вернуться и обнять свою дочь? Твоя сестра была сломлена, Ло. Даже Бог для нее был недостаточно хорош.

– И все же Эмми должна знать.

– Знать что? Что ее отвергли? Бросили? Чувствовать отсутствие рядом близкого человека? Желать его вернуть? Каково тебе самой пришлось с этими чувствами?

Я заливаюсь краской.

– Это нечестно…

– Они искорежили твою душу. И ты это прекрасно понимаешь.

– Возможно, если кто-нибудь сказал бы мне треклятую правду…

– Она слишком мала для этой правды, – отрезает Лев, и я вижу, что его трясет от гнева, а я не сознавала этого лишь потому, что он изо всех сил пытался держать себя в руках. – Почему ты решительно настроена принести ребенку боль?

– Я не…

– Эмми окружена любовью, – произносит Лев, возвышаясь надо мной. – Я тебе это говорил. У нее есть любящий отец. В Проекте есть много любящих ее людей, которые желают ей счастья и заполняют пробелы. Я думал, что ты понимаешь это и что это вдохновит тебя, предаст тебе смелости воспользоваться предоставленной возможностью и заполнить пробелы в своей собственной жизни. Но теперь я вижу, что ты лишь хочешь вовлечь Эмми в свою боль, чтобы тебе больше не было одиноко в ней.

– Пошел ты!

– Я не позволю тебе навредить моей семье.

– Она и моя семья!

Краем глаза улавливаю еле заметное движение: в коридоре, явно расстроенная, прячется Эмми. Она слишком мала, чтобы понять наш разговор, но вызванная им ярость ощутима в любом возрасте. Малышка начинает плакать, и Лев подходит к ней и берет на руки. Эмми утыкается в его плечо, и он гладит ее по спине, утешая и отгораживая от кошмара по имени Ло.

– Я всего лишь просил тебя написать очерк, – говорит мне Лев. – Ты должна уйти.

Дорога от железнодорожной станции до Мореля идет мимо кладбища. Когда она появляется на навигаторе моего мобильного, я прошу таксиста остановиться и выхожу. Стою у ворот.

Би похоронила наших родителей, пока я была без сознания. Это имело для меня ужасные последствия: я не попрощалась с мамой и папой, и во мне продолжала жить вера, что они в любой момент войдут в дверь и скажут, что все это сон. Пэтти не оставляла попыток убедить меня сходить к ним на кладбище, считая, что, увидев их могилы, я смогу закрыть страницу своей жизни, оставленную Би открытой. Я всегда отказывалась. Хуже потаенной надежды на то, что родители живы, была реальность того, что они мертвы.

Я не могу себя заставить войти внутрь. Звонит мобильный, и я вздрагиваю от резкого, чуждого здесь звука. Сую руку в карман за телефоном. Мне хочется, чтобы звонил Лев. Чтобы он признал, что был не прав.

– Алло?

Знакомое молчание в ответ так сокрушительно, а я чувствую себя такой разбитой, что даже не нахожу в себе сил нажать отбой. Стою и слушаю дыхание на другом конце трубки, а потом… В голову приходит странная, нездоровая мысль, и пальцы впиваются в телефон.

– Би?..

Дыхание с той стороны прерывается, потрясая меня: это подтверждение. Я прикрываю глаза, и по щекам сбегают слезы. Чувствуя неизбежность предстоящих гудков, поспешно и отчаянно молю:

– Подожди!

Молчание.

– Если это ты, не вешай трубку. Побудь со мной! Пожалуйста!

Она не отключается.

– О боже, – выдыхаю я.

Прижимаю к глазам свободную руку.

– Я так по тебе скучаю. – Стоит словам слететь с языка, как я захожусь рыданиями и за ними не слышу Би. С трудом заставляю себя успокоиться, чтобы хотя бы убедиться: она еще на линии. На одну жуткую секунду пугаюсь тишины. – Би?

И с облегчением слышу ее дыхание. Она здесь!

– Где ты?

Сестра не отвечает. Слышится приглушенный звук: возможно, она так же крепко сжала телефон, как и я, – до онемения в пальцах.

– Возвращайся, – умоляю я, – пожалуйста!

В ответ опять тишина. И в этой тишине я уже едва дышу. Я верила, когда была помладше, я всегда в это верила, что сестра, увидев, какую боль причинила мне, больше никогда не принесет мне боли. Что меня наконец-то будет достаточно для того, чтобы она осталась.

– Ты сказала мне… что сестры – это обещание на двоих, которое только мы одни можем выполнить или только один из нас может нарушить. Помнишь? Ты помнишь это? – Вновь тишина. Я зажмуриваюсь. – Так что с нашим обещанием, Би?

Дыхание на другом конце трубки сбивается.

– Что с ним, Би? – повторяю в отчаянии.

И тут слышу ее голос. Впервые за годы ее голос.

– Прощай…

А следом – гудки.

2013

Первую неделю после того, как Ло очнулась, она постоянно задавала один и тот же вопрос:

– Кто я?

Из-за аппарата вентиляции легких и долгого молчания у нее был хриплый надломленный голос, но в вопросе сквозило отчаяние, а в расширенных глазах – дикий страх в ожидании ответа Би.

Казалось, от этого ответа зависит все.

– Ты Ло. Моя сестра. Тебе тринадцать лет. Ты попала в автомобильную аварию.

И каждый раз после этого Ло плакала. Это огорчало Би. Не утешало и то, что, по словам докторов, сестра еще «не совсем здесь» и поэтому, скорее всего, даже не помнит, что уже задавала этот вопрос. Би подозревала, что все гораздо сложнее. Спустя какое-то время, когда сознание Ло немного прояснилось, Би снова услышала от нее знакомый вопрос, только на этот раз слегка измененный:

– Кто это?

И наконец поняла. Хотя она сама не узнавала сестру после аварии, ей и в голову не приходило, что Ло себя тоже не узнает. Постфактум многое на это указывало: то, как Ло касалась пальцами лица и шрама; как растерянно смотрела на свое тело; то, как неизменный ответ Би «ты Ло», казалось, не доходит до сознания сестры. Би наконец осознала, что Ло не может принять его. И не примет. Постепенно она перестала его задавать, но Би однажды услышала, как Ло тихо спрашивает саму себя: «Кто ты?»

Би стоит в туалете на втором этаже фермерского дома Гарреттов. Включив холодную воду, плещет ее на лицо. Кожу стягивает, глаза расширяются.

– Ты Би, – говорит она своему отражению в зеркале над раковиной.

Пахнет готовящимся на кухне завтраком. Беконом, яйцами и слегка подгоревшими тостами. Би следует на аппетитный запах вниз и вливается в утреннюю рутину домочадцев. В чапмэнском доме другая энергия – более рассеянная, свободная. В фермерском доме меньше места, и то, как живущие здесь перемещаются и поддерживают друг друга в ежедневных делах, чем-то напоминает ей танец. Его близость и задушевность возвращают Би мыслями ко времени перед аварией. К маме, папе, Ло и к ней самой. К ритуалам, установившимся в их маленьком домашнем мирке.

Как далеко они теперь.

– Доброе утро, – приветствует ее от плиты Амалия.

Би подходит к кухонному окну и смотрит на улицу. После вчерашней грозы земля размокла, превратившись в слякоть. Дождь был столь сильным, что она не смогла поехать домой. И начался он сразу после поцелуя Фостера. Небеса разверзлись, и Би не понимала: повеление это Божье или предупреждение. Би сжимает веки, вспоминая, как Фостер осознал свою ошибку, стоило их губам соприкоснуться. Как ощущала, что он ускользает от нее навсегда. Ей пришлось сделать выбор.

«Спаси его».

Нет, выбора не было.

Когда Би открывает глаза, в кухню заходит Фостер.

Они усаживаются за стол, их десять человек, и берутся за руки. Фостер произносит молитву перед едой. Они слушают его, склонив головы. Но Би не опускает головы и наблюдает за ним. Где-то посередине молитвы он ощущает на себе ее взгляд, поднимает голову и смотрит ей в глаза.

– Мы жертвуем собой во имя разумного служения, чтобы показать, что воля Божия благая и совершенная, – говорит он Би, – и блаженны мы, переносящие искушение, так как мы получим венец жизни, который обещал Лев любящим Господа[24].

* * *

– Кто ты? – спрашивает Лев ее вечером, после того как она, схватив его за руку, уводит за собой в их спальню и садится сверху. Она хочет почувствовать его. Хочет почувствовать каждой клеточкой своего тела. Потому что он – бог. И она страстно целует его, потому что хочет ощутить бога на вкус.

Он снова спрашивает, кто она.

Би не знает, что ответить. Лев поясняет, что ему все нравится, просто женщина, встретившая его сегодня, не похожа на девушку, ожидавшую его каждый вечер до этого – ту, которая сидела на их постели, обнаженная, с рассыпавшимися по плечам волосами, смущенно поглаживающая ключицу и подрагивающая от предвкушения.

Би не может объяснить, что сейчас еще более напугана, чем раньше, когда была той самой девушкой. «Кем ты была?» – почему-то кажется более подходящим вопросом.

Руки Льва лежат рядом с ее бедрами, и Би пробегается по этим сильным рукам пальцами вверх и вниз. Ошеломительно, как сильно возбуждает одно лишь прикосновение кончиков пальцев к его коже. Лев смотрит на нее. Он не видит в ней изъяна. Стремительно, но осторожно он переворачивает Би на спину и поглаживает ладонями ее тело, ласкает грудь.

Она думает о Фостере. О тепле его кожи, о скользящих по шее губах, о податливости своего тела под ним во время сотрясающей мир грозы. Утро было прекрасным до того, как Лев заставил ее послушать запись с аттестации Фостера: в небесах яркой звездой горело солнце. Потом Фостер плакал, признаваясь в своей слабости, в своей любви к ней, в необходимости из-за этой любви уйти. Он жаждал познать ее так, как познал ее Лев, и ему слишком больно жить, мучаясь этой жаждой. Потеря Фостера была недопустима, как и любого другого члена Проекта после ухода Роба, поэтому Би спросила: если у него будет всего одна ночь, чтобы познать ее, он останется? Фостер ответил, что не сможет поступить так с ней, но в конце концов она добилась своего, поскольку Лев сказал им однажды:

«Даже сын божий не для того пришел, чтобы ему служили, а чтобы служить самому. Он отдал свою жизнь как выкуп за многих. Все, что вы сделали для одного из моих последователей, вы сделали для меня» [25].

Би думала об этом, отдаваясь Фостеру. Ее тело – как выкуп. И она сделала это для Льва.

* * *

Через несколько недель Би вызывается съездить в магазин за продуктами. В одиночестве. Она идет по проходам, заполняя тележку машинально, методично, отстраненно, плохо, забывая, что в списке, и вспоминая, что в нем, беря одно больше необходимого, а другое – меньше необходимого. Она нервничает у кассы, наблюдая за кассиршей, сканирующей и взвешивающей покупки, но когда та тянется за последним предметом, Би останавливает ее:

– Подождите, нет. Это нужно пробить отдельно.

Би оплачивает этот предмет не кредиткой Кейси, а своими наличными, и говорит, что чек ей не нужен. Загрузив фургон, едет в кофейню в двух улицах от магазина. Заказывает горячий шоколад и, пока тот готовят, идет в туалет с тем самым оплаченным отдельно предметом.

Она знает результат.

Знает его до того, как сделает тест, до того, как светло-розовая полоска окончательно и бесповоротно привязывает ее якорем к настоящему, со всеми принятыми ею решениями, которые привели к этому моменту. Би прижимает одну ладонь к животу, другую – к сердцу.

Ей интересно, чей он.

Февраль, 2018

По дороге домой начинается дождь. Почти приехав, я вдруг осознаю, что не хочу в свою квартиру – ее тишина и пустота станут кульминацией всего, через что я сегодня прошла. На улицах по обыкновению царит деловая суета, и я брожу по ним, пытаясь проникнуться ею. Не получается. Когда прохожу мимо офиса «СВО», замечаю горящий в нем свет и решаю зайти за обещанными извинениями. Если мне сейчас что и нужно, так это услышать чьи-либо слова сожаления.

Я перехожу дорогу и, дрожа от холода, направляюсь к офису по оставленным ливнем лужам. Замираю на нашем этаже у входной двери и смотрю через окно в офис. Пола не видно.

Неслышно просачиваюсь внутрь, на цыпочках пересекаю комнату. На полпути к своему столу слышу журчание голосов из-за открытой двери кабинета Пола и только теперь осознаю, что, возможно, он сейчас занят своим секретным делом. Однако если бы он не хотел, чтобы ему помешали, то отправил бы всем сообщение. Я огибаю свой стол – и остатки моего мира разлетаются вдребезги.

Пол и Лорен. Лорен, вжатая в стену. Пол, вжатый в Лорен. Она обнимает его, просунув руки под болтающуюся рубашку и впиваясь пальцами в его спину, обвив его одной ногой и закрыв глаза, пока он двигается в ней. Они трахаются. А напротив них река и снова зарядивший дождь.

Увиденное напрочь лишает меня той гордости, которую я чувствовала, работая здесь. Какой же дурой я была, считая, что моя решимость стать реальной в этом мире благодаря раскрытию о нем правды сильнее отрицания Пола. Не знаю даже, чувствовать облегчение или унижение от того, что он во мне видел только свою помощницу. Рука сама собой поднимается к шраму.

Я делаю неловкий шаг назад, и распахнувшиеся глаза Лорен встречаются с моими.

– О черт! – восклицает она и пытается высвободиться из рук нашего босса.

И когда Пол неуклюже отстраняется, явно поняв, что его застукали, но еще не поняв, кто именно, я отворачиваюсь. Иду к своему столу и начинаю открывать ящики. У меня тут мало вещей, но я хватаю все, что не хочу здесь оставлять, поскольку не вернусь сюда больше. Я уверена в этом больше, чем в чем-либо за последнее время.

– Денэм, – зовет Пол, пока я закидываю вещи в сумку. От его голоса все внутри переворачивается. Не могу заставить себя посмотреть ему в глаза. – Денэм, это не…

Я захлопываю ящик. Меня трясет от ярости.

– Боже, Денэм, посмотри на меня, пожалуйста…

Смотрю на него, и он смотрит в ответ. Рубашка болтается, ремень расстегнут, но хоть штаны застегнул. На заднем фоне пятном маячит Лорен.

«Хочешь совет от бывшей помощницы?»

– Я ухожу, – сообщаю им.

– Ло, не надо, – просит Лорен.

Офис пронизан стыдом, но, похоже, больше моим, чем их. Мне ненавистно то, что я увидела их такими. Ненавистно то, что они видят меня такой. Не хочу их больше видеть. Никогда.

– Денэм, – говорит Пол мне в спину, когда я ухожу.

* * *

Дома сбрасываю обувь и куртку, оставляю их мокрой кучей на полу. Не включая свет, снимаю одежду и иду в ванную. Там в зеркале над раковиной изучаю свой силуэт. Закрытое тенями лицо со шрамом, очертания вымокших и спутанных волос. Если она не сестра, не дочь, не писатель, а всего лишь та, кто живет прошлым, то кто она? Что от нее осталось? Прижимаю обе ладони к зеркалу и жду, жду, жду, но она никогда не говорит мне, кто она такая.

2013

Би скучает по маме.

У нее столько вопросов, которые ей и в голову не приходило задать. То, что с ней происходит сейчас, должно было случиться спустя годы. Тогда, в ее виˆдении будущего, мама была жива и со всей мудростью матери двух детей уверяла Би: да, то, что ты сейчас ощущаешь, нормально; все, что ты сейчас ощущаешь, нормально.

Ничего, по мнению Би, не может сравниться с беременностью. Идущее вперед время измеряется признаками жизни. И сопутствующей им усталостью. Би спит и спит и тем не менее с трудом разлепляет по утрам веки. Выползает из кровати и бодрствует исключительно на одной силе воли. А потом приходит утренняя тошнота, которая на самом деле вовсе и не утренняя: она не ослабевает после рвоты, преследует ее целыми днями и доводит до слез, поскольку Би уже не помнит, каково это – хорошо себя чувствовать.

Ее обуревает неожиданная печаль, которую она не знает, как выразить. Би не успела попрощаться с самой собой. Она смотрит, обнаженная, на свое отражение в зеркале, и ей жаль, что она не обращала на свое тело внимания до того, как оно стало принадлежать кому-то еще. Би ощущает, что ребенок завладел ее телом, хотя внешне это еще не отражается. Она знает, что ребенок внутри, и этого достаточно. Ей хочется вернуться назад во времени и по-настоящему увидеть себя до зачатия. Плоский живот, мягкий изгиб груди – чтобы все было ее и только ее. Грудь постоянно ноет, и Би не может не думать о том, что ждет ее при кормлении.

Она слышала сердцебиение. Лев был рядом, держал ее за руку. Би думала, что наконец воспримет реальность происходящего, однако со смешанным чувством смотрела на экран ультразвукового аппарата, на прыгающие звуковые волны от заполняющего кабинет суматошного ритма: тот звучал странно, посланием с какой-то далекой планеты, искаженный огромным расстоянием, которое ему пришлось преодолеть, чтобы достичь ее.

Лев заходит в комнату, когда она рассматривает себя в зеркале. Увидев его отражение рядом со своим, она тотчас пытается прикрыться.

– Не надо, – говорит он.

Би застывает. Лев подходит к ней, и они вместе созерцают ее тело с зародившимся внутри него чудом. Она медленно вдыхает и выдыхает, утихомиривая свое сердце. Лев накрывает ее плечи ладонями, проводит кончиками пальцев по ключице. Би дрожит. Он наклоняется и, коснувшись губами ее шеи, шепчет:

– Ты прекрасна.

Лев разворачивает ее к себе, опускается на колени и прижимает голову к ее животу. Би пропускает между пальцев любимые ею пряди, ощущая вставший поперек горла ком вины.

– Спасибо, – шепчет Лев, – за то, что ты так дивно сотворила вместе со мной[26].

* * *

Кейси берет на себя все заботы по беременности Би и так ловко разбирается во всем, что Би задается вопросом: не проходила ли она через это раньше, в своей прежней жизни? Она записывает Би на приемы к врачам и отвозит ее к ним. Лев находит время только на самые важные из них, но Би даже рада этому. Ей нравится, когда рядом Кейси, всегда держащая ее за руку в нужную минуту. Иногда доктора принимают их за парочку. Би не утруждает себя объяснениями.

Один раз она сталкивается в чапмэнском доме с Фостером. Он выходит из комнаты раздумий одновременно с тем, как Би подходит к ней. Оба, увидев друг друга, встают как вкопанные. Фостер спросил ее однажды, как только всем стало известно о ее беременности, не его ли это ребенок.

– Это может быть только ребенок Льва, – ответила она, и Фостер принял ее ответ.

Он первым проходит мимо.

* * *

На следующем приеме Би спрашивает доктора о странном ощущении, возникающем порой в животе. Там словно лихорадочно трепещут крошечные крылья. Ведь вряд ли это нервы, хотя она и нервничает постоянно. Посмотрев на нее со смешинкой в глазах, доктор говорит, что это ребенок. Он шевелится. Би настолько потрясена этими неожиданными первыми шевелениями – она представляла себе что-то более очевидное, вроде толчков ножками и ручками, – что просит доктора снова дать ей послушать сердцебиение. И на этот раз, в одиночестве, без Льва и Кейси, которая ждет ее в приемной, Би плачет. Она вспоминает слова мамы, сказанные ей годы назад, когда родилась Ло. Если сестры дают друг другу обещание, которое могут либо выполнить, либо нарушить, то мама, наверное, есть само обещание. И впервые с той минуты, как Би обнаружила свою беременность, ей захотелось стать этим обещанием.

* * *

Она просыпается в мокрой постели.

Тело горит от стыда. Как объяснить происшедшее Льву? Это первое унижение, принесенное ей предстоящим материнством. Би стаскивает покрывала и видит пропитанную красным простынь. Сначала ничего не понимает, а потом с ужасом осознает: это кровь. Кровь! Следом приходит и ощущение: ноющая боль внизу живота.

Би осторожно, стараясь не потревожить Льва, выскальзывает из постели и, вся в крови, идет в душ. Раздевается, избегая взгляда в зеркало. Включает на полную горячую воду. Лев находит ее там, рыдающую, свернувшуюся калачиком под бьющими струями. Заходит в душевую прямо в одежде, выключает воду и оборачивает Би полотенцем. Потом сам одевает ее. Она настолько переполнена горем, что ей ни до чего нет дела, все остальное слишком абстрактно, чтобы обращать на это внимание и уж тем более что-то делать: пусть даже просто одеться. Пусть даже просто выйти из дома. Постель в крови. Лев оставляет Кейси записку на столе и везет Би в больницу. Би смотрит на него с пассажирского сиденья. На его бледное лицо, стиснутые челюсти. Кровь продолжает идти. Би чувствует, что истекает кровью. Ей ненавистно, что она это чувствует – сбой в теле, которое до сегодняшнего дня работало как часы.

– Бог сохранит эту душу, – обещает ей Лев.

– Гель холодный, – предупреждает доктор, намазывая им ее живот для ультразвука.

Би крепко зажмуривается, желая исчезнуть.

И слышит сердцебиение. Лев держит ее руку всю дорогу домой.

Она все еще чувствует, что идет кровь. Ей показан половой покой. Запрещено поднимать тяжести. Би прижимает руку к животу и думает об ультразвуке. О маленькой идеальной фигурке своего дитя, стуке его сердечка. И о своем… изъяне.

Февраль, 2018

На заре я направляюсь в чапмэнский дом. Без предупреждения. Доезжаю до станции «Покипси», а на станции беру такси и плачу баснословно глупую сумму денег таксистке, которая увозит меня от цивилизации. Она с сомнением спрашивает, позволено ли мне быть там, куда я хочу попасть, и высаживает меня на дороге. Оставшийся путь я проделываю пешком, отчего дом кажется еще более громоздким и еще более впечатляющим. Подойдя к входной двери, медлю, думая о том, как отреагирует Лев, обнаружив меня по другую ее сторону. В голове стоит тихий гул. Может, Лев и велел мне уйти, но он не запрещал возвращаться.

Стучу в дверь. Никто не отвечает. А вот этого я не ожидала. Тут живет столько людей, тут работает Кейси. Я думала, кто-то да будет в доме. Обхожу дом, приближаюсь к окнам в задней его части и заглядываю внутрь. В гостиной пусто, свет выключен. Девственный пейзаж нарушает цепочка следов на свежевыпавшем снегу.

Она ведет от двери к озеру. Я решаю пойти по следам. Сосны поскрипывают, покачиваясь на ветру, и чем дальше я отхожу от дома, тем больше думаю о словах Кейси: здесь она остается наедине с Богом. Означает ли это, что она погружается здесь в тишину, которая еще глубже, еще интенсивнее.

Когда лес начинает редеть, я слышу голоса. Замедляю шаг. Открывается вид на озеро, и я остаюсь за деревьями, в их тени. На берегу озера стоят двое, и я не сразу понимаю, что вижу. Льва. В рубашке и джинсах, без верхней одежды. Если я замерзла – а я замерзла, – то он, наверное, заледенел, но я слишком далеко, чтобы его разглядеть. Рядом с ним мужчина, одетый тоже не по погоде. Поблизости стоит Фостер, как всегда, на охране. Я подаюсь вперед, закусывая губу. По тому, как смотрят на воду Лев с мужчиной, можно догадаться, что последует дальше.

Моя догадка верна. Я напрягаюсь, когда они заходят в озеро. Вздрагиваю, когда мужчина вскрикивает, соприкоснувшись с ледяной водой. Клянусь, я кожей чувствую, как она обжигает кожу. Лев не издает ни звука. Он совершенно спокоен. Как такое возможно? В моих ушах грохочет пульс. Мужчина заваливается, и Лев поддерживает его. Как он вообще не чувствует холода? Как?

Лев начинает говорить. Слов отсюда не разобрать, но они звучат на одной ровной и твердой ноте, распадающейся для того, чтобы мужчина повторил их слабым, бледным, треснутым эхо. Затем Лев погружает его в воду.

Я задерживаю дыхание. Ни вздоха не сделаю, пока мужчина не вынырнет на поверхность. Сердце гулко стучит в груди, потом – в голове. Глаза застилают черные точки. Я вздыхаю – не могу не дышать. Мужчина еще под водой. Меня придавливает страх, рука медленно тянется к карману, за мобильным. Вдруг это не крещение?

А потом Лев отпускает мужчину. Воздух наполняется его безудержным кашлем, но, справившись с ним, мужчина замирает точно так же, как Лев, словно больше не чувствует холода. Может, и действительно от шока не чувствует.

Он падает в руки Льва, и тот долго держит его, а потом они оба выходят на берег к Фостеру. Придерживая мужчину с обеих сторон, они идут вперед. Мужчина плачет.

Они возвращаются в дом, а значит, идут прямо ко мне. Нельзя, чтобы меня здесь застали. Осматриваюсь. Обычный маршрут в хижину Льва мне заказан, но если пойти через лес, придерживаясь левой стороны, то в конце концов я наткнусь на нее. Насколько возможно тихо иду по снегу, и только ухожу с открытого места, как слышу возле него голоса Фостера, Льва и мужчины. Мужчина снова и снова повторяет: «Спасибо».

Запрещая себе оглядываться, хотя хочу только одного – обернуться, пробираюсь по лесу, пока наконец не выхожу к домику Льва.

Входная дверь открыта. Я захожу внутрь и разуваюсь. Здесь ни тепло ни холодно. Должно быть, Лев не так давно разжигал камин. Если он здесь работал, то чем именно занимался, непонятно, он не оставил следов своих трудов. Я снимаю куртку, сажусь на стоящую в углу кровать и, сгорбившись, роняю голову на руки. Может, я и не верю в Бога, но живу не с закрытыми глазами. Я знаю, что такое Таинства, и без всех этих церковных атрибутов и пафоса – Лев и мужчина в воде, в окружении леса, – Таинство крещения почему-то выглядело настоящим. Перед глазами стоит Лев: в воде, спокойный и неподвижный, равнодушный к холоду. Это вера его защищала? Если да, то от чего еще она может защитить? Я вдруг болезненно осознаю, как замерзла: зубы выбивают дробь, занемели руки и ноги, по телу пробегает дрожь.

2014

Ребенок, девочка, рождается раньше срока, до которого остался еще целый календарный месяц.

Это происходит столь быстро, что Би даже особенно не запоминает никаких деталей. Ее тело травмировано. Порвано и зашито. Ноет. После родов цвета родильного зала расплываются, звуки заглушаются ревом крови в ушах. Внезапно и остро ощущается пустота в теле, и Би накрывает эйфория от того, что та означает: она подарила жизнь маленькому человечку. Испытает ли она когда-нибудь еще такое всеохватывающее чувство полноты и завершенности? Би знает, что пока не следует ждать первого телесного контакта с дочерью – кожа к коже, но ждет его с нетерпением. Сейчас ей хочется одного: прижать малышку к груди, разделить на двоих стук сердец. Она ждет.

Би вспоминает, как родители назвали отделение интенсивной терапии новорожденных особенным местом. «Она не могла дождаться встречи с тобой и родилась раньше срока». Но это не особое место. Это особый филиал ада на Земле, в котором новоявленные родители с восковыми изможденными лицами стоят над инкубаторами, убеждаясь в том, насколько жизнь хрупка и несправедлива. Думать о тех, кому повезло больше, чем ей, невыносимо, видя столь беспомощное дитя в столь жестокой Вселенной. Воспоминания о рождении Ло напоминают и о том, как далека ее родная семья. В комнате ожидания нет ни единого человека с ее кровью и ее фамилией. Би думает о маме, о том, как прижималась к ее груди и мама обнимала ее. Ей сейчас так остро этого не хватает, что она идет поплакать в ванную. Как же ей сейчас нужна мама, когда она сама уже мама. Молоко не приходит.

* * *

Лев вызывает в больницу Фостера – разбираться с докторами и медсестрами, чей язык он понимает лучше их. Поговорив с ними, Фостер отводит Би в сторонку, где их никто не услышит, и ставит свой диагноз: этот ребенок, должно быть, его. Дитя Льва Уоррена, придя в этот мир, не столкнулось бы с такими сложностями. Дитя Льва Уоррена, придя в этот мир, не находилось бы на пороге жизни и смерти. Сотворенное ими – яд, ребенок этим ядом отравлен. Девочку нужно очистить от их грехов, или они потеряют ее навсегда.

Теперь, когда у Би есть дочь, мысль о мире без нее нестерпима.

– Мы должны рассказать ему, – говорит Фостер.

Эта мысль тоже нестерпима.

* * *

– Как вы ее назовете? – спрашивает медсестра. Никто не должен умирать без имени.

* * *

Пока Фостер признается во всем Льву, Би медленно, нетвердыми шагами, идет в безлюдную больничную часовню. Придавленная горем, падает перед алтарем и крестом и рыдает. Последний раз она обращалась с мольбой к Богу, будучи ребенком. Сейчас она – мать, а мать должна быть сильной ради своего ребенка.

– Боже! – всей душой взывает она к Богу.

И он приходит.

Когда Би поднимает лицо, Льва скрывают тени. От него веет ее предательством, и это разбивает ей сердце, поскольку она любит его, любит как никого другого, и с Фостером она была из любви и преданности к нему. Но Би ничуть не сомневается: Лев никогда не посмотрит на произошедшее ее глазами.

И сейчас она знает, что повторила бы содеянное, лишь бы снова стать матерью Эмми.

Эммануэль. Французское имя – «С нами Бог».

– Похоть же, – произносит Лев, приближаясь к ней, – зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть[27]. – Он замолкает, глядя на нее как на незнакомку. – Я поддерживал тебя, как никого другого. Ты предала меня, как никто другой.

Би склоняет голову.

– Благодаря мне ты прозрела и увидела рай. Я воскресил твою сестру. И несмотря на все, что ты видишь, несмотря на все, что я дал тебе, ты отвернулась от меня и теперь… теперь имеешь наглость просить сохранить жизнь ребенку, который не является моим?

Лев опускается рядом с Би на корточки, поднимает пальцами ее подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза.

– Прости, – выдыхает она.

– Бог любит тебя. Но тех, кого Бог любит, он наказывает.

По щекам Би струятся слезы.

– Ты готова вернуться ко мне через страдания, Би? Готова страдать ради спасения дочери?

– Я готова на все, что угодно, – шепчет она.

Лев велит ей встать.

Февраль, 2018

– Еще есть время, – шепчет Би, забираясь в мою больничную постель. Она крепко сжимает мою ладонь. – Обещаю.

Я просыпаюсь, учащенно дыша, с трепещущим, как у колибри, сердцем. Пытаясь успокоиться, прижимаю к груди ладонь. Овладеть собой и понять, где я нахожусь, получается не сразу – хижина Льва.

Я свернулась калачиком в его постели, закрыла глаза и уснула, убаюканная оставшимся на подушке его запахом. Сейчас он в комнате, сидит за письменным столом, подперев рукой подбородок, и тихо работает за компьютером. Порой случаются такие своеобразные мгновения, когда ты чувствуешь, что вот она – твоя настоящая жизнь, но они так быстро ускользают, что ты не успеваешь разобраться в своих ощущениях. Сейчас я переживаю такое мгновение. Лев вздыхает, потирает глаза, поворачивает голову в мою сторону и видит, что я проснулась. В окне над раковиной за его спиной ни проблеска света. Ночь. В середине комнаты потрескивает огонь.

Тут тепло.

– Ты беспокойно спишь, – говорит Лев, скользя взглядом по покрывалу, закрутившемуся вокруг моих ног. – Я все думал: ты когда-нибудь чувствуешь себя выспавшейся?

Я медленно сажусь, выпутываясь из покрывала. Подтягиваю колени к груди и обнимаю их руками. Хочется ответить: «Нет. Никогда». Во всяком случае, последние шесть лет. Но пока не могу обрести голос. Слишком устала задавать вопросы, на которые, признаться, сердце не желает услышать ответ. Я кладу голову на колени, развернув лицо ко Льву.

– Эмми спрашивает о тебе. Говорит, ты рисуешь замечательные круги.

Закрываю глаза. Значит, это единственное, что осталось в ее памяти после нашего общения. Круги.

– Я не установил никаких правил в твоем общении с ней. Это моя ошибка. Я не сдержался тогда, Ло, и приношу свои извинения.

Пораженно распахиваю веки.

– Мне все это тоже тяжело. Твоя сестра бросила не только Эмми.

– Даже бог был недостаточно хорош для нее. – Мой голос звучит устало и хрипло со сна. – Ты ненавидишь ее?

– Я чувствую только благодарность.

– Благодарность?

– Она подарила мне дочь.

– Ты ненавидишь свою мать?

Лев качает головой.

– Нет. Она сделала меня таким, какой я есть.

Мне становится стыдно. Лев, в детстве подвергшийся жестокому обращению, вырос мужчиной, в сердце которого одно всепрощение. Меня же мои потери и пережитое сделали черствой и жесткой. Я не представляю, каково это – прощать всех и вся.

– Как она умерла?

– Сгорела. При пожаре в доме. От сигареты.

Вспоминаю россыпь круглых шрамов на его торсе, оставленных сигаретами. В том, что свой конец мать Льва встретила от них же, есть что-то поэтичное и победоносное. Однако какая никчемная победа.

– Эмми – твоя семья, – говорит Лев. – И если ты хочешь бывать здесь как член ее семьи, видеть свою племянницу, знай: для тебя всегда открыты двери.

Я судорожно сглатываю, пытаясь сохранить дрогнувшее самообладание. «Свою племянницу». Впервые кто-то вслух признал, что Эмми – часть меня, и я чувствую, как сильно желала этого, как сильно боялась этого и по-прежнему боюсь, но продолжаю хотеть даже сейчас, когда мое желание исполнилось. Сердцу не верится, что ему наконец дали желаемое. От переполнивших эмоций утыкаюсь лицом в колени, плечи трясутся. Лев подходит и кладет ладонь на мой затылок. Еле сдерживаю порыв вывернуться из-под нее – она вызывает стыд, показывает мою слабость.

– Я…

– Не извиняйся, – твердо произносит Лев.

Он убирает руку, и часть меня желает вернуть ее обратно. Он отходит, и часть меня желает снова приблизить его. Лев идет к раковине, достает с полки стакан, наполняет его водой и, вернувшись, дает мне. Сделав глоток, ставлю стакан на пол. Спускаю ноги с постели и сижу, уставившись в пол.

– Вчера… я хотела спросить тебя о девушке, которая собиралась спрыгнуть с моста. Что ты сказал ей, что она передумала?

– Я сказал ей, что Бог видит ее страдания и верит в нее.

– Каково это – слышать Бога? По-настоящему? Каково?

– Нестерпимо больно.

От его ответа у меня перехватывает дыхание. Я вижу в его глазах, как ему больно.

– Бог вверил мне эту работу, – продолжает Лев. – И как бы я ни старался во имя Его, цели не достигаю. Ты не знаешь этого, но моя жизнь – сплошная череда неудач.

– Что ты считаешь своими неудачами?

– То, что не удержал твою сестру. Не удержал Джереми. Девушка, ушедшая с Миллс-бридж, спустя время нашла другой мост. Я терплю неудачу каждый раз, когда кто-то приходит на проповедь, уходит с нее и не возвращается. Бог идеален, а значит, во всем перечисленном виноват лишь я. – Лев на секунду замолкает. – Могу я спросить у тебя кое о чем, Ло?

– Да.

– Каково это – не слышать Бога?

Я мысленно возвращаюсь к увиденному крещению, к тому, как мужчина вынырнул, разорвав водную гладь. Казалось, его окружает свет. Раньше меня не смутило бы отсутствие ответа на заданный Львом вопрос, а теперь я в растерянности.

– Мне хотелось бы поговорить с тобой для очерка, – меняет тему Лев, прекрасно понимая, что на его вопрос я не смогу дать адекватного ответа. – Общаясь с тобой, я чувствую силу своих убеждений. Напоминание об этом приятно. Как и то, что мне есть с кем их разделить.

– Я больше не работаю в «СВО».

Лев удивленно смотрит на меня, и, наверное, что-то отражается в моих глазах, поскольку он обеспокоенно спрашивает, что случилось. Что могло случиться с нашей последней встречи, за столь короткий промежуток времени? И я почему-то рассказываю ему обо всем. О том, как увидела Пола с его бывшей помощницей, и, более того, о том, что на самом деле никогда не писала для «СВО», пока Лев не сделал мне свое предложение, и не факт, что Пол издал бы написанный мною очерк, какого бы высокого мнения я ни была о своих способностях.

Лев долго молчит.

– Очерку не нужен «СВО», – наконец произносит он. – Это «СВО» нужен очерк. Ты можешь отнести его в любое издание, Ло. В «Таймс», «Тайм», «Нью-Йоркер»… У Кейси много связей. Мы можем это сделать, ты и я. Отдадим очерк заслуживающей этого аудитории.

Я смотрю на Льва, но не нахожу в его лице ничего, что позволило бы мне усомниться в нем.

– Би говорила, что ты любишь писать.

– Она была права.

– Почему?

От вызванных вопросом эмоций на глаза наворачиваются слезы. Я вдруг осознаю, что никто и никогда не спрашивал меня об этом раньше.

Даже Пол.

– После аварии я поняла: умри я, и моя смерть не будет иметь никакого значения. Но с тех пор… – Голос дрожит, и Лев, судя по его лицу, хочет возразить, но я останавливаю его. Если не скажу этого сейчас, то, возможно, не скажу уже никогда. – С тех пор я ничего не чувствую. – Я сглатываю, пытаясь протолкнуть комок в горле. – Когда рассказываешь историю – настоящую, правдивую, – ты живешь в сердцах других людей. В написании правды я вижу величайшую возможность почувствовать себя… живой.

Лев садится передо мной на корточки, берет мои ладони и подносит к своей груди. Взгляд его жарок и нежен. Не помню, чтобы на меня когда-нибудь так смотрели, и от этого больно.

– А если я скажу тебе, что ты уже живешь в сердцах других людей, просто пока этого не понимаешь? – тихо спрашивает Лев. – Живешь в сердцах стольких людей, что и представить себе не можешь?

– Я не понимаю тебя.

– Ты никогда не задавалась вопросом, почему все здесь знают тебя?

– Потому что я сестра Би.

Он качает головой, крепко сжимая мои ладони.

– Кто я? – спрашиваю на выдохе.

– Ты – чудо.

– Что?

– Девушка, которую я воскресил.

– Что? Нет!

Я вырываю ладони из его рук и вскакиваю. Пульс зашкаливает. Лев отходит, освобождая мне путь, и я направляюсь к двери. Но куда мне идти? Некуда. Только сюда.

От осознания этого пол уходит из-под ног, и я прижимаюсь лбом к двери. Закрываю глаза, пытаясь унять головокружение, и чувствую, как ко мне приближается Лев. Его мягкий голос заполняет все пространство между нами.

– Я был там с тобой, – говорит он. – Твоя сестра привела меня к тебе. Ты была на грани, уже в коконе смерти. Бог увидел в тебе высшее предназначение и велел мне вернуть тебя к жизни. И я воздел руки над тобой и сделал, что было велено.

Отвернувшись от двери, открываю глаза, он стоит передо мной как… как обычный мужчина.

– Все это время я считал твое воскрешение Божьим даром для Би и не понимал, почему она отвергла его, но теперь, кажется, знаю правду. Ты не была Божьим даром для Би.

Лев убирает волосы с моего лица, чтобы видеть его полностью, а потом берет его в свои ладони. Мои ноги слабеют, над сознанием берет верх чувственная память. Я наконец осознаю, что все это время пыталось сказать мне мое тело. Больница, погруженная во тьму. Мужчина, стоящий в изножье моей кровати… Я вижу это так ясно, вижу его так ясно, что теперь даже непонятно, как я могла принять его за приснившийся мне кошмар.

Тянусь к его рукам и стискиваю запястья. Помедлив, он наклоняется ко мне и почти касается моего лба своим. В его глазах вопрос, на который я боюсь ответить, но да, я жажду вопрошаемого всей душой.

– Ты была Его даром мне, – заканчивает Лев.

Я отпускаю его запястья и подаюсь к нему. Позволяю себе обрисовать пальцами его скулы и скользнуть ими вверх, к губам. Раскрываю ладонь и кладу на его щеку. Лев льнет к ней и, повернув лицо, прижимается губами, опаляя поцелуем кожу. По телу пробегает жаркая волна, и мизерное расстояние между нами внезапно становится невыносимым. Я исправляю это единственным известным мне способом: обхватываю его затылок ладонью и, притянув Льва к себе, накрываю его рот своим. У него мягкие губы. Я размыкаю их языком. Его дыхание учащается, мое – тоже. Лев стягивает с меня рубашку через голову, кидает на пол. Вздохнув, отступает на шаг, и все, что когда-либо было между нами, превращается в ничто, а все остальное рассыпается прахом.

Лев прижимается ко мне всем телом, касается губами уха:

– И нет в тебе изъяна, – шепчет он.

Часть 4

2017

Дочь не знает свою маму.

Нет, Эмми, конечно, знает Би – женщину, которая строит ей забавные рожицы, заставляя смеяться так сильно, что она хватается за животик и катается по полу; женщину, которая готовит ей завтрак и знакомит ее с несказанными чудесами кетчупа; женщину, которая машет ей рукой с любого расстояния, близкого или далекого, с первого и до последнего луча солнца. Но Эмми не знает, что она – ее мама, мамочка, мамуля.

Иногда Би просыпается посреди ночи, думая, что дочь ее зовет, и тело безотчетно, инстинктивно реагировало на ее зов. Но Эмми никогда не позовет свою маму. Это цена, заплаченная за то, что Лев простер над Эмми свои руки и вернул к жизни, когда она была на грани. Это цена, заплаченная за грех Би.

Эмми живет уже почти три года. И за эти годы она стала чрезвычайно живой, красивой и любознательной девчушкой.

В те редкие и бесценные ночи, которые Би крадет у Льва, в те ночи, когда он, наработавшись до изнеможения, погружается в глубокий беспробудный сон, она тихонько прокрадывается в спальню Эмми и любуется дочерью, стоя над ее кроваткой.

– Мама… мамочка… мамуля… – шепчет Би.

Но ее усилия тщетны.

Это такая малая цена, уговаривает себя Би. Она умерла бы сотню, тысячу, миллион раз ради дочери, попроси Лев ее сделать это. Он же, полный великодушия, не просил.

И позже она пожалела об этом.

Март, 2018

Я не чувствую тепла рядом с собой, не чувствую Льва.

Открываю глаза. Постель холодна, скомканное покрывало лежит у ног. Я медленно переворачиваюсь и вижу Льва: он стоит в центре комнаты и смотрит в мобильный. Заливающий его лицо утренний свет придает коже красивый золотистый оттенок.

Зову Льва шепотом, но он не отвечает, не сводя взгляда с телефона.

Его молчание тревожит. Я тихо выскальзываю из постели и подхожу к нему. Пол холодит босые ноги, по обнаженному телу бегут мурашки. Мне хочется согреться, хочется, чтобы Лев меня согрел. Я касаюсь его лица пальцами и поворачиваю к себе.

Что-то случилось. Лев протягивает мне свой мобильный, стремительно пересекает комнату и выходит, закрывая за собой дверь. Я смотрю на экран телефона, открытый на веб-странице «СВО», под логотипом которой стоит свежий заголовок. У меня останавливается сердце.

«НУТРО ПРОЕКТА ”ЕДИНСТВО”: ЖЕСТОКИЕ РИТУАЛЫ, ФИЗИЧЕСКОЕ И ЭМОЦИОНАЛЬНОЕ НАСИЛИЕ ОПРЕДЕЛЯЮТ ВНУТРЕННЮЮ ЖИЗНЬ ОДНОЙ ИЗ САМЫХ ОБОЖАЕМЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ НА СЕВЕРЕ ШТАТА НЬЮ-ЙОРК».

Проматываю большим пальцем статью, пытаясь вникнуть в слова.

«СВО» отличается политикой чрезвычайно разумного использования анонимных источников…»

«Предоставленная вам информация проверена…»

«Статья, которую вы сейчас прочитаете, написана человеком, чье имя открывать нельзя, но он не понаслышке знаком с внутренней работой Проекта ”Единство”».

Я выхожу ко Льву, раздетая, мерзнущая на утреннем холоде. Он поворачивается ко мне. Скользит взглядом по моему телу, пока я пристально разглядываю его лицо. Кажется, я вижу его сейчас таким, каким не видела раньше: мальчиком, которым он когда-то был, находившимся во власти материнской ярости, страдавшим от нее, страдавшим каждый божий день его жизни, но, несмотря на это, сумевшим найти мир, достойный спасения.

А ведь он был обычным ребенком.

– Ты не веришь в это? – спрашивает Лев. – Правда?

Я прижимаю ладони к его лицу, не позволяя напечатанной в статье лжи заполнить пространство между нами.

И говорю, что верю только в то, что вижу.

Последние семьдесят два часа были сущим кошмаром. Статья «СВО» вот уже сутки возглавляет рейтинг самых актуальных тем в Твиттере. Реакция общественности смахивает на театр абсурда. «Ассошиэйтед Пресс»[28] подхватило эстафету. Журнал «Вайс» празднует победу. Нью-йоркские представители СМИ облепили все три центра «Единства», отпугивая голодных и замерзающих, цепляясь к любому члену Проекта, желающему пробиться через их толпу к нуждающимся. Кейси отвечает на звонки всех, кто связан с Проектом: консультантов, докторов, наставников, преподавателей. Все боятся быть обвиненными в соучастии, не имея больше силы убеждения.

Лев говорит, что Проект «Единство» всегда противостоял этому миру.

Я тихонько стою у кабинета Кейси, слушая, как они перечисляют возможные негативные последствия и дают указания членам «Единства»: как вести себя с прессой (ничего не говорить); что делать с запланированными на весну программами помощи (подождать с ними, пока не пройдет все худшее – если пройдет, – или пока отнести их к своим потерям).

Пол шлет мне сообщение за сообщением, спрашивает, что я думаю о статье, и поздравляет, хотя я не имею к ней никакого отношения. Он хочет встретиться со мной, поговорить. Ему есть что сказать мне, и, по его мнению, я хочу это услышать. Я ему не отвечаю.

Лев опять выбирает молчание, и, опубликуй статью о нем «Вайс», это могло бы прокатить. Однако я видела, как рождались движения и как они умирали из-за СМИ. Когда вот так попадаешь на крючок прессы, оправиться очень сложно, даже почти невозможно.

– Вам нужно опубликовать пресс-релиз, – говорю я, входя в кабинет, поскольку стоять и ничего не делать уже невыносимо. Все смотрят на меня. – Полное опровержение.

– Это расценят как признание вины, – отвечает Кейси. – Проблема в том, что в этой статье достаточно правды, чтобы мы могли ее полностью опровергнуть. Да, у нас есть комната раздумий, но мы не ведем учет записям с аттестации и не храним их как гарант того, что члены Проекта не покинут его. Аттестация сродни исповеди в католической церкви. Да, мы проводим собрания, на которых отчитываемся друг перед другом и совместно решаем конфликты, но мы не истязаем друг друга. В данный момент наиболее частые поисковые запросы наряду с Проектом «Единство»: «Храм народов»[29], «Джонстаун»[30], «Пыль и звезды», «Ветвь Дави- дова» [31], «Рай». В этой дискуссии нет места для нюансов. Вступив в нее, мы ничего не выиграем.

– А если я все же напишу очерк как противоположную точку зрения? Вам нужен голос человека, думавшего о «Единстве» только плохое, но изменившего свое мнение. И это я. Так журнал «Вэнити Фэйр» помог своей статьей Монике Левински, а фильм «Тоня против всех» – Тоне Хардинг. Вам нужно лишь очистить имя Проекта…

– Я – искупитель.

Резкость в голосе Льва задевает, и я болезненно морщусь. Увидев это, он извиняется взглядом, смягчается:

– Я не буду искать искупления, не совершив ничего предосудительного. Я отвечу перед Богом, Ло. И Бог сохранит нас.

Я устремляю взгляд в окно, расположенное за письменным столом Кейси: на жутковатые в ночи силуэты сосен и скрытое за ними озеро. Потираю лоб.

– Не понимаю, зачем кому-то поступать так с вами.

– Статья написана для того, чтобы легшее на нас пятно позора положило конец благим делам. Без них не будет и Проекта, – отвечает Лев. – Это место – Царство Небесное. Вполне естественно, что кто-то хочет завладеть им. А если завладеть не получится – разрушить.

– Нужно дать опровержение, – замечает Кейси. – Без него разрешить ситуацию не выйдет.

Звонит ее мобильный. Она коротко и сжато отвечает на чьи-то вопросы, а потом с ее и так бледного лица сходят все краски. Нажав отбой, Кейси безучастно смотрит в одну точку.

– Кейси? – подходит к ней Лев.

– На нас подал в суд Артур Льюис, – объясняет она.

Лев уходит из кабинета, хлопнув дверью. Я поворачиваюсь к Кейси. Мы обе совершенно потеряны. Заплакав, она прячет лицо в ладонях. Мне тяжело видеть ее в таком состоянии, да и саму меня охватывает мучительная тревога. Полгода назад я и подумать не могла, что это место принесет мне что-то хорошее, не говоря уже о том, что, кроме него, у меня ничего хорошего и не будет. А теперь…

Кейси опускает руки и, сделав глубокий вдох, пытается совладать с собой – насколько это возможно. А потом признается:

– Не знаю даже, почему меня это так поражает.

– Что именно?

– Происходящее. Когда в мире появляется что-то хорошее, люди хотят его отобрать. Когда есть что-то чистое, они хотят его опорочить. – Кейси вытирает глаза. – Проект держит зеркало, в котором отражаются все мировые пороки, и мир хочет его разбить. Мы существуем вопреки миру, Ло, а не благодаря ему.

* * *

Происходящее не должно затрагивать некоторые вещи.

Укладывание на ночь Эмми – одна из них. Я теперь часть этого вечернего ритуала. Втиснулась в него, настояв на том, что мне необходимо пожелать Эмми спокойной ночи, поскольку ей нужно услышать от меня обещание, что утром я по-прежнему буду рядом. Но, возможно, это обещание гораздо больше нужно мне самой.

Мы располагаемся в кресле в углу ее комнаты. Стоя на моих коленях, Эмми проводит крохотными пухленькими пальчиками по корешкам иллюстрированных книг, находящихся на полке за мной, выбирает одну из них и дает мне. Надеюсь, она не чувствует моего напряжения. Не слышит волнения в моем голосе во время чтения. Не замечает дрожи в моих руках.

Сначала я очень стеснялась, и от моей неловкости истории, слетая с моих губ, умирали. Теперь я изо всех сил пытаюсь оживить их для Эмми, и она вознаграждает меня забавными, чудными и неожиданными вопросами. Она напоминает мне меня. Ребенком я ходила, до краев переполненная вопросами, которые боялась задать. Разница лишь в том, что Эмми не боится их задавать. Это у нее от Би. Иногда я сама спрашиваю ее о том, что мы читаем: «Кто это?», «Какой это цвет?» И она отвечает, причем всегда правильно, потому что внимательно слушает меня, и каждый раз, когда я останавливаюсь, чтобы это осмыслить, меня переполняют эмоции. Эмми обожает, когда я говорю, что ее ответ верный. Да я сама это обожаю! Я создаю наши совместные воспоминания, вплетаю себя в ткань ее жизни. Не позволю ни единой тени упасть на ее яркий свет.

– Завтра, – спрыгивает с моих коленей Эмми, – я буду рисовать.

– Да? – Я ставлю книгу на полку. – И что же ты будешь рисовать?

– Жуткие труселя![32]

Она заливается смехом, без сомнения вдохновленная прочитанным.

– Что еще за жуткие труселя? – спрашивает Лев, входя в комнату.

Эмми начинает рассказывать ему об их жутковатом зеленом свечении, но Лев подхватывает ее на руки и кружит самолетиком – к бешеному восторгу малышки. Потом бухает ее на подушки с аварийной посадкой, вытаскивает из-под нее одеяло и бережно укрывает. В уголке горит ночная лампа – Эмми, как и я в ее возрасте, боится темноты.

– До завтра? – Мой голос предательски надламывается.

Лев замечает это. Эмми – нет.

– До завтра! – кивает она.

– Ложись, – просит ее Лев, присаживаясь на край постели.

Я медленно покидаю комнату, слушая его пожелание спокойной ночи. Я помню его наизусть. «Мир…»

– Мир оставляю вам, мир Мой даю вам…[33] – Его голос ничем не выдает тяжесть последних дней. Не знаю, как у него это получается. Лев при Эмми, как обычно, спокоен и тверд, он не позволит творящейся снаружи мерзости коснуться ее.

Я закрываю за собой дверь с последними словами молитвы Льва:

– Ложись и спи, ты снова проснешься, ибо Господь защищает тебя[34].

Он выходит из комнаты Эмми и находит меня плачущей, пытающейся не задохнуться под гнетом будущих потерь, когда я еле пережила потери прошлого. Я говорю, что хочу присоединиться к Проекту.

– О, Ло. – Лев притягивает меня к себе.

Артур вряд ли выиграет иск о доведении до самоубийства, но что-то сильно цепляет в убитом горе отце, появляющемся на телевидении с криво повязанным галстуком и фотографией погибшего сына, оплакивающем утраченную возможность примирения и украденные у них годы, говорящем, что он с самого начала знал, чем все закончится, знал, что мы несем зло. Он подливает масла в разгоревшийся огонь. Проект «Единство» подтолкнул Джереми к краю: его подвергали неописуемым зверствам и заставляли смотреть, как издеваются над другими, что и привело его на вокзал и заставило броситься под прибывающий поезд. Я знаю, насколько убедителен Артур, так как сама ему верила, сидя в баре Маккрея напротив него.

Все это вдохновляет «Вайс» на новую серию статей-интервью с теми, кто когда-либо вращался в Проекте, особенно тех, кто посещал публичные проповеди и у кого есть что рассказать.

Общественность считает нас монстрами.

Пресса обращается к губернатору Куомо с вопросом, как он относится к действующему на территории штата Нью-Йорк «культу». Одна за другой рвутся связи центров «Единства». «УБИЙЦЫ» кроваво-красной краской выведено на здании центра в Мореле. Мир требует от Льва ответить за все его преступления, но он по-прежнему непреклонен: он не совершал ни единого. Лев не дает никаких объяснений, но соглашается, что нужно добиться опровержения.

Однако для опровержения ему нужно имя того, кто написал статью для Пола.

Я с гулко стучащим сердцем проскальзываю в комнату раздумий. Атара пытается протиснуться за мной, но я отгоняю ее и закрываю за собой дверь. После долгого полуденного блуждания по коридорам дома я обнаружила, что эта комната – единственное место, кроме гостиной, где ловится хоть какая-то связь. Встав у окна, звоню Полу. Он отвечает после третьего гудка. Знакомый голос вызывает дурноту. Я слышу в нем победные нотки и живо представляю себе небрежный вид Пола, какой у него бывает всегда, когда случается что-то хорошее и ему становится не до себя. Не удивлюсь, если он ночует в офисе, пытаясь удержаться на вершине славы и подольше покупаться в ее лучах.

– Денэм, – приветствует меня Пол, и мне кажется, что я больше не знаю этого человека. – Спасибо, что перезвонила. Я не видел тебя в городе, хотя искал. Ты прячешься?

– Где я, не имеет никакого значения.

Получается зло, и Пол молчит. Я стискиваю в ладони мобильный.

– Ты права, – наконец произносит он. – Поверь мне, я прекрасно понимаю, что любое количество времени, которое ты готова уделить мне, – это больше, чем я заслуживаю.

– Намного больше. – Я делаю паузу. – Как у вас там?

– Напряженно. – Замаскировать удовлетворение у него не выходит. Сейчас Пол в своей стихии, вцепился в «Единство», как собака в кость, и не отпустит. – Невероятно. Уверен, ты видела, что статья в Твиттере вошла в топ самых актуальных тем. И сутки возглавляет их. Веб-сайт уже один раз повис, не выдержав наплыва посетителей. И Артур… Тут все серьезно. Сегодня чуть позже я свяжусь с Си-эн-эн. Для «СВО» это великий момент, и каждый раз, переступая порог офиса, я думаю, что ты должна быть частью происходящего.

Я смотрю в окно на серые небеса.

– И кто же виноват в том, что я не являюсь его частью?

– Ты не должна была бросать все вот так, за секунду, – говорит Пол. Совсем не то говорит. Он вздыхает. – Слушай, я понимаю, насколько это было непрофессионально. Это случайность. Я никогда себе такого раньше не позволял. И понимаю, как это, должно быть, выглядело.

– Да ну?

– Понимаю. У нас с Лорен серьезные отношения, и завязались они только после ее повышения. Она подумала, что тебе важно это знать.

– Как много она обо мне думает.

– Да, много. И я тоже.

Чушь собачья. А он продолжает городить ерунду:

– Я расцениваю тебя как потерю, Денэм. И хочу все исправить.

– Не поняла!

– Возвращайся на работу.

Не знаю, что я ожидала услышать от него, но уж точно не это.

– Я больше не хочу делать тебе кофе, Пол.

– Мне это и не нужно. Вообще-то, я и сам навострился его делать. – Он ждет, что я ему подыграю, пошучу в ответ, и, не дождавшись, прочищает горло. – Ну смотри, как обстоят дела. Ты умна, Денэм. Амбициозна и страстно увлечена писательством. И я не знаю, что с тобой делать, – так же, как мои начальники не знали, что делать со мной. Вдруг пришло отрезвляющее осознание: я стал точно таким же, как те, кто стоял у меня на пути. Я не хочу закапывать новые таланты, я хочу раскрывать их. Публиковать. Для этого я и открыл «СВО». Потому и хочу, чтобы ты вернулась. Хочу стать твоим наставником. Помочь тебе восполнить все пробелы и подняться вверх по лестнице…

Впиваюсь пальцами свободной руки в ладонь и сосредотачиваюсь на боли. Где-то в душе еще осталась частичка меня, вскинувшаяся на это предложение, ведь когда страстное желание чего-то укоренилось в тебе настолько глубоко, разом оно не уйдет. Однако то, что заменило это желание, звучит во мне громче. Пол может трахать кого угодно. Мне это не важно. Важна правда. Только она и важна.

Мое молчание явно удивляет Пола настолько, что он спешит его прервать:

– Ты обладаешь природным талантом, Денэм, и чертовски сильной интуицией. Ты усомнилась в «Единстве» раньше меня.

Наконец-то. Мой выход.

– Ты сказал, что Проект чист.

– На бумагах. В остальном же он адски замаран.

– Но автор статьи анонимен. Мы позволяем себе такое только в крайнем случае.

– Это и есть крайний случай.

– И ты просто безоговорочно поверил кому-то? Доказательства были?

– Аудио и видео… помимо прочего.

– Пришли их мне.

– Что? Я не могу этого сделать, Денэм. Так я раскрою свой источник…

– Но откуда ты знаешь, что доказательства не сфабрикованы или…

– Материалы проверили. Ты что, совсем меня не уважаешь? Я построил карьеру не на издании историй, которые посчитал правдивыми. Я по уши влез в дела «Единства», и все опубликованное – правда, хотя я охренеть как жалел, что это так, поскольку увиденное и услышанное мной – гребаные ужастики. Если все пойдет как надо, то Лев Уоррен заплатит за содеянное, и меня это очень даже устраивает.

– Я уважаю тебя настолько же, насколько ты уважал меня, Пол. Ты никогда не воспринимал меня всерьез.

Он порывается возразить, но я не даю:

– Ты нанял меня, чтобы возвысить себя в своих же глазах… «Дал трагической девочке со шрамом работу». Эта фраза идеально смотрелась бы в твоем следующем биографическом очерке в «Таймс». Уверена, так ты и думал. Ты украл у меня историю, а теперь ведешь себя так, будто оказываешь мне величайшую услугу…

– Украл историю? Что? Это неправда…

– Я не могу работать на того, кто не уважает меня.

Начавшийся дождь бьет в окно, стучит по стеклу.

Когда Пол в конце концов заговаривает, в его голосе слышатся растерянность и боль:

– По-моему, ты многое преувеличиваешь, и все же мне грустно слышать, что ты так думаешь. Как тебя переубедить?

– Сказать, кто написал статью.

Дверь позади открывается со скрипом как раз в тот момент, когда слова срываются с моих губ. Сердце заходится. Я медленно оборачиваюсь. В дверях стоит Лев. В ухе раздается смех Пола.

– Этого я не сделаю, – отвечает он. Я молчу, и его смех обрывается. – Я никогда, и я это серьезно, никогда не выдам свой источник информации, как и любой другой порядочный журналист.

– Тогда нам больше не о чем говорить.

– Денэм, подожди!

Я отхожу от окна. Мобильная связь слабеет, заглушая его просьбу остаться на линии, и я заканчиваю разговор.

– Прощай, Пол!

– Что ты делаешь? – спрашивает Лев.

– Попробовала узнать имя информатора Пола.

Лев входит в комнату.

– Получилось?

– Прости, – качаю я головой.

– Неужели ты и правда надеялась на обратное?

– Попытаться стоило.

– Ло, малейший промах…

– Я была осторожна.

– …любой малейший промах, – продолжает Лев, и его тон ожесточается, – скажется на мне. Если кто-то обнаружит, что ты пытаешься собрать информацию у наших недругов под ложным предлогом, чтобы использовать ее в своих интересах… Как, по-твоему, Проект оправится после этого? Это был неоправданный риск.

– Может, и стоит рискнуть, если ты все равно собираешься его потерять!

– Думаешь, я сижу сложа руки? – спрашивает он.

Глаза жжет от слез.

– Не знаю. Ты не делаешь никакого заявления. Не защищаешься, не даешь опровержение и не…

– То, что я не отвечаю на чью-то ложь, не значит, что я не заставлю за нее ответить.

– Я просто не хочу все это потерять. – Мой голос срывается. – Я не могу все это потерять.

Его лицо смягчается. Вздохнув, Лев заключает меня в объятия, и странное напряжение между нами испаряется.

Касаясь губами моего лба, он говорит:

– Ты все еще хочешь присоединиться к «Единству»?

– Да, – шепчу я.

– Для этого тебе надо пройти крещение. Быть крещеной – значит очиститься от грехов и стать искупленной. Но сначала ты должна отпустить все, что сковывает тебя.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты должна освободиться от прежней жизни, к которой привязана. Вода смоет оставшиеся связи и очистит твою душу. Из воды ты выйдешь обновленной, верующей и совершенной. Но сначала нужно отпустить все, что сковывает тебя.

– Что я должна сделать?

Лев наклоняется ко мне, нежно убирает с моего лица прядь волос. Он говорит, что завтра я с Фостером вернусь в Морель, соберу дома свои вещи, попрощаюсь с прошлой жизнью, как-либо связанной с городом, и моим домом станет этот, вместе со Львом, навсегда. Он говорит, что я должна отпустить то, что определяет меня, прежде чем вступлю в Проект: все свои травмы, страхи, желания…

– Писательство?

– Тебе оно будет не нужно.

Мой пульс учащается. Я пытаюсь представить мир, в котором буду жить без этой части себя.

– Ты сказала, что видишь в написании правды величайшую возможность почувствовать себя живой, – говорит Лев. – Но в «Единстве» ты будешь жить правдой. Нигде в другом месте ты не будешь чувствовать себя такой живой, как здесь.

2017

Если бы их семья знала, как Би с Фостером поступили со Львом, как они предали его, стены их веры ослабли бы и пошатнулись. Все было бы потеряно. Лев даже не мог окружить себя славой от сотворения нового чуда – воскрешения Эмми – без угрозы подорвать основу построенной всеми ими организации и их веру в будущий рай.

Хватало и того, что об этом знают они.

– Отдай мне кулон, – приказал ей Лев.

Каждый взгляд на висящий на его шее кулон возвращает Би в ночь, проведенную в фермерском доме, к покрывающему ее поцелуями Фостеру, к его телу, прижатому к ней. Кулон должен вызывать жгучий стыд, напоминая о ее грехе, но Би не признает за собой греха и не стыдится, поскольку результат его – Эмми. Она не может сожалеть о создании чего-то столь чистого и светлого. Эмми – прямая противоположность той тьме, которая, по словам Льва, живет в Би.

Эмми – ближайшее к Богу существо.

Лев понимает чувства Би и не бросает попыток очистить ее.

– Ты – величайшее испытание. Твой грех живет столь глубоко внутри тебя, что ты его уже не осознаешь. Но я заставлю тебя увидеть его, сколько бы на это ни потребовалось времени. Я спасу тебя.

Фостер спасен. Искупление пришло к нему другим путем, и порой Би подозревает, что отпущение его греха тоже является ее наказанием. Фостер на собрании отвечал за свой грех перед всеми братьями и сестрами. Им не сказали, в чем именно заключается его проступок, достаточно и того, что совершение оного признал Лев. Фостер отдал свое тело во власть Льва – живая жертва, и Би помнит его крики, помнит, как желала отделаться так же легко. После исцеления Фостера перевели в главный дом. Сделали охранником. Он постоянно находится при Эмми, наслаждается ролью «дяди». Статус пониже папы, но все же дарит ее любовь. Фостер окутан всепрощением Льва.

Это их разделяет.

Когда Эмми праздновала свой первый день рождения, ей дали торт. Би восторженно смотрела с дальнего конца комнаты, как сидящая на высоком стульчике дочь измазала в креме личико и руки. Это смотрелось по-детски очаровательно. Кейси подскочила вытереть ее пухленькие пальчики и мордашку, и Эмми потянулась к ней с любовью. Боль от увиденного – от того, что ее дитя тянется к другой женщине, – была столь глубокой и сильной, что непонятно, как ее выдержало сердце. Би выскользнула из комнаты и нашла укромный уголок, чтобы поплакать. Там ее и обнаружил Фостер. Когда она почувствовала его ладонь на своем плече, сердце чуть не выскочило из груди.

– Ты в порядке? – спросил он.

Би выдернула плечо из-под его ладони. Его Лев послал? Это проверка?

Всмотревшись в ее заплаканное несчастное лицо, Фостер задал другой вопрос:

– Правильно ли это? Мы правильно поступаем?

Тогда она была уверена: да.

– Кто ты такой, чтобы сомневаться во Льве?

Фостер потрясенно отшатнулся.

Би не вознаградили за ее покорность, и теперь она не знает, была то проверка или Фостер был искренен.

Она вспоминает об этом сейчас, на третий день рождения Эмми, наблюдая из дальнего конца комнаты, как все окружают ее дочку и поют ей песню. Эмми задувает свечу, забрызгивая слюной торт. На глаза Би наворачиваются слезы, но в этот раз она не сбегает, не желая делать себе больнее еще одной пропущенной важной датой. Она достаточно потеряла. Би встречается взглядом с Фостером. Позже она стоит в том же укромном уголке, где он нашел ее двумя годами раньше, надеясь, что он снова ее найдет и задаст те же вопросы. Он не приходит.

Март, 2018

Утром, когда я бужу Эмми, она просится на ручки. Сонная и умиротворенная, утыкается личиком мне в шею, и я несу ее в кухню. Я еще не привыкла к силе ее привязанности, любви и ласки. И отвечаю любовью и лаской после секундного ошеломления, вызванного чудесными ощущениями: маленьким тельцем в моих руках, трепетом крохотного сердечка у моей груди.

Как Би могла уйти от всего этого?

Я устраиваю Эмми на полу для игры и принимаюсь прокачивать кулинарные мускулы, в которых никогда не видела пользы, поскольку готовила только для себя. Любое блюдо Эмми идет в комплекте с кетчупом – ее любимой «едой», так что я готовлю жареную картошку с яичницей. Если повезет, чуток их найдет путь в желудок малышки после того, как она дочиста оближет их.

– Где папочка? – спрашивает Эмми.

Пища скворчит на сковородке, и я отхожу налить себе кофе. Споткнувшись об оказавшуюся под ногами Эмми, чуть не разливаю на ее голову горячий напиток.

– Черт! – вырывается у меня, и малышка потрясенно закрывает ладошкой рот. Я велю ей никогда не повторять это слово, и она озорно улыбается.

Я сотни раз видела, как Фостер без происшествий передвигается в занимаемом Эмми пространстве. Получится ли у меня освоиться так же здорово?

– Где папочка? – повторяет вопрос Эмми.

– Говорит с Кейси и дядей Фостером о важных вещах. Когда ты поешь, мы сходим к нему. – Возвращаю Эмми на место, положив ладонь на ее плечо. Из-под жарящейся картошки брызжет маслом. – Осторожнее у плиты, Эмми.

Она сцепляет ручки за спиной с видом: «Кто? Я?» И этим так напоминает Би!

Завтрак готов, и я сажаю Эмми на детский стульчик. Накладываю еду в тарелку, поливаю ее кетчупом «Хайнц» и ставлю тарелку перед малышкой.

– Хмм! – говорит Эмми, изучая ее содержимое.

Маленькая вилка не удостаивается чести быть использованной. Эмми решает, что руками есть намного удобнее. Я поклевываю то, что осталось в сковородке, а малышка ест и сбивчиво рассказывает мне историю, состоящую, видимо, из эпизодов различных ТВ-шоу. Я пытаюсь следить за ее ходом, пока Эмми умудряется одновременно есть и расписывать мне свой вымышленный, склеенный из кусочков мир.

Вскоре она поднимает испачканные кетчупом руки, показывая, чтобы ее сняли со стула. Нехотя позволяет себя перед этим вытереть. Потом ловко пристраивается у меня на бедре. Я несу Эмми из кухни в гостиную, где ее подкарауливает «лошадка». Атара обожает Эмми и трогательно нежна с нею. Малышка может дергать ее за уши и тянуть за хвост и в ответ получит лишь только любовь и ни капли агрессии. Атара лижет личико Эмми, наверняка чуя в ее дыхании съеденный завтрак, и та заливается смехом. Из кабинета Кейси доносятся голоса. Я говорю Эмми, чтобы она осталась с собакой, обещая вернуться через минуту.

Дверь в кабинет чуть приоткрыта на щелку, и, подходя к ней, я слышу:

– Что сказал арендатор?

Замедляю шаг и прислушиваюсь, хотя если бы до моих ушей должен был дойти этот разговор, меня бы пригласили.

– Что тот смылся из квартиры в начале 2017 года, – отвечает Фостер.

– Что насчет соседей? Вы поспрашивали?

– Это трущобы. Постоянная текучка жильцов. Не осталось никого, кто жил бы там в то время.

– Он же не мог просто испариться.

– Именно это он и сделал, поскольку знал, что мы будем его искать, – отзывается Лев.

Я подкрадываюсь поближе.

– Смотрите: мы можем проследить путь Роба отсюда…

Роба?

Раздается шелест бумаг.

– …досюда – и все. Дальше нет ни следа.

– У отца есть знакомые, специализирующиеся на поиске людей, – говорит Кейси, – но он не отвечает на мои звонки.

Под моей ногой скрипит половица, и разговор в кабинете резко обрывается. Я тихо стучу в дверь и толкаю ее, делая вид, что ни слова не слышала. Нахожу взглядом Льва, надеясь не выдать себя. Я спрошу его об услышанном, но не сейчас. Говорю, что Эмми позавтракала и спрашивает о нем.

– Спасибо, Ло. – Лев бросает взгляд на Фостера. – Вам пора в город.

– Ты готова? – спрашивает тот меня.

Готова.

* * *

Я прослеживаю путь до Мореля на приложении в мобильном, лишь иногда набираясь смелости взглянуть на меняющийся за окном пейзаж. Очистит ли меня вода при крещении от этого страха? При каждом отвоеванном у него взгляде в окно я вижу первые признаки весны. Ее приближение ощущается в свежести воздуха.

Роб…

Из мыслей меня выдергивает голос Фостера:

– Можно тебя кое о чем спросить?

– Смотря о чем.

– Ты помнишь это?

Я поворачиваюсь к нему.

– Помню что?

– Как Лев… воскресил тебя.

Выражение его лица непроницаемо, но в голосе слышится нерешительность. Вопрос этот важен для него, но задать его было непросто. Ответ важен для меня, но вряд ли получится описать те ощущения словами.

– Я лежала в реанимации, в горячечном бреду.

Фостер поднимает бровь.

– Слышал об этом?

– Ты думала, медсестры собираются тебя убить или что-то вроде того?

– Нет. – Думай я так, это бы приносило меньшую боль, чем мои галлюцинации. – Я видела маму… – Она плакала, держа меня за руку. Притом что должна была быть мертва. Постаравшись, я могу отчетливо представить, что лежу в больничной кровати, и как наяву почувствовать то, что испытывала. – Даже после того как мне сказали, что она погибла. А иногда я думала, что нахожусь в лесу.

– В лесу?

Я коротко смеюсь, пусть мне и не смешно. Это я тоже вижу сейчас как наяву: окружающую кровать сочную пышную зелень. Воздух плотный и густой, как летом в лесу, – я ощущаю его на своей коже, в своих легких. И хотя кровать в лесу должна была бы намекать мне на какую-то неправильность происходящего, тогда оно казалось мне совершенно нормальным и объяснимым, в отличие от всего остального.

– В какой-то момент я увидела мужчину в изножье моей кровати, тянущего ко мне руки. После чего мне стали сниться кошмары о нем, поскольку я не знала, кто он и чего хотел, но…

– …это был Лев, – заканчивает за меня Фостер.

– Да. Почему ты об этом спросил?

– Просто интересно, каково это – быть чудом… Ты – легенда. Я услышал о тебе, когда пришел в «Единство».

– Жаль, мне об этом не сказали раньше.

– Да. Знаешь, что говорит Лев?

– Что?

– Кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее…

Я судорожно втягиваю воздух. Не думала, что когда-нибудь услышу эти слова снова. Они выдергивают меня из настоящего и швыряют в прошлое. Я притворяюсь, что все плохое, пережитое мной, осталось далеко позади. Настанет ли время, когда это действительно будет так? Я ощущаю запах железнодорожной станции, ощущаю близость Джереми столь остро, как будто могу дотянуться до него и схватить, удержать. Я закрываю глаза и вижу его там.

– Что эти слова значат?

– Покорность, – отвечает Фостер. – Принять искупление – это отдаться на волю Бога. Нельзя присоединиться к Проекту по эгоистичным причинам, потому что тогда ты не продержишься в нем и дня. От тебя требуется столько, сколько ты сможешь отдать, только если горячо веришь во что-то, что гораздо важнее тебя. – Он делает паузу. – Потому тебе никто и не рассказывал, даже Би. Правда открылась тебе, когда ты оказалась готова к ней.

Я ничего не отвечаю. Не знаю, как сказать Фостеру, что попросила о крещении не ради Бога.

И прекрасно осознаю, на чью волю полагаюсь.

* * *

Сборы в квартире не занимают много времени.

Фостер оттаскивает несколько коробок в джип, поражаясь тому, как мало я нажила за последние годы. Меня это и саму слегка удивляет. Дом отражает очевидную неполноценность человека, жившего в нем и лгавшего себе, чтобы вписаться в его пустоту, являющуюся отражением его собственной. Сейчас я смотрю на него новыми глазами и с облегчением оставляю в прошлом.

Теперь мне понятно, почему так важно все отпустить.

– Готова? – спрашивает Фостер.

Скрестив руки, смотрю в выходящее на улицу окно. Сейчас я уеду, и на этом все закончится.

– Ло?

Но есть еще кое-что, что нужно оставить в прошлом.

– Мне нужно на кладбище.

– Что?

– Родители, – поворачиваюсь я к Фостеру, – хочу отдать дань уважения.

– Конечно, – кивает он, – едем.

– Я должна сделать это одна.

Не хочу, чтобы присутствие Фостера ободрило меня и побудило войти в ворота кладбища. Я хочу доказать, что мне достанет сил сделать это самой, без поддержки.

– Я не знаю…

– Просто встреть меня через час у церкви Святого Андрея Первозванного.

– Мне не положено оставлять тебя одну.

– Да что со мной может случиться?

– Идем, Ло. Все и так на взводе.

– Дай мне сорок пять минут.

Спустя несколько минут Фостер уступает:

– Хорошо.

– Спасибо.

– Сорок пять минут, – повторяет он.

По пути у меня «СВО», возле него я замедляю шаг. Наверху посреди дня горит свет. Ноги чуть сами собой не ведут меня ко входной двери – включилась мышечная память. Помню, как чувствовала в свой первый рабочий день, что теперь предо мной откроются одна дверь за другой. Как же я ошибалась.

Это я тоже оставлю в прошлом.

Дорога до церкви занимает у меня десять минут. Я стою у ворот с тяжелым сердцем. Пэтти в годовщину аварии клала на могилы цветы. Я ждала ее в машине, отказываясь идти вместе с ней. «Это нехорошо для тебя», – говорила она, но переубедить меня ей не удавалось. Потом я вообще перестала с ней ездить. Думала, так случившееся не будет касаться меня, но лишь сильнее связала себя потерями.

Лев прав: я жила пережитым.

Вхожу в ворота.

Я примерно представляю, где находятся надгробия родителей. Сунув руки в карманы, направляюсь в ту сторону. Ботинки мнут то, что осталось от снега.

Иду между рядами надгробий, недовольно кривясь на остатки украшений: искусственную пуансеттию[35], венки, рождественские гирлянды из лампочек. Эти украшения говорят о заброшенности могил. Тканевые цветы с потрепанными рваными лепестками уже выцвели на солнце. И все же лучше это, чем ничего от меня на надгробиях моих родителей.

Их могилы скромны и непритязательны. Когда я нахожу их, на сердце становится несколько легче. Оказалось, ожидание хуже реальности. Такое ощущение, что я стою не только перед родительскими могилами, но и перед своей. Ло, которую они знали, умерла вместе с ними. Их застенчивая, милая девочка. Я так давно стала ее полной противоположностью, что даже не знаю, понравилась ли бы им такая и гордились ли бы они мной. Возможно, после крещения меня перестанет мучить этот вопрос. Надеюсь на это. Я провожу пальцами по выгравированным на камне именам. Закрываю глаза.

– Би?

Распахиваю глаза. Послышалось?

– Би? – раздается снова.

Голос мне незнаком, но мой пульс учащается. Я поворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу со священником. Мужчина выглядит чуть постарше Пола. Темнокожий, с вьющимися черными волосами и круглым лицом. Он сразу осознает свою ошибку, взгляд карих глаз останавливается на шраме. Священник извиняюще склоняет голову.

– Прощу прощения. Я принял вас за…

– …Би Денэм? – глухо спрашиваю я.

Кивнув, он приглядывается ко мне.

– Вы, должно быть, ее сестра Ло?

Потрясенная, делаю шаг назад.

– Простите, – он протягивает мне руку, – я отец Майкл.

Смотрю на его руку. Пространство вокруг нас словно съеживается и перестает существовать. У отца Майкла глубокий и мягкий голос, но моей тревоги он не унимает. Священник нерешительно опускает руку. Я поднимаю взгляд и смотрю ему прямо в глаза.

– Откуда вы знаете Би?

– Я встретил ее в прошлом году. – Он указывает на надгробия. – Она приходила к родителям, как вы сейчас, мы разговорились.

Прижимаю ладонь к груди, пытаясь успокоить неистово бьющееся сердце. Воображение рисует, как я прохожу через ворота кладбища месяцами раньше и нахожу сестру здесь.

Отец Майкл пристально рассматривает меня.

– Простите, я вас расстроил?

– И она рассказала вам обо мне?

– Да.

– Что… что она рассказала?

– О вашем чудесном исцелении после аварии.

Я неуклюже шагаю назад, вскидываю руку ко лбу. Кипящий внутри гнев грозит выплеснуться наружу. Би была здесь, рассказала обо мне священнику. Для меня у нее было только «Прощай».

– Она сказала, что отвернулась от меня? – спрашиваю я, и священник растерянно моргает. – Она приходит сюда? Вы видите ее?

Отец Майкл открывает и закрывает рот, видимо, осознав, что нечаянно ступил на минное поле. Спустя мгновение он указывает на церковь.

– Ло, не хотите войти внутрь и поговорить? Возможно, мне есть что вам предложить.

– Нет, – качаю головой. – Я не хочу. Вы не скажете мне ничего, чего я уже не знала бы. Я устала слышать о своей сестре от других людей. Но вы можете передать ей кое-что от меня?

Священник хмурится.

– Постараюсь.

– Скажите ей… – Я запинаюсь. – Подождите! А вы знаете, что у нее есть дочь?

– Эмми, – кивает он.

Я на секунду закрываю глаза.

– Хорошо. – Мой голос пронизан горечью. – Что ж, ладно. Скажите ей, что Эмми, Лев и я прекрасно обходимся без нее. И все.

– Я передам, – в его голосе звучит грусть.

– Спасибо, отец. – Я бросаю взгляд на дорогу, вижу подъезжающий джип. Мысль о том, что скоро я буду рядом со Львом, успокаивает меня, усмиряет ярость. Однако ее место тут же занимает стыд. – Простите, пожалуйста, что я…

– Все хорошо. Я понимаю. – Секундная заминка. – Ло, если я передам ваши слова Би и она захочет связаться с вами…

– Не захочет. Но спасибо.

Развернувшись, иду к дороге.

– Но если захочет, – слышу в спину, – как ей это сделать?

Я останавливаюсь. Сжимаю губы. Не надо, Ло. Отпусти ее! Ты должна это сделать.

– Если она и правда захочет увидеться, – наконец произношу я, – то найдет меня в чапмэнском доме. Она знает, где он находится.

Небеса разверзлись, стучащий по крыше хижины дождь звучит какофонией. Лев попадает под удар разбушевавшейся стихии. Дверь распахивается, и он вваливается в комнату, вымокший до нитки, с прилипшими ко лбу волосами.

– Думаешь, Эмми в порядке? – спрашиваю я, вздрогнув от оглушительного раската грома над головой. Усиленно борюсь с желанием побежать к племяннице. Я уже уложила Эмми спать, но теперь представляю ее напуганной ужасными звуками грозы. Меня страшно расстраивает то, что я не рядом с ней и не могу, если нужно, успокоить ее.

– Почему она должна быть не в порядке? – удивляется Лев, скидывая ботинки и куртку.

– Бабахи, – отвечаю я.

Он смотрит на меня в замешательстве.

– Фостер сказал, Эмми боится грозы. Называет ее бабахами.

– Точно. – Его плечи никнут. Он трет глаза ладонями. – Бабахи. С ней все будет хорошо.

Я всем своим существом ощущаю его усталость. Смотрю на то, как он ходит по маленькой кухне, готовя себе кофе. А ведь кофе – последнее, что ему сейчас нужно.

– Как съездили в Морель?

Медлю, не зная, говорить ли ему о священнике. Вряд ли Би свяжется со мной, хоть я и сказала, где меня найти. Лев не осудит меня за слабость, но будет разочарован. Я не хочу, чтобы, глядя на меня, он видел человека, не готового к последнему шагу. Не позволю сестре забрать у меня больше того, что она уже забрала.

– На душе стало легче, – отвечаю Льву. – Скучать не буду.

– Хорошо.

Лев подходит ко мне и обнимает мою щеку влажной ладонью. Я накрываю ее своей. В его взгляде гордость, и от нее тепло на сердце.

– Хорошо, – повторяет он с нежностью. И спустя секунду опускает руку. Мне не хватает его прикосновения. – На этой неделе я временно расположу персонал в других домах. Здесь останемся только я, Кейси, Фостер… и, конечно, ты с Эмми.

– Почему?

– Мне нужно понять, как повлияла статья на широкий круг членов «Единства». Вера части людей пошатнулась. Мне нужны в других домах глаза и уши. Если там есть опасения, сомнения, страхи и волнения, так легче всего узнать о них и разобраться с ними.

– Логично.

– О, чуть не забыл… – Лев достает из кармана какой-то предмет.

Сначала я не понимаю, на что смотрю, а затем до меня доходит. Это мой мобильный. Или то, что от него осталось. Экран разбит. Я беру телефон из рук Льва и нажимаю на кнопку включения. Не работает.

– Что случилось?

– Понятия не имею. Мы нашли его в комнате Эмми.

Я закрываю глаза.

– Мне очень жаль, Ло. Кейси купит тебе новый.

– Ладно, – устало соглашаюсь я, – спасибо.

Взгляд Льва выразительно скользит по моему телу. Я откладываю мобильный и поворачиваюсь ко Льву спиной. Снимаю брюки и расстегиваю рубашку, по-прежнему ощущая на себе его взгляд. Мне нравится это ощущение, но, когда я разворачиваюсь, чтобы предстать перед ним обнаженной, он смотрит в окно, глубоко погруженный в свои мысли. Я догадываюсь, о чем он думает.

– Кто такой Роб? – спрашиваю я, и он каменеет. – Я слышала это имя утром в коридоре. Думаешь, статью написал он?

Лев поворачивается ко мне.

– Я говорил тебе, что не сижу сложа руки.

– Ты говорил, что тебе нужно имя информатора Пола…

– Я говорил, что мне нужно опровержение. Я не говорил, что мне нужно знать, кто написал статью. – Лев скрещивает руки. – Верить – значит доверять тому, чего не знаешь, и понимать, что вера подготовит тебя ко всему, что потребует от тебя неизвестное. Ты должна верить мне, Ло.

– Прости. – Лицо горит от стыда. – Я верю.

Он долго не прерывает молчания, давая мне прочувствовать стыд в полной мере.

– Роб – бывший член «Единства», – наконец отвечает Лев. Скупо, настороженно. – Единственный член «Единства», которого я сам попросил уйти.

Медленно перевариваю услышанное. Трудно представить, чтобы Лев отвернулся от кого-то и закрыл двери в Проект, в котором всем предлагает убежище.

– Почему?

– Потому что он был опасен. Он стал угрозой для других членов «Единства». У меня не было выхода. Я не хотел, чтобы до этого дошло.

– Стал угрозой?

– Проект радушно принимает всех, но многим из тех, кто пришел к нам, причинили эмоциональную или физическую боль. Многие из них находят утешение в моей истории. Кто-то связывает ее с собой на глубоко личном уровне. У нас с Робом схожее прошлое. Он идеализировал меня. До встречи со мной он не видел никого, кто пережил то же, что и он. И до встречи со мной он вообразить себе не мог, какой может стать его жизнь. Он зациклился на мне. Это было пагубно.

– Что ты имеешь в виду?

Лев приподнимает полу рубашки, обнажая шрамы. Мне больно видеть их. Никак не привыкну к ним. И не хочу привыкать.

– Роб пытался сделать себя по моему образу и подобию.

Я отступаю, зажав рот рукой.

– Боже мой…

Лев опускает рубашку.

– Он зацикливался все больше. По его мнению, члены «Единства» должны быть достаточно хороши в его собственных глазах, чтобы быть достойны меня. Он действовал от моего имени без моего ведома и причинял им боль, чтобы держать в узде. – Лев делает паузу. – Мне пришлось попросить его уйти.

Я обнимаю себя руками.

– Полагаю, он плохо это воспринял.

– Роб решил, что если он недостаточно хорош для меня, то никто не хорош. За эти годы он угрожал нам много раз. Даже обещал, что положит Проекту конец. – Вздохнув, Лев отводит взгляд, смотрит на огонь. – Я так сильно хотел ему помочь, Ло. Он – одна из моих величайших неудач.

– Значит, ты уверен, что именно он дал факты для статьи?

– Да.

Лев раздевается, аккуратно складывая одежду на кофейном столике. Потом идет в душ. Я прижимаю к лицу его рубашку, вдыхаю его запах. Приняв душ, Лев находит меня на постели, ждущую его, обнаженную, с рассыпавшимися по плечам волосами. Он останавливается, чтобы полюбоваться мной. Я вдруг понимаю, что редко вижу его улыбающимся, но прекрасно знаю, когда что-то доставляет ему удовольствие. Оно отражается в его глазах.

И сейчас я вижу в глазах Льва удовольствие.

– Так как ты добьешься опровержения?

– У каждого своя цена.

– А что потом?

Лев подходит к постели и наклоняется, почти касаясь меня губами.

– Я прощу его, – говорит он. – И буду любить его так, как любит его Бог.

2017

Время от времени Би укрывается в дальних уголках чапмэнского дома и ищет Ло в интернете, но не находит никакой информации. Ло не выкладывает в Сеть ни единой крупицы своей жизни, и Би почему-то, хоть это и несправедливо, злится и обижается на младшую сестру за то, что та отказывается быть светом в ее тьме, особенно учитывая риск, который Би берет на себя, залезая в ноутбук Льва. Последняя попытка найти Ло опять оставляет Би с пустыми руками, и она импульсивно вбивает в «Гугле» имя Пэтти. Поиск выдает некролог. Би в шоке.

Возможно, Пэтти умерла недавно? Би смотрит на дату смерти своей двоюродной бабушки, и у нее из-под ног уходит земля. Она пытается представить Ло – где-то там, совершенно одну, пережившую столько потерь, и ей становится дурно. Би украдкой пробирается в кабинет Кейси, к стационарному телефону. Теперь она уверена: ее мобильный прослушивается и отслеживается с той самой минуты, как он оказался у нее в руках. Би набирает номер Пэтти, но тот не обслуживается, потому что Пэтти умерла год назад, и ей никто об этом не сказал.

Март, 2018

После ухода остальных членов «Единства» в чапмэнском доме стало тихо, но Эмми как может заполняет тишину. Ее аудитория урезана до четырех человек, а это значит, что внимания больше всего она требует от меня. Она забирает у меня все силы, но я не против. Пресыщусь ли я когда-нибудь ее присутствием рядом со мной? Для меня это все внове.

Мы играем в усыпанной бумагами гостиной (игра такова: рисовать все, что придет в голову Эмми). Атара дремлет, пригревшись на солнышке. Заходят Лев с Кейси. По их лицам видно: что-то случилось.

– Роб требует встречи в Беллвуде, – говорит мне Лев.

Кейси рассматривает один из рисунков Эмми, тихо хвалит его, одновременно надевая пальто.

– Мы сегодня вернемся поздно.

Выпрямляюсь.

– Я хочу поехать с…

– Нельзя, – прерывает меня Лев, не дав придумать обоснованного повода для моего присутствия на встрече. Хотя сомневаюсь, что я бы такой нашла. – Он ясно обозначил условия. – Лев смотрит мне в глаза. – Я говорил тебе, у каждого своя цена.

– Нам нужно ехать, – зовет его Кейси.

Лев целует на прощание Эмми. Прижимается своим лбом к моему, тихо обещая, что все будет хорошо. Затем они с Кейси уходят. Я встревоженно провожаю взглядом отъезжающий от дома джип, пока Эмми не решает, что мне пора заняться делом.

– Рисуй! – командует она.

Но я не могу сосредоточиться. Эмми теряет терпение, и я чувствую огромное облегчение, когда появляется Фостер и предлагает уложить ее поспать на дневной сон. Он подхватывает малышку на руки и дует на ее выглядывающий животик. Эмми радостно взвизгивает.

– Фостер? – зову я.

Он оборачивается в дверях.

– Ты знал Роба?

Помешкав, Фостер кивает.

– Что ты думаешь о… – Я вытягиваю вперед руки, пытаясь подобрать слова. Не хочу, чтобы Фостер думал, будто я считаю написанное в статье правдой. Я так не считаю. – Что он сделал?

– Для таких людей, как Роб, есть название, – отвечает он. – Лжесвидетель. Мне ненавистна мысль, что он хоть что-то получит от нас, но… Как говорит Лев: оставим это на волю Божью. Он разберется с этим.

Фостер уходит, унося Эмми. Атара скребет лапами по входной двери, и я выпускаю ее погулять. Обняв себя руками, меряю шагами комнату, не в силах избавиться от охватившего меня плохого предчувствия. Я не могу даже написать Льву или Кейси – они еще не заменили мне мобильный.

Когда, кажется, проходит целая вечность, я осознаю, что Фостер не вернулся, и направляюсь в комнату Эмми. Дверь приоткрыта и, заглянув в детскую, я вижу невероятно милую картину: Фостер лежит на постели Эмми, а она уютно устроилась в его руках. Оба спят. Их груди мерно и почти в унисон поднимаются и опадают, на лицах – полный покой. Я тихо прикрываю за собой дверь.

Вернувшись в гостиную, слышу новый звук. На улице заходится лаем Атара. Она приходит в неистовство, стоит ей почуять снаружи какую-нибудь живность. Я подхожу к двери и прислушиваюсь, ожидая, когда собака успокоится. Но Атара по-прежнему лает.

Дело не в живности.

Я поворачиваюсь, чтобы пойти за Фостером, но передумываю.

Надев ботинки и куртку, выскальзываю на улицу.

– Атара!

Она продолжает лаять. Я иду на ее лай к концу дороги, где она стоит, вздыбив шерсть на загривке.

– Атара! – хлопаю себя по бедру. – Сюда, девочка!

Но я не Лев, и она не слушается. Продолжает заливаться, ярясь на что-то. Она точно там что-то видит. Сердце трепещет. Кидаю взгляд на дом. Можно вернуться, а можно пойти вперед. Я иду вперед.

На обочине припаркован старенький универсал. Фары включены, работает мотор. Машина выглядит здесь жутковато и неуместно. Сюда приезжают только те, кто нашел здесь свой дом. Я тянусь в карман за телефоном, а потом опять вспоминаю, что его нет. В эту секунду приходит понимание: не надо было выходить.

Мотор глохнет, и открывается водительская дверца. Атара лает, прижав уши к голове. Из машины выходит мужчина.

– Отец Майкл? – Я кладу ладонь на голову Атары, пытаясь успокоить ее. От этого человека мне вряд ли требуется защита.

– Простите, что напугал вас, – извиняется священник, – красивая собака…

Почесываю Атару за ушами, не отходя от нее ни на шаг.

– Я здесь от имени Би.

«Почему она не пришла сама?» – спросила бы я, но мой вопрос ничего не изменил бы. Я в любом случае села бы в машину.

Лишь когда мы выезжаем на дорогу и удаляемся от чапмэнского дома, я спрашиваю отца Майкла, куда он меня везет. Надо было сразу спросить. Я не смотрю в окно. Мой взгляд прикован к сцепленным на коленях рукам. В голове бьется одна только мысль: я встречусь с сестрой. Я наконец-то встречусь с сестрой.

Отец Майкл отвечает, что мы едем к нему, и я спрашиваю, далеко ли отсюда его дом. Он называет адрес – пятнадцать минут езды.

– Мне нельзя долго отсутствовать, – говорю ему. – Я должна… Они не знают, что я ушла.

– Я понимаю.

Я разглядываю его. Он сжимает челюсти. Пальцы так стискивают руль, что на костяшках натянулась кожа. Почему он так напряжен? Меня это нервирует. Я осматриваюсь. Универсал страшно захламлен: между нами валяются обертки из-под фастфуда и смятые салфетки, у моих ног лежат какие-то книги, часть из них – богословские, но я вижу и триллер Джеймса Паттерсона. Что-то в книге привлекает мое внимание, и я поднимаю ее, ощущая на себе взгляд отца Майкла. Между страниц закладкой торчит листовка, и знакомый голубой цвет побуждает ее рассмотреть. Я раскрываю книгу: Голубые небеса, цитата из Библии. Та самая.

«Но верен Господь, который утвердит вас и сохранит от лукавого.

– 2-е Послание фессалоникийцам, 3:3».

Переворачиваю буклет дрожащей рукой.

«Единство во Христе. Защита в церкви Святого Андрея Первозванного».

– О боже, – выдыхаю я.

– Прошу прощения?

– Выпустите меня.

– Что?

– Выпустите меня из машины.

– Ло…

– Вы рассылаете это членам «Единства», – поднимаю я листовку. – Вы ненавидите Проект. Так мне сказала Кейси. Я хочу… хочу выйти из машины.

Я как идиотка дергаю ручку, но дверь заблокирована.

– Выпустите меня из этой долбаной машины! – стучу я по ней кулаком.

Священник сворачивает к обочине, и универсал медленно останавливается. С дверцы со щелчком снимается блок, и я распахиваю ее. Как я вообще могла сесть в машину?

Одна моя нога уже на земле, когда отец Майкл произносит:

– Лев ходил в мою церковь.

Я замираю, оцепенев. Оборачиваюсь к нему.

– В Индиане?

– После Индианы. В церковь Святого Андрея Первозванного. В начале 2009 года.

– Вы лжете. В то время он уже отвернулся от церкви.

– И стремился спасти из нее людей, – отвечает отец Майкл.

Я сглатываю.

– Лев пришел в мою церковь под предлогом вести с прихожанами разговоры о католической вере. Он обманул меня, чтобы добраться до них. Однажды, придя на мессу, я не увидел половины своих прихожан. А вместе с ними и Льва. Я не понимал, что спровоцировало этот массовый уход. Через несколько месяцев я столкнулся с бывшим членом моей церкви. Я спросил у него, из-за меня ли они ушли, может, я сделал что-то не то или они переживают какие-то трудности. Спросил, может ли моя церковь предложить им помощь или поддержку. Оказалось, что они последовали за другим человеком.

– Он увел ваших прихожан? Вы поэтому рассылаете эти листовки? – Все вдруг встает на свои места, и у меня сводит живот. – Вы пытаетесь вернуть людей? И переманили Би? Забили ее голову ложью, поэтому она и не…

– Я хочу, чтобы члены «Единства» знали, что стоит за идеей веры Льва Уоррена.

– Люди сами принимают решения, – резко обрываю я. – Если ваши прихожане сделали выбор – пойти за ним, вы не можете винить в этом Льва.

Отец Майкл некоторое время размышляет над моими словами, а потом осторожно спрашивает:

– Как ты попала в Проект, Ло?

– Искала сестру, но нашла кое-что получше.

– И тебя совсем не беспокоит то, что она решила уйти? Даже в свете опубликованной «СВО» статьи?

– Эта статья – ложь. Я знаю, почему сестра ушла из Проекта, и написанное в статье не имеет к этому никакого отношения. Иначе бы она никогда не оставила Эмми с этими людьми.

Молчание священника заполняет машину.

– Ведь не оставила бы? – слабым голосом спрашиваю я.

– Я не могу ответить на этот вопрос, – отвечает отец Майкл. И от мягкости в его голосе мне становится только хуже. – Но знаю, кто может.

* * *

Универсал останавливается. Я выглядываю в окно. Мы припарковались у маленького кирпичного дома, расположенного рядом с ветхой церквушкой. Отец Майкл кивает, и я выхожу из машины. У меня бешено колотится сердце. Я все еще не уверена, что не делаю колоссальной глупости. С чего я взяла, что мужчина духовного звания не причинит мне вреда? С чего взяла, что Би не привела бы меня туда, откуда меня не выпустят, лишь потому что она моя сестра? В конце концов, она меня бросила.

Священник тоже покидает машину, нервно теребя в руках ключи. Я следую за ним по бетонной дорожке. Дверь открывается, как только мы подходим к дому, и я замираю. Это не Би.

Из дома выходит мужчина. Высокий, белый, ростом чуть выше ста восьмидесяти сантиметров, с широкими плечами и короткими, соломенного цвета волосами. Его взгляд находит мой шрам – похоже, настолько же знакомый ему, насколько он сам незнаком мне. Спустя мгновение он заговаривает, и его голос вызывает волну ледяных мурашек.

– Ло Денэм. Не думал, что когда-нибудь тебя встречу.

Я поворачиваюсь к отцу Майклу. Мне не хватает воздуха, мир медленно теряет краски и размывается по краям. Этого не может быть.

– Вы сказали, я встречусь с Би…

– Я такого не говорил. – Он избегает моего взгляда. – Я сказал, что пришел от ее имени.

– Они рассказали тебе обо мне, – замечает мужчина, и вопрос, кто он такой, отпадает.

Я лезу в карман за мобильным и снова вспоминаю, что у меня его нет. Но отец Майкл этого не знает.

– Пожалуйста, не надо, – поспешно просит он, – не бойся.

– Твоя сестра не боялась, – бросает Роб и уходит в дом.

Дом священника старый. Он пахнет затхлостью и давно не видел влажной уборки. Оранжевый ковер отжил свое много лет назад, и его пора уже выкинуть на помойку. Голые желтые обои унылы, их цвет поблек. Кое-где видны религиозные атрибуты. Наверное, так выглядел бы без моего ухода дом Пэтти, проживи она еще лет двадцать. Я не спеша иду за отцом Майклом по коридору, оборачиваясь на дверь, чтобы убедиться: уйти смогу.

Мы находим Роба в кухне с ржавеньким мятно-зеленым холодильником и заплесневелым кафельным полом – здесь все столь же старое, как весь дом. Роб открывает и закрывает дверцы буфета, пока не выуживает с полки стакан. Наполняет его водой из крана и осушает за секунды. Я понимаю, что он испуган не меньше меня.

Отец Майкл тяжело садится на стул возле огнеупорного стола, кладет перед собой ключи и свешивает руки между ног. Они с Робом обмениваются понимающими взглядами.

– Это ты написал статью, – говорю я Робу.

Он прислоняется к раковине, на короткий миг прикрывает глаза.

– Мне пришлось.

– Почему?

– Потому что я больше не мог этого выносить. – Роб сглатывает. – Потому что Джереми погиб по дороге ко мне. И я знаю: ему что-то сказали.

– Нет, – качаю я головой. – Нет!

– Я пытался вытащить Джереми. – Роб смотрит не на меня, а на свои руки. – Но у него в голове все перемешалось, он был не в себе. «Единство» ведь забирается в самое твое нутро, промывает мозги… Бедный ублюдок.

– Никто не промывал мозги Джереми. Он был болен.

– Он был уязвим.

– Как он узнал, где тебя искать?

Отец Майкл прочищает горло.

– Мы полагаем, он услышал о нас от Би.

– Не может быть. Джереми умер до того, как Би ушла, – возражаю я.

Роб с отцом Майклом снова обмениваются взглядами: они явно думают иначе.

– Так сказал Лев… – Я умолкаю под их взглядами, которые мне совершенно не нравятся. Поворачиваюсь к Робу: – Я не видела в Проекте ничего, о чем ты написал…

– Потому что Лев тебе этого пока не показал. – Он устремляет взгляд в окно над раковиной. Проследив за ним, я вижу сумрачное серое небо. – А к тому времени, когда он покажет тебе это… Как давно ты в «Единстве», Ло?

Я не отвечаю ему. Не обязана.

– Я первый, кто покинул Проект. Уже тогда это сделать было нелегко. Сейчас еще труднее.

– Лев попросил тебя уйти.

Лицо Роба застывает.

– Он так сказал?

– Да.

– Что еще он сказал тебе обо мне?

– Не важно. Я здесь не для того, чтобы объясняться перед тобой. Расскажи мне, что известно тебе, и я сравню твои слова с тем, что известно мне. – Я указываю на них двоих: – Откуда вы друг друга знаете?

– Роб был прихожанином моей церкви, – говорит отец Майкл.

– Как раз когда туда пришел Лев. – Роб проводит рукой по коротким волосам. – И, слава богу, встретил там отца Майкла, когда ушел ото Льва.

– Зачем вы рассылаете листовки с библейскими цитатами?

– Я начал рассылать их, увидев состояние, в котором находился покинувший «Единство» Роб, – отвечает отец Майкл.

Роб неловко ерзает.

– Меня не выгоняли. Я сам ушел. Сбежал.

– А зачем присоединился к Проекту?

Роб стискивает челюсти, сжимает кулаки. Внутри него происходит борьба. Я кошусь на отца Майкла – он смотрит на Роба с нежностью, с какой родитель смотрит на ребенка, хотя Роб вряд ли настолько моложе его.

– Лев обладает способностью видеть людскую душу, – наконец отвечает за Роба священник.

Тот горько смеется.

– Мою-то уж точно видел. – Роб сжимает пальцами переносицу. – У нас с ним… В детстве меня бил отец. Бил смертным боем. Я не мог… Я запрятал это все настолько глубоко внутри себя, что не мог…

– Ты не обязан это говорить, – замечает отец Майкл.

– Лев увидел это внутри меня. Никто не видел, а он увидел. Он сказал мне… – Голос Роба срывается, и он судорожно вздыхает. – Он был первым человеком в моей жизни, который сказал мне, что я чего-то стою. Сказал, – Роб щелкает пальцами, – и заполучил меня с потрохами. Всех нас заполучил.

– Понятно. Но я вот поражаюсь, как он находит время на истязания всех членов Проекта, управляя центрами «Единства», занимаясь программами помощи и благотворительностью…

– Всем этим управляет и занимается не он, а Кейси. Но он, чтоб его, и ей мозги промыл. Я должен быть честен с тобой, Ло: когда я говорил об украденных деньгах, об исповеди в качестве залога, о длящихся всю ночь собраниях и об… истязаниях, – умолкает Роб и закрывает глаза, – я говорил о Льве. Проект «Единство» был моей семьей, его члены – прекрасные люди. Они просто хотят делать что-то хорошее на этой сраной земле.

– Но если все настолько плохо, как ты описал, почему они не уходят?

Роб замирает и очень долго молчит. Потом отворачивается от окна, пересекает кухню, словно собираясь уйти, и разворачивается ко мне. Вздыхает. И задирает рубашку.

Отец Майкл морщится, должно быть, видит это не впервые. Я же отшатываюсь, прижав ладонь ко рту. Лев предупреждал меня, но я все равно оказалась не готова. Шрамы на теле Роба – грубая имитация шрамов Льва: ожоги от сигарет, изуродованная кожа – сильно травмированная, почти бордовая. Раны не свежие, но такое ощущение, что тело не принимает их, пытается отторгнуть подобное надругательство над ним.

«Роб пытался сделать себя по моему образу и подобию».

Я потрясенно смотрю на него. Горло перехватило до невозможности сглотнуть.

– Лев очищает водой, а наказывает огнем. Если ты согрешил, пошатнулся в вере или совершил, по его мнению, какую-то ошибку, тебя следует наказать. Если Лев решит, что ты не выучил урока, то он заставит тебя пройти путем своей веры.

Роб опускает рубашку, но я не чувствую облегчения, поскольку показанное мне отпечаталось в мозгу.

– Ибо кого любит Господь, того наказывает…[36]

– Ты сам это сделал с собой…

Я не успеваю закончить – Роб подается ко мне, и его лицо, взбешенное, оказывается рядом с моим. Я вздрагиваю.

– Роб, – предостерегает священник.

– Нет, – говорит тот всего одно слово, прежде чем отойти.

– Никто бы… никто бы не остался там и не стал терпеть…

– Да что ты?! – Роб резко разворачивается. – Я ведь остался. И проходил через это снова и снова. И не только я. Ты приходишь в Проект, в его мир, и он любит тебя, и бог любит тебя, и продолжает любить тебя, даже если ты сам себя не любишь. Что это, – показывает он на свой живот, – в обмен на его любовь, Ло? Ничто. И каждый раз, начав сомневаться, я смотрел на тех, кого Лев скручивал и жег, и знаешь, что слышал от них, когда пытка заканчивалась?

– Что?

– «Спасибо, Лев». Когда ты видишь свою семью, своих друзей, всем сердцем благодарящих за это, невольно думаешь: а может, это ты неправильный? Может, тебя просто недостаточно жгли?

Роб плачет, зарывшись лицом в ладони. Отец Майкл встает и подходит к нему, крепко сжимает его плечо, показывая, что он не один. Меня мутит.

Наконец Роб опускает руки, его заплаканное лицо раскраснелось.

– И несмотря на это, ты меняешь жизни людей, ты занимаешься благим делом и делаешь этот мир чуточку лучше. Ты видишь, как он становится чуточку лучше. С этим не поспоришь. А знаешь, что Лев обещает после? Царство Небесное. Обещает, что грешники сгорят и на земле останется только «Единство». Я не хотел быть брошенным. Меня бросали всю мою жизнь, поэтому я оставался, поэтому они все остаются.

– Когда ты понял, что хочешь уйти? – дрожащим голосом спрашиваю я.

– Я увидел истинного Льва, когда он жег меня в первый раз. Я знаю абьюзеров. Знаю их настоящее лицо. Лев не смог скрыть его, причиняя мне боль. И я увидел его… И поняв, кто он такой… все равно остался.

– Я не… – утыкаюсь лицом в ладони. – Он бы не… Лев бы не сделал подобного. Только не после того, что делала с ним его мать.

– А она что-то делала с ним? – спрашивает Роб, и я в ужасе опускаю руки. – Ты в курсе, что его мать сгорела в пожаре? И так случилось, что как раз в это время Лев был в Индиане.

Я смотрю на отца Майкла, перевожу взгляд на Роба.

– Да вы шутите, что ли?

– Стоит усомниться в чем-то одном, – отвечает отец Майкл, – как усомнишься и во всем остальном.

Я поворачиваюсь к Робу.

– Ты знаешь, кто я. Слышал обо мне.

– Мы все о тебе слышали, Ло.

– Тогда знаешь, что он спас мне жизнь.

– Думаешь, доктора не имеют к этому никакого отношения? Ты была в больнице. В больницах и должны спасать жизни людей.

– Они сказали, что я умирала, но пришел Лев…

– Ты была юной, боролась за жизнь…

– Я была избранной!

И Роб, и священник смотрят на меня с жалостью, как на нечто трагическое. Мне не нужна их жалость, я не трагический герой.

Только один человек в моей жизни не смотрит на меня так.

– Мне очень жаль, Ло, – произносит Роб. – Я знаю, как много значит это чувство.

Голова трещит. Ее переполняет миллион вопросов, которые я боюсь задать, а потому держу рот закрытым. Я сажусь на опустевший стул отца Майкла.

– Идти против «Единства» нельзя. После моего ухода за мной следили. Мне всячески пытались испортить жизнь, чтобы заставить вернуться. Я обратился к отцу Майклу. Он дал мне прибежище, и Проект надолго потерял меня из виду. Я смог обрести под ногами землю и медленно, но верно выстроил свою жизнь заново. А потом… – Роб глядит мне в глаза. – Однажды в прошлом году появилась Би.

2017

Семья не задает вопросов по поводу того, кем Эмми считает Би. Лев говорит всем, что Би оказалась слишком слаба для дара, вложенного в ее руки Богом, и что возможная потеря Эмми после утраты родителей плохо сказалась на ее эмоциональном здоровье. Би не знает, как преодолеть страх и стать матерью. Они должны это понять и принять. Семья не видит ее страстного желания быть с дочерью, ее острой нужды в этом, ее страданий, порожденных решением Льва. Они не видят этого, потому что Лев велел им не видеть.

Но священник видит. Он находит ее на коленях у родительских могил с фотографией Эмми в руках, шепчущей «Это моя дочь» снова и снова. Он проявляет сострадание. Проявляет заботу. Би уже забыла, что это такое, и вновь почувствовать их незабываемо. Она исповедуется перед ним.

Священник знает того, кто может ей помочь.

* * *

Через несколько дней Би встречается в доме священника с Робом. Ей каким-то образом удается незаметно ускользнуть; Льву и в чапмэнском доме порой не так-то просто отыскать Би. Вернувшись, она узнает, не раскрылся ли ее недолгий побег.

Роб открывает дверь, и для Би наступает переломный момент. Она видит себя маленькой и хрупкой в его глазах. Он же, напротив, выглядит с их последней встречи гораздо лучше: здоровее, крепче, увереннее. Би падает в его руки. Она говорит ему, что умирает, что умрет в «Единстве», если он не вытащит ее.

Когда он отстраняется, она поднимает рубашку, показывая ему свой живот. И впервые лицо другого человека отражает чувства, пережитые ею. Роб слишком хорошо знает, через что она прошла, на его теле тоже шрамы. Би лежит на диване в гостиной, и Роб нежно изучает пальцами ее живот. Они прослеживают паутину растяжек, оставшихся после беременности и родов, скользят по участку кожи, на которую заявил права Лев.

Роб чуть не плачет.

– У тебя тут воспаление, – говорит он.

Би дышит сквозь сжатые зубы.

– Расскажи мне все, – просит Роб.

И она рассказывает. О Фостере и кулоне, о связи между ними. О последствиях ухода Роба и ужесточении контроля. Она рассказывает ему о дочери. О том, как Эмми пришла в этот мир, запятнанная ее грехом, на волосок от смерти, и о том, как Лев ее спас несмотря на предательство Би. Дойдя до этой части своего рассказа, Би думает: а вдруг она не права? Вдруг она заслуживает все, что с ней происходит, и, забрав дочку из Проекта, лишь навредит ей? Вдруг дар жизни Льва действует, только когда Эмми рядом с ним?

– Я не должна была сюда приходить. – Объятая ледяной паникой, Би пытается подняться с дивана.

Роб укладывает ее обратно и крепко-крепко сжимает руку.

– Это так не работает, – отвечает он. – Никогда так не работало.

Дочь не знает ее имени. Мама, мамочка…

– Это не любовь, – говорит Би. Получается вопросительно.

– Не любовь, – уверяет Роб.

К концу ее визита они разрабатывают план. Сегодня. Сегодня же сбежать с Эмми. Покидая дом священника, Би старается не замечать в глазах Роба сомнения.

Лев, похоже, почувствовал, что она была там, где не должна была быть. Он задает ей вопросы низким голосом и угрожающим тоном. Би не находит подходящих объяснений, и ей на выручку приходит Джереми.

– Она была со мной, – говорит он и описывает, чем Би занималась с ним днем. Судя по тому, как Лев смотрит на него, Джереми позже ответит за это.

Отчитавшись, Джереми мгновение смотрит на нее нерешительно, но все же уходит. Би провожает его взглядом с ощущением, будто впервые увидела. Джереми обожал это место, но теперь в его глазах нет обожания. Би не видит его. Как давно он хочет уйти? И как много в этих стенах таких, как они: кричащих внутри, отчаянно желающих сбежать?

Позже она идет к его комнате и подсовывает ему под дверь листовку.

Март, 2018

– Она не пришла, – говорит Роб.

Я сижу, согнувшись на стуле, зарывшись пальцами в волосы и больно дергая их в попытке отринуть услышанное, счесть его ложью. Но всем своим существом – нутром, плотью, кровью – чувствую: есть в сказанном то, что невозможно отрицать.

– Я решил, что она передумала. Би так мучилась, не решаясь на уход… Я предположил, что она вернулась и осталась там с Эмми. А потом отец Майкл сказал, что встретил тебя, и Эмми еще там, а Би – нет…

– И?

– И если Эмми в «Единстве», а Би – нет… – Роб не заканчивает предложения, и у меня сжимается сердце. – То с ней случилось что-то плохое, Ло. Поверь, она никогда не бросила бы свою дочь.

– Би бросила ее, – отвечаю я, вскидывая на него взгляд. – Она звонила мне, продолжает звонить. Я говорила с ней! Я говорила с ней, и она сказала… сказала: «Прощай».

Роб, нахмурившись, смотрит на отца Майкла, тоже хмуро сдвинувшего брови.

– Она еще что-нибудь сказала? – спрашивает Роб.

Я сглатываю.

– Только это.

Он некоторое время молчит, потом заговаривает:

– После моего ухода из «Единства» мне стали звонить. Сначала я слышал лишь тяжелое дыхание, постоянно, в любое время дня и ночи. Я менял номера, пользовался одноразовыми телефонами. Только поменяю номер, и они снова находят меня. Так они показывали, что найдут меня всегда и везде. Когда я стал требовать вернуть деньги, которые вложил в Проект, я голодал, в любой момент мог оказаться на улице, без крыши над головой, пригрозил публично выступить против них, рассказав об их делах, дыхание во время звонков сменилось голосом. – Роб смотрит мне в глаза. – Моим голосом, Ло.

– Что?

– Они воспользовались моими записями с аттестации – они же всегда записывают тебя в комнате раздумий, – и я слышал самого себя, говорящего то, чего не говорил. Так ты точно говорила с Би или просто слышала ее?

– Она сказала: «Прощай».

Я зажмуриваюсь.

– Вы ожидаете, что я поверю…

– Это правда. Боже, да они пытались прикончить меня любым доступным им способом. Я просыпался утром с включенным газом или садился в машину, набирал скорость и не мог потом чертову машину остановить. – Роб проводит ладонью по губам. – Мои шрамы – настоящие. И я не сам оставил их на своем теле. Они удерживали меня. Связывали. – Он прерывисто вздыхает. – А после нашего с тобой разговора, Ло, я знаешь что сделаю? Уеду из города, потому что в живых меня не оставят. Я вовсе не хотел подставляться, но если Би чего и хотела, то только вытащить из Проекта Эмми. И последнее, чего она хотела бы, – чтобы вы обе оказались в нем.

– По-вашему, она мертва? – внезапно спрашиваю я.

Они молча глядят на меня.

– Нет, – качаю я головой. – Нет… Я не верю вам…

– Мы должны с кем-то поговорить, – избегая моего взгляда, произносит отец Майкл, – обратиться к властям в Мореле, Чапмэне…

– Под их божественно-сраную дудку пляшет Боб Денбро, – отзывается Роб, – и половина чапмэнского департамента шерифа.

– Если вы думаете, что она мертва, то так и скажите, – шепчу я.

– Нам нужно продумать план действий…

– Я даже не знаю вас! – взрываюсь я. Они оба замолкают. Меня трясет, в глазах стоят слезы. – Если вы думаете, что она мертва, то так и скажите.

– Мне очень жаль, Ло, – наконец говорит Роб.

Я хватаю со стала ключи от машины отца Майкла и оказываюсь у двери прежде, чем они осознают, что случилось. Когда они появляются в дверях, я уже выезжаю на дорогу. За рулем я нахожусь практически на грани полномасштабной панической атаки, но мне необходимо вернуться. В том доме Эмми. Я достигаю перекрестка одновременно с едущей навстречу фурой. Даю по тормозам, и машина резко, со скрежетом тормозит. От толчка меня бросает вперед, но машина останавливается. Она останавливается.

Я паркую универсал на опушке возле дороги, в стороне от дома. Бросаю ключи на переднее сиденье и возвращаюсь бегом. Входная дверь распахивается, когда мне остается до нее шаг. На пороге стоит Фостер, с дикими расширенными глазами.

– Где тебя носило?

– Вышла на пробежку, – выдыхаю я. – Мне нужно было подышать свежим воздухом.

Он закрывает лицо руками.

– Господи Иисусе, Ло. Я встал, а тебя нет. Я везде тебя искал. Ты должна была отправить мне сообщение.

– У меня нет телефона, – напоминаю ему, удивляясь тому, насколько легко и просто даются слова. Фостер смотрит на меня и не видит, что кто-то умирает. Я смотрю за его спину, пытаясь заглянуть в Гостевую комнату. – Лев вернулся?

– Будет через десять минут.

Черт.

– Где Эмми?

– Полдничает и смотрит телевизор.

– Хорошо, – киваю я. Горло перехватывает все сильнее, и через минуту я не смогу выдавить ни слова. – Хорошо. Я пойду в хижину, приму душ.

– Ладно. – Фостер пытливо разглядывает меня. – Ты в порядке?

– В норме.

Похоже, он мне не верит.

– Больше никуда не уходи.

– Не уйду.

Я смотрю на него дольше, чем нужно. Голову заполняет голос Роба. Фостер и Би. Эмми – дочка Фостера. К своему ужасу, теперь я вижу в нем их – черты Эмми, доставшиеся ей не от Би, не от меня и не от наших родителей. И теперь мне до боли очевидно, что ее овал лица, строение тела, квадратные плечи передал ей не Лев, а кое-кто другой.

Фостеру становится неловко под моим взглядом.

– Что? – спрашивает он.

– Ты сказал, что Би вернется. Ты правда так думаешь?

– Конечно.

– Почему?

– Потому что Лев это видел.

* * *

Хлопнув дверью хижины, начинаю метаться по комнате.

Она не может быть мертвой.

Не может.

– Ты не можешь быть мертвой, – шепчу я.

Он спас мне жизнь.

Я опускаюсь на колени и упираюсь ладонями в пол, слишком шокированная, слишком оцепеневшая для слез. Она не может быть мертвой. Я тянусь к ней душой, заклиная появиться из пустоты и доказать: я права. Ты не мертва, Би. Ты просто не здесь. Возвращайся!

Дверь в хижину открывается, и вошедший Лев обнаруживает меня на полу. Зовет меня по имени, а я не отвечаю.

Он обеспокоенно становится передо мной на колени.

– Ло, что случилось?

Я поднимаю на него взгляд.

– Ты встретился с Робом? – спрашиваю шепотом.

Лев смотрит в сторону.

– Поездка прошла впустую, но это еще не конец.

Не в силах сдержаться, плачу.

– Ло, – встревоженно допытывается он, – что случилось?

– Я боюсь.

– Чего? – Лев прижимает ладонь к моей щеке.

Я крепко зажмуриваюсь. Вижу приближающуюся фуру. Тормоза отказывают. Слышу звонок. Дыхание на другом конце трубки: «Прощай».

– Крещения? – Лев касается моего лба губами, а щеки продолжают заливать слезы. – Доверься мне всем своим сердцем. Не пытайся понять это, просто верь в меня, и я покажу тебе путь.

– Если Би вернется, – спрашиваю я, – то какое место займет в нашей семье?

Открываю глаза. Они оказываются прямо напротив кулона. Он повернут якорем к горлу Льва, и мне впервые видна гравировка на его оборотной стороне – та самая, о которой мне сказал Роб: «Б. и Ф.»

Я медленно поднимаю взгляд к лицу Льва.

Он стирает с моей щеки слезу.

– Думаешь, она когда-нибудь вернется?

– Забудь все, что осталось позади, – говорит мне Лев, – и смотри вперед.

Сегодня. Я уйду с Эмми сегодня.

2017

Би ждет.

Пока Лев принимает в хижине душ, она сворачивается калачиком на диване и прикрывает глаза. Когда он выходит, Би притворяется спящей: лежит неподвижно, приоткрыв губы, ровно и глубоко дыша. На смеженные веки падает тень – Лев стоит над ней, разглядывая ее тело. И она молится, сама не зная кому, чтобы он не трогал ее.

Би боится того, что собирается сделать. Боится того, насколько легче будет остаться.

Лев тянется через нее за шерстяным пледом, накрывает им Би. Она слышит, как он перемещается по маленькому пространству, ждет, когда он уляжется спать на кровать без нее. И дожидается.

За шесть лет она хорошо изучила его. Прекрасно различает тот момент, когда он погружается в глубокий сон и можно спокойно вставать. Времени у нее совсем мало, в любую минуту Льва может снова призвать работа.

Би медленно выскальзывает из-под пледа, поднимается с дивана.

На цыпочках пересекает комнату, обувается, снимает с вешалки куртку, которую наденет на улице. Сделав глубокий вдох, идет к двери и напоследок оборачивается. Шесть лет назад она себе подобного и представить не могла. Но теперь она прозрела. Дверь со скрипом открывается. Би аккуратно закрывает ее за собой. От хижины ступает осторожно, неторопливо, а дойдя до сосен, бежит.

В доме не зажигается свет. Лев не проснулся, не поднял по тревоге Кейси.

Сердце чуть не разрывается от облегчения: еще один знак, что все идет как надо. Она заглядывает в окна гостиной. На полу растянулась Атара. Би заходит в дом. Собака поднимает морду, и Би успокаивает ее, погладив рукой. Она спешит по коридору в комнату Эмми, открывает дверь и проходит внутрь. Дочка спит, окутанная свечением ночника.

Би подходит к ней, стараясь не потревожить. Ей хочется запечатлеть эту картину в памяти: сотворенную ею совершенную крошку, безмятежно спящую всего за мгновение до первой встречи со своей мамой.

Ее глаза наполняются слезами. Вот это – любовь.

Март, 2018

– Эмми, – шепчу, поторапливая, – Эмми, надень сапожки.

Она смотрит на меня сонно, рассеянно. Я действую быстро: набрасываю ей на плечи куртку, грубовато просовываю ее руки в рукава. Это временно отвлекает ее.

– Хочу спать, – говорит она, ничего не понимая.

– И поспишь, обязательно поспишь, милая. Мы поедем в… – Бросаю взгляд через плечо, на закрытую дверь спальни, и прислушиваюсь, нет ли шагов или голосов в коридоре. – Мы поедем в путешествие. Все тебя ждут. Нужно только, чтобы ты обулась.

Я хватаю ее сапожки и насильно пихаю ее ноги в резину.

В ответ Эмми взвизгивает так громко, что у меня останавливается сердце. Черт с ними, с сапогами. Достаточно куртки. Набрасываю на голову Эмми капюшон. Она хнычет и извивается. А когда я беру ее на руки, малышка выходит из себя и визжит:

– Нет! Нет! Нет!

За окном свобода. Надеюсь, у меня достаточно форы. Я открываю дверь, выхожу в пустой коридор, и Эмми от внезапной смены обстановки смолкает. Мы доходим до входной двери, когда я слышу свое имя:

– Ло?

Загорается свет. Это Кейси. На ее лице лежит тень, и она смотрит на меня с Эмми так, будто уже видела такую картину.

– Объясни это мне, – велит Лев.

Фостер вырывает Эмми из моих рук и уносит в постель, утешительно шепча ей на ушко:

– Все хорошо, малышка, это была забавная игра, а теперь пора баиньки.

Кейси загораживает дверь, сложив руки на груди. Лев стоит у другой двери, между окон. Я устремляю взгляд в холодную ночь. Кейси позвонила ему в хижину, и я видела, как он с непроницаемым лицом вышел из-за деревьев. Раздаются шаги возвращающегося Фостера. Он заходит в комнату и тихо прикрывает за собой дверь.

– Объясни это мне, Ло, – повторяет Лев.

– Где Би?

Он хмурится, переводит взгляд с Кейси на Фостера, возвращает внимание ко мне. Пересекает комнату. И чем ближе он подходит, тем сильнее, суматошнее бьется мое сердце.

– Что с тобой случилось? – спрашивает Лев.

Обхватывает мой подбородок пальцами и поворачивает из стороны в сторону, словно ища ответа на моем лице. Его прикосновение вызывает приступ паники, я едва дышу. Меня трясет. И он чувствует это.

– Что случилось с Би? – спрашиваю я.

– Что это за вопрос?

Его прикосновение невыносимо. Я поднимаю руки, чтобы оттолкнуть Льва, но он перехватывает и стискивает мои запястья. Я кривлюсь от боли, и в ответ Лев усиливает хватку.

– Я вижу тебя, – выдыхаю слабо.

Он ни на секунду не отводит взгляда.

– Не понимаю, о чем ты.

– Что ты с ней сделал?

Кейси позади тихо и насмешливо фыркает.

– О чем она говорит? – не понимает Фостер.

– Это Пол? – интересуется Лев. – Ты снова с ним говорила?

– Снова? – ахает Кейси.

– Она слаба, – объясняет им Лев, по-прежнему не отрывая от меня взгляда. – Многие придут под моим именем и прельстят тебя, Ло[37]. Кто сбил тебя с пути? Кто увел от меня?

– Би.

Лев отпускает меня. Я срываюсь с места и несусь к двери.

– Фостер, – рявкает Лев.

Руки Фостера хватают и удерживают меня. Бороться с ним бесполезно, и я обмякаю. Он дает мне соскользнуть на пол, позволяя осознать поражение, но не выпуская на свободу. Сапоги Льва пересекают комнату и резко останавливаются возле меня.

– Где, – у меня надламывается голос, – моя сестра?

– Мы ходим верою, а не виˆдением, Ло[38], – произносит Лев тихо, разочарованно. – И, принимая тебя в Проект, я знал, что ты слаба, но решил довериться твоему пути, по которому ты должна была идти с закрытыми глазами. Но ты не сделала этого. – Он приседает рядом со мной. – А сейчас ты закроешь глаза и пойдешь по моему пути.

Он велит мне встать.

Меня отводят в комнату раздумий. Заваливают на пол и крепко связывают руки. Мое сопротивление ни к чему не приводит. Они выключают свет и оставляют меня лежать в темноте. Я смотрю в окно, на движущуюся по небосводу луну, чей свет медленно пересекает мое тело. Я плачу. Во рту противный соленый вкус слез. Я жду.

Открывается дверь. Дверной проем заполняет силуэт Льва. У него что-то в руках, но я не успеваю разглядеть, что именно, поскольку он аккуратно притворяет дверь и ставит принесенное на столик в углу. С минуту Лев смотрит на меня сверху вниз, а потом опускается рядом со мной на колени и начинает расстегивать мою рубашку.

– Нет, – со стоном выдыхаю я.

– Это хорошо, что ты боишься, – спокойно отзывается он, – боязнь кары божьей – начало познания. Глупое презрение мудрости и наставлений…

– Ты не бог, – прерываю его я.

Он долго смотрит на меня, затем убирает с моего лица волосы, словно бы утешая. Я пытаюсь увернуться, но мешают путы на руках, с которыми я ощущаю себя умирающим в корчах животным.

– Ты должна постичь страдания, Ло, – говорит Лев. – Ты думаешь, что они знакомы тебе, но это не так. Страдания без веры извращают, поглощают человека. Пережитая боль заставляет причинять боль другим, а это ведет к греху. И человек отворачивается от божьей благодати. Но если в твоем сердце вера, то страдания сделают тебя сильнее, спокойнее, цельнее. Так случилось со мной. Бог не покинет тебя в боли, он проведет тебя через нее. Когда я ездил в Индиану и в последний раз испытал ненависть матери, бог провел меня через нее. И сделал меня совершенным.

Он вытаскивает из заднего кармана джинсов то, что я сначала ошибочно принимаю за маркер. Однако предмет больше и толще. Лев снимает с него крышку, и я вижу два маленьких провода, сведенных на конце в идеальную точку. Лев нажимает кнопку, и они начинают светиться. Он приподнимает край рубашки и изучает мою кожу – после аварии на ней полно шрамов, но они не такие явные, как на лице. А следом без предупреждения прижимает коагулятор[39] к моему животу. Секунду я ничего не ощущаю, а потом плоть опаляет жгучая нестерпимая боль, от которой тело пытается избавиться. Я конвульсивно дергаюсь и извиваюсь. Лев давит на мои плечи ладонями, пока не затихаю. И тогда он метит меня снова и снова, и воздух наполняет тошнотворный сладковатый запах. Сначала я даже не осознаю, что этот запах исходит от меня.

Я горю.

К концу пытки я задыхаюсь. Перед глазами стоит живот Льва в ожогах. Живот Роба в ожогах. Мой собственный живот.

Лев опускает прижигающую ручку. По моему лицу текут слезы. Он вытирает одну из них, проходится пальцами по шраму.

– Я знаю, Ло, тебе больно. Но не прошу тебя выдержать больше того, что выдержал сам.

Я закрываю веки, сглатываю вставший в горле ком, пытаюсь восстановить дыхание.

– Ты и с Би это делал?

Лев не отвечает, и я опять плачу: мысль о том, что через это прошла сестра, невыносимее перенесенной боли, поскольку я теперь знаю – она прошла через это, считая, что в этом мире никому не нужна. Би была так одинока.

Лев тянется к столику за принесенным предметом, и я наконец вижу, что это чайник.

Он ставит чайник на полу возле себя, и я чувствую его жар.

– О боже. Пожалуйста, пожалуйста… Пожалуйста, не надо…

Лев приближает свое лицо к моему, прижимается к моему лбу своим.

– Я делаю это не с тобой. Я делаю это для тебя. Я обнажаю твою душу, как обнажили мою, и в следующие тридцать часов тебе явится бог. Таким был мой путь. И это мой дар тебе.

Он выпрямляется, берет чайник, несколько секунд рассматривает его и поднимает надо мной.

– Нет, нет, нет, нет…

– Тшшш, – успокаивает Лев, – кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради меня…[40]

Он наклоняет носик чайника. Мир взрывается вокруг меня, тело бьется в конвульсиях. Кипяток прожигает кожу, прожигает мясо, и мир опрокидывается.

– Ло, – зовет он.

– Ты убил ее, – шепчу я.

Лев застегивает мою рубашку, и ткань липнет к сочащемуся кровью месиву. Живот терзает жгучая боль. Меня по-прежнему трясет, и я не могу унять дрожь.

– Ло!

Вращаю глазами, пытаясь сфокусировать взгляд. Не получается.

– Посмотри на меня, Ло. – Лев обхватывает мое лицо ладонями.

Изо рта вырываются скулящие, постанывающие звуки, которые я не в силах сдержать.

– Я спас ее. Случившееся с ней – милосердие божие.

Он говорит, что следующие тридцать часов принадлежат мне одной.

Он велит мне молиться.

– Би, – выдыхаю я. Это моя единственная молитва.

Мне снится прошлое, но я и в нем не нахожу сестру. И каждый раз прихожу в себя в одиночестве.

– С тобой все хорошо, – сообщают мне мягко.

Распахнув глаза, съеживаюсь. Придя в сознание, я ощущаю лишь боль и безумное жжение. На плечо успокаивающе ложится ладонь. Я гляжу на Фостера. Он осматривает мои раны, подняв край рубашки. Морщится. Сострадает? Возможно, получится его вразумить? Если он любит Би так, как описывал Роб, любит так, как описывала Робу Би. Но потом Фостер задирает свою рубашку, показывая мне шрамы на своем теле.

– Это стоит того, – обещает он.

Я качаю головой.

– Би мертва.

– Я же сказал тебе, Ло: она вернется.

– Он убил ее.

– Не говори так. Ты что?

– Он убил ее, – рыдаю я.

Фостер усаживает меня, и от сильной боли перехватывает дыхание.

– Ты сейчас не можешь мыслить ясно, – говорит он.

Я поднимаю на него взгляд.

– Эмми похожа на тебя.

Он бледнеет.

– Что?

– Я видела в ней только Би, но теперь вижу тебя. У нее твое телосложение, твои… – замолкаю, переводя дыхание, – твои руки… твой овал лица…

– Кто тебе рассказал об Эмми?

– Роб.

– Роб? Но откуда он…

– Ему рассказала Би.

Фостер отодвигается, зажав рот рукой.

– Она хотела уйти отсюда, – продолжаю я, в отчаянии повышая голос, – Би хотела уйти. Вырваться из…

– Я знаю. Знаю, – шипит он, обрывая меня. – Я это знаю. Но она не… Ей было невыносимо… Лев сказал, ей было невыносимо смотреть на Эмми и видеть свой грех.

– Она хотела забрать дочь. И никогда не оставила бы ее здесь. Би собиралась уйти с Эмми, но ей не дали этого сделать. Но она никогда не бросила бы дочь. – Мое горло сжимается. – Ты знаешь, что она никогда не бросила бы Эмми. Би мертва.

Фостер мотает головой.

– Это неправда.

В коридоре раздаются знакомые шаги – это Кейси.

– А теперь умру я, – шепчу Фостеру.

– Нет! Нет! Ты не умрешь. Ты пройдешь крещение, вот и все. Тебе станет лучше, когда это закончится, вот увидишь… Ты увидишь…

Он поднимает меня на ноги, и я вцепляюсь в его лицо пальцами, впиваюсь в щеки ногтями.

– Я умру, – повторяю я, и он опять мотает головой, отрицая мои слова. – Нет, Фостер, послушай меня. Я не вернусь. Би не вернется, поэтому, пожалуйста, пожалуйста… Пока я буду на озере, забирай Эмми и уходи. – Я заставляю его посмотреть мне в глаза, увидеть в них правду, услышать ее, прочувствовать всем его существом, чтобы он больше не смог ее отрицать. – Забирай дочь и уходи.

Лев стоит на берегу озера, лицом к воде и медленно заходящему солнцу.

– Иди к нему, – тихо говорит мне в спину Кейси.

И я иду к нему без ее помощи, на подкашивающихся от боли ногах.

Кажется, что ожоги расползаются по коже, охватывая меня целиком, глубоко вгрызаясь в плоть. С каждым вздохом тело еще сильнее опаляет огнем. Я почти жажду погрузиться в воду. Ко Льву подхожу, обняв руками живот.

Он смотрит за мою спину, на Кейси, и кивает, отпуская ее в дом.

– Бог явил себя тебе. Скажи мне, кто ты.

Я надеюсь, что Эмми сейчас на руках Фостера. Надеюсь, что он несет ее через дом, выходит на улицу, садится с ней в машину и уезжает. И перед ними расстилается дорога, перед ними расстилается прекрасное будущее.

Я пытаюсь увидеть это внутренним взором, чтобы с таким чудесным образом умереть.

– Кто ты? – спрашивает меня Лев, протягивая руку.

– Сестра Би, – отвечаю я.

Его рука опускается.

– Тот, кто любит отца или мать больше меня, не достоин меня, – произносит он. – Тот, кто любит сына или дочь больше меня, не достоин меня. И тот, кто не берет креста своего и не следует за мной, не достоин меня[41].

– Ты поэтому ее убил?

– Ты пришла ко мне такой сломленной, Ло. Я видел твое одиночество, твою необходимость обрести семью. Ты думала, что мир тебя не замечает, но это не так. Твоя боль оказалась столь явной, столь отталкивающей, что людям трудно было на тебя смотреть. Но я увидел твою душу, я полюбил тебя и дал тебе то, что ты так желала. – Лев склоняет голову, пристально глядя на меня. – Ты когда-нибудь задумывалась над тем, что случившееся было предрешено? Что тебе суждено было оказаться здесь? Что высшее предназначение Би – привести тебя ко мне?

Я делаю гримасу.

– Однажды я уже спас тебя. И спасу тебя снова. Прими свое искупление.

– Нет.

– Тогда оставь свое искупление богу.

– В каком смысле?

– Тот, кто верует в него, не умрет вовек[42].

– А тот, кто не верует?

Лев снова протягивает мне руку. Я принимаю ее.

Мы вместе смотрим на озеро, и он молча, мягко подталкивает меня вперед. Ледяная вода пробирает до костей, но обожженная плоть с радостью принимает холод. Лев заходит в озеро позади меня, его одежда колышется в воде. Он прижимается своим телом к моему. Касается губами щеки, шепчет на ухо:

– Стань частью всего этого.

Одной ладонью Лев обнимает мой затылок, другой мягко нажимает на грудь и погружает меня под воду.

Вода обволакивает меня и забирает боль от ожогов. Но теперь горят легкие. Возрастает давление на глаза. Тело пытается вырваться из чужой хватки. Я брыкаюсь, цепляюсь пальцами за руки Льва, но те не выпускают меня, продолжают удерживать под водой. В голове оглушительно стучит пульс, в груди разрастается острая боль, и сердце взывает к ней, только к ней одной.

Би…

Я делаю вдох и слышу…

2017

Он молится над ней. Она не различает слов. Лишь слышит свое собственное натужное, жуткое дыхание.

Лев несет ее по тропинке. Она видит почти перевернутые сосны со скрещенными, переплетенными ветвями.

Он заходит с ней в озеро, и вода покрывает ее тело. Теперь Би видит лишь небо. Она вдруг снова становится ребенком. Качается на качелях у дома, резко отталкиваясь ногами и набирая скорость: быстрее и быстрее, выше и выше – выше, чем когда-либо за всю жизнь. Кажется, ее кто-то зовет, но голос доносится издалека, а вокруг нее бесконечные, бескрайние небеса.

Часть 5

Сентябрь, 2018

К тому времени, как я добираюсь до железнодорожной станции, начинается дождь.

Лобовое стекло расчерчивают капли дождя, когда я паркуюсь на стоянке чуть ниже по улице. Я выхожу из машины, оплачиваю через автомат парковку и спешу к станции. Далекий гул грома говорит о том, что, скорее всего, гроза пройдет мимо. В здании вокзала первым делом смотрю на электронное табло. Поезд из Беллвуда прибывает точно по расписанию. Я выхожу на платформу, проложив путь между пассажирами, и жду. На миг мне кажется, что вижу на краю платформы парня. Я закрываю глаза, а когда открываю их, его нет. Поезд медленно тормозит, и из него выходит незнакомец за незнакомцем, пока мой взгляд не вылавливает знакомое лицо.

– Ло! – кричит Эмми.

Люди растроганно расступаются, пропуская бегущую ко мне малышку. Эмми бросается в мои объятия. За ней следует Фостер.

Я ловлю Эмми и держу. Просто держу в руках.

* * *

Сначала мы не знаем, где поговорить.

Погода не располагает к общению на улице, а вести Эмми в закрытое помещение, где ей придется сидеть, опасно – в ней слишком много энергии, которую некуда деть. Но потом тучи расходятся, показывается солнце, и мы решаем пойти в парк, расположенный недалеко от станции.

Мы с Фостером устраиваемся за столом для пикника. Нас окружают дети, счастливо играющие друг с другом. Эмми находит стайку девочек и непринужденно вливается в нее, чего мне в ее возрасте никогда не удавалось. Я наблюдаю за тем, как они занимают качели, и Эмми решительно и упорно раскачивается, а Фостер наблюдает за мной. С каждой нашей встречей он выглядит менее цельным и более одиноким. В себе я чувствую то же. Должно быть, он видит это, глядя на меня. Я достаю из сумки диктофон и ставлю между нами.

– Готов? – спрашиваю Фостера, и он кивает.

Я включаю кнопку записи, и какое-то время мы оба молчим. У нас это обычное дело. В голове миллион вопросов, и понять, с чего лучше начать, очень сложно. Фостер теребит висящий на его шее кулон – якорь.

– Вы следите за Кейси? – наконец спрашивает он.

– Да, деньги творят чудеса.

Он хмыкает.

Кейси знала абсолютно обо всем, что происходит в стенах Проекта «Единство». Будучи правой рукой Льва, она контролировала все и помогала ему даже с самыми ужасными вещами. Я уверена, что она причастна и к смерти Би. За решеткой она провела всего ничего – ее отец тут же внес залог. Кейси говорит, что Лев Уоррен отдалил ее от семьи, задурил голову ложью, придумал для нее трагичную историю ее прошлого, чтобы они могли сблизиться. Они добиваются мягкого приговора.

Я, со своей стороны, делаю все возможное, чтобы этого не допустить.

– Я вот постоянно думаю… – начинает Фостер спустя некоторое время.

Вокруг кричат дети, и я пододвигаю диктофон к нему поближе. Надеюсь, разговор полностью запишется.

– Я думаю, что это был Бог. Что Бог вернул тебя к жизни, когда ты умирала, и что Бог спас Эмми, когда она умирала. Лев приписал это себе, но у меня такое ощущение, что Бог все это предопределил, чтобы ты стала концом для Льва. Чтобы все сошлось – и ты остановила его.

– Меня изумляет, что ты до сих пор веришь в Бога.

– А меня – то, что ты в него не веришь.

Пожимаю плечами.

– Я верю только в то…

– …что видишь, – заканчивает Фостер и подается вперед. – Как ты выбралась из воды, а? Разве не чудом? И чудо снова случилось с тобой!

Я смотрю на свои руки, на раскрытые ладони, а потом поднимаю взгляд на Фостера.

– Там, на озере, что-то случилось, – говорит он. – Два человека вошли в воду, и только один из нее вышел. Я видел тебя, Ло. У тебя не было ни единого треклятого шанса…

Меня нашли на берегу, лицом в грязи, неподвижную и, казалось, бездыханную. Но я дышала. А вот Лев покачивался на воде, и водой же были заполнены его легкие.

– Если все это было каким-то божественным планом, то, значит, Бог убил Би?

– Нет. – Фостер ни секунды не раздумывал перед ответом, но я вижу, что мой вопрос его растревожил.

Я не рассказываю ему, что после произошедшего хожу в церковь чаще, чем раньше. Но только тогда, когда церковные службы заканчиваются. Я сижу между отцом Майклом и Робом с диктофоном в руках и слушаю, как они обсуждают последствия: закрытые центры «Единства», убитых горем членов Проекта, делящихся своей болью с другими. Историй так много. В каких-то я вижу себя больше, в каких-то – меньше, но в конечном итоге мы все оказались во власти одного и того же мужчины. Как это случилось?

Не знаю.

Я боюсь, это делает нас слабыми, но отец Майкл так не считает. Он думает, что Проект «Единство» был рожден из-за недостатков мира, его слабых сторон. И что требовалась сила духа, чтобы ответить на его зов. Что добро, принесенное хорошими людьми, невозможно отрицать, как невозможно отрицать и зло, жертвами которого они стали. А необходимость в добрых делах как была, так и осталась. Он надеется, что мы не опустим руки и продолжим благое дело.

– Можно тебя кое о чем спросить? – спрашиваю Фостера.

– Разве мы не для этого встретились?

– Когда я упомянула статью в чапмэнском доме, ты сказал, что написанное в ней – ложь.

– Я сказал, что Роб – лжесвидетель.

– Почему ты сказал так, если он говорил чистую правду?

– Потому что… – Фостер запинается. – Потому что в тот момент для меня это не было правдой. Роб говорил о насилии в Проекте. Я не считал, что меня подвергают насилию.

– Ты скучаешь по Проекту?

Он надолго закрывает глаза, его лицо искажается.

– Безумно скучаю, – хрипло отвечает он. Открывает глаза. – А ты?

Тянусь к диктофону, чтобы выключить его, но останавливаю себя. Тяжело сглатываю, открываю рот и снова его закрываю.

– Я недолго была в нем, – выдавливаю с трудом.

– Ты скучаешь по нему?

У меня перекашивается лицо. Фостер протягивает через стол руку и сжимает мою ладонь. Судорожно выдохнув, выпрямляюсь и высвобождаю руку. Мне теперь невыносимы прикосновения. Сложно объяснить почему. Не потому, что я не хочу, чтобы ко мне прикасались. А потому, что слишком сильно этого хочу. Боюсь, я отдам все, что осталось от меня, лишь бы почувствовать себя менее одинокой.

Но один раз я уже это сделала.

Я прочищаю горло, бросаю взгляд на часы.

– Куда вы потом?

– На могилу Би. Пойдешь с нами?

Водолазы осмотрели озеро и нашли сестру. То, что от нее осталось. Она была не так уж и далеко.

– Мне нужно возвращаться. – Смотрю на Эмми. Ее ножки почти касаются неба. – Она…

Фостер прослеживает мой взгляд.

– Для нее все очень запутанно, – говорит он, – но мы потихоньку со всем разберемся.

Вскоре после этого мы прощаемся.

По дороге к моей машине меня вдруг словно прошибает током. Я чувствую на себе чей-то взгляд. Осматриваю улицу, пытаясь увидеть что-то за толпой прохожих, движущихся мимо меня в разные стороны. Прижимаю к груди ладонь – под ней трепещет, ноет сердце. Я медленно поворачиваюсь, и мой взгляд останавливается на углу Уилсон-авеню и Холл-стрит, но там никого нет.

* * *

– С годовщиной, новичок.

Я кладу купленный в пекарне капкейк в самый центр письменного стола Уэсли. Он отрывает взгляд от экрана компьютера. В его синих глазах усталость и рвение. Я замечаю на его мониторе хаос, творящийся в гугл-календаре Пола. Я не скучаю по этому. Ни чуточки.

– Сколько я здесь уже? – вопрошает Уэсли.

– Один месяц, – поднимаю я палец.

– А кажется, что годы.

– Да, Пол так действует на людей.

– Я все слышу, – отзывается из кухни Пол.

Они там с Лорен милуются. Ее обручальное кольцо блестит в солнечном свете. Я иду к своей кабинке – соседней с Лорен, залогиниваюсь на компьютере и открываю вордовский файл. Моего отражения в экране почти не разглядеть, его перечеркивает название документа.

«ПРОЕКТ»

«Ло Денэм»

– Как дело движется? – спрашивает Пол по пути в свой кабинет.

Поднимаю на него взгляд.

– Я просто хочу… это должна быть правда, понимаешь?

Он кивает с сочувствием в глазах.

Я снова смотрю на экран. Это должна быть правда. Я не одна, кому она даст почувствовать себя живым.

2017

Сегодня – последний день.

Сегодня ее жизнь в «Единстве» закончится, и завтра она проснется в доме отца Майкла, поест с Эмми залитый кетчупом завтрак и наконец-то начнет деликатный процесс знакомства дочери с матерью.

Эта мысль делает ее такой счастливой, какой она не чувствовала себя долгое-долгое время.

Би видит Ло, возвращаясь из Мореля в Чапмэн, когда стоит на углу Уилсон-авеню и Холл-стрит. Она едва узнает ее, но взгляд цепляется за то, как сестра притормаживает и оглядывается, прежде чем перейти дорогу. Ло останавливается возле пекарни, печатает что-то в телефоне. Мимо ровным потоком едут машины, и Би подходит поближе, чтобы получше рассмотреть сестру. У нее перехватывает дыхание. Она может ошибаться. Но вряд ли. Это подтверждает шрам, пересекающий щеку Ло. Однако сейчас он смотрится иначе. Когда сестре было тринадцать, тот, еще свежий и жуткий, почти завладел одной стороной ее лица, отчего на Ло было больно смотреть. Теперь, по прошествии шести лет, он просто навсегда укоренился там, нравится это Ло или нет. Би казалось, сестра будет пониже ростом. И она выглядит более собранной, чем Би была в ее возрасте. В том самом возрасте, когда погибли их родители.

Ло по-прежнему хочет стать писательницей?

Глаза Би наполняются слезами, и, прижав пальцы ко рту, она вбирает в себя это мгновение, наслаждается им: уверенностью в Ло, уверенностью в мире за пределами «Единства», что бы там ни говорил ей Лев.

«Твоя сестра присоединится к Проекту. У меня было видение… Ее вера зависит от твоей веры».

Но он не пророк, не целитель, не бог, и Би сейчас находит утешение в безверии, в своей прекрасной младшей сестре, стоящей по другую сторону дороги, живущей жизнью, частью которой безумно хочет стать Би. И она сделает все возможное, чтобы стать ею. Внезапно новый день видится перед глазами иначе: дом отца Майкла, залитый кетчупом завтрак с Эмми и, наконец, деликатный процесс знакомства дочери с матерью и… тети с племянницей.

К чему ждать? Би колеблется. Она боится этого не меньше, чем хочет. Она закрывает глаза. Прошло столько времени. Столько всего нужно сказать. С чего начать?

Ло.

Би открывает глаза и медленно выдыхает: там, где только что стояла Ло, пусто. Она оглядывает улицу, ища сестру взглядом, но нигде не находит. Би с трудом сглатывает. От горького разочарования в горле встал ком. Но она утешается тем, что именно сегодня, а ни в какой другой день, ее сестра оказалась рядом, через дорогу от нее, как данный свыше знак, как обещание.

Они встретятся снова.

Благодарности

Выражаю глубочайшую признательность Саре Гудман. Постоянное стремление поднимать профессиональную планку в писательском деле и использовать все имеющиеся инструменты и средства, чтобы авторы соответствовали заданной высоте, – один из ее величайших редакторских навыков и талантов. Она настаивала на написании «Проекта», когда я нуждалась в нем больше всего, и ее настойчивость, руководство, воодушевление, сопереживание и заботливость породили историю, которой я не могу не гордиться. Мы много через что прошли вместе с ней за эти четырнадцать лет и семь книг, но работа с таким проницательным, вдумчивым и воодушевляющим редактором всегда была привилегией для меня и всегда давала замечательный результат.

Мой агент Фэй Бендер – самый невозмутимый человек из тех, с кем мне посчастливилось поработать. Она обладает исключительной способностью видеть разрозненные части головоломки и расставлять их по своим местам. Я благодарна ей за ее виˆдение, разумность, твердость, участливость и юмор. Подход и внимание, проявленные ею к моей карьере, открыли возможности для меня как в творческом, так и в профессиональном плане. Также искренне благодарю за профессионализм The Book Group.

«Проект» получился благодаря целой команде людей из закулисья, благодаря их неустанной приверженности делу и энтузиазму. Большое спасибо всем в издательствах Macmillan, St. Martin’s Press и Wednesday Books за их безграничные поддержку, энергию, мастерство и готовность ловить на лету и создавать новые захватывающие возможности, а также за их необычайную доброту и необычайную крутость: Дженнифер Эндерлин, Эйлин Ротшильд, Энн-Мари Таллберг, Дженни Конвей, Бранту Джейнвею, Д. Дж. Десмитеру, Алексис Невилл, Джеффу Додесу и Ривке Холлер. Спасибо Трейси Гест, Меган Харрингтон, Джессике Приг и Мэри Моутс, Дженнифер Эдвардс, Джессике Бригмэн, Ребекке Шмидт, Гретхен Фредериксон, Тейлор Армстронг, Софрине Хинтон и Марку фон Баргену. Я благодарна Macmillan Library – Талии Шерер, Эмили Дэй, Аманде Рунтри и Саманте Славин – за искреннюю поддержку и разумную пропаганду моих книг. Спасибо всей издательской команде Macmillan. Благодарю Macmillan Audio, особенно Матье Аргиропулоса, Эмили Дэй и Эмбер Кортес – за живость и глубину, переданную в озвучке, и за поддержку моих книг на аудиопространстве. Спасибо Керри Резник, чье художественное мастерство и уникальный подход к дизайну оживили «Проект». Ее бесподобное виˆдение идеально передала иллюстрацией Мари Бержерон. Благодарю Анну Горовую, завершившую роскошное оформление книги, в чем ей помог наметанный глаз дизайнера интерьеров. Спасибо Лене Шехтер, Лорен Хуген, Крисинде Линч, Элизабет Каталано и Нане Ви Штельцле за придирчивое внимание к деталям. Благодарю Тома Томпсона, Бритт Саги, Лизу Шимабукуро и Дилана Хельштейна за предложенный ими прекрасный творческий подход к раскрутке «Проекта». Спасибо всем из Raincoast, особенно Фернанде Вивейрос и Джейми Бродхерсту – за усердие и все, что они сделали для меня в Канаде. Спасибо всем, кого я не упомянула. Работа с вашей командой была мечтой в профессиональном плане и радостью – в личном.

Я благодарна всем друзьям за их поддержку и любовь. То, как они храбро и бесстрашно проживают свои жизни, вдохновило меня проживать свою столь же храбро и столь же бесстрашно. Мне очень жаль, что я не смогу назвать здесь всех, но именно эти люди видели меня на всех стадиях развития «Проекта», и без них он не был бы завершен. Лори Тиберт – константа в моей жизни, и я не устаю поражаться тому, что моя лучшая подруга точно такая, о каких я читала в книгах, такая, о какой я мечтала: умная, интересная, добрая, забавная и верная. Я всегда буду восхищаться ею и стремиться быть ей под стать. Объединенные силы дружбы Сомайи Дауд, Сары Энни, Морин Гу и Вероники Рот подняли меня на новый уровень как личность. Спасибо им за их черный юмор, неизменную поддержку и лютые таланты и ум. Эмили Хейнсворт и Тиффани Шмидт были со мной с самого начала, и я никогда не буду принимать как должное, что всегда могу рассчитывать на их великодушные сердца и блестящий ум. Бренди Колберт, Уитни Криспелл, Лори Девор, Мередит Гейлмор, Кейт Харт, Ким Хатт Мейхью, Мишель Крис, Эми Лукавич, Баз Рамос, Саманта Силс, Нова Рен Сума, Кара Томас и Кейтлин Уорд – одни из самых юморных, остроумных, талантливых и отзывчивых людей, которых мне выпала честь и привилегия знать.

Благодарю книготорговцев, читателей, библиотекарей, редакторов, книжных блогеров и видеоблогеров, которые нашли на своих полках местечко для моих книг. Я говорила это раньше и всегда буду повторять: я могу заниматься любимым делом и люблю то, что делаю, во многом благодаря их надежной активной поддержке и желанию следовать за мной от книги к книге.

Спасибо Эми Типтон и Эллен Пепус Гринвей из Signature Literary Agency.

Я безмерно признательна за любовь и поддержку всей моей родне, ближней и дальней. Меня окружают невероятно умные люди, творческие мыслители, светлые головы, выдающиеся импровизаторы, нарушители и установители правил. Моя писательская карьера началась с их непоколебимой веры в меня. Благодарю Сьюзен и Дэвида Саммерс, Марион и Кена Лавалли, Люси и Боба Саммерс, Меган, Джарреда, Брюса, Козиму и Ривера Гюнтер. Влияние, которое они оказали на мою жизнь, бесценно, и хотя этот абзац благодарностей, похоже, всегда короче других, не сомневайтесь: я всем обязана своей семье.

Примечания

1

Игра слов. Героиню зовут Би (англ. Bea) – «пчела». – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Новый Завет, Евангелие от Матфея, 16:25. «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее…» (синодальный перевод).

3

Специалист по продвижению бизнеса в социальных сетях, пиарщик.

4

Город в округе Уэстчестер, США, штат Нью-Йорк.

5

Новый Завет: Второе послание фессалоникийцам, 3:3 (синодальный перевод).

6

Социальный новостной сайт.

7

Футболка с длинным рукавом и воротником на пуговицах.

8

Используются выражения из Библии. Ветхий Завет: Псалтирь, псалом 90 (Хвалебная песнь Давида).

9

«Эн-би-си» и «Си-эн-эн» – телевизионные каналы.

10

Округ Датчесс находится в штате Нью-Йорк. Город Покипси является центром этого округа.

11

Имеется в виду движение «Захвати Уолл-стрит» (англ.: The Occupy Movement). Протестная акция началась в 2011 году в Нью-Йорке, затем распространилась на другие крупные города США. Изначально движение призывало к всеобщей забастовке на Первое мая, чтобы «парализовать жизнь 1 % богатых».

12

За движением «Захвати Уолл-стрит» появилось движение «Захвати искусство Нью-Йорка» (англ.: Occupy Art NYC). Представители движения обратились с просьбой предоставить им открытую выставочную площадку (арт-центр), расположенную в нижней части Манхэттена в Дуарте-сквер. Позже было создано движение «Захвати музеи» (англ.: Occupy Museums).

13

1% – богатые, 99 % – бедные.

14

Ветхий Завет: Песнь Песней, 4:7. «Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и нет в тебе изъяна» (синодальный перевод).

15

Новый Завет: Послание к евреям, 6:18, 6:19. «…И побуждают крепко держаться той надежды, что у нас перед глазами. Надежда эта – словно якорь для души, крепкий и надежный…» (перевод Российского библейского общества).

16

Реклама, привлекающая внимание и вызывающая желание кликнуть на нее мышью, чтобы прочитать продолжение истории.

17

Речь идет о мультсериале 1985 года (англ.: ThunderCats).

18

Новый Завет: Евангелие от Луки, 6:38. «Давайте, и дастся вам: мерою доброю, утрясенною, нагнетенною и переполненною отсыплют вам в лоно ваше; ибо, какою мерою мерите, такою же отмерится и вам» (синодальный перевод).

19

Новый Завет: первое послание Иоанна, 5:4. «Ибо всякий, рожденный от Бога, побеждает мир; и сия есть победа, победившая мир, вера наша» (синодальный перевод).

20

Новый Завет: Первое послание к Тимофею, 5:8. «Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного» (синодальный перевод).

21

Персонаж мультсериала 1984–1986 годов.

22

Новый Завет: Послание к евреям, 10:23: «…будем держаться исповедания упования неуклонно, ибо верен Обещавший» (синодальный перевод).

23

«Мама-акула» – слова из детской песни «Акуленок».

24

Новый Завет: Послание к римлянам, 12:1: «…представьте тела ваши в жертву живую, святую, благоугодную Богу, для разумного служения вашего». Новый Завет: Послание к римлянам 12:2: «…чтобы вам познавать, что есть воля Божия, благая, угодная и совершенная». Новый Завет: Послание Иакова, 1:12: «Блажен человек, который переносит искушение, потому что, быв испытан, он получит венец жизни, который обещал Господь любящим Его» (синодальный перевод).

25

Новый Завет: Евангелие от Марка, 10:45; Новый Завет: Евангелие от Матфея, 20:28. «Ибо и Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих» (синодальный перевод). В других переводах Библии слова «для искупления многих» переведены как «выкуп за многих». Новый Завет: Евангелие от Матфея, 25:40. «И Царь скажет им в ответ: „…истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне”» (синодальный перевод).

26

Ветхий Завет: Псалтирь, псалом 138:14: «Славлю тебя за то, что я так дивно сотворен». В синодальном переводе: «Славлю Тебя, потому что я дивно устроен».

27

Новый Завет: Послание Иакова, 1:15: «…похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть» (синодальный перевод).

28

Одно из крупнейших международных информационно-новостных агентств.

29

Религиозное движение (секта), основанное в 1955 году Джимом Джонсом.

30

Идейная община «Храма народов». 18 ноября 1978 года в результате массового убийства в Джонстауне погибло более девятисот человек.

31

Деструктивная секта, основанная в 1955 году Дэвидом Корешем.

32

«Жуткие труселя!» – детская книга американского писателя Аарона Рейнольдса с иллюстрациями Питера Брауна.

33

Новый Завет: Первое послание Иоанна 14:27: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам; не так, как мир дает, Я даю вам. Да не смущается сердце ваше и да не устрашается» (синодальный перевод).

34

Ветхий Завет: Псалтирь, псалом 3:6: «Ложусь я, сплю и встаю, ибо Господь защищает меня» (синодальный перевод).

35

Этот цветок называют рождественской звездой и дарят на Рождество.

36

Ветхий Завет: Книга притчей Соломоновых, 3:12 (синодальный перевод).

37

Новый Завет: Евангелие от Матфея, 24:5. «Ибо многие придут под именем Моим, и будут говорить: «Я Христос», и многих прельстят» (синодальный перевод).

38

Новый Завет: Второе послание к коринфянам, 5:7: «Ибо мы ходим верою, а не виˆдением…» (синодальный перевод). В новом русском переводе: «Ведь мы руководствуемся верой, а не тем, что мы видим».

39

Прижигающий аппарат. Здесь имеется в виду электрическая ручка для коагуляции.

40

Новый Завет: Евангелие от Матфея, 16:25. «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее…» (синодальный перевод).

41

Новый Завет: Евангелие от Матфея, 10:37, 10:38: «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто не берет креста своего и не следует за Мною, тот не достоин Меня» (синодальный перевод).

42

Новый Завет: Евангелие от Иоанна, 11:26: «И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек. Веришь ли сему?»

Content

Кортни Саммерс
Проект

Пролог

1998

2011

Часть 1

Сентябрь, 2017

Октябрь, 2017

2011

Октябрь, 2017

2012

Ноябрь, 2017

Часть 2

2012

Ноябрь, 2017

2012

Ноябрь, 2017

2012

Январь, 2018

2013

Январь, 2018

2013

Часть 3

Январь, 2018

2013

Январь, 2018

2013

Февраль, 2018

2013

Февраль, 2018

2013

Февраль, 2018

2013

Февраль, 2018

2014

Февраль, 2018

Часть 4

2017

Март, 2018

2017

Март, 2018

2017

Март, 2018

2017

Март, 2018

2017

Март, 2018

2017

Часть 5

Сентябрь, 2018

2017

Благодарности

Примечания