Дмитрий Горелов

Державю: Россия в очерках и кинорецензиях

— Да! — закричал доцент Энгельгардт. — Я ее принимаю! Эту страну! С милицией, оппозицией, коррупцией и нефтезависимостью! С государем! С народом! С интеллигенцией! С советским прошлым! С имперским прошлым! С самодержавием, православием и народностью! С КПСС! С КГБ! и с тремя разделами Польши!

(Фигль-Мигль, «Эта страна»)

Благодарности

В книжке А. Раскина «Как папа ходил в школу» был пассаж о школьной стенгазете.

«Редактор заявил:

— Стихи давай в каждый номер! А то — во! — и он показал папе кулак.

Редактор был огромный парень из седьмого класса. И его кулак мог напугать любого. Поэтому в каждом номере газеты было стихотворение маленького папы. А так как у редактора было два кулака, то в некоторых номерах было по два стихотворения.

Когда маленький папа вырос, он понял, что о таком редакторе можно только мечтать».

Книжка была прочитана в раннем детстве, и несколько озадачило, почему над последней фразой так истово хохотал отец, ответственный выпускающий радио «Маяк».

Дожив до его возраста, я уже не озадачиваюсь.

А выражаю признательность редакторам, живым и покойным.

Борису Кузьминскому («Сегодня»)

Леониду Злотину («Русский телеграф»)

Александру Тимофеевскому («Консерватор»)

Михаилу Леонтьеву («Однако»)

Михаилу Кожокину («Известия»)

Дмитрию Ольшанскому («Русская жизнь»)

Владимиру Сунгоркину и Павлу Садкову («Комсомольская правда»)

Василию Степанову и Константину Шавловскому («Сеанс»)

Любови Аркус («Чапаев»)

Максиму Семеляку («Плейбой», Prime Russian Magazine)

Марине Давыдовой («Театр»)

Даниилу Дондурею («Искусство кино»)

Роману Волобуеву («Афиша»)

Игорю Свинаренко («Медведь»)

Денису Крюкову («Досуг в Москве»)

Василию Корецкому («Кинопоиск»)

Станиславу Гридасову, републикатору избранных текстов «Сегодня»

Лучшим людям российских медиа, что были командирами отделов, шефами редакций и главами крупных концернов, лично контролировавшими выпуск.

Не вина первого редактора Павла Гусева («МК»), что ничто из написанного тогда не подлежит републикации. Спасибо и ему.

И конечно, женушке любимой-единственной Клушанцевой Ирине, отрезавшей: «Нельзя публиковать книжку без стержня, по принципу “Это все я написал”. Тоже мне, Гиляровский нашелся!»

Права, каналья.

Автор

Наша старина

Русская история, несмотря на иллюзию скачков, глубоко линейна. Даже большевики, приняв государство, тотчас отринули левизну и занялись правыми ценностями: собирание земель, оборона, бюджет, эпидемология, разведка недр, самоуважение (пайки поэтам и балеринам; жаль, не дожил Блок). Так в зрелости человек расстается с левыми ересями и дрейфует вправо, к национальному интересу. И Пушкин, и Достоевский закончили консерваторами. И даже Лимонов.

Обыкновенная, как говорится, история.

1762. Екатерина

Как при бабушке

«Екатерина. Самозванцы», 2019. Реж. Дмитрий Иосифов

В России смена титульного монарха.

Триста лет страна шла за Петром в Европу, а ее не пускали и не пускали — пока не передумала. А за десять последних лет снято уже четыре сериала о Екатерине Великой — два у нас, два в Штатах. Русский, стремящийся в немцы, уступил трон людских симпатий немке, перекрещенной в русские, а век подражательства — веку экспансии.

Прости, Петр Алексеич, мы теперь Катькины дети.

Смена династий.

Не взыщи.

Петр Третий был рожден Карлом Петером и, как все немцы, любил скрипочку, трубочку, оловянных солдатиков и Фридриха Великого.

Жена его Екатерина Вторая была Софьей Августой и, как все немки, ценила мужские штаны и рациональное управление.

Сын их Павел Первый был бы чистокровным фольксдойчем, каб не слухи, что к его рождению причастен граф Салтыков, — но воспитан был на прусский лад в почтении к Фридриху и шагистике.

Слабые мужчины романовской династии слышали голос немецкой крови, зов конституции и ересь европоцентризма, за что их исправно душили в опочивальнях гвардейские офицеры.

Сильные женщины внимали гласу истории, становились русее русских и кошмарили историческую родину рейдами влюбленных в матушку молодцов.

Даже тотемные животные у нас сделались общие: у немцев орел и медведь — и у нас орел и медведь. Но то были медведи в одной берлоге.

Признаться, русский галантный век в массовом сознании не отложился. Период от Петра до Павла национальной литературой преступно обойден — из-за чего Екатерины совершенно перепутались у нас с Елизаветами, Ангальт-Цербские с Голштейн-Готторпскими, Румянцевы с Потемкиными, а Панины с Шуваловыми, и лишь посреди Александрийским столпом высится капитанская дочка Маша Миронова со свекровым заветом беречь честь смолоду. Сопутствующие мушки-пудры-клавесины-парики казались нам исключительно французской специализацией — как и манера решать государственные дела в будуаре, волнующая сердца молодых повес и одиноких дам с кошечкой. Притом французы с их республиканизмом рассматривали времена Людовиков как давнее водевильное недоразумение — нам же на новом витке государственничества и консенсусной автократии слышны в екатерининском сказе вполне современные ноты. Крым отбит у турок, флот переброшен в Севастополь — будто с утренней ленты новость. Англия с Францией готовы снабжать хоть османов, хоть черта в ступе, лишь бы унять наше продвижение по балканскому подбрюшью — как вчера написано. Внешнее давление синхронизируется с активно подогреваемой внутренней смутой (пока Пугачевским бунтом, а не Болотными гуляньями) — и это актуально. Дания грозит перекрыть проливы — чем еще заняться Дании, кроме как мешать нам в своих территориальных водах? Фактически канал «Россия», как и в случае с «Годуновым», пересоздает национальную историю для массового потребления — слегка вольничая с персоналиями. Кому, в самом деле, какое дело, соблазнил княжну Тараканову Орлов или Разумовский? Главное, девушка не уехала неотдохнувшей.

Режиссер Иосифов, во младости сыграв деревянного человечка Буратино, в зрелости сделался совершеннейшим противником власти плебса. В его трактовке Пугачев лишен не только сочувствия, но и харизмы. Таракановой повезло больше: в исполнительнице Стречиной огня и дерзости хватит на дюжину Вирджини Ледуайен. Впрочем, Иосифову не до актерских бенефисов: паузы первого сезона (в постановке Александра Баранова), давшие блеснуть исполинским талантам Юлии Ауг и Александра Яценко, сокращены до минимума: интригу надо гнать.

Интриги море. Ярчайшим высказыванием ХХ века о природе абсолютизма и кровного наследования справедливо считается «Крестный отец» — сценарист Ариф Алиев с его тягой к криминальным сюжетам не мог не оглядываться на эталонную гангстерскую сагу. Воцарение Екатерины — не что иное, как путь наверх Майкла Корлеоне. Первые шаги. Первые риски. Пристальное внимание враждебных семей (Фридрихи-Людовики). Жестокая наука старого дона (Елизавета). Вынужденное умерщвление слабой, тщеславной и податливой к союзу с врагом родни (Петр Федорович). Пестование наследника и серийная расправа с обманувшими и обманувшимися соратниками.

Захват новых рубежей и работа с системными вызовами.

Одна из книжек детства называлась «Катруся уже большая». Под этим девизом вполне мог запускаться текущий сезон.

1812. Нашествие

Нашли большое поле

К 200-летию наполеоновской агрессии

Русская кампания 12 г. была первой и наиболее показательной войной ресурсов.

Наполеон все выиграл и устал.

Русские все проиграли и стали только злее и многочисленней.

Военная наука склонна преувеличивать роль генеральных сражений, упорно недооценивая: ресурсы тыла, протяженность коммуникаций, способность к быстрому восполнению людских потерь и сюрпризы климата. Великий маршал, король блицкрига (из восьми данных в России сражений он проиграл единственное — под Красным, на исходе кампании), Наполеон оказался слаб в стратегическом планировании длинной войны. Гений спринта (звезды малых дистанций всегда популярнее стайеров!) вышел на марафонский забег с неторопливыми и выносливыми мастерами — и спекся. Великую Армию раздавил не горячий грузин Багратион, считавшийся у Наполеона лучшим из русских полководцев, а медлительные главкомы Барклай и Кутузов. Справедливости ради следует отметить, что автором стратегии т. н. «заманивания», приписанной восторженными потомками Кутузову, был Барклай, прекрасно сознававший, что в лобовом столкновении с французами наша не пляшет: агрессор имел не только признанное полководческое, но и численное превосходство. Однако за месяцы планомерного отхода толки об измене верхов становились все громче, и дальновидный государь счел за лучшее сменить главкома с нерусской фамилией главкомом с русской фамилией, которому и досталась вся слава, хотя менять линию он и не думал. Он и в Бородино-то ввязываться не желал, но тут взяла верх «бойцовая партия» при штабе, навязавшая драку. Бородино спасло последующее реноме русской армии, не позволяя потомкам совсем уж присваивать победу над императором генералу Морозу, генералу Бездорожью и генералу Бескормице: все-таки в бойне 15 сентября легло 47 наполеоновских генералов, да и сам он признал, что таких жестоких сражений не знал ни до, ни после. Единственную в истории битву, которую обе стороны объявили своей победой, по справедливости следовало оставить за французами: русской армии она стоила половины личного состава и сдачи Москвы. После выигранных сражений победившие армии столицу (пусть и резервную) обычно не сдают.

Но разгрома с капитуляцией опять не вышло, а фуража с провиантом не прибавилось. Издавая свою блестящую историю наполеоновских походов в 1941-м, академик Тарле, конечно, вынужден был преувеличивать готовность русского народа к тактике «выжженной земли». Наполеона просто угораздило вторгнуться в по-настоящему бедный край, дававший с десятины втрое-вчетверо меньшую зерновую массу, чем плодородная Европа. Русский мужик, регулярно голодая, еще как-то содержал сословие дворянских дармоедов и служилое войско. Когда к ним прибавилось дополнительно 600 тысяч дармоедов иноземных, на путях сделалось шаром покати. Отступая, русской армии надо было что-то есть — она и съедала все, что было — а уж интервенты опустошали опустошенное совсем дотла. Ждать добрых чувств к поработителю от крестьянина, у которого изо рта вырывали уж самый распоследний кусок, было большим легкомыслием. Отойди Кутузов с арьергардными боями до Нижнего, а то и до Казани, великая армия элементарно сгинула бы в России — но это уже не входило в наши планы. Капитуляция, смерть или пленение Наполеона означали бы переход его европейских владений под юрисдикцию Англии, и без того пользовавшейся на континенте непропорциональным влиянием. «Дарить вам Европу ценой своих солдат я не намерен — хотя бы те солдаты и лезли в драку», — ответил фельдмаршал английским наблюдателям, склонявшим штаб к окончательному изничтожению ковылявших назад французских корпусов. «Мое дело их выгнать, а дальше трава не расти». И выгнал. И через четыре месяца умер. И трава стала расти так же плохо, как и раньше.

Российская авантюра обогатила военную мысль знанием об исключительной роли снабжения в условиях больших расстояний. Но куцые европейские масштабы и страсть к кавалерийским наскокам все равно затмевали рассудок хапуг. Сюжет «Боевого киносборника» 1941 г., в котором Наполеон с почты отправлял Гитлеру телеграмму «Пробовал. Не советую» казался бодряцкой агиткой, а был угрюмым пророчеством, крайне драматичным для обеих участвующих наций.

Жаль, почта в тот год работала плохо.

1812. Эмансипация

Корнет и поручик (басня)

К 50-летию «Гусарской баллады»

Фильмов о первой Отечественной у нас и сегодня не рать, а к предыдущему 150-летнему юбилею вовсе не было: «Войну и мир» сняли только в 65-м, а пропагандистский «Кутузов», спродюсированный Сталиным посреди войны Второй, не считается.

Тут-то Рязанов и взялся за «Кавалерист-девицу».

Баек про младого корнета, объекта притязаний бесстыжей скотины-поручика, ходило столько, что идея сделать его женщиной ко всеобщему удовольствию была поистине наполеоновским ходом, за который отдельное спасибо драматургу А. Гладкову. Уже через год картину премировали на фестивале в Вене — а и где ж еще? Фривольный гусарский водевиль с усами и переодевалками, пуншем и обознатушками, фальшивыми испанскими братьями и тихой ненавистью к узурпатору, где все танцуют, влюбляются, стреляются и женятся, не мог не впечатлить город, где за 150 лет до того великий хурал победителей делил наполеоново наследство.

В России ликовали не меньше. Сборовая пьеска о том, как майорская дочь в лосинах и ботфортах сбежала в армию за чувствами, шла на русских подмостках с войны, а в этом уже была половина успеха. Обычно равнодушный к театру, на экранизированную оперетку русский народ валил в полном составе — тут Рязанов следовал опыту «Мистера Икс» и вместе с ним прокладывал колею грядущему триумфу «Крепостной актрисы» (1963) и небывалому, сумасшедшему, до сих пор ни в какое сознание не лезущему фурору «Свадьбы в Малиновке» (1967). Арии «Давным-давно» и «Я пью, все мне мало» регулярно крутились по радио, бывшему в дотелевизионную эру главным средством коммуникации. Одноглазый Кутузов-Ильинский, прикалывающий орден к сиське, вызывал в залах пароксизмы патриотических чувств. Повязки фельдмаршал не носил — а Ильинский надел, чтоб не пугать сограждан выбитым глазом, — что еще добавило образу пиратской лихости. Все как-то изначально затевалось по-венски — с озорством, восторгом, шампанским и румяными амурчиками, — обещая теплый прием, каким взрослые обычно встречают детский утренник с бумажной луной и бородами из полотенец.

На корнета Азарова утвердили дебютантку Ларису Голубкину, которая была жива, легка, при определенном комедийном допуске вполне могла сойти за мальчика и в полном соответствии с логикой распределилась два года спустя в Театр Армии. Дядьку играл переходящий на возрастные роли Николай Крючков, избранницу графа Пелымова мадам Жермон — суперзвезда советской музкомедии Татьяна Шмыга.

Но главные лавры фольклорного уровня свалились, как и следовало ожидать, на поручика Ржевского. До фильма в скабрезных анекдотах, по утверждению дедушки Рубинштейна, Наташа Ростова скрещивалась с безымянным гусаром; к славной годовщине он — хам, рукосуй, похабник и плут — обрел наконец имя. Юрий Яковлев рубился, рычал, скалозубил и отпускал реплики в сторону, его «Ха-ха!» и «Три тысячи чертей!» завершили образ героя стародавней войны. Оставляя их с из-обличенным корнетом тет-а-тет, эпизодический партизан Юрий Белов произнес нечто вроде «Буа-га-га» — этот жлобский хохоток тотчас ушел в массы.

Поручик пьяно свалился с экрана прямо в народ, одномоментно забывший, откуда эти чапайские усы и сабля: народ всегда уверен, что сам все придумал, что слова и музыка — его.

Неправда. Поручика Ржевского в 1940-м изобрел лично Александр Гладков — хотя и он вряд ли предполагал, до каких низин опростится в людских устах его герой, будущий неряха, жуир и гроза генеральских дочек.

Ноздрев-Задерищенский.

Герой, так сказать, Советского Союза.

1814. Лицей

С Пушкиным в разведку

«18–14» Андреса Пуустусмаа (2007)[1]

Унылая и душная пора богата россыпью канонов.

Еще каких-то четверть века назад любой фильм о царскосельском лицее был бы прежде о Пушкине, а после о «плеяде». О днях поэзии беспечной и самую малость — о вообще друзьях.

Сегодня сумрачный прокат сказал мальчику с бакенбардами твердое «нет». Никаких цитат на рекламных постерах. Никакого летучего почерка. Никаких чудных мгновений. За 208 лет Россия объелась Пушкиным по самое не могу. Так что если и нес Сергеич бревно на субботнике, то строго вровень с пятью наперсниками, под комель не лез.

Дельно.

Ведущий сеятель и хранитель российского юношества канал СТС и падре его Александр Роднянский сделали фильм о том, как людям XIX века 14 дробь 18 лет. О шестерых любимцах музы дерзновенной, из коих Пушкин Александр выделялся разве смолью кудрей да роскошью проказ. Просто о том, как старшеклассники ходят в школу эпохи самодержавного гнета. Учитывая первопроходчество «Сибирского цирюльника», есть смысл говорить о становлении школярско-юнкерского жанра. Вощеные полы, гусарство-дружество, тяжесть кубков золотых, домашний театр в буклях и мушках, непременно нелепая, но яростная дуэль с яростным же замирением, бурбонство дирекции и расположение пьющих дядек — богато русское просвещение нюансами, ан единая колея налицо. И как в старославянском кино всегда найдется место для А. Балуева, так и дворянским хроникам, тем паче производства СТС, не обойтись без Ф. Бондарчука.

Как водится, большинство персонажей имеют вполне щедринскую рыбью наружность: ёрш Баширов, лещ Черневич, окунь Лыков, скат Гармаш. Плюс шесть пучеглазых карасей-головастиков, четверых из которых — Пущина, Дельвига, Данзаса и Кюхлю — в русскую память втащил пятый, а шестой Горчаков вошел и сам будущим канцлером, отцом российской дипломатии, о былом соученичестве коего с солнцем русской словесности ведомо лишь библиофилам. Тося, Кюхля, Обезьяна, Франт, Медведь, Жанно пробуют горькую, жучат фискалов, козыряют в стишках бокалами пребольшими и бочками сороковыми, ловят юных дев и царскосельского маньяка.

Ученый педант П. В. Фаворов в комментарии «Афиши» занятно связал интригу с двумя классическими стандартами английской словесности — сюжетами о Джеке-потрошителе и о закрытых школах для мальчиков. Дерзну оспорить почтенного книжника с позиций обществоведа: корни авантюрной драмы представляются гораздо ближе — в охватившей все пионерлагеря Подмосковья 80-х гг. ХХ века истории охоты на маньяка Фишера, промышлявшего свежеванием беспечных пионеров. Поучаствовав в событиях как в роли пионера-80, так и в чине вожатого-87 (органы наши и в те годы не отличались расторопностью), свидетельствую: будучи перманентным кошмаром вожатских бдений, маньяк служил сверхвоодушевляющим сюжетом пионерских спален, где замышлялись самые прелюбопытные способы поимки нехристя. Конечно, запасанием веревок, мешков и капканов баловались преимущественно октябрята, но и среди старших гулял сладкий холодок сопричастности черному ужасу на крыльях теплой ночи.

Нанизав часы ученичества, добрую память о первых чарках, виршах, шашнях и контрах на всамделишную интригу человекоубийства в унылых парках государевой резиденции, сценарист Миропольский и режиссер Пуустусмаа уцепили за хвост синюю птицу народного интереса. Как известно, в век увядшего логоса и торжествующей картинки именно низкие жанры управляют историей, а Акунин весомее Карамзина; одна лишь заповедь «Не завирайся» тусклым златом проступает на штандартах костюмного кино.

Конечно, прямые аналогии с теперешним продвинутым юношеством покажутся уместными лишь поверхностному глазу. Ранний XIX век, не чета нынешнему, был всецело заточен на краткую зрелость. Тинейджеры Дельвиг, Пущин, Кюхельбекер никак не могли быть ровней нынешнему племени, до срока приобщаясь не только к винопитию и блуду, но и сугубо отеческому чтению, знанию, образу мысли и выбору поприща. Жили в ту пору коротко, торопились, девальвированного малолетства конфузились, а не бравировали им. Двое из шести не дожили до сорока; важно, что и не целились. Жизнь-комета требовала не шампанской пены, а полусухой крепости и выдержки. Отрадно, что авторы, не грузя целевую аудиторию вышеприведенной ворчбой, сумели соблазнить ее не одним лишь досрочным кутежом и дуэльным риском, но и преждевременною трезвостью мысли.

Скоро половине из высоких благородий бунтовать против непризнанного наследника Николая Павловича, которому в означенном 1814-м где-то поблизости — не поверите — тоже исполнилось 18 лет. И он тоже щекотал перышком за ухом, играл в серсо, коротал часы меж Вакхом и Амуром и дразнил Эрота юного — к чему и в будущем питал преизрядную склонность.

И даже, чем черт не шутит, сочинял на досуге какую-нибудь галиматью типа «Ха-ха-ха, хи-хи-хи, Дельвиг пишет стихи».

1825. Декабризм

Кровь на снегу — и пятна красные флажков

«Союз Спасения», 2019. Реж. Андрей Кравчук

Декабристы долгое время и не подозревали, что станут декабристами. Но государю было угодно почить именно в канун декабря, и завертелось. Красивые молодые люди, победившие Наполеона, восстали против других красивых молодых людей, победивших Наполеона, а одного даже убили, причем в спину. Возмущение долго готовилось, но произошло спонтанно. Диктатора избрали, но он не пришел — чем спас себя от виселицы, почти выигранное дело от выигрыша, а Россию от великих потрясений — за что ему все благодарны, но смотрят косо. Жертвами беспорядков, за вычетом офицеров, стали 1252 (тысяча, мать-перемать, двести пятьдесят два!) человека из нижних чинов и гражданских, ради освобождения которых все и затевалось. О них в дальнейшем ни словом не обмолвились поэтические летописцы событий Пушкин, Галич, Асеев и Самойлов — ибо те не горели свободой, на площадь вышли случайно, Конституцию путали с Константином и вообще были расходным материалом великих исторических пожарищ и прекрасных порывов души.

«Союз Спасения» уже на следующий день после премьеры был занесен в реестр преступлений путинского режима и эрнстовской пропаганды против свободомыслия и нонконформизма — ибо в завуалированной форме показывал нынешним якобинцам всю тщету их усилий, неясность целей, управленческую некомпетентность и бездарность вождей. Если признать, что постановка совершалась именно с этой целью — то ей нужно аплодировать стоя. Ибо трудно найти более подходящую рифму сегодняшней подростковой смуте, чем декабрьское выступление на Сенатской. В обоих случаях налицо полный поэтический кавардак в головах, нулевое представление о последствиях, чудовищное планирование и панское презрение к низшим сословиям, именем которых все и творилось.

«Сто прапорщиков хотели изменить весь государственный быт России», приговорил мятеж государственный человек А. С. Грибоедов, освобожденный из-под следствия ввиду глубинного понимания происходящей дурнины и упорно записываемый в декабристы безмозглыми литературоведческими тетушками. Между Чацким и Репетиловым, если вглядеться, невелика разница: оба пламенные позеры-балаболки внутри состоятельного круга.

Гордая максима «Сможешь выйти на площадь, смеешь выйти на площадь» касается исключительно личного выбора, а не выведения под картечь батальона замороченных нижних чинов. Если вслепую ведешь в дело войска — обязан победить: захватывать артиллерию, изолировать штабы, блокировать возможное сопротивление, а если сил заведомо не хватает — не лезть. Ибо жертвенность твоя спроецируется на тысячи непричастных и не подписывавшихся класть голову ради чудесных абстракций. Освобождение крестьян и раздел землевладений означали глобальный отъем собственности у правящих классов — странно было бы ожидать, что все это не окончится всеобщей гражданской войной. Вопрос: кто из прапорщиков готов был стрелять в своих вчерашних соучеников по царскосельскому лицею? Кому страдания беспорточного землепашца (которого большинство и в глаза не видело) были роднее переживаний брата по дворянскому классу?

Режиссер Кравчук, когда-то наворотивший глазуновских пошлостей в «Адмирале», ныне снял довольно спокойное кино близко к тексту следственных протоколов. Именно этого ему и не могут простить. Все прежние стихи и фильмы о декабризме потому и являются нагромождением теней, восклицаний, батальонной беготни и горячечных сходок при свечах, что последовательное изложение событий покажет их полную сумятицу и чудеса дезорганизации. Продюсеры Эрнст и Максимов первыми осознали абсолютную неопределенность современного общества относительно вопроса, кто же тогда был прав — 29-летний царь или 30-летние мятежники. Они же впервые укоренили в общественном сознании факт, что из пяти казненных трое (все офицеры) вообще не были на Сенатской площади, ибо принадлежали к Южному обществу. И что самым проблемным для управления в России является период междувластия, когда одно царствование уже закончилось, а другое еще не началось.

Так что ключевым моментом, к которому сегодня готовятся обе (обе!) стороны, будет 2024-й, год окончания инвеституры нынешнего президента.

Как раз почти 200 лет известным событиям набежит.

1857. Колокол[2]

Саша и Коля против Коли и Саши

200 лет Герцену

Однажды на Ленинских горах 13-летние Саша Герцен и Николенька Огарев поклялись дружить против самодержавия. Самодержавию в лице 29-летнего принца Коли и его 7-летнего сына Саши Романовых это в дальнейшем доставило немало хлопот.

Про Герцена у нас известно непростительно мало.

Знают, что его разбудили декабристы и про ту самую Аннибалову клятву. Знают, что на улице Герцена Дом медиков, а на перпендикулярной улице Огарева — Дом милиционеров. Даже то, что ему принадлежит второй из самых нудных русских вопросов «Кто виноват?», известно не всем.

Короче, вполне хармсовский образ.

Меж тем, Герцен и впрямь был связующим звеном меж дворянским сопротивением десятилетия после наполеоновских войн и мощной разночинной волной времен крестьянского освобождения, меж сектантством и массовой оргработой. Проще — меж двумя Александрами, в самую черную пору Николаевского правления, немало поспособствовавшего русскому регрессу и русскому бунту. Об оловянных глазах государя писали многие — но герценское «взлызистая медуза с усами», вне всяких сомнений, войдет в золотой фонд протестной журналистики.

В пору, когда все заткнулись, Герцен писал из-за рубежа с производительностью Дмитрия Быкова и, что называется, глаголом жег. Уже приходилось писать, что неизвестный науке зверь русская интеллигенция заместил собою бездействующее православное духовенство, веками не исполнявшее возложенную на самое себя миссию пробуждения добрых чувств и защиты малых от произвола. РПЦ, как и всякая церковь Востока, всегда выступала на стороне светских властей (кроме единственного случая, когда атеистическая власть ее в упор не признавала) — а русское самодержавие меньше всего подходило под максиму «Всякая власть от Бога». Герцен десятилетиями отменно тонко и умно говорил грамотному русскому, что такое хорошо и что есть плохо — и от него порядком доставалось не только и не столько самовластью и реакции, сколько брату-радикалу; последним еще и много чувствительней — ибо жандармерия и «полицействующие попы» сами как на ладони, а навешать плюх байроническим сектантам революции мало кто решится. При всем республиканизме А. И. активно не одобрял встречных драконовских мер новых выборных администраций и уже в общеевропейской волне революций 1848 г. со своими четырьмя языками занял место духовного арбитра восставшей Европы. Тем же моральным авторитетом «писем издалека» обладал позже Горький, а еще позже Солженицын — только они его размотали, а Герцен нет. Символично для русской мысли, что все трое по полжизни провели на чужбине в изгнании и пользовались там куда большим респектом, чем дома; да и не бедствовали. Агонизирующему самодержавию следовало всяко приближать их, а не гнать; но ни одно самодержавие понятия не имеет, что оно агонизирующее — в противном случае никому б не помешало хотя б в неделю раз слушать слово светского пастыря. С этой периодичностью и выходил герценский «Колокол» (весьма характерное название) и горьковские «Несвоевременные мысли». С их весом они вполне могли стать мостом меж оппозицией и двором — кабы последний хоть минуту был готов на мировую (Солженицын тут не годится: темпераментом он был классический раскольник с амбицией, вот и кончил ископаемой пародией на самое себя).

Герценские же пассажи и сегодня читаются, как вчера написанные; второй из Александров их, прямо скажем, почитывал.

«У нас умственное развитие служит чистилищем и порукой. Исключения редки. Образование у нас до последнего времени составляло предел, который много гнусного и порочного не переходило».

«Власть губернатора вообще растет в прямом отношении расстояния от Петербурга, но она растет в геометрической прогрессии в губерниях, где нет дворянства, как в Перми, Вятке и Сибири».

«Поп у нас превращается более и более в духовного квартального, как и следует ожидать от византийского смирения нашей церкви и от императорского первосвятительства».

«Не любит романский мир свободы, он любит только домогаться ее. Силы на освобождение он иногда находит, на свободу — никогда».

Этому бы автору да конституцию писать по высочайшему повелению — но цари у нас, как известно, предпочитают компромиссу Ипатьевский подвал. И, введенные во искушение ордой лизоблюдов, страшно удивлены бывают, что их никто не любит; они-то думали, один Герцен.

Все «убежденные белогвардейцы», каких без меры развелось в последнее время, с упоением расписывая физические и духовные скверны Бакунина, Нечаева, пуще всех Ленина, перед Герценом пасуют и кипятятся с досады. Ибо их теорию, что революция есть прибежище морально уродливых и патологически развращенных фигур, на корню разбивает во всех отношениях здоровый, разумный и человечный Александр Иванович — богач, труженик, мыслитель и, за неимением лучшего, совершеннейший революционер. Умея найти в Белинском чахотку, в Дзержинском убитую сестру, в Троцком Бронштейна, а в Коллонтай нимфоманию — в Герцене пятен по-прежнему ищут.

Потому и стараются о нем поменьше болтать, чтоб не портил картину.

А мы будем.

1895. Трон/Террор

Слово о полку Александрове

«Сибирский цирюльник»: Михалков переписал историю с минора на карамболь. Давно пора

На самом деле их двое.

Михалков Первый ставит ловкое, ладное, воздушное кино о страшных годах России, дрожащей чашечке на фарфоровом блюдечке, зверях-господах и господах-пузанчиках, о том, отчего произошла революция и отчего она не могла не произойти. В его фильмах нет попов, большевиков — кайзеровских агентов, в его фильмах вообще нет плохих людей, кроме второстепенного начальника контрразведки. Насмерть бьются меж собой исключительно господа хорошие, Шиловы да Брыловы, Котовы да Митюни, Штольцы да Обломовы. Михалков Первый — без преувеличения — мощный режиссер и великий гражданин.

Второй Михалков с экранов и страниц речет, как хороши были цари, какая вишенка Россия (та самая «страна рабов, страна господ»), как благородно православное духовенство и какие дряни большевики. Он жалуется, что не для критиков снимает кино, а для народа, а критики, шельмы, все равно как-то протыриваются, забесплатно смотрят и обзываются как хотят. Михалковым Вторым не без основания попугивают нервную разночинную интеллигенцию.

Как часто бывает с людьми творческими, в работе Михалков значительно тоньше, умнее и свободнее Михалкова в миру.

И львиная доля критических пинков обаятельнейшему фильму «Сибирский цирюльник» была как раз и связана с тем, что Второй Михалков захотел стать Первым. Убить в себе режиссера и на законных основаниях учить нацию правильному отношению к Богу, России и кинокритикам.

Пока этого не случилось — не лепо ли ны бяшет, братие, завести песнь о новой достославной картине по меркам, ею заданным, а не по замышлению Божию?

Никита Михалков поставил точку в очередном томе энциклопедии русской жизни. На двух языках, с золотым обрезом, сафьяновой закладкой и списком опечаток. Получилось — хорошо.

Недруги картины абсолютно правы. Вне всякого сомнения, «Сибирский цирюльник» создает благоговейно-сусальный образ пореформенной Руси с усами, колоколами и царскими лампасами. Вот только герой при этом за ни за что получает семь лет каторги и пять «по рогам», полфильма цвет офицерства изъясняется на чужом языке, а вожделеемое славянофилами слияние дворянских и землепашеских кровей происходит не по доброму согласию, а по злому року, когда мамина горничная Дуняша декабристкой мчит вослед барчуку в Семисекельдюйск. А наказанные за пустяк душки-юнкера часами стоят аистом на одной ноге и делают умное лицо, хоть и будущие офицеры. Широка Россия, другой бы сузил.

Не поспоришь и с тем, что фильм снят на потребу американскому зрителю с его академией бокс-офисных наук. Американский зритель не ходит в кино, если в нем нет англоговорящих звезд, миннесотских пейзажей и потачек его дубовым туристическим представлениям о стране-производителе. У Михалкова и звезда горит (Джулия Ормонд в роли пленившей кадета американки Джейн), и корпус морской пехоты бегает кроссы в миннесотских пейзажах по форме 05 года, и флаг со звездочками-полосочками плещется во весь экран, как у Спилберга, Костнера и Шеффнера. Ан только как-то само собой получается, что матушка самого дельного, самого характерного и самого образованного американского морпеха за год до его рождения побывала в России и вернулась вся запунцовевшая то ли с мороза, а то ли со смущения. Такая вот петрушка-с. Ёб ваших мам-с, дорогие американские зрители, а также морские пехотинцы.

И лубок есть, море разливанное лубка. Хотите икры с водкой? Будет вам водка с икрой. Всю самую тошнотворную и обязательную для экспорта кичуху Михалков умещает в минутную сцену масленичных гуляний, на которых начальник Александровского училища, где проходит грамматику боя юнкер Толстой, возит преприятнейшую гостью-американочку по льдам Яузы-реки: а вот, пожалуйте-с, петрушечники; а вот, не извольте беспокоиться, цыгане; где цыгане? проехали-с; а вот и медведь, водку пьет — отвернитесь, дети; а вот в блины икру заворачивают, а вот стаканы едят. Все, как вы хотели, экстерном. Довольна душенька? Ну так мы дальше займемся нашей историей и Нашей Историей.

История вкратце такова. Возвращаясь в составе роты с показательных стрельб и оказией забившись в купе 1-го класса, юнкер императорского училища Андрей Толстой, двадцати лет от роду, falls in love в миловидно эмансипированную американскую вдовушку, которая следует в Россию по неотложному делу высочайшего финансирования лесорубной машины, а также развязно курит через мундштук и совер-шенно не носит лифа. Есть от чего поехать крышей двадцатилетнему кадету. Случайное знакомство с воспитанником училища, которое курирует самолично великий князь, на руку блестящей авантюристке, что и обусловливает продолжение романа и постепенный огонек взаимности. Притом интересы бизнеса требуют параллельно морочить голову начальнику училища генерал-топтыгину Радлову, абсолютному стоеросовому долдону, к тому же с запоями. В разгар училищной оперы «Севильский цирюльник» поющий глубоко символическую арию Фигаро юнкер Толстой в согласии с новомодными театральными штучками спускается в зал и хлещет генерала смычком по ушам, что квалифицируется самодержавием как покушение на сидящего в ложе великого князя и карается кандалами-колодками сроком на семь лет в отрицательном климате. Зато честь дамы спасена и заветное имя в протоколах не фигурировало, как и диктовали в те годы понятия чести господам златопогонным офицерам. А американка рвется за ним в Сибирь, и преодолевает преграды, и жертвует многим, но уже поздно. А лесорубная машина, как и следовало ожидать, оказывается фуком. А Россия бескрайней и прекрасной. А царь хорошим. А через несколько лет его Бог приберет, а еще через несколько — благодарные подданные убьют обоих его сыновей, как за 40 лет до того — отца. А заветные друзья-юнкера возьмут трехлинейные винтовки Мосина и пойдут рубиться друг с другом, ибо, как известно из Нашей Истории, треть господ офицеров ушла воевать в Красную Армию и воевала там куда достойней и успешней, чем оставшиеся две. Из-за чего мы по сию пору так заковыристо живем и пугаем остальной мир, в том числе американских морпехов, своей загадочной, хоть и красивой душой.

В главном Михалков не соврал ни на мизинец. От него ждали поэтизации изжившей себя монархии — он показал бурбонов в позументах, сентиментальных дураков великокняжеского звания да любого его сердцу государя в собственном исполнении на общем плане. Красиво гарцующим, красиво произносящим духоподъемные тосты и вполголоса ругающимся с императрицей по семейным делам, чем, кажется, только и занимались русские самодержцы в последнее столетие дома Романовых. Ждали оплота, чудо-богатырей, прочей православной риторики — получили орду мальчишек-баловников, но с твердыми познаниями в языках, выездке, фехтовании и чести. Ждали клюквы — получили рябинку. И даже то, что снег был из соли, фальшивый — и то встраивается в концепцию одурачивания примитивщиков, не зря Михалков поминает эти соленые тонны на всех пресс-конференциях.

Образ «страны-производителя» получился милейший и местами достойный вполне. Оно и правильно. Мы уже достаточно отодвинулись от тех времен, чтобы их мифологизировать и с чистым сердцем влюбиться в миф. В конце концов, Дикий Запад был страной негодяев и беглых висельников, а реверансы трех мушкетеров привели аккурат к Великой французской революции, что не мешает американцам жить по вестернам, а французам по Дюма и греть в душе сказку о том, какими они были прекрасными. Мы же, оглядываясь, видим лишь руины и с угрюмым мазохизмом лелеем свой взгляд — хоть варварский, зато верный. Додумавшись в ХХ веке до того, что интерпретатор тоже меняет реальность — в лучшую или худшую сторону, — за Михалковым боятся признать сан главного ПЕРЕ-сказчика, человека, меняющего веками сложенный образ и миф угрюмой державы с бородой и красавицами. Слишком громко и безапелляционно он заявляет свои права на это место. В отличие от климовской «Агонии», смакующей грязь и гадость разложения с тем же Петренко в главной роли, Михалков показал, что и при Победоносцеве люди целовались (а многие и не знали, кто это такой), и щеглы меж начищенных сапог скакали, и жеребенок-дуралей в загоне бесился. И слово было когда-то посильнее грамотки, и убивали за него на поединке. И оперы итальянские пелись в корпусах на языке оригинала, и даже неплохо получалось. И бублик — это, в общем-то, вкусная штука, а не охотнорядская сдоба и не имперский хлебобулочный продукт. Как его Меньшиков жует в начале — аж жмурится и ушами двигает от удовольствия.

Нечто подобное писали Вайль и Генис в «Родной речи» об «Онегине»: события трагические, смерти нелепые, браки неравные — а помнятся только «шум, хохот, беготня, поклоны, галоп, мазурка, вальс». И что современники зло язвили по поводу героя и сюжета, но опускали руки пред легкостью и изяществом стиха. И что Пушкин сочинил ту жизнь, какая должна бы быть, а нету. Случайно ли после этого полное ритмическое совпадение названий михалковской комедии и главного русского романа в стихах? Да и сюжет, право же, схож: после глупой дуэли с другом героя усылают скитаться, что разлучает его с возлюбленной и побуждает ее выйти за нелюбимого, и даже долгожданная встреча не меняет высокого трагизма. Несмотря на который, тройка мчится, птичка Божия скачет, искры с эспадронов летят и яблоки катятся врассыпную, что давно уже стало фирменной отличкой российского кино, встречаясь поочередно у Довженко, Тарковского, Хуциева и в запрещенном «Государственном преступнике» по сценарию Галича.

И все это отражается в заиндевелом зеркале купе 1-го класса, в которое смотрятся не только заезжие американки, но и добры молодцы с красными девицами, не пожалевшие сотни рубликов на билет в синема с характерным названием «Пушкинский».

Выйдя из зала, они отвечают на вопрос журнала «Итоги»: «Хороша Россия. Хочется плечи расправить и стакан съесть».

1911. Реформизм/Народовольчество

Куда ты завел нас, Столыпин-герой?

Пошли бы вы к черту, я сам здесь впервой

К 100-летию убийства Столыпина

На Столыпина покушались одиннадцатикратно. Это не могло не дать результата. 14 сентября 1911 года премьер был смертельно ранен в Киевской опере на представлении «Сказки о царе Салтане».

По сути, Столыпин создал ультраправую хозяйственную систему на американский манер. Выживает сильнейший. Спасение утопающих дело рук самих утопающих, нехай вымрут как класс. Возмущение карается по высшему разряду воинской командой. Голый социал-дарвинизм.

С государственной точки зрения это был выход. Мелкотоварное российское сельское хозяйство едва кормило самое себя, объем зерна на продажу не мог покрыть бюджетных расходов. Министр финансов провозгласил принцип «Недоедим, а вывезем» (сволочь; хоть бы раз недоела его семья). Вывод успешных производителей (читай: кулаков) «в отруб» на хутора освобождал их от каких-либо обязательств перед общиной. Расчет на быстрый рост и становление аграрных баронов был единственным средством пополнения госказны.

Особенности русского землепользования сделали эту разумную политику поистине уродливой. Земельные законы Александра-Освободителя привели к демографическому взрыву: за сорок лет с момента реформ российское население выросло вдвое (община наделяла землей по числу едоков, и народ стал плодиться со скоростью кроликов; при этом общий объем крестьянских земель остался прежним, и среднедушевой надел за те же 40 лет упал также вдвое — с 4,8 десятин до 2,8). Многажды воспетая русская земля в русских же погодных условиях родит в 3–4 раза меньше соседей. И если в субтропической Америке слабому худо-бедно хватало на прокорм, в России любой неурожай оборачивался голодом — да, в те самые благодатные годы, когда наша родина была житницей и главным экспортером хлеба. Голод 1891-го. Голод 1898-го. Голод 1911-го. Толстой «О голоде». Выведение производителей в независимую касту, подотчетную одному государству, обещало прогресс, но обрекало многие деревни на подлинное, а не образное вымирание. Враждебный Столыпину граф Витте писал, что его реформа рассчитана на сильнейших, а Россия состоит из слабейших, и им без внутриобщинного перераспределения не выжить.

Нашелся ответ и на это. Чтоб не было бунта, премьер завел в стране военно-полевые суды. Карательные отряды задолго до гражданской войны вели себя на своей территории полноценной фашистской чумой. Фактами пыток, изнасилований малолеток и скорых на приговор трибуналов полнится эсеровская публицистика, мало чем отличная от хроники зверств продотрядов. Партия, взявшая на себя миссию защитницы селянства, ответила пошедшему войной на своих государству лютым террором.

В январе постреволюционного 1906-го в ответ на зверства, казни и насилия войск в небезызвестной Тамбовской губернии эсерка Спиридонова убивает на вокзале командующего экспедицией. Ее за это целый день бьют, а ночью насилуют офицеры, извините за выражение, правоохранительных органов. Никто не несет наказания. Эсеровская ячейка выносит приговор и перебивает всех, кто участвовал и рядом стоял. За двое суток до Тамбова минские эсеры стреляют в губернатора и полицмейстера. Сутки спустя убивают губернатора Тифлиса. Если все это не зовется вялотекущей гражданской войной, хотелось бы уточнить определение гражданской войны. Декабрьское вооруженное восстание в Москве, бои Пресни с казачьем — месяц назад. Мятеж на «Потемкине» — полгода назад. Севастопольский мятеж, крейсер «Очаков» и бой кораблей Черноморского флота между собой — три месяца назад. Кровавое воскресенье в Питере — год назад. Это и есть богатая, зажиточная, изобильная Россия, которую спортил комиссар. Темные аллеи. Небо в алмазах. Отчего люди не летают. Это все тогда, тогда!

Упертые монархисты говорят: вешали мало. Полноте. За три первых года столыпинской стабилизации трибуналами было казнено 3128 человек; считая расстрелы народных скоплений и прочие усмирения, ежегодное число русских крестьян, убитых русской армией, сравнялось со среднегодовыми потерями страны в Афганистане. Знаменитое толстовское «Не могу молчать» — об этом.

Надорванная горем и нуждой Россия вела беспорядочную войну со слабым и эгоистичным государством. Государство ответило на эту войну своей — куда более жесткой в силу ресурса. В этой долгой обоюдной войне умерли не своей смертью: царь, великий князь, два министра внутренних дел, куча губернаторов и полицмейстеров, главком Столыпин, эсер Александр Ульянов и 14 тысяч рядовых граждан. Обманутое экономическим подъемом 1913 г., государство решило раздать России ружья и поучаствовать в мировой войне (твердый «столыпинец» Солженицын здраво замечает, что вооружение враждебного государству народа было подлинной катастрофой и что Столыпин, будь жив, костьми бы лег, дабы уклонить страну от войны; похоже на правду). Три года мужчины вместо товарного производства стреляли и умирали. А потом прилетели из-за гор злые большевики и все испортили. До них все было хорошо.

Столыпин был, по всей вероятности, дельным администратором — но влез в историю, которую уже поздно было лечить даже электрошоком. Только большевистская хирургия (на что в дальнейшем указывал и такой убежденный противник марксизма, как Герберт Уэллс). Как лишнее звено в цепи, премьер в сентябре пошел с царем в оперу. Убийцу, как и всероссийского Брата, звали Д. Богров. Царь не пострадал.

Комиссия по расследованию обстоятельств смерти сделает втык Киевской жандармерии за полный паралич политического сыска. Граф Курлов подаст в отставку, жандармские полковники потребуют дуэли. Дело политического сыска в Киеве будет поправлено лишь годы спустя, когда в трех кварталах от киевской оперы, на той же Владимирской улице в доме 33 разместится украинская госбезопасность (освободив здание лишь единожды и тоже людям не чужим: осенью 41-го по тому же адресу въехало киевское гестапо). По иронии судьбы, здание предназначалось для земства, и первый камень в его основание в 1913 году было доверено заложить вдове П. А. Столыпина.

P. S. Крутыми мерами премьер возмутил против себя и крайних, и умеренных. Злословили в его адрес такие полярные в политическом отношении лица, как Ленин, Толстой и Витте. Характерно, что оба памятника Столыпину — в Киеве и Саратове — были снесены не Октябрьской, а Февральской буржуазно-демократической революцией.

1914. Первая

Табачок врозь

Европейская война в нашем и американском кино

Что в российской художественной памяти от Первой мировой остались одни поезда с дезертирами (будущим ядром нарождавшейся РККА) — то неудивительно. Как назвал Ильич войну гениальным режиссером грядущих событий, так и потянулись по домам эшелоны с особо сознательным элементом историю делать. Бумбараш задиристо заблеял на тендере «Наплявать, наплявать, надоело воевать», пулеметчики Уно Партс и Серега Карпушонок сделали первый шаг в сторону «Красной площади», служивый Тимош с ватагой строевиков скинул под откос строптивых машинистов в довженкином «Арсенале». Даже теперешняя перемена знаков не повлияла на общую трактовку событий: в сериале «Гибель империи», несмотря на масштабные съемки боев, упор делался на недопустимость вооружения черни на крутых поворотах истории — если нет желания сделать эти повороты круче.

Война осталась кислым прологом к чему-то шквально-ураганному, симфоническому, потрясающему мир. В «Моонзунде» и «Тихом Доне», «Хождении по мукам» и «Мы — русский народ» главные битвы приберегались на потом, на сладкое. Кому охота соваться на бруствер, когда самая драка по времени впереди, а пространственно — сзади. Мы это дело перекурим как-нибудь.

Фокус в том, что в Европе война оказалась фактически табуированной. Отдав положенное в литературе, пылающий континент столкнулся с молчаливым бойкотом массовых жанров: «Огонь» Барбюса и «Смерть героя» Олдингтона так и не дождались экранизаций на родине, ремарковский «Западный фронт» ставился дважды — и оба раза в США. В «Смерти в Венеции», «Жюле и Джиме», «И корабль плывет» Висконти, Трюффо и Феллини пели унисонный заупокой канувшему миропорядку, десяти векам европейской культуры, утраченному в распре Эдему — как бы само собой обходя натуралистические подробности в стиле мясного прилавка. Утраченные иллюзии в их кино вытеснили приобретенную гангрену. Объединенный европеец — зритель и киноработник — слишком хорошо помнил общеконтинентальный патриотический бум августа 14-го, мессы с молебнами, всех мастей триколоры и напутствия почетных граждан от Бреста и до Бреста. Памятуя о султанах и белых перчатках допотопных армий, человечество впервые столкнулось со сплошной линией фронта, тотальной мобилизацией, пращурами оружия массового поражения пулеметом и шрапнелью и похабной прозой позиционной войны. Аналог столь массированного человекоубийства виделся лишь в старинных эпидемиях чумы и новейших — испанки. Руки свисали с просевших телег, погребальные костры коптили небо, и весь этот морок следовало к черту забыть. «Война, Ося, — это, оказывается, ни капельки не красиво» — этой фразой Кассиль подвел черту под робкими расчетами на окопный эпос.

Единственной страной, по геополитической дремучести верившей в красоту войны, оставалась самая счастливая держава ХХ века, на все войны поспевавшая к шапочному разбору и успешно разбиравшая все шапки. Батальный памятник событиям воздвигли в Голливуде — и на том спасибо. «На плечо!» Чаплина, «Ангелы ада» Хьюза, «Прощай, оружие» Борзеге и Видора, «Тропы славы» Кубрика, «Большой парад» другого Видора, «На Западном фронте без перемен» Майлстоуна и Делберта Манна, «Голубой Макс» Гиллермина, «Четыре всадника Апокалипсиса» Ингрема и батальные эпизоды рашевского «Трюкача» создали панорамную фреску рыцарского летного и массового пехотного взаимоистребления. Снаряды рвались, проволока цеплялась, трибуналы казнили, очереди рвали обшивку, колонны труповозок текли в тыл, пилоты грызлись за регистрацию сбитых, эскадрильи ложились на крыло, вода в траншее подбиралась к топчанам, люди хором пели и поодиночке молились одному и тому же Богу. Беспристрастные янки с равным почтением снимали войну во французской, английской или немецкой версии, дискриминируя лишь русских за измену жанру и переформатирование войны империалистической в войну гражданскую. Повернуть штыки вам, значит, интереснее, чем общую лямку тянуть? Ну и катитесь эгалитарной колбасой, мы вас не знаем. Но сам Голливуд в братоубийственных вопросах воздерживался от патетического бряцания. Герой «Большого парада» оставался без друзей и ноги, героя «Западного фронта» убивал французский снайпер, у героя «Троп славы» ставили к стенке трех рядовых, «Голубой Макс» разбивался на показательном авиародео. Залечив увечья, Америке от общеевропейского имени подпела Франция.

Война необратимо травмировала французскую коллективную психику, превратив рядового мусью из игристого повесы в инфантильного скрягу и труса. Именно со времен верденской молотилки Третья республика превратилась в то склизкое болото, которое мир имеет счастье наблюдать сегодня. Но именно плаксивая, немужская жалость к себе дала французам простор пораженческого высказывания в унисон с отступающей для личных нужд Россией.

Насупленные дезертиры с лицом Габена брели домой в «Великой иллюзии» и лезли в поножовщину в «Набережной туманов», искали пули в «Пепе ле Моко» и срывали поцелуй в «Бале» (конечно, в половине фильмов он считался беглецом из Иностранного легиона — но зрители-то хорошо догоняли, откуда на самом деле Габены бегают). В «Корове и пленном» тикал огородами с передовой даже Фернандель, представить которого в форме не смог бы и сам Гашек. Новейшее кино — «Долгая помолвка» Жене и «Жизнь и ничего более» Тавернье — целиком посвящено службе учета потерь, идентификации пропавших без вести и опознанию ушибленных и дерганых. Оказалось, что война — это война, это тебе не камамбер кушать. Страна-победитель почти век рассматривает свой триумф как стихийное бедствие, Божье проклятие, от которого следует прятаться под подолом ехидной вдовушки с прифронтовой полосы.

Мужественные немцы, британцы и мадьяры хранят молчание — понимая, что в видах единой Европы Первая мировая и была войной гражданской. Еще более нелепой, пошлой, бесцельной и бессмысленной, чем та, что затеяли меж собой злые русские. На полях брани косили друг друга господа с общим алфавитом, избирательным правом, образовательным уровнем и представлением о прибавочной стоимости. «Человек захотел вырваться однажды из буржуазного мира законов и параграфов и дать выход древним инстинктам крови», — писал страшно злой на всякое смертоубийство Цвейг.

Война не оставила по себе названия (только в России ее звали германской, империалистической, отечественной, а в комиксах императорского агитпропа — Большой Европейской), статистики (общие цифры потерь в разных энциклопедических источниках расходятся от 7 400 000 до 13 360 000, что означает лишь полную дезорганизацию учета; склонный вечно преувеличивать язвы капитализма Кен Лоуч в «Ветре, качающем вереск» назвал 17 миллионов), не оставила ни песен, ни славы.

В отличие от соседей-атлантистов, Россия гражданскую войну начертала на знаменах — отчего ее воинство с обеих сторон знало, за что билось, и не было мучимо психическими хворями позднего раскаяния. Она обратила фронтовую науку на внутренние нужды (все полководцы, отличившиеся в Мировую, во главе с Брусиловым воевали на стороне красных!), повергла ближних в трепет и заставила говорить о себе и познавать себя весь ХХ век. Лоханкинская рефлексия, ничуть не менее тлетворная, чем пустоголовый милитаризм, обошла ее стороной.

Если б заодно не уничтожили миллионы сограждан собственными руками — глядишь, сидели б и мы на красивом холме и свысока, по-американски пели песню про мою хату с краю, ничего не знаю. Да поучали надменных соседей воевать малой кровью, гарантируя себя тем самым от разрушительных комплексов вины.

Но человеков считать никогда не было русским занятием. Мы и комплексов-то таких не знаем.

1917. Абсолютизм

Царь, приятный во всех отношениях

«Романовы. Венценосная семья», 2000. Реж. Глеб Панфилов

Мне наплевать на смерть царя, и равно

Мне наплевать на смерть его семьи.

(Борис Рыжий, 1992)

Царь Николай очень любил подтягиваться на турнике. Подтягивается, бывалоча, и поет: «Ой, мороз-мороз, тру-лю-лю». Когда к нему приходили за отречением, он всегда сначала несколько раз подтягивался, а сам косил на образа: пора отрекаться или еще не пора? Если Бог был не против, царь сразу подписывал отречение и с легким сердцем садился клеить голубков из портретов председателя Госдумы Родзянки. За это простой народ любил его и звал Николашкой. Только в Петрограде студенты-очкарики мутили быдло — а по всей России царя любили даже сильнее, чем Веру Холодную и комика Глупышкина. Царь это знал и не слишком отвлекался на государственные дела, предпочитая кататься на санках и гладить дочек по стриженым головкам. Дочки, как и все принцессы, были дуры. Они обожали устраивать коллективный плач и спевки, гонялись друг за другом по Царскому Селу и мечтали о принцах, хотя единственный принц в округе был их брат, да и тот маленький. Все семейство жило счастливо, хоть и не слишком долго, и умерло в один день.

Вся эта лаковая открытка называется фильмом Глеба Панфилова «Романовы. Венценосная семья» и склоняет плохой народ преисполниться сочувствием и исторической виной. Виной перед посредственным сентиментальным полковником, оказавшимся у руля гигантской державы в самый черный и неустойчивый период ее существования и дорулившим до того, что падение абсолютной монархии было встречено не волнениями твердых монархистов, а консолидированным ликованием армии, простонародья и образованных сливок. Аналогичным образом сплотить нацию в брезгливой неприязни к себе удалось лишь 70 лет спустя коммунистической партии Советского Союза, чье правление рухнуло точно так же — без жертв, шума и пыли. Реноме отставного государя спас Совет Народных Комиссаров, поставивший в его истории отвратительную мерзкую точку, каковая нынче и является единственным основанием для канонизации этого «дурака и пьяницы, битого бамбуковой палкой по голове» (В. Катаев).

Страной управляли бессмысленные лизоблюды, армией в разгар свирепой войны — троечные полководцы, умеющие только усы пушить и два года спустя продувшие решающую войну своим более одаренным сослуживцам. В стране легально практиковались телесные наказания, бессудные казни на фронте, крайние по скотству расстрелы безоружных демонстраций — Рижский, Ленский, Златоустовский, Кровавое воскресенье, — а царь нюхал розы, раздавал увечным сувениры и целовался для кинохроники с детками (единственная удачная находка картины — игривая таперская музычка, наложенная на эпизоды царских пикников в шляпках и купальных трико). Жанр «Милые моменты», избранный авторами, против их воли раздевает последнего русского императора до исподнего. «Романовы сюсюкали друг над другом, как старые няньки над писунами-младенцами, — писал в дневниках угрюмый Нагибин. — Как они чувствительны, сентиментальны, восторженны и утонченны, когда дело касается членов их семьи и высокорожденных родичей, как холодны, грубы и беспощадны, когда дело касается всех других, кроме раболепствующих сановников. Охают, ахают, умиляются друг над дружкой и лупят картечью по безоружному мирному населению. <…> Но как ни дико, они всерьез верили, что народ их обожает. Хоть бы раз задумались: а за что?»

Как ни дико, аналогичное заблуждение владеет и немолодым уже режиссером Панфиловым. Читая в авторской преамбуле: «Престиж царя все еще был высок — исключение составлял столичный Петроград», диву даешься: здрасьте, бабушка, опять всему виной «ленинградцы-москвичи — педерасты-стукачи»! Вон правильный народ играет на мандолине и любит царя, а вон неправильный народ носит красную тряпку и не любит царя. А адъютанты ходят по царскому поезду на цыпочках и боятся сообщить о волнениях в столице: как бы батюшка не расстроился. Этой вот заботой о нервах батюшки и угробили страну, да и его вместе с ней.

Провидение отнеслось к его правлению куда строже лучших умов отечественной режиссуры: ощущение проклятия витает над этой семьей и по сей день. Сначала ее гнусно, по-дворницки умертвили. Потом сбросили вповалку в овраг. Восемьдесят лет спустя православная церковь из грешных побуждений отказалась признать их стопроцентно идентифицированные останки, закрыв дорогу на погребение всем царствующим домам Европы. Потом во искупление греха канонизировала семью, отказав в том простолюдинам: доктору и прислуге. Под занавес российский истеблишмент устроил над гробами унизительнейшие тесты на лояльность президенту. А режиссер Панфилов еще и снял пошлый мещанский романс о беспричинной грозе над безвинными голубицами. «Такого даже “Титаник” себе не позволял», — зло резюмировала кинокритическая девушка Хлебникова.

Романов Н. А. был милейшим папенькой и архискверным государем. Последнее обстоятельство укрылось от режиссера Панфилова, но именно оно привело к величайшей внутригосударственной распре ХХ века и к многомиллионным жертвам среди россиян.

Не стране перед кесарем каяться — наоборот.

1917. Вождь

Вагон пломбира от немецкого Генштаба

«Демон революции», 2017. Реж. Владимир Хотиненко

Ленин — сегмент русской идентичности. Для одних бог, для других бес, для большинства — дедушка-памятник в центре города, часто ничем более не примечательного. «Lenin is Santa Сlaus, Lenin is Mickey-Mouse», — юродствовал Кортнев в фильме «Дорога в рай»; но величины назвал соразмерные. Один из главных навигаторов нового века Лев Данилкин написал о нем бестселлер, ответив на все вопросы — и зачем ему «Искра», и в какой момент случилось обожествление (когда сбылось пророчество, что Германия проиграет войну и вернет все территории, отжатые по Брестскому миру). Вычти из русских Ленина — станут рядовыми неудачниками на европейском шляху. Поставь назад — и сразу мы опасные, особенные, скифы-азиаты, вещие дикари; как индейцы, говорящие с небом и змеями.

Достоевский не велел редактуре править свои грамматические ошибки. Пусть, говорил, будет.

Знал, что это ошибки гения.

Ленин — пусть будет.

Пломбированным вагоном и немецкой казной Ильичу бы посмертно всю плешь проели, каб она у него не была и так полированная. Иных умников послушать — без кайзеровских денег увял бы сокрушитель царств в швейцарской глуши, катаясь на велосипеде. Как же, как же. А если б еще и не родился. А если б его трамвай переехал. А если б на месте тряпки Романова был Столыпин. А если б не война.

А если б у бабушки был член, да.

Вопрос, откуда дровишки, исстари занимал хроникеров Октября — но совсем не в той степени, чтоб делать немецкое финансирование главной причиной бунта. Скорее, как умение аккумулировать свободные средства для сектантских нужд. Один из ловких жуков-авантюристов, каких во множестве породила русская смута — от Азефа до Свердлова, Александр Парвус убедил кабинет воюющей Германии пробашлять наиболее перспективных разрушителей враждебного царства. Царство пало и восстало под новым руководством в четыре года. Парвус озолотился и умер на обочине истории. Германия выиграла бой и ушла в небытие, а четверть века спустя перестала существовать как самостоятельная единица. А рыжий подвижный человек в кепке сделался иконой левой мысли на сто лет вперед, потому что видел на четыре хода дальше и своей, и германской, и прочих империй и Парвусов, вместе взятых. В отличие от коллег, он не оказывался волею судеб в нужном месте в нужное время — он это нужное время сам себе и создавал.

Мифотворец Хотиненко, лукавинкой, картавинкой и рыжей бородой сам похожий на Ленина (только очень большого), сделал мощное кино о том, как Фауст переиграл Мефистофеля. Деньги взял, в оборот пустил и навешал бесу щелбанов, переформатировав ненавистную державу в могильщика всех немецких чаяний на век вперед. В режиссерской сборке история излагалась проигравшим Парвусом в шикарном поместье под стрекот киноаппарата — свидетеля великих возможностей и великого краха. В американском кино так вещали о золотом веке Голливуда его падшие идолы, рантье былых побед. Конечно, здесь присутствовали мотивы «Гражданина Кейна» — посмертного памятника богочеловеку.

И конечно, продать это массовому зрителю не было ни малейшей возможности. Сказка писалась для тех, кто слышал имя Парвуса и не слишком возбуждался от известия, что на самом деле он Гельфанд. Кому знаком фаустовский миф и дано оценить масштаб личности вне зависимости от плюсовых и минусовых оценок ею содеянного. Таких немного. Большинству интересней, как жиды на фрицевские деньги поломали блестящую позолоченную Россию. И продюсер Роднянский приступил к титанической работе по порче хорошего кино во имя его пущей капитализации (так все продюсеры делают).

Сначала переименовал «Меморандум Парвуса» в «Демона революции» — крайне преувеличив роль беса в октябрьских событиях. Потом отрезал кривлянье Парвуса у киноаппарата — купируя посмертный ленинский миф. Потом ввел закадровый текст, написанный редкостным дураком (или дурой: сценаристов шестеро, половина женщины) и столь же выдающимся знатоком дрянных струн массовой души.

Сообщается, что Зиновьев был охоч до баб, Красин охоч до бомб, Парвус слыл тайной пружиной темных сил, а Радек беспринципной свиньей, за что всех, кто не умер сам, потом убил Сталин. Ценнейшая информация для оценки грандиозных перемен России ХХ века.

Сообщается, что Ганецкий когда-то помог Ленину бежать, за что был позже отблагодарен местом главы Центробанка. Дешевые плебеи. Это сегодня Центробанк — источник благ, а при крахе финансов от него одна язва, аритмия и хронический недосып. Как и от любого поста в тогдашнем Совнаркоме.

Сообщается, что революции могло и не быть. Ну да. В стране за 12 лет случились две революции, бунтовались гарнизоны и флот, без войны три года действовала чрезвычайная военная юстиция, после чего гений-царь все же в войну влез, вооружив и обучив бою миллионы нищих, — но третьей революции могло и не быть, каб не юркий еврей с немецкой мошной.

Из притчи об извивах Божьего промысла и историческом проигрыше мелких людишек крупным — получилась сатира о том, как шайка ничтожеств перехватила власть у благородных неудачников с хорошими лицами.

Вы, батенька, просто играть не умеете, сказал бы на это рыжий и подвижный человек в кепке. Ступайте к дьяволу. Он тоже не умеет.

1918. Красные/Белые

Рожденные хватами

Гражданскую войну выиграли царские генерал-лейтенанты у царских генерал-полковников

О Гражданской войне в России доподлинно известно, лишь кто ее проиграл. Продул, просвистел. Имена штабных мыслителей в аксельбантах и полубезумных атаманов-мясников в старину придавали веса победе голоштанных сапожников, ныне они же подняты на щит в качестве канувшей в никуда России. Победившая субстанция не членилась на персоналии, ибо пришлось бы признать, что все стратегически важные красные фронты возглавлялись дореволюционной выделки генералами и полковниками. Пролетарская историография умалчивала о них в силу неканонического происхождения, перестроечная — ввиду весомого вклада в победу восставшей черни.

Советская историческая наука сделала все, чтобы Гражданская война представлялась неофиту свалкой самодеятельных пролетарских шаек с регулярными легионами матерых, родством повязанных белых военачальников. Педалировать абсолютно бесклассовую сущность усобицы, в которой крестьяне дрались с крестьянами, казаки с казаками, а золотопогонники с золотопогонниками, история не решается и по сей день: как-то неловко признавать, что генерал-лейтенанта Деникина разгромил генерал-лейтенант Егорьев, генерал-майора Краснова и генерала от инфантерии Юденича — полковник Гиттис, а адмирала Колчака — полковник Каменев. Не слишком это вяжется с признанной обоими лагерями исторической доктриной «голодранцы против барчуков». Тем не менее факт: штабную науку и стратегию белого генералитета превзошла военная мысль их вчерашних соучеников по Академии Генштаба, а основным тактическим содержанием войны стала ротация верхушки русской армии: место паркетных генералов революционным путем заняли башковитые полковники.

Хроника неизвестной войны знала несколько этапов. На раннем, заложившем фундаментальные основы антизнания, мифология естественным порядком строилась на своевременно усопших комдивах — Чапаеве, Киквидзе, Щорсе, Котовском, Пархоменко и Дундиче: все полководцы рангом от командарма и выше, кроме Буденного с Ворошиловым, были уничтожены в армейских чистках 37–39 гг. Красавцы-усачи в хрустящих кожанках с деревянными кобурами отлились в сверкающую легенду, охлопанную шелком алых знамен. Четырехлетняя распря в изложении летописцев годами крутилась вокруг обороны Царицына, сталинской Малой Земли: член военного совета Южного фронта успел там немного покричать в рупор и подписать пару приказов, которые 15 лет спустя счастливо решили исход войны.

Накативший еще через 20 лет реабилитанс укоренил в общественном сознании новую когорту победителей — командармов Тухачевского, Якира, Блюхера, Уборевича и других, активно лоббируемых в печати их потомками из числа лояльной оппозиции. Темное дело яснее не стало. Все же дерзкий мыслитель современной войны М. Н. Тухачевский, родоначальник парашютно-десантных войск и автор тактики танковых клиньев, успешно реализованной в 41–42-м гг. генерал-полковником Гудерианом, в гражданку командовал всего-навсего армией, каких в вооруженных силах республики было на круг двадцать две; командование фронтом в рейде на Варшаву лавров ему не принесло, поляки отбились (что до чапаевского вклада в общую победу, то тут ломание табуреток и вовсе неуместно: дивизий, подобных васильиванычевой, за власть Советов воевало ровно 174).

Новое время сделало героями проигравших: позорным неудачникам Деникину, Корнилову, Колчаку, Врангелю, Юденичу, Махно в свежеизданных поп-энциклопедиях посвящено аж по три разворота персональных очерков с важными подробностями, как эти люди любили Россию и отказывались носить теплую шубу. Очередной соцзаказ потребовал малинового звона по белому воинству — задача, прямо скажем, не из легких, если кто помнит, как вела себя Добрармия на «освобожденных» территориях. Как фашистские оккупанты она там себя вела; вопросы с евреями, коммунистами, бабами и имуществом гражданского населения решались абсолютно идентичным способом.

Впрочем, контрабандная героизация синих гусар с гитарами шла с самого конца 60-х: двадцатикратное переписывание красной истории войны, тройная классовая фильтрация победителей, непристойная грызня реабилитированных потомков из элитных домов на Грановского и Серафимовича открыла дорогу цельному и монолитному белому мифу с поклонами, присягой, снами о России и романсами промотавшихся изгнанников. Пошли по рукам ксерокопии Гумилева, потянулись выездные плакальщики на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, еврейские шансонье вместо песен про красных казаков стали сочинять баллады про господ офицеров.

Несмотря на откровенный гимн революционному очищению элиты, трилогия «Хождение по мукам» в лучших домах 6070-х читалась как плач по непорочной России, потоптанной хамом-комиссаром.

Сегодня она ценна как раз противоположным открытием: революция состоялась только благодаря увлеченным очистительной идеей перебежчикам из высшего сословия. Присягнув новому миру, наиболее совестливые лица белой кости, голубой крови и дворянской национальности сделали мятеж революцией — не их вина, что человек по природе оказался хуже и подлей, чем рассчитывали пролетарские идеалисты.

Коммуна победила лишь потому, что ей удалось поднять на знамена святую для каждого нормального вояки идею национальной независимости. Белая гвардия со всем мученическим пафосом охотно делила фронт с немецкой, польской, англо-французской и прочей заинтересованной сволочью. Именно на весну 18-го, когда казалось, несметная сила международной коалиции вот-вот сметет пеленочное народовластие заодно с суверенитетом, пришелся массовый приток старого офицерства в красные части. Помимо самородков Антонова-Овсеенко, Фрунзе и Ворошилова, главными фронтами войны — Южным, Северным, Восточным и Западным — командовали сплошь преторианцы: генерал-лейтенант Егорьев, генерал-лейтенант Надежный, генерал-лейтенант Парский, генерал-майоры Ольдерогге, Сытин, Свечин, полковники Каменев, Шорин, Егоров, Гиттис, Петин и Вацетис. Стратегическое планирование в РВС осуществлял полковник Шапошников, во Всероглавштабе работали генерал-майоры Лебедев и Раттэль, а верховодил ими брат ленинского секретаря генерал-майор Бонч-Бруевич, фактически и занимавшийся мобилизацией надежных ветеранов. Красный флот с нуля создавали контр-адмиралы Альтфатер, Немитц и Зеленой; даже старик Брусилов, единственный успешный военачальник Первой мировой, выпускник Пажеского корпуса и участник аж последней русско-турецкой войны, с 1920-го председательствовал в Особом совещании при главкоме вооруженных сил, а после до самой смерти служил генеральным инспектором Красной Армии. «Крышевал» же старую гвардию не кто иной, как наркомвоенмор Троцкий, нещадно критиковавшийся 8-м съездом РКП за «принижение роли армейских комиссаров» (комиссарство, как известно, и было создано для догляда за военспецами; претензии съезда прямо указывали на то, что ортодоксальный левак Троцкий во имя дела окорачивал своих и не давал горластой дилетантщине совать нос в дела профессионалов). Это и был высший комсостав РККА, ее до сих пор не разгаданная военная тайна.

Судьбу войны в действительности решил каменевский Восточный фронт, помешавший южным корпусам Деникина и сибирским чехов и Колчака соединиться на Урале. В плане исторического признания Сергею Сергеевичу, пять лет возглавлявшему вооруженные силы, чертовски не повезло. «Нехорошая» фамилия при отсутствии всякого родства с Л. Б. Каменевым-Розенфельдом до и после смерти клала на него отпечаток ревизионизма, уклонизма и утопизма. К тому же ему посчастливилось умереть от сердца в 1936-м, за год до разгрома штабов; уже в 37-м его прах был без шума изъят из Кремлевской стены, а имя вычеркнуто из революционных святцев. Таким образом, он не попал ни в ближний пантеон доверенных маршалов типа Буденного с Ворошиловым, ни в белую книгу мучеников. Популярная историческая наука этого человека не знает вовсе, академическая — знает, но молчит (вскользь он был упомянут лишь в паре вузовских учебников-2002).

Резюме. Как ни относись к марксизму, террору, Рабкрину и электрификации всей страны, — в войнах принято величать победителей, а не драпмейстеров. Участие в красных победах звезд высшей военной лиги камня на камне не оставляет от новейшей теории о поганках-большевиках, насланных на святую Русь в пломбированных вагонах. Красивая на бумаге идея всеобщего благоденствия не сработала в числе прочего из-за своей исходной кадрово-кухарочьей хромоты — но ставили ее настоящие профессионалы, редкие на Руси мастера боя, дипломатии, просвещения и финансов, которым по русскому обычаю досталась плохая доля и незаслуженное забвение. Трудно вообразить, что б осталось от Москвы, от Расеи, не соединись тогда люди в профессорских бородках с людьми в усах и пропусти к столицам чужие и свои «освободительные» армии.

Югославия б от нее осталась, и больше ничего.

1918. Чапай

Моряк, красивый сам собою

«Чапаев», 1934. Реж. братья Васильевы

«Чапаев» — редкое кино, где восставшие массы явлены тем, чем и были: неуправляемым сбродом, который то драпает гурьбой, то, окрыленный комиссарской бранью и револьвером, скачет в атаку с утроенной энергией.

Белые, удирающие при первой пулеметной стрекотне, надо сказать, выглядели не лучше.

В этих условиях несказанно возрастали роль и вес личности в истории, которые марксистская наука склонна всячески преуменьшать, называя такой трюк диалектикой.

Прилетал, как вихрь, на птице-тройке чудо-атаман, произносил энергичное-непечатное и вел гопоту назад расширять жизненное пространство — как Ермак Тимофеевич в первой песне, ермоловский казак, отгоняющий черна ворона, — во второй и сын, зарезавший сам себя, в третьей.

Так сочинялось великое прошлое и снималось великое кино, идущее глубоко вразрез с подлинной и многажды переписанной историей Гражданской войны. История гласила, что именно на участках, где царила запорожская гуляйпольщина-атаманщина-улялаевщина, Красная Армия терпела самые чувствительные поражения, а то и веселые мятежи с образованием карликовых квазиуголовных республик у себя по фронту. Все их вожди носили папаху, биноклю, бурку-шпоры, держали свиту и полюбовницу в кубанке. Все любили отрывистые чапайские приговорки типа «наплевать и забыть», «ша» и «врешь, не возьмешь». Все норовили сверкнуть чумными очами и по-наполеоновски припечатать пятерней карту мира — отчего их всех в дальнейшем с успехом играл артист Евгений Матвеев, косноязычный от спирающего грудь темперамента. И только там, где эту разбитную жар-птицу удавалось взять за хвост посланцам Троцкого — военспецам с комиссарами, где к азиатской пассионарности добавлялись дисциплина, связь и мобресурс, начиналось пресловутое триумфальное шествие Советской власти. Пронумеровав, обмундировав и застроив добровольческие партизанские шайки, РККА стала регулярной и начала давать жару автономным, не имевшим единого управления белым армиям. Подавляющее большинство старательно забытых командующих красными фронтами было выпускниками Академии Генштаба в полковничьих и генеральских чинах; Фрунзе с Ворошиловым смотрелись на их фоне самозванцами (последний — к тому же и бездарным).

Русскому народу на все это было наплевать и забыть. Он исстари не любил узду и вожжу, а любил сознательное волеизъявление свободного гражданина (то есть ту самую беготню босиком от чехов и обратно). Он помнил, что Наполеона прогнали не войском, а партизанщиной, что в Первую мировую отличился казак Козьма Крючков и больше никто и что злыми комиссарами были латыши, мадьяры и евреи, которых в войну приходилось терпеть и которых только в мирное время прижал к ногтю товарищ Сталин (из-за чего мы чуть не проиграли Вторую). Русский народ, от века героизировавший разбойников, хотел не счетов, застегнутых пуговиц и устава внутренней службы, а шашки в стол, шапки оземь, блатной истерики и хрумканья яблок с проплевом на пол (эту манеру в дальнейшем с успехом перенял Н. С. Михалков — и в «Свой среди чужих, чужой среди своих», и в «Жестоком романсе»). Наверху его очень даже поддерживали, двигая к руководству армией не стратегов, а рубак — Буденного, Ворошилова и Тимошенко.

Противостоять совокупному напору вождей и масс братья-режиссеры со всей их старорежимной внешностью все же не смогли. Комиссар хоть и держался соколом, хоть и переломил и обтесал народного любимца, а по очкам проиграл ему с разгромным счетом (хорошо хоть, в анекдотах остался как образец здравого смысла и алкогольной независимости). Чапай — вылетающий наперерез казачьей лаве по параболической траектории неуч, бузотер, охальник и плут — заслуженно возглавил все возможные рейтинги популярности. Только когда Фурманову удалось его причесать и переодеть во френч, белые смекнули, что амба, их взяла, кончилось волшебство и нет больше сказочного богатыря Василь Иваныча, который одной шашкой и чугунком с картохой закидывал целые офицерские батальоны. Тут и конец настал легенде, а может, наоборот — начало. Три песни пел Иваныч — все три не допел. Утопили его, как Ермака в речке, на гостеприимной казахской земле (город Лбищенск, ныне Чапаев, это, между прочим, территория Западного Казахстана — так что русский народный герой ныне покоится в чужой земле).

Раньше-то на распоясанного Василь Иваныча с антоновкой за щекой и рубахой из порток — руки у них были коротки.

Не тронь дичка, проклятые мичуринцы.

1919. Колчак

Всё за сибирскую корону

«АдмиралЪ», 2009. Реж. Андрей Кравчук

У Довлатова была легенда о горском дедушке, полном вселенской гордыни человеке-кремне, который всем стихиям наперекор, в молниях и ураганах орал с утеса: «Какэм! Абанамат!» — и грязно ругался.

Таким же эпическим iron-мэном, мистером Ice, фольклорным могиканином был адмирал А. В. Колчак, которого логика вечных дерзаний, противохода и склоки занесли на исторически неправую и заведомо проигрышную сторону в гражданской смуте. Обогнувший земной шар через Арктику, рубивший торосы, тянувший лямку нарт заодно с обессилевшими собаками, этот джеклондоновских статей полярник был воистину персонажем черного комикса, мрачным Корто Мальтесом, что чуть наискось, с наклоном вперед, стоит в реглане с руками за спиной на скособоченном мостике среди девятых валов. И дивно хорош в минуты затишья на пустынном Берегу Скелетов, у «максимовского» пулемета на штативе, с высокой по-эсэсовски тульей командирской фуражки, в гордом гумилевском одиночестве на ветреной вахте. Романтический темперамент требовал вызова, душевного раздрая, черной меланхолии и плохого конца. Корсар, Колумб, противленец, Овод, полевой командир чужих революций, Колчак был слишком индивидуален, слишком инфернально красив для патриотической иконы, которую любят лепить из надломленных фигур русского прошлого былинники Первого канала.

Ревизуя новейшую историю в пользу белых, Первый слагает бесконечную оду мнимым и действительным неудачникам. Колчаку. Есенину. Живаго. Махно. Задача сугубо благородная: песнь нравственной победе всегда была делом архидостойнейшим, когда б из проигравших не делали на каждом шагу задорных удальцов, павших жертвой избыточного великодушия к черни. Если б их не играли сплошь победительные адъютантики инфантильного сложения. Если б с них не соскабливали грязь распущенности, мещанской ограниченности и зверства поэнергичней, чем с большевистских вождей.

Колчак был старше.

Колчак был злее.

Колчак был психованней. На закате жизни у него развилась привычка, слушая неутешительные доклады, кромсать перочинным ножом ручку кожаного кресла — что никак не говорит о молочном душевном здоровье, которым наделен исполнитель главной роли К. Ю. Хабенский. Колчак, намаявшись с разношерстным белым сбродом, чуял свой злой рок, скорый конец и, вполне вероятно, осознавал главное фиаско своей жизни — выбор не той стороны. Он никогда не ходил в монархистах, с чистым сердцем присягнул Февральской республике и не был склонен к православному исступлению, которое сегодня в согласии с новой модой шьет ему Первый канал. Под белые знамена адмирала привела типовая государственническая идея империи, армии и границ, вдохновляющая любого порядочного офицера. Сепаратный Брестский мир, суливший стране небывалые территориальные потери, взбесил Колчака окончательно — и своим решением он упредил известный потомкам резкий большевистский крен вправо. Не признанный никем, кроме поверженной Германии, Совнарком неизбежным порядком монополизировал понятие национального суверенитета — что и привело в его стан весомую группу имперских генералов, которые и принесли большевикам столь желанную победу (занятно, что к 37-му, моменту расправы над армией, большинство из них были древними отставниками и под раздачу не попали; Колчаку, примкни он к этой группе, было бы 64, жил бы он в персоналке на Невском и встречался с пионерами из природоведческого кружка).

В то время как христопродавцы ударами в разные стороны все более приближали периметр Российской советской республики к довоенным рубежам, фанатик целостности страны был вынужден воевать за Русь святую в мундире английском — погоне российском и постоянно утрясать полномочия и субординацию с присланным Антантой в качестве наместника генералом Жаненом, японскими наблюдателями и бунташным чешским корпусом. В тот момент, когда красные волей Троцкого и РВС покончили у себя с партизанщиной, а разбойная армия приобрела черты регулярных войск — Колчак изо дня в день сражался с демонстративным неподчинением казачьих корпусов, соблюдавших свой интерес чехов и потерявших всякий Божий страх карательных отрядов. В массовых повешениях, поголовных порках, выжиганиях деревень Колчак не всегда был повинен — архаровцы, именовавшиеся русской армией, просто его не слушали. Кадеты интриговали в правительстве против эсеров, добровольцы по личной инициативе казнили делегатов Учредилки, интендантства по недосмотру и разгильдяйству создали в войсках сплошной дефицит нательного белья, побудивший адмирала к реквизициям мануфактуры при полных кальсонами складах.

Банк печатал новые деньги, изо дня в день обесценивая валюту, строевики заново вводили фрунт и «высокоблагородий», и всяк по старорусской традиции торопился навесить на себя новые погончики-петлички сомнительной легитимности: полковник Каппель стал генералом, вице-адмирал Колчак — адмиралом полным, получил наградную саблю взамен выброшенной в Черное море при разоружении и Георгиевский крест за планирование операции по взятию Перми, которую грех было не взять при стихийно сложившемся двукратном перевесе. Право, куда пристойнее выглядели красные, отказавшиеся от званий вообще и величавшие друг друга только по законно занимаемым должностям: товарищ начдив, командарм, наркомвоенмор.

Грандиознейшим провалом белой стратегии, определившим исход войны, было промедление в марше на соединение с деникинскими войсками Юга — из-за чего? Из-за сомнений, что Деникин признает верховенство Колчака. Дележка короны Российской империи дорого обошлась союзникам: к моменту, когда генерал согласился быть при Колчаке формальным замом, красные усилили Восточный фронт лучшими кадрами, которые под началом будущего главкома РККА полковника Каменева выставили на Урале заслон и отбросили сибирскую армию обратно в снега. Тут и чехи потеряли интерес к чужой усобице, загрузились барахлом и рванули под парами во Владивосток, прихватив в суматохе золотой запас Российской империи (о котором снято столько авантюрных фильмов и который, что сегодня вспоминать не любят, как раз и лег в основу новосозданного Чехословацкого государства). Верные Колчаку войска не сумели ни сдержать фронт, ни сберечь казну, ни отбиться от массированных партизанских атак по всей линии Транссибирской магистрали. Именно в крахе Колчака воспарило его дело: закончив свой поход на Тихом океане, Российская империя воссоединилась почти в прежних границах, только под красным флагом.

Неизвестно, куда Господь глядел, когда сия прискорбная и зело поучительная биография попала в руки режиссера Кравчука — по всему видать, относящегося к типу людей, которые крестятся даже в бане, армию любят до слез, нижних чинов держат за массовку, а бунтовщиков — за оборзевшую массовку. Даже странно, что в его фильме не порют и не вешают, хотя все равно много бухаются на колени, вальсируют и играют в серсо. Дважды цитируется апостол Павел, каждые четверть часа служат молебен, а эстеты-палачи спускают тело адмирала в прорубь, вырубленную в форме креста (!!!). Такому автору вполне можно доверить работу с самим Безруковым и самим Хабенским, головной номенклатурой Первого канала.

В деле аннигиляции восставшей (и победившей!) черни он достигает подлинных высот черного пиара. Чтобы разбушевавшиеся матросики выглядели гаже и чмошней, им — всем до одного — пошиты бескозырки на пять размеров больше головы (эти непотребные блины хорошо видны на фото флотских бесчинств в специально изданной книге «Адмиралъ»). Зверства, злочинства и массовые расстрелы замечены только за красной стороной. Гадкие шариковы то трусливо бегут, то коварно напрыгивают, пользуясь предательскими ударами партизанских шаек.

Господа офицеры в противовес черни много танцуют, играют в фанты, осеняют крестом спящих детей и просят у небес победы своему оружию. Дважды рапидом разбивается оземь хрустальный стопарь с серебряного подноса. Трагический всплеск чистой «смирновки». Брызги. Осколки. Жизнь адмирала, приснившаяся рекламисту-креативщику.

Чтоб зритель-баран не заскучал, все дается сквозь медвяную призму незаконной любви. Женатый адмирал теплеет взаимным чувством к супруге другого адмирала. В кленовых аллеях, в пушистых снежинках, в смешливых офицерских собраниях проживают они свой роман в письмах, как обреченный мятежный лейтенант Шмидт в старом хите «Почтовый роман». Ничье собачье дело, что всю свою сибирскую одиссею А. В. Колчак с А. В. Тимиревой прожили, как бы это поделикатнее сказать, гражданским браком. Поскольку чувство греха у авторов развито на уровне святейшей инквизиции, они то раскидывают героев по снежным купелям бескрайней России, то воздвигают меж ними твердыни православного долга и даже в Омске держат на целомудренной дистанции до самой трагической развязки. Чтоб не преступить святого, адмирал успевает через конвой сообщить о просьбе у жены развода, а у избранницы руки и услышать заветное «да». Исполнитель роли государя его преосвященство Н. П. Бурляев будет доволен.

Но — что правда, то правда — на склоне лет в «Войне и мире» С. Ф. Бондарчука госпожа Тимирева действительно играла. Пронеся через всю жизнь чувство к погибшему во льдах возлюбленному, она со светлой улыбкой и мерцающим крестиком ступила на млечный путь, чтоб на небе окончательно воссоединить руки и сердца.

Это уже никакая не революционная классика, двоечники.

Это чистый и несомненный «Титаник».

Воистину: крепка, как смерть, любовь. Кэмерон, поди, локти кусает, что не он придумал.

1920. Новый мир

Приключения желтого чемоданчика

К 40-летию фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих»

Кроме скачки двоих в контражуре, расстрелянного салон-вагона, сальных причмоков Калягина, истерической, на визге, речи Шакурова, гололобого Райкина и пшеничных усов Богатырева, от фильма прочно осело в памяти вот это: продутая ветром лужайка под старый клавесин, аппарат на треноге, дамы с зонтиком и высунутым языком.

Унесенное ветром: одна на всех греза усталого есаула.

Нечто подобное мог бы вспомнить из ушедшего детства и злой Лемке, и председатель губЧК в пенсне и клетчатых брюках Кунгуров, и губернский секретарь с перекошенным лицом Солоницына. Да и у Егора Шилова брат служил сотником у белых, и сам он повадкой был не из простых, никак не из простых.

Когда-то свой главный роман «Хождение по мукам» Алексей Толстой написал о дворянстве в революции. Ему всегда были ближе цари, миллионеры, кокотки и ученые-мегаломаньяки, а из плебеев он ценил одного деревянного человечка Буратино.

Вот и Михалков свой главный фильм снял о дворянстве в революции, потому что среду эту знал и любил, и пытли-во интересовался. И народ советский, изрядно уставший за полвека от косноязычных матросиков, чумазых подмастерьев и пожилых рабочих-металлистов, тепло принял кино о том, как люди одного круга с хорошим воспитанием делят заветный чемоданчик: одни все себе хотят захапать, а у других республика голодает и на хлебной осьмушке сидит. Сигналя: царизм пал не потому, что плебеи всегда в большинстве, а потому что крепко поссорилось меж собой русское дворянство, причем за принцип. За важное.

И все это снято с каким-то неприличным, дикарски завораживающим бытийным восторгом. Сладким прижмуром на раннее солнышко, потягусями щенка, смачным, с проплевом, вгрызанием в яблоко, с неимоверным удовольствием от жизни классовых братьев и идейных антагонистов — чекиста и есаула.

Чекиста, обвиненного в измене, и есаула, который знает, что крышка, но ему на это плюнуть и растереть.

Потому что кони, потому что солнце, наган, клавесин, гул опасной реки, дымы вечерних хуторов, горы и саквояж с блестящими побрякушками. Даже грабеж эшелона с мешочниками был снят с упоением.

Этот сочащийся с экрана пассионарный кайф ловили все, но объяснить не могли (да в те годы и не пытались). А ключик на поверхности.

Фильм снят дембелем флота, только что вышедшим на волю.

Михалков не выслужил полного срока (что бы там ни пели подобострастные биографы) — но и года в тихоокеанской казарме хватило ему, почти тридцатилетнему дяде, чтоб на выходе объять мир, захохотать, заурчать плотски и шапку в синее небо подбросить.

И потому был в фильме Бог — тот самый, которым Михалков так полюбил клясться в последующие сорок лет.

В травинке, закушенной блаженствующим комэском.

В солнце, бьющем в объектив оператора Лебешева.

В кудахчущих посреди гоп-стопа гусях.

В высшем христианском принципе социальной справедливости, как бы это ни резало слух народившимся позже адептам самодержавной старины и классового эгоизма.

«Пойми, это надо одному! Одному, а не всем!!» — орал их устами один. «Ты — жадный», — отвечал с укором другой, бил по ушам и тащил на закорках к своим.

В те давние-давние годы кричащих паровозов и неумелых оркестров у переметнувшихся дворян еще была вера, что из круто заваренной каши может выйти путное.

Позже — кончилась, но тогда — была.

P. S. «Дело надо делать», — говорил, играя пистолетом, есаул и режиссер грузину-насильнику.

А ведь это, кто помнит, слова Чехова.

1934. Шоу-биз

Хам дураля

«Веселые ребята», 1934. Реж. Григорий Александров

Картина глупа с самого начала и до самого конца.

(Николай Эрдман, автор сценария)

«Веселым ребятам» уже 85, и все эти годы им шьют политику. Вначале говорили, что фильм антисоветчина, американщина и буржуазная пропаганда. Теперь — что он советская агитка и мажорная симуляция. Меж тем фильм — водевиль про то, как пастух и прислуга начудили в санатории, мюзик-холле и Большом театре, в ходе чего бык выпил водки, поросенок выпил водки и домработница Анюта выпила водки, а после животные сплясали на столе, а домработница на сцене Большого. Несоразмерность претензий настолько очевидна, что все они как будто относятся к другой картине. Один Эрдман говорил, что фильм — несусветная пошлятина, и это уже был наезд по существу — но Эрдмана быстро «закрыли», и голос его затерялся лет на 20.

Теперь знатоки на полном академическом серьезе пишут, что начавшиеся в конце 20-х репрессии повредили репутации СССР и ее следовало срочно спасать посредством духоподъемных комедий. Во-первых, никакой репутации у страны, только что отменившей Бога, собственность, имущий класс и церковный брак, не было и в помине. Рузвельт еще в 42-м рассказывал Сталину, как видел в сельской школе карту, из которой СССР вырезали ножницами: это была не та страна, которой следовало забивать голову американским детям. Во-вторых, русские репрессии нисколько не выделялись на фоне зверств в Польше, Румынии, Турции, Италии, Германии и Китае: там сажали коммунистов и случайно подвернувшихся — и у нас сажали коммунистов и случайно подвернувшихся. О правах человека мир тогда и не слыхивал — как, если быть честными, и о русских репрессиях. В-третьих, спасти пошатнувшееся реноме державы одной музкомедией — такая же утопия, как полет матери чернокожего младенца из пушки на луну.

Остается только еретически предположить, что Сталин заказал джаз-комедию из простейшего желания повеселить свой народ. Конечно, эта версия сильно оскорбит знатоков, считающих, что Сталин любил свой народ только с укропом и подсолнечным маслом, — но по всему выходит, что не только. Иногда и на него находило благодушие.

Любимые искусствоведами параллели советской культуры с нацистской тоже весьма поверхностны. Да, и там, и тут был культ здорового, физически совершенного тела, снятого снизу для рельефности. И там, и тут любили блондинок за мнимую чистоту души и столь же мнимую повышенную фертильность (способность к деторождению). И там, и тут почитали античные колоннады, портики и гипсовые символы плодородия — и там, и тут приветствовали массовые шоу, где индивидуальность терялась в коллективных устремлениях и живых картинах.

Это если только выбросить за скобки Голливуд.

В самой демократичной из демократических стран тоже любили колоннады, физическое совершенство, блондинок и массовые шоу. Выборность начальства не мешала Америке запускать сотни герлс на ступенчатую сцену и синхронизировать их одномоментный подъем голой ноги. Перемена вкусов объяснялась не способом управления, а всемирными тектоническими сдвигами социальной структуры.

Прогресс аграрных технологий сделал крестьянство избыточным, и оно устремилось в города на службу прогрессу индустриальному. Резкий рост числа горожан обесценил труд, позволяя набирать армии статистов на любую работу — в том числе и в массовые хореографические феерии махать белою ногой. Новых горожан особенно поражали многоэтажность, величие и рукотворный блеск — Маяковский наилучшим образом выразил соцзаказ в словах «Сделайте нам красиво». Колоннада и парковая геометрия всегда рассматривались бедняками как особый род господской красоты — отсюда и повсеместное увлечение гипсом, мрамором и античными образцами. Вместе с тем немудрящий потребитель любил поржать над свиньей и попеть хором, и ему никто не мог отказать в подобном удовольствии.

Таким образом, «Веселые ребята» со всем их мелодическим совершенством и вульгарным юмором были потребностью всемирно окрепшего нового класса горожан, именуемого в социологии мещанством без всяких уничижительных подтекстов. Советская власть там была совершенно сбоку припека — как справедливо, но слишком уж гневно замечали ортодоксальные марксисты. Хотели, чтоб разом было красиво, смешно, музыкально и глуповато, — принимайте работу.

Мещанская «Одиссея» родилась из спектакля утесовского мюзик-холла «Музыкальный магазин», где действовал продавец Костя Потехин, и американский гастролер, и куча покупателей, и все в исполнении самого Утесова, что приводило к классической водевильной перепутанице. Министр кино, бывший командир дальневосточного подполья Борис Шумяцкий предложил сделать из пьесы фильм и подтянул перспективного режиссера, три года стажировавшегося в США. Так что фильм изначально был продюсерским проектом, как и положено в хорошем Голливуде. Одной из задач момента было максимально заземлить традиционную господскую культуру — отсюда и пошли дирижирование венгерской рапсодией Листа посредством почесывания под мышками, профанация траурных церемоний и пьяный пляс в обнимку с фонарем на сцене Большого театра. Об нос Баха разбили корзину яиц, Венеру Милосскую выбросили в окно, бык, как интеллигент, шляпу надел — словом, хорошо отдохнули. Особо искушенные злопыхатели даже углядели в нашествии скотины на званый ужин метафору воцарения нового класса — но вряд ли Александров был способен на такую тонкую сатиру. Ему б чего попроще — бык в канотье, пьяный поросенок или стрельба из арфы дудками.

Всем было легко на сердце, а кто мешал незамутненной радости — тех быстро сковырнули в ближайшие пять лет. Убили наркомпроса Бубнова, кричавшего, что фильм антисоветский. Убили председателя партконтроля Антипова, уверявшего, что фильм американский. Убили начальника Агитпропа Стецкого, считавшего, что это кич. Перебили весь РАПП, заявлявший, что за такие фильмы руки вырывать надо. Убили оператора фильма Нильсена, писавшего, что он безвкусица. Посадили сценариста фильма Эрдмана, ворчавшего, что он пошлятина. Посадили писателя Ясенского, дотошно перечислившего в «Литгазете», из каких американских фильмов Александров что надергал. Министр кино Шумяцкий ничего не имел против фильма, защищал его и продвигал, но его убили тоже. Потом накатила война, которая прошлась по благодарному зрителю катком, утюгом и чумной эпидемией. В одночасье сделав «Веселых ребят» дорогой сердцу картинкой беззаботного прошлого, когда рыба заплывала в трусы, баран бегал в тигровой шкуре, а все были молодыми веселыми дураками и смеялись этой чепухе, как дети.

Именно вселенская катастрофа превратила незамысловатую смешилку в шедевр былого наива — в каком качестве она и пребывает последние 80 лет.

И нечего теперь городить ученые глупости про соцзаказ, верховный умысел и психотерапевтические функции здорового утробного смеха.

1940. НКВД

Охота на инкуба

«Шпион» Алексея Андрианова по роману Б. Акунина

Акунин создал антироман, как чекисты обосрались, и иначе обойтись с самым кондовым жанром русской словесности не мог: не такое у него, как говорила Манька Облигация, воспитание. По-русски о контршпионаже до самого «Момента истины» не писано ни единой приличной строки: доброе слово политическому сыску означало прямой комплимент Сатане, и шли на это лишь сущие неандертальцы типа Шейнина с Ардаматским. Знатный версификатор Акунин искусно имитирует их дубовый стиль, теша поклонников издательства Ad Marginem. Шефы закордонных бюро обращаются друг к другу специальным гадским словом «дружище». В разговоре то и дело сыплют русскими поговорками. Фюрер меряет шагами кабинет из мореного дуба. Оперработник строго влюбляется в строгую девушку с васильковыми глазами, а ее старорежимный папаша поит кавалера чаем с пряниками. Все ездят думать на рыбалку.

Тут все встает вверх дном. Девушка с глазами говорит работнику, что раз он чекист, спать она с ним больше не будет, ибо злу не след потакать и в малом. Папенька согласен. Оперработа сводится к пыткам по всему спектру от мордобоя до фармацевтики. И главное, главное: вместо того, чтоб поставить перед собой черную цель и налететь на монолит народного единства во главе с боевым отрядом в кожаных тужурках, враг ставит черную цель и с блеском осуществляет задуманное, потому что играет в шахматы, а народное единство — в городки. Чекисты, мудрствуя лукаво, проваливают порученные операции все до одной. Вражеских дипломатов топят в проруби, но так и не выведывают у них пароль для встречи радиста — приходится опять полагаться на бокс. Связник, выпасаемый на двадцати машинах с пеленгатором, расшифровывает слежку, кладет восьмерых и стреляется, разбив передатчик. Чтобы покрыть его пропажу, с Крымского моста скидывают рейсовый троллейбус с восемьюдесятью двумя случайно подвернувшимися совгражданами, а пограничные округа разоружаются перед партией в самый канун вторжения пятимиллионной армады. Главный фашист вообще оказывается евреем (это уже оммаж киноклассике: вопреки элементарной логике, вражьих засланцев всегда играли Файт, Фогель, Петкер и Зельдин; не имея возможности пригласить сионских исполнителей, Акунин делает немецкого резидента Коганом).

Так, товарищи, нельзя.

Народ нас не поймет.

Для начала продюсеры скостят число жертв операции «Затея» ровно вдвое — с 82-х до 42-х — и все запишут на счет Берии, а не исконно русского человекоедства, именуемого для краткости добротой. На роль бычка с чубчиком лейтенанта Дорина пригласят красавца-мужчину Данилу Козловского, которому васильковые глаза с потрохами простят миллионы загубленных его фирмой соотечественников и родят в положенный срок сына-богатыря. Стойкое противление верующей барышни жандармскому злу опошлят мотивацией — арестом мамы; каб не мама, с синих фур и спроса нет. Дипломатов макнут в прорубь, но не насмерть, связника решат брать не потому, что хвост срисовал, а потому, что так надо. Когану сохранят фамилию, но загладят вызывающе славянским исполнителем. И у Гитлера все выгорит не потому, что Бог иногда серчает на слишком большое свинство, а потому что гады Сталин и Берия завели не свой народ не туда и там круто лоханулись.

И самое парадоксальное, что продюсеры в своих построениях совершенно правы, хоть Акунин их и не простит, и здороваться не будет долго. Потому что ставить его книгу можно только в жанре комикса, а он требует сугубой определенности добра и зла: наши налево — ихние направо. Потому что именно комиксовость, нарочитая чрезмерность, а иногда и просто оголтелая дурнина в сполохах молний и аккордах еврейских композиторов сделали чекистский фильм куда более пристойным продуктом, нежели дремучая проза, по которой он ставлен. Все «Ошибки инженера Кочина», «Дела № 306», «Тайны двух океанов» и «Человеки без паспорта» есть чистопородные комиксы, в которых аура страшной сказки нивелирует подлость и тупость исходных сценариев. А стало быть, главная засада постановки состояла не в трактовке образа железного наркомата, а в том, что русские режиссеры взращены реалистической школой и категорически не умеют ставить миф — в том числе, как показала практика, и босс студии «Тритэ» Н. С. Михалков. Так что приглашение дебютанта Алексея Андрианова оказалось самым выигрышным билетом проекта: он умеет; у новых молодых вообще больше тяги к мистике, метафизике и совам, которые не те, чем кажутся.

Андрианов создал контрастную эстетику Готэм-сити: бэтмобили, черная кожа, ампирные храмы добра и готические вражьи чертоги. Он вписал Сталина в кремовые балюстрады виртуального Дворца Советов, будто снятого с полотен Комара и Меламида (там, где к Вождю прилетает с перстами пурпурными Эос). Он озарил бастионы Лубянки алыми зарницами и разве говорящих летучих мышей не нагнал, хотя мог. В таком регистре вполне можно и войну перенести, и чертей напустить, и ЧК обелить — ибо не всерьез, а на пользу делу; срок давности, что ни говори, позволяет. И нарочито «жирная», как в немом кино, актерская игра является очевидной режиссерской задачей: звериный оскал фосфорической женщины Толстогановой, басаврючий хохоток Газарова-Берии, гримасы Бондарчука и коленца Горбунова вполне соответствуют балаганной природе жанра (хуже, когда задача плохо играть ставится скверным артистам, взятым на эпизод за мультипликационную типажность).

В остальном торт удался.

Бондарчук с розой дает янтарное танго имени Кортнева в лучших традициях новогодних песен о главном. Москва смотрится сбывшимся раем О. С. Бендера, где мулаты в белых штанах и дети с мороженым. Пули летят меж бархатных портьер и мраморных ступеней. Жаль только, во имя дивного боя Бондарчука с группой захвата НКВД пришлось пожертвовать блестящим диалогом:

— Значит, вы не арестованы?

— Ага. «Откройте, телеграмма». Идиоты! Положил на месте всех четверых.

Но глядя, как кувыркаются оземь черные рыцари в коже, Акунин должен авторов простить. Он явно всю жизнь хотел это увидеть.

И пересматривать по многу-многу раз.

1941. Немцы/Наши

Доживем до понедельника

70 лет назад в воскресенье началась самая большая в русской истории война

Немцы были лучшей армией Второй мировой. Поляков они схарчили за 17 дней, французов за 30. Англичан нагнули в Африке, вышибли из Нормандии и напрочь блокировали на островах подводным флотом. Им и американцам крепко досталось в Арнхейме и Арденнах, а никаких других крупных сражений (за высадкой в Нормандии) они за год на европейском ТВД и не вели.

Кадровую русскую армию уничтожили за четыре месяца. Дальше воевали уже мобилизованные резервисты — те 4 миллиона, что встретили немцев летом, превратились в пыль еще до начала зимы.

Они были лучшими. Они просто разинули пасть на слишком большой кусок. Вечная судьба вконец обуревших империй. Только в 1943-м буксующая, выдохшаяся, надорванная германская военная машина догадалась заказать разведке анализ русских мобилизационных ресурсов. Делал его начальник 12-го отдела Генштаба полковник Гелен, будущий глава западногерманской разведки. Отчет вышел безрадостным: 22 июня Германия связалась со слишком большой территорией, слишком многочисленным населением и слишком мрачным климатом. Не по зубам. Или, наоборот, по зубам — кому как нравится.

А поначалу все было так превосходно, так радужно. Военная мысль вечно не поспевает за техникой. Вермахт был единственной армией в истории, что вступил в войну нового века, войну машин, с соответствующей тактикой и стратегией. Триумф немецкой военной мощи был обеспечен гением командующего бронетанковыми войсками генерал-полковника Гудериана — человека, не дослужившегося у фюрера даже до генерал-фельдмаршальских погон (дослужившихся было аж 19!). Гудериан всего-навсего создал новую структуру танковой дивизии, обеспечившую ей максимальную свободу автономных действий. Придал ей полк противотанковых орудий — для отражения моторизованных контрударов. Саперный батальон — для наведения понтонов через мелкие речки. Батальон мотопехоты на бронетранспортерах — для зачистки инициативщиков с «коктейлями Молотова». Конвой автоцистерн — для оперативной заправки в пути. Танковая дивизия рейха превратилась в торпеду, которая гуляет сама по себе. Ушло в прошлое планомерное позиционное выдавливание врага с территорий; танковые клинья врубались в оборону на сотни километров, рвали коммуникации, связь и снабжение. Окруженные группировки, изолированные от провианта, боеприпасов и медикаментов, сдавались сами. Пленных было взято 3,8 миллиона — к такому количеству ртов германское хозяйство и медицина просто не были готовы. Повальная смертность в плену от истощения и болезней, вызванных этим истощением, не была зловредным фашистским умыслом — с той же бедой, хотя и в гораздо меньших масштабах, наши столкнулись в Сталинграде. Об этом не очень принято говорить, но из 90 тысяч взятых тогда в плен немцев выжило шесть. Танковое наступление невозможно планировать — к этому открытию Гудериан пришел практическими путями. Мобильной группировке нужен максимальный ресурс и максимальная самостоятельность командиров. «Действуй по обстановке» — главный закон маневренного боя кружил наполеоновские головы молодых бронетанковых офицеров.

Россия ответила на это, как обычно, числом. Со стороны русская армия походила на семена дракона: на месте срубленных вырастали новые дивизии, и конца этому не было видно. Расхлебывать беспрецедентную мужскую убыль пришлось уже после войны, и конца этому не видно по сей день.

К зиме мы потеряли: кадровую армию, почти всю авиацию и флот, хлебно-угольную Украину и промышленную Белоруссию. На фоне неисчислимых бед и потерь плевыми казались неприятности Германии, которая в свете ослепительных побед и феерических успехов не выполнила ни одной (!) из поставленных перед собою задач.

Москву — не просто символ, а крупнейший коммуникационный узел (регионы практически не имели железнодорожной связи друг с другом, только через Москву) — взять не удалось.

Главный энергоресурс — Кавказ и Бакинские нефтепромыслы в частности — оставались в неглубоком, но все же советском тылу.

Тяжелая промышленность, кроме самой прифронтовой, оперативно погрузилась и переехала за кудыкину гору и пределы досягаемости бомбардировочной авиации, где восстановилась с буквально неприличной и пугающей быстротой.

Закончить войну до холодов и зимовать в тепле, а не в поле не вышло, а навыков пошива зимнего обмундирования не имела не только Германия, но и вся порабощенная ею солнечная Европа. Валенки — это что?

Танк Т-34 оставался лучшим в мире, самолеты совершенствовались на лету. Крупнейшие военачальники рейха — тот же Гудериан, категорически возражавший против вторжения в Россию, уже к первым холодам «крепко призадумались», а самые адекватные и способные к стратегическим расчетам еще осенью 41-го сказали: амба.

И к этому черному осознанию привели не только наши морозы, просторы и демографические доблести, но и такая нематериальная данность, как ярость благородная. Россия не была единой никогда. Там, где коллективизированное крестьянство сдавалось в плен неисчислимыми жвачными стадами, злющие городские кибальчиши, взращенные осмеянной пропагандой, дрались за десятерых, до упора, до железки, до последней степени крайности. К зиме Германия потеряла в России убитыми, ранеными и пленными 785 тысяч штыков, что для страны, державшей под ружьем всего 7 миллионов, было потерями немыслимыми, неподъемными, неисчислимыми.

Вот и вся военная тайна.

А больше я вам, буржуинам, ничего не скажу, а самим вам, проклятым, и вовек не догадаться.

1942. Тыл

Слезы на копье

50 лет фильму «На семи ветрах»

Есть все основания полагать, что сюжетную схему «Семи ветров» автор сценария Галич снял с американского фильма «С тех пор, как ты ушел». Недоказуемо и ненаказуемо. Затем публику закрытых показов и знакомили с достижениями соседей, чтоб наполнять уже готовые формы социалистическим содержанием. Штука в том, как из умелой, но заурядной голливудской мелодрамы посредством судьбы и родины сложился лирический шедевр местного значения.

Мужчина ушел воевать.

Мужчина вернулся.

Меж двумя этими экстремумами легли спрессованные в 150 минут годы и дни женщины, занятой только им — человеком, который ни разу не появится в кадре. Зима, весна, лето, осень, опять зима от «Не поминай лихом» до «Ну здравствуй, это я», от теребимого по-вдовьи платка до проливающейся из дверного створа на голливудский манер божьей благодати.

То, что называется «простенько, но со вкусом».

Американцы не сказать любили, но уж точно уважали свой фильм. Номинировали на «Оскар» за все — главные и вторые роли, музыку и камеру, монтаж и декорации. Ценили как поворотный момент в ротации студийных поколений. Там снова явилась взору подросшая всеамериканская бэбистар Ширли Темпл, в ясельном возрасте годами удерживавшая корону самой высокооплачиваемой актрисы США. Вторую роль сыграла новая фаворитка всесильного Селзника Дженнифер Джонс, навек впечатанная в историю кино послевоенной «Дуэлью на солнце». Последний раз «давала качество» сошедшая вскорости в тень Клодетт Кольбер, звезда «Полуночи», «Палм-Бичской истории» и «Восьмой жены Синей Бороды».

Как и все женщины белого мира в то черное пятилетие, солдатка с дочерьми трудилась на воензаводе, жадно смотрела хронику, отчитывалась перед мужниным фото и соображала праздничный стол из ничего. Как все, слушала бодрое радио и давала волю отчаянью ночью.

И все же чего-то фильму недоставало.

Большой истории и большой войны, которую внесли в сюжет Россия и драматург Галич.

Докатив бои до Волги, до «твоего порога», они прихлопнули чинно-цивилизованное разделение труда: мы типа здесь верим и ждем, а вы там держите мазу за родной огонек. И здесь белила сыплются с потолка, а гильзы под ноги, и здесь лампочка с металлическим колпаком болтается на шнуре — дезавуируя особую исключительность мужской миссии и всякие котурны. Воюют все. Свезет — свидимся.

Галич верхним чутьем, подлинным писательским слухом облагородил и неизбежное искушение. Не тыловой хлыщ, не безнадежно влюбленный друг семьи, а сам принц-греза капитан Славочка Суздалев в исполнении бархатного Тихонова вдруг садился за рояль и заводил негромкую песнь о вьюге и разведке. Он впервые был тонок и ненарочит после ролей сорока сороков сельских механизаторов и развязных судовых радистов, впервые музицировал с гусарским умыслом (как позже Штирлиц, Болконский и Мельников) — отшить такого, с дымчатым взглядом и грудным узнаваемым голосом, было задачей для самых высоких и преданных натур. Не сегодня, капитан. Не на этой улице. Как в песне твоей: ты уж прости.

И образ дома, нерушимой скалой громоздящегося там, в тылу, у Джона Кромвеля не мог не выйти святочным: изморозь, бульдог на коврике, еловая лапа, папино кресло. У нас — стояла редутом каменная коробка с обвисшей табличкой «почта»: редакция, госпиталь, пулеметное гнездо, просто Дом, где ждут. Ехали мимо грузовики с одинаковыми сердитыми людьми: сначала назад, потом обратно.

Они и были главным драмообразующим звеном, движущиеся по карте безликие квадратики, холодно учтенные в графе прихода и расхода. Америка потеряла в войну четверть миллиона мужчин — на круг в сто раз меньше наших. Потому в возвращении одного не было у них никакого чуда и Божьего промысла, на которые особо уповают сочинители фронтовых мелодрам. Просто удача, щепотка везения, выигрышный жребий.

Для русской женщины в час прихода целого мужика воистину стал свет — то, что тщетно симулирует в хеппи-эндах лучший кинематограф планеты.

Открывай, жена.

Стоять-бояться.

Конь в пальто.

А всего-то 42-й на дворе, и все еще без погон. До Берлина еще и новая форма, и 27 ветров, и сорок пудов большого необщего горя.

Прости, американец, не твоя вина.

Мерси за сюжет.

1943. Волга

Дары волхвов

«Сталинград»[3], 2013. Реж. Федор Бондарчук

Последнее время у нас растет число фильмов, которые сильно теряют в пересказе. История фильма «Сталинград» — о том, как в одной сталинградской руине сошлись (в хорошем смысле) местная жительница в больших ботинках и семеро солдат, из которых один трус, другой балбес, третий бывалый, четвертый потертый, пятый немой, шестой вообще матрос, а седьмой командир и за все ответчик, — обещает немыслимую театральность, которую мы тысячу раз наблюдали в спектаклях «В списках не значился» и в фильме «На семи ветрах». Каждый будет симулировать индивидуальность, и напишет домой неотправленное письмо, и произнесет свою дозу патриотических мантр в назидание потомкам, а потом все погибнут, спрятав барышню ради жизни на земле и продолжения рода.

Так вот, почти ничего этого не будет. Прежде всего не будет искусственной шестидесятнической индивидуальности, потому что случится дополнительное действующее лицо, в программно-гуманистическом кино игнорируемое: грохот-огонь-сажа и прочая технологическая геенна. И это действующее лицо стянет на себя одеяло, как капризный премьер в групповой антрепризе. Ибо в общем кромешном аду не столько важны различия, сколько то, что все стреляют в одну сторону; и перечень побитой родни у всех похож, и разницы меж фамилиями Куликов, Громов, Астахов и Никифоров нет никакой совершенно. А что у одного прибаутка «в общем и целом», у другого концертный баритон, а третий метростроевец — это все перестает действовать при первом же залпе и криках снаружи на чужом языке, которых будет преизрядно.

Это кино о том, как стюардессинской внешности блондинка и просто домашняя брюнетка в разное время лежали под немцами и за то пользовались ненавистью пожилых и молодых, — только одной… (чуть не написал «повезло») только одной не повезло меньше, а другой больше, и та, которой не повезло меньше, сочинила для сына другую, приличную, гордую историю этой войны и этого подвала, которая нас устраивала семьдесят лет, а теперь устраивать перестала, — и режиссер Бондарчук рассказал, как было на самом деле, все равно подписываясь под ее гордой сказкой большими буквами.

Это фильм о том, как разведгруппа «Калуга» дважды не выполнила задачу, потому что и задачи на той войне ставились непосильные, и на выполнение их никто не рассчитывал, и сверхзадача для всех была одна: пустить немцу побольше юшки — а с ней худо-бедно справились и страна, и Калуга, и разведгруппа, названная в ее честь. И эта сверхзадача исстари бесила и по сей день бесит белые страны-победительницы, которые войну начинают, потом сочиняют для побежденных законы этой войны, а потом карают за их нарушение тех, кто усвоил высшую истину: у войны никаких законов нет, вали всякую тварь, что попадется под нож. А после тех, кому повезло меньше, вешает нюрнбергский трибунал, а те, кому повезло больше, жалуются с трибуны ООН на бандитов и террористов, с которыми ну совершенно невозможно воевать, потому что «воюют они не для победы, а для мести». А бандиты тем временем считают остаток гранат и траекторию рикошета последнего наличного снаряда.

Потому что боеприпасов у цветных наций всегда недобор, а в избытке только людей, которых можно не считать, да никто и не считает. И этой готовностью положить прорву своих за десяток чужих цветные нации и отличаются от белых народов-победителей, за что белые считают их варварами и всячески дискриминируют в мирной жизни. И эту принадлежность своей нации к третьему миру, а не к белой элите режиссер Бондарчук, кажется, очень хорошо понимает, потому что после каждого боя разведгруппа «Калуга» выглядит сущими неграми и чертями из преисподней — столько вокруг сажи, копоти, кирпичной пыли и прочих отходов войны.

И самую-пресамую сверхзадачу — упасти от огня деву Катю — они исполняют тоже, коль скоро рассказ ведется от лица пожилого спасателя-международника, рожденного в том хлеву полугодом позже, когда стаял снег, а наши принимали первую за войну капитуляцию. Конечно, догадка о Втором пришествии и обращении Сталинграда в новый русский Вифлеем может показаться и чрезмерной, но так уж повелось, что все мальчики военного рождения родятся не просто так, а с глубоким смыслом. Если так, то вывести Богоявленье из самой бесчеловечной за два тысячелетия бойни, да еще путем смешения вражьих кровей, то есть без швов соединить ультранациональный миф с архиглобалистским — ход, воистину достойный величия. Особенно своей ненарочитостью, отсутствием этих удостоверяющих нимбов, цитат из Писания, всадников Апокалипсиса, с ходу переводящих действие в библейский регистр, — как хочешь, так и трактуй.

Хочу так.

Ибо семьдесят лет без большой войны в эпоху крайнего обострения конкуренции есть большое гуманитарное свершение, ставшее возможным только после большой кровопускательной прививки, причем на самом пороге овладения сверхоружием тотального уничтожения. По прошествии этих семидесяти лет и по мере равноудаления от войны в нас глохнет злоба, а в немцах вина, и они все чаще поднимают язык о своих массово изнасилованных бабушках и о том, сколько в них непрошеной русской крови. Так им режиссер Бондарчук теперь напоминает, сколько в нас непрошеной немецкой и что за ту начатую ими и законченную нами войну мы довольно сильно и противоестественно породнились, что и приближает мир к исходному замыслу; так что пусть заткнутся, ибо какие меж родней разборки. «Твой отец моего убил», — это семьдесят лет звучало гордо и звало ко гневу и моральному отмщению. Сегодня выходит: наш папа убил нашего папу и правильно сделал.

Это и честнее, и всечеловечней, и, невзирая на все счеты друг к другу, намекает на довольно близкий генетический код. Всечеловеческое стирание разницы меж людьми сначала внутри одного племени, а после и меж племенами в ходе конфликта, внешне противоречащего самой идее человека, — мощное прозрение, и обдумывать его еще долгонько придется.

Это так, черновик.

P. S. Это довольно беспорядочные заметки — но, когда немец опять начинает, совершенно невозможно писать, потому что задувает коптилку и с потолка сыплется всякая дрянь.

И не надо, Федор Сергеич, так орать, я все равно ничего не слышу.

1943. Убей немца

Линия «Т»

К столетию со дня рождения Николая Кузнецова

России трудно вставить дискант в хоровую атлантическую анафему терроризму. Ибо террор — оружие слабого, а страна знавала времена похуже, чем главный крестоносец мира США. Туго, с неохотой и не до конца осудили у нас первомартовцев, «Народную волю», Меркадера и ликвидаторов Бандеры (их-то за что?).

Но остается и останется в нашей истории неприкасаемый чистодел, ас «мокрых» операций, суперстар индивидуального террора.

Герой Советского Союза Николай Иванович Кузнецов

Как многие в его цеху, Кузнецов был убит своими. По мудрому изречению оккупантов из «Города мастеров», «народного героя должен сразить не меч чужестранца, а рука его же соотечественника». По всей видимости, смерть Кузнецова следует считать вторым после убийства генерала Ватутина триумфом УПА — украинских антисоветских партизан («Кто это там свои? — проворчат на Украине. — Москаль мене не брат»). Триумфом случайным. По мере отступления немцев и отката партизанских соединений вместе с ними в глубь правобережной Украины, население становилось все более нелояльным к красным. Плутая по лесам, Кузнецов с группой просто вышел не на тот хутор и погиб в бою с бандгруппой (версия о самоподрыве была придумана позже для красоты изложения). В биографический фильм «Сильные духом» стычка не попала: дабы не марать единство советского народа перед лицом захватчиков, авторы переписали конец — там Кузнецов и его люди погибали в перестрелке с немецким патрулем при проверке документов.

По рейтингу популярности фильм занял 28-е прокатное место за всю историю советского кино (в год выхода — 15-е). Одно это прозрачно указывает на отношение советского народа к террору.

В истории разведки Кузнецов оказался личностью уникальной: он был «инициативщиком». С детства хотел в разведку, с детства учил язык вероятного противника — таких обычно не берут, полагаясь на собственную селекцию. Однако выдающиеся лингвистические данные соискателя были оценены «конторой» в полной мере: уже к 27 годам дважды исключенный из комсомола уралец знал шесть диалектов немецкого, коми, польский и украинский — за три года до войны уже представляя собой идеальный кадр для работы в ближнем советском тылу (господи, коми-то ему был зачем? на случай необоснованного ареста и ссылки?). Уже с 1938 г. Кузнецова используют для внутрироссийских вербовок в среде дипкорпуса, а с началом войны — рекомендуют к работе по линии «Т» (террор) в 4-м управлении генерала Судоплатова. К работе он приступает поздно, осенью 43-го — но с редкостной результативностью. За полгода спецопераций пехотным обер-лейтенантом Паулем Зибертом в Ровно и Львове ликвидированы:

заместитель рейскомиссара Украины Пауль Даргель (выжил при взрыве, потерял обе ноги);

вице-губернатор Галиции Отто Бауэр;

начальник канцелярии губернаторства Генрих Шнайдер;

верховный судья Украины Альфред Функ;

начштаба антипартизанских соединений генерал Макс Ильген;

заместитель рейхскомиссара по финансам Ганс Гель.

Гель попал под раздачу случайно: он был с Даргелем в одних чинах и походил на него внешне. После досадных обознатушек обер-лейтенант, подходя к объекту на улице, всегда спрашивал его имя.

Он добился своей цели — общей с ИРА, ЭТА и ООП. Каждую секунду своих последних месяцев на Украине чины оккупационной администрации ждали услышать за спиной доверительное:

— Герр Панвиц?

— Герр Юнгер?

— Герр Кох?

И в считаные секунды прочесть в арийских глазах незнакомца полный текст приговора Верховного Суда СССР.

1944. Блокада

Суп с котом

«Три дня до весны» (2017). Реж. Александр Касаткин

К 75-летию прорыва блокады

Картина, сразу заслужившая место в золотом фонде «Ленфильма», прошла в прокате скромненько, стороной, не окупив малых питерских затрат — похоже, из-за ошибок в продвижении. Авторы так и не решились сходу засветить ключевую интригу, отделавшись туманными аннотациями о деле жизни и смерти на исходе первой блокадной зимы. Других дел в Ленинграде-42 быть не могло, и народ не впечатлился.

А фильм — про три дня, оставшихся городу до полного аута. Немецкая агентура добыла в брошенном институте микробиологии споры чумы, выращенные в жирном бульоне, и разливает его по майонезным баночкам для черного рынка. В минусовой температуре бациллы дохнут и эпидемия стопорится — ждут плюса, за которым кранты всем. И у старшего лейтенанта ГБ, прибывшего «с материка» со всеми возможными полномочиями, три дня до тепла, чтобы накрыть очаг заразы. А там тоже не дураки сидят — выпускники абвершколы, использующие местных барыг втемную. А ведомство старлея в Питере по известным причинам не так чтобы особенно любят. А карантин убьет город без всякой эпидемии, потому что перережет Дорогу жизни. А союзнички не вступятся, ибо источник заражения местный, немец типа ни при чем.

А до весны три, мать их, дня, и метроном тикает.

Авторы, признаться, учли исходный сюжетный косяк вполне пристойного сериала «Ладога», также показанного Первым каналом в юбилейный день. Немецкий план потравы новогодних подарков блокадным детдомам с целью нагнетания паники вызвал у здравых людей законный вопрос: зачем нужен теракт с возможным эффектом в 2000 смертей в городе, где ежедневно мрет от недокорма 5000 душ? Чем занят среди шоферов ладожской трассы чекист-нелегал? Если вражий агент гоняет по Ладоге с отметкой на крыше кабины, чтоб свои не бомбили, — значит, вся немецкая авиация в курсе, что у русских их шпион и как его найти? На все эти вопросы драматургу Званцовой ответить нечего, так как ее основной профиль — психологические неудобства богатых и знаменитых, а за Ленинград она взялась факультативно. Жаль безмерно: правившие всю эту вампуку сценарист Маловичко и режиссер Велединский сделали отличный продукт — с тотальными смысловыми просадками.

Чума другое дело. Чума покроет враз все космические жертвы Ленинграда. И будет ему братская могила, как в футуристических боевиках о ядерной зиме.

Это тебе не мандарины с дихлофосом.

Ветераны сценарного цеха Аркадий Высоцкий и Александр Бородянский заимствовали у сериала и амурную линию барышни из культурной столицы с простягой-чекистом: уж больно соблазнительна история чувств невской рафине и наглого, но инициативного москвича (чтоб объяснить выбор Центра, эмиссару-старлею придумали питерское прошлое — но прилетает он с Москвы, улетает в Москву и ведет себя уверенным и полномочным московским гостем). Две столицы друг на дружку от века косятся и яростно обвиняют: Питер Москву — в плебейском практицизме, та его — в аутичном прибабахе. От таких антагонизмов искрам весь фильм лететь, куда там «Иронии судьбы». Он опер, она эпидемолог, жлоб и фифа, команда мечты для аккордного сыска. К тому ж босяков всегда тянуло к дамочкам, а для Мальвин и по сей день нет большей радости, чем Буратину в чернильницу носом потыкать. А раз девушка еще и на подозрении у старлейского наркомата — скучать точно никому не придется.

Детали выверены до мелочей. Из всех исполнителей один играющий чекиста Кирилл Плетнев выглядит вот только что плотно позавтракавшим (ему и положено: залетный) — а спутницу его (Елена Лотова) воистину ветром шатает, и у жителей окрест щеки впалые и цвет лица землистый. Блокадники вспоминали, что ворье тогда вычисляли и забивали насмерть в банях: по голому человеку сразу видать, если он питается сверх нормы, — так вот гладких и сытых режиссер Касаткин старался в кадр не брать, а если где и попадались — так смотрела на них основная масса с хорошим и злым пониманием.

Под авральный лов, конечно, косяками влетают мелкие непричастные торбохваты — но где-то ж совсем рядом хоронится враг, и москвич его чует: он азартный, кормленый, с боевым охотницким инстинктом. А поодаль от него эта самая фарфоровая фея, помесь Мальвины с Пьеро — с ехидцей, интонацией и поджатой правдоискательской губой.

Финальный, совершенно неправдоподобный, но тем и прекрасный взрыв, разом решивший все их проблемы, выглядит как сказка, как добрый миф, как богоявленье с Исаакиевским куполом в проломе — но ведь именно так воспринимали в умирающем городе каждую забытую с мирных дней корку, каждого изловленного воробья и каждое повышение дистрофической иждивенческой нормы.

И уж тем более — дикий рев штурмовых рот Ленинградского и Волховского фронтов, несущихся по январскому снегу навстречу друг другу два года спустя.

С праздником вас, братья и сестры, Мальвины и Пьеро.

1944. Смерш

Сказки Н-ского леса[4]

«В августе 44-го», 2001. Реж. Михаил Пташук

Читателям глянцевых журналов, уверенным, что термин «стрельба по-македонски» выдумал Джон Ву, фильм Пташука нравится. Добротное, говорят они, военное кино. Это, конечно, не комплимент. Добротными чаще всего зовут троечные произведения «для широкого зрителя». Однако ни в какое сравнение их реакция не идет с чувствами тех, кто держал роман Владимира Богомолова на главной, неприкосновенной для гостей полке — за двумя стеклами, рядом с Олешей, Казаковым, Шварцем, Экзюпери, Джеромом и юрмальским янтарным камешком. Этих людей совместная российско-белорусская постановка повергла в неприкрытое бешенство.

Джон Ву, скорее всего, и слыхом не слыхал, что его фирменная пальба с двух рук навскидку с 1974 года по всей читающей России зовется македонской — так, как ее называли оперативники Смерша в августе 44-го. Сброшюрованный из трех тетрадок «Нового мира» под коленкор с золотым тиснением, роман Богомолова в одночасье стал знаковым, обязательным для элитного чтения наравне с «Иосифом и его братьями», «Бомбой для председателя», «Архипелагом ГУЛАГ» и ныне благополучно забытым «Альтистом Даниловым». Это была первая книжка, которую приносил отец в качестве отроческого причастия. Фразы «прокачать на косвенных», «блокировать директрису», «шиш да кумыш», «на полведра скипидара с патефонными иголками» были столь известны, что даже не вошли в обиходную речь: пользоваться ими казалось таким же дурным тоном, как искрить цитатами из «Золотого теленка». Миллионы горожан держали в уме глубоко личные образы Алехина — Таманцева — Блинова, Мищенко, капитана Аникушина — так что выбор исполнителей был в этих условиях не менее ответственным делом, чем на «Войне и мире».

В обращении с военной тематикой это было неправдоподобно честное время. Через 30 лет после событий страна нехотя впускала в себя настоящую войну — с жесткой, иногда потаенной классовой субординацией вместо распашного окопного братства, с постоянной проверкой красноармейских книжек, продаттестатов, командировочных удостоверений, с глиняной жижей дорог, офицерской спесью, режимом, комендатурами, санпропускниками, нагромождением аббревиатур — начпо, ВПХР, УРС, — войну, в которой у каждого свое место, ячея, привязка к местности, госпиталю, резерву, передовой, и отсутствие этой привязки означает, что ты лютая вражина, имеющая прямое отношение к передатчику, две недели выходящему в эфир на стыке Первого и Второго Белорусских фронтов. Сорок четвертый вывел армию к довоенным границам, смыв пафос и поэзию последнего рубежа, война из геройства и ужаса превратилась в вязкую томительную работу по обеспечению десяти сталинских ударов на Ясско-Кишиневском, Львовско-Сандомирском и Корсунь-Шевченковском направлениях. И ощутимое чудовищное напряжение всей военно-государственной пирамиды от Ставки до батарейной козявки сконцентрировалось на острие клинка — рядовой, хоть и заслу-женной опергруппе фронтовой контрразведки. Сорок сороков генералов, орды адъютантов и тьмы штабных потели, рявкали, шипели, мычали, угрюмо интересовались, когда же старшего лейтенанта Таманцева сподобит оторвать задницу от муравейника и приступить к своим прямым обязанностям по расчистке ближних тылов наступающей армии от шпионов и диверсантов, а старший лейтенант жрал на бегу, ругмя ругаясь, когда эти сорок сороков прочухаются, пришлют дешифровку радиоперехвата и перестанут прикреплять в нагрузку непрофессионалов.

В этом, очевидно, и был момент истины: 70-е впервые после НЭПа начали ценить голый профессионализм, вдвойне преклоняясь перед теми, чью профессию посторонним постичь не дано: нейрохирургами, ядерщиками, автослесарями и разведчиками — только настоящими, а не теми, что с утра до вечера парашюты закапывают. В годы, когда народ сходил с ума по Штирлицу, в лучших домах Москвы и Питера повторяли вслед за Ладейниковым: «Господи, откуда они его взяли? Он что, из цирка?» Причастных, прикоснувшихся завораживала мощная тайна знания, расчета и ремесла.

Михаил Пташук снял фильм про тех, кто «из цирка». Все войска по дикой жаре и без обстрела ходят в касках, в каждой из которых — два килограмма живого веса. Лопоухие стратегические агенты всюду разбрасывают целлофановые пакеты с черной надписью «Shpeck». Выпускник элитной разведшколы лупит из автомата очередью на полдиска зараз. У Мищенко в исполнении Александра Балуева на лбу написано: «Я агент трех разведок и сейчас буду у вас секреты выведывать и генеральные наступления срывать». Но главное — на роль супербизона, битого-перебитого розыскника Алехина берется вечный инфант, подросток, маленький принц российского кино Евгений Миронов, а на равнозначного Жеглову харизматика Таманцева — безусловно спортивный, но вполне рядовой артист Владислав Галкин. Миронов серьезно работал — но и у самых выдающихся актеров, каким он, безусловно, является, бывает предел внешности; мироновским потолком в этой раскладке был стажер лейтенант Блинов по кличке Малыш. Жалакявичюс, которому не удалось поставить роман в конце 70-х, утвердил на главную роль Сергея Шакурова — почувствуйте разницу.

Финальную, растянувшуюся на 84 страницы сцену прокачки можно было решать только на коротком рубленом монтаже: переминающиеся ноги, прострельные взгляды за спину, вытираемые о колено потные руки засады, подписи, печати, даты, смазанные чернила, барабанящие пальцы, веерный прогон розыскных ориентировок «анфас — профиль», врезки разворачивающихся для прочесывания войск, машины-солдаты-собаки и поверх всего — вялая неторопливая фонограмма: «Вы — эта — из какой части будете?» Только так можно было передать ножницы саспенса между рутинным топтанием на полянке пятерых мужчин и гигантской внутренней работой изготовившихся к сшибке профессионалов. Драматургия Богомолова на четверть века опередила современные ей экранные технологии — только с рождением калейдоскопической клиповой эстетики появилась возможность адекватного воплощения априори некиногеничного романа. Пташук же снял фильм в тяжеловесных повествовательных традициях 70-х: молнии сыскного гения, пронизавшие с виду беспорядочную военную кутерьму, утонули в квелом сочинении ко Дню Победы. Роман, предмет кастового фанатизма, стал в один ряд с заколдованными и не поддающимися постановке сюжетами — «Макбетом» и «Мастером и Маргаритой». Многочисленные скандалы автора с режиссером, режиссера с продюсером, продюсера с новым правообладателем подтвердили его инфернальную ауру, право не считаться беллетристикой и место на главной полке отечественной литературы. Возле Трифонова с Шукшиным, ставить которых ни у кого рука не поднимется.

1945. Железный занавес

Закос под бундес

К юбилею «Семнадцати мгновений весны»

Вкратце о том, чем занимался Штирлиц.

Что бы ни врали американисты, активность союзников на Западном фронте имела единственную сверхзадачу: при минимальных потерях не допустить нас в Европу (Черчилль даже и не скрывал). России же требовался жировой слой буферных государств, гарантирующих от внезапной атаки, и ничегошеньки за 70 лет не изменилось. Пробная высадка-43 на Сицилии подразумевала подъем по слабой Италии до Балкан и отсечение наступающих русских перпендикулярным ударом — да помешал фюрер, застопорив экспедиционный корпус посреди Апеннинского полуострова. Вялый нарциссизм европейских демократий был ему не милей нашего народовластия — за что его там и ненавидят по сей день, а вовсе не за евреев. Нормандская операция-44 тоже была про это: к июню РККА колупалась еще на подступах к Белоруссии, с такими темпами ее можно было встретить через полгодика где-нибудь в Польше и сказать: дальше стоп. Если б только американская армия умела воевать, а вермахт поддался. Гитлер вместо этого взялся биться на два фронта, как в Первую мировую, и перебросил резервы на запад. Ост-фронт просел, скорость наступления возросла впятеро, четыре из десяти сталинских ударов пришлись на лето. Белоруссию взяли экстерном к августу, Третий Украинский прошел ножом по югам через сдавшуюся Болгарию и переметнувшуюся Румынию на венгров, на севере пустела Пруссия, в центре ложилась Польша. Тут-то вожди будущего ЦРУ и полезли мириться, надеясь сохранить немецкую армию в противовес атакующим русским, у которых граница, как известно, нигде не заканчивается. Хроникальные отсечки голосом Копеляна о боях на Висле и контрударах в Померании и были теми заветными мгновениями весны (правда, не семнадцатью, а чуть больше), что насыщали энергетикой статуарные шпионские игры в берлинских пригородах. Именно эти миллионы выбеленных солнцем Ванек и Федор Игнатьичей спасал Штирлиц от назревающего атлантического сговора, им давал оперативный простор для удушения гадины в гнезде. Рузвельт был при смерти, Черчилль змея, Трумэн ошибка природы, и требовалось гнать без удержу: каждый день работы в рейхе давал по лишних 10 километров оборонного пояса страны. А невзгоды братьев-славян под игом социализма нас тогда беспокоили в двенадцатую очередь, а сейчас и вовсе в двадцать восьмую.

Постановщик Лиознова тем часом решала не менее стратегические дилеммы. Можно было выбрать горький путь исторической правды, утвердить на главную роль нервического, с демонами внутри Смоктуновского (он пробовался) и окружить его ансамблем человекоподобных горилл, каким нацистская верхушка и была в действительности. Но двенадцать вечеров цирка уродов не высидел бы ни один телезритель. Тихонов же со своей ироничной меланхолией смотрелся бы на фоне аутентичных наци совсем неловко: парашют и крылышки слишком бросались бы в глаза. Лиознова приняла наполеоновское решение, под завязку населив подземелье рейха лицедеями с мощным комическим эго. Табаков как раз переходил с амплуа обидчивых юношей на котов Матроскиных — Шелленберг был его первой пробой пера. Броневой играл философически въедливых управленцев — папаша Мюллер стал лучшим. От него уже тогда можно было ждать куплета «Вся Америка в страшном смятеньи: Эйзенхауэр болен войной», — а Визбор бы на гитаре подбренькал. Куравлев специализировался на игривой деревенщине — ему для полной профанации перетянули череп пиратской повязкой и обозвали Айсманом (популярная в те годы у интеллигенции пьеса «Продавец льда грядет» на языке оригинала звалась «Iceman Cometh»). Реальные тяжеломордые Мюллер, Борман и Шелленберг даже отдаленно не походили на это шапито (ладно, Шелленберг чуть-чуть) — зато в таком исполнении самые нейтральные фразы тотчас уходили в народ, наполняясь юмором висельника. «— Штирлиц идет по коридору. — По какому коридору? — По нашему коридору», «Как я вас перевербовал за пять минут, хе-хе-хе-хе-хе», «Пархатые большевистские казаки», «Хайль Гитлер, друзья!» — все это весьма грело народившийся мидл-класс с его тягой к черному юмору. А чтоб он не очень-то веселился и не забывал, о ком речь, Мюллера вводили в действие рывком, без кителя, перед повешенным вниз головой телом («Было много работы по Праге»). Иначе офис на Принц-Альбрехтштрассе совсем уж превращался в театр Сатиры. А тут еще директор фильма начудил с массовкой. Принадлежа, как все организаторы кинопроизводства в СССР, к юркой и веселой нации, которую почему-то особенно не любили в рейхе, подгонял он в кадр друзей и родню. Когда в подземной тюрьме гестапо двери стали открывать эсэсовцы с лицами, которые ни один расовый тест не пройдут, Лиознова взорвалась. У нее у самой было такое же, да и Броневой, и Табаков с Визбором не годились в истинные арийцы. Только Смоктуновского им там не хватало для полной дружбы народов.

Проходы по коридору, лукавые мудрствования и отвлеченные толки об устройстве человеческой души следовало по числу серий наполнить саспенсом, риском и ритмичным барабанным боем. Штирлиц превратно оценил рукопожатность нацистских бонз и сунул голову в петлю, пытаясь интриговать с Шелленбергом против неведомого сепаратюги, а тот ему непосредственный босс. Плейшнер оказывался штатским растяпой, ставя под удар все расклады Ставки. Айсман докапывался до умелой нейтрализации немецкого атомного проекта. Холтофф разыгрывал подставу и получал коньяком по башке. Борман вполне мог принять за аналогичную подставу всю антигиммлеровскую интригу неизвестного «преданного члена партии». С Мюллера бы сталось не вычислять крота, а просто грохнуть подозреваемых поголовно, и только заботы о послевоенном жизнеустройстве сыграли в пользу Штирлица. А тут еще эта Катя, прости господи, Козлова с ее неуместной демографической активностью.

Топор ходил за Штирлицем поминутно, Лиознова со сценаристом Семеновым оперировали в логове врага в лучших традициях Генштаба РККА: синие стрелки, фланговые контратаки, стратегические резервы и дерзкие комбинации периферийных фронтов, чередование жесткого пресса на психику с лирикой-человечинкой. Так еще ж надо было и амурной линии подпустить для взыскательных домохозяек. Бесконтактная встреча с женой в трактире «Элефант» и двусмысленные подцензурные переглядки с Габи Набель (знаем-знаем, Штирлиц в Ставку апельсины приносил, а Светличная к нему вечерами пианино слушать бегала) создавали дополнительный градус напряжения между двумя харизматичными блондинками.

Образ утеплили сверх всякой меры. На глазах миллионов штандартенфюрер СС мягко, но твердо превращался в Христа в логове фарисеев. Любил детей, собак, профессуру и не умеющих ходить на лыжах пасторов. Держал руку над пархатыми большевистскими казаками. Подносил узлы погорельцам. Не давал физику изобрести атомную бомбу. Посещал мессы и чуть не выгнал из храма Кальтенбруннера. Устанавливал баланс в Европе. Насылал на родину грибные дожди. Шел на крест — и по коридору, и в конце. Убивал Иуду (Христос бы так не сделал, но иногда надо себя заставлять).

А еще — складывал из спичек ежика, славил Эдит Пиаф, шесть раз смотрел «Девушку моей мечты» и пек в камине картоху на день Советской Армии и Военно-Морского Флота.

Вот как, как это могло не вылиться в серию анекдотов с хитрым лигвистическим подвывертом?

Из абсолютно божественного:

«Б…и», подумал Штирлиц. «Штирлиц», подумали б…и.

Они тоже Его узнали.

Анекдоты довершили превращение фильма в двенадцатипесенный сказ о том, как высшие силы победили абсолютное зло.

Пусть даже его носители так задорно милы, а сын неба так много и безостановочно курит.

1951. Спорт

А Баба-Яга — против!

60 лет олимпийскому спорту России

Считается, с большим спортом мы порядком затянули, чрезмерно кичась изоляционизмом. Увы, на деле все обстояло наоборот: это большой спорт увяз в господских фанабериях и потому тридцать лет выводил нас за скобки. Конец опале пришел 23 апреля 1951 года.

Олимпийское движение в конце XIX века воссоздавалось с единственной целью воспрепятствовать растущей демократизации спорта и вернуть ему белые брюки, то есть ауру аристократической забавы для избранных (сам термин «спортклуб» этимологически восходил к закрытой ложе для состоятельных господ). Затем и был выдвинут классовый ценз — постулат «любительства», подразумевавший не липовую трудовую книжку на энском заводе металлорежущих изделий, а дисквалификацию спортсмена, уличенного в состязаниях на деньги. Таким образом, к стартам допускалась исключительно элита, которой фамильные состояния позволяли отдать себя спорту как высокой идее, светскому развлечению, не связанному с низкой корыстью: стриженые лужайки, щегольская форма, дорогой инвентарь и мальчики для клюшек. Строгие псевдоблагородные правила сигнализировали джентльменам: вы среди своих, можно не чиниться. Слабые межгосударственные связи и отсутствие профильных чемпионатов мира, чьи демократические результаты тотчас развеяли бы весь олимпийский снобизм, сильно облегчали задачу. Раз в четыре года на Олимп съезжались легкокрылые боги с богинями порезвиться и посудачить о своем.

Все изменила мировая война. Власть религии пала, власть власти пала, спесь лучших семей обесценилась. Чемпионаты по лыжам, футболу-хоккею, гребле затмевали родовитые игрища, вытесняя их из зоны интереса (как с олимпийским футболом: кого сегодня в здравом уме волнует олимпийский чемпион по футболу?). Старты со свободным допуском давали рекорды, дотянуться до которых элитные кружки часто не могли; «любительство» стало формальным. Советская сторона вполне готова была выставить своих атлетов, но уж от нее по-настоящему воротили нос: дипотношения-то установили всего с 1926-го, довольно с вас и того. Наши не настаивали, пользуясь преимуществами изоляции: легко ж в своем болоте быть главной лягушкой. Редкие контакты энтузиазма не добавляли: десятилетиями помнилась серия разгромов, учиненных лучшим футбольным клубам СССР гостевой командой басков (очевидно, в книге и фильме «Вратарь» под “лучшей командой Запада Королевские буйволы” подразумевались именно они — только результат был не в нашу пользу). Два мира, две системы занимались двумя похожими, но разными спортами.

Все опять изменила мировая война. Гитлер превратил СССР из региональной в планетарную державу. Страна впервые заложила на верфях мирового тоннажа и вооружения флот (оттого у нас в первой половине века и была самая страшная морская пехота, что суда тонули в первом же сражении). В 46-м был открыт первый советский космодром Капустин Яр. В 45-м большая подборка фильмов участвовала в единственном на тот момент Венецианском фестивале (рожденный год спустя на периферийном курорте Канн мы опрометчиво проигнорировали). Так и до спорта дошло. Зимняя и летняя Олимпиады-48 прошли без нас[5], но их, по большому счету, следовало бы аннулировать: ни в Санкт-Мориц, ни в Лондон не были приглашены немецкая и японская команды, что было явным попранием всех олимпийских норм. Дисквалифицировать целую страну за «политику» — такое обычно и зовется неспортивным поведением.

Первая наша Олимпиада-52 сложилась для дебютантов удачно: в командном зачете мы пропустили вперед только американцев (и тем, и другим перед стартом давали жесточайшую идейную накачку, но взаимоожесточение только подняло средние результаты, то есть пошло общему делу на пользу). По результатам футбольного проигрыша злым югославам разогнали базовую для сборной команду ЦДКА, но через семь месяцев умер Сталин, и клуб обратно согнали, недолго ребята бедствовали.

В целом ХХ век ознаменовался тотальной демократизацией человеческих занятий: производства (конвейер, профсоюзы, восьмичасовой рабочий день), войны (первая в истории сплошная линия фронта, поголовная мобилизация, оружие массового поражения), образования (всеобщее и обязательное среднее), искусства (кино, телевидение, поп-музыка).

Сопротивляться интенциям века спорт не мог никак.

1956. Ха-ха

В джазе только дедушки

«Карнавальная ночь», 1956. Реж. Эльдар Рязанов

— Есть установка весело встретить Новый год.

(Огурцов)

Первые бесхитростные голливудские мюзиклы изобиловали зеркальными полами для степа, дураковатыми живчиками-конферансье с розой в петлице и кордебалет-батареями близнецовых девушек моей мечты с мощными ляжками размера «Диги-диги-ду, я из пушки в небо уйду». Родоначальники жанра, не морочась, переносили на экран бродвейские постановки — и лишь великий Басби Беркли использовал новые операторские возможности, открыв съемку кордебалета сверху и заставив его слагать калейдоскопические орнаменты имени синхронного плавания. Фильмы-ревю, разбавленные десятком реплик о пути к славе безработных артистов-неудачников, без затей назывались «Бродвейская мелодия-29», «Бродвейская мелодия-36», «Бродвейская мелодия-38» и так до 40-го — а ведь была еще серия «Золотодобытчиц».

Эпигонский советский мюзикл шел тою же натоптанной тропиночкой. За период малокартинья у всех, кто не занимался историческими колоссами о славе русского оружия и назидательными драмами о зазнавшемся комсомольце, потихоньку руки отсохли от штурвала. Выдумывать нечто оригинальное, не обкатанное на кремлевских концертах и летних курортных эстрадах было боязно — даже сам Александров снимал среди бутафорских березок донельзя славянофильские шоу на полянке, что уж говорить о других. Хрущевский фильм-ревю использовал схему, казавшуюся бородатой уже на «Волге-Волге»: смехачи, плясуны, художественные свистуны и прочие самородки с кустарными инструментами едут в столицу на конкурс эстрадных дарований. Причем если в александровском кино основное время занимает дорога и репети-петиция, тут сразу начинают с худсовета и худрука, оправдывающегося по телефону перед своей мегерой, жеманницей генеральских статей и нерусских кровей. В ту пору она была главной мишенью сатиры — большая крокодила, захомутавшая бесхребетного бобра-ответработника. Ей назло плясали, трубили и ходили колесом ложкари, лилипуты, чечеточники в сомбреро, юные чтицы в белых носочках, джаз-банды в широких штанах и прочая филармоническая шушера, передразненная в «Необыкновенном концерте» (который сегодня смотрится выдающейся пошлостью именно потому, что предмет пародии давно усоп и ассоциаций не вызывает). В дополнение к дарованиям по зеркальным же полам маршировали слоны советской песенной сатиры с гигантскими карандашами и авторучками на ремне, а Клавдия Шульженко в темно-вишневой шали обращалась с мещанскими романсами к кремлевским звездам. Обшучивали все это советские Пат и Паташон — Тарапунька и Штепсель, поднявшиеся на малороссийских шуточках типа «хибатрохи-дуже-сало». Жанр был столь архаичен, что отголоски его сохранились лишь в нескольких дошедших до конца века фильмах: «Веселые звезды» (1954), «Мы с вами где-то встречались» (1954), «Штепсель женит Тарапуньку» (1957), «Девушка с гитарой» (1958). Из перечисленных эстрадных типажей Райкин остался в спросе единственный — поэтому «Мы с вами…» крутили не только в падкие на ретро времена, но и в позднесоветскую осень на Первомай, сразу за телеспектаклями «Принцесса Турандот» и «Проснись и пой».

Молодой документалист Рязанов в 56-м сделал с умирающим жанром то же, что его герои Гриша Кольцов и Леночка Крылова — с отчетно-выборным огурцовским «Голубым огоньком». Споил до лезгинки, напихал за пазуху голубей и шутих, набил вокальными номерами в стиле будущего КВН и включил ответственному топтыгину громкую трансляцию.

Крайне дальновидным ходом оказалось приклеить шоу к новогоднему вечеру. Дело в том, что эстрада поздних 60-х была насквозь тамадической, проще говоря, питейной: комики, затейники и закавказские певцы через слово предлагали опрокинуть рюмочку за спутник, за великую дружбу и взаимопонимание, чокнуться и снова налить чего-то там искристо-игристо-золотого. Со временем повальная праздничная пьянка привела к образованию второго выходного на опохмел — 2 января, 2 мая и 8 ноября, и трезвые головы принялись аккуратно, но настойчиво укорачивать алкогольные здравицы, снисходительно относясь только к новогодним попойкам. Тут-то и оказалось, что не менее фривольная, чем остальные, рязановская комедия ничуть не противоречит новым и вполне разумным требованиям.

Режиссер позаимствовал у Голливуда ходячую джинкеллиевскую модель «два друга, шансон и подруга» (вскоре перенятую «Неподдающимися» и «Королевой бензоколонки»). Трое готовят шоу, девушка берет ухажеров под ручки крендельком, но сердце не отдает никому, зато представление выходит на славу. В наследство от папаши Александрова им достается потрясающе тупой бюрократ Огурцов, готовый все на свете за-руководить и расширить квартет, а также артист и режиссер Андрей Тутышкин с басней «Зачем на бал пришел медведь» (в «Волге-Волге» прославленный ролью друга товарища Шульберта дирижера Алеши, а через четверть века — постановкой рекордной по кассовым сборам «Свадьбы в Малиновке»).

Главная же Долли новогоднего праздника, смешная девчонка Людмила Гурченко, пела про пять минут на фоне гигантских часов и серпантинок — на пару десятилетий вперед даря коронный номер всем институтским, заводским и учрежденческим «огонькам». «Эти огромные часы были буквально везде», — клялся главный культуролог советского времени Леонид Парфенов, и нет оснований ему, провинциальному самородку, не верить.

Так что непревзойденным поставщиком хитов для новогоднего телеэфира Рязанов стал аж за 20 лет до прославившей его в этом качестве «Иронии судьбы».

В «Старых песнях о главном — 2» фильм опрометчиво обошли стороной. Жаль, не догадались пустить песню о Танечке в исполнении трио «Лицей» — ох, хороши были бы девки в крахмальных наколочках!

Не может быть.

Представь себе.

На диво хороши.

60-е. Ветер в голове

День солнца и дождя

«Я шагаю по Москве», манифест 60-х

Фильм был обещанием хорошей взрослой жизни.

Все было Новым: Арбат, мир и год.

Все было Чистым: пруды, небо и понедельник.

И помыслы тоже были снежно чисты.

Только что построенные аэропорты. Только что сданное метро «Университет». Совсем вчера основанный журнал «Юность». Муравейник новоарбатской стройки сразу за роддомом Грауэрмана.

Новый кинотеатр «Россия» с новым фильмом «Это случилось в милиции» (виден краешек анонса).

Надувная лодка в витрине, над которой можно белый парус распустить.

Качинск этот, которому от силы три года, если только туда не гнали ссыльнокаторжан.

Новая жизнь, которая пришла взамен войне и бедности и потому ценилась вдвойне. Во всем мире было такое — в Польше («До свидания, до завтра»), Франции («Кузены»), Италии («Молодые мужья»). Одной Германии не дозволялось радоваться — в ее молодом кино было больше оскомины, дискомфорта и яда. Германия стояла в углу — за все.

Остальные разлили по Европе бликующую благодать юности и смотрели куда-то ввысь в ближние миры и завтрашний лучший день. Только там у них новый мир вызванивали колокола, а у нас куранты. Там влюбленные аукались на камнях седых галерей, а у нас среди колоннады ЦПКиО. А Москву-реку на стрелке у Котельников от Сены и не отличишь.

А в остальном у них так же любили снимать невест, голубей, листву и блаженное ничегонеделанье, обязательное для ощущения рая.

Без войны.

Война была давно, жизнь назад, но 50-е прошли под игом старших, которые учили, наставляли и трахали мозг — а к 60-м сникли и только неубедительно скандалили. В метро («Очень умный, да? Ты смотри, как бы тебе кто-нибудь вскорости не дал бы по шее!»). На проспекте («А ты кто такой? Раз копаем — значит, надо, понял?»). В парке («Скажи, рисовал лошадь? Рисовал лошадь, говори!»). На прудах («Вы пройдите в больницу. Собаку — на живодерку. А хозяйку — под суд»). Но они сами уже чуяли, что остаточные пережитки, и задирались неумело. В войну и после в мире случился бэби-бум, прирост населения достиг африканских размахов, и к 60-м подросшая молодежь оказалась в уникальном большинстве. На злобу вчерашнего дня она просто шла в подъезд целоваться или на бульвар мороженое есть. За нею была сила и снисходительность.

Все у них было свое. Свой Пушкин с бегущей строкой на торце «Известий» — единственной на то время в Москве. Свой Гоголь, сосланный за хмурость во двор дома, где жег второй том «Мертвых душ» (его там из шланга моют). Свой Маяк на одноименной площади.

Своя Москва, по которой ходили в кедах, плавали на байдарках и знались с пушкинским потомком, который края в «Торпедо» играет. И Красная площадь была проезжей:

автобусы видно. И кино «Россия» еще звали меж собой просто «Центральным» — это у Шпаликова есть.

И все свое было общим. Европа, 20 лет назад принужденная к разделенному на всех горю, несытости, тревоге, преждевременной взрослости, теперь повально танцевала, дерзила старшим, знакомилась навсегда и ссорилась на час, каталась на аттракционах, прислушивалась к эху каменных сводов, мокла под дождем, куда-то опаздывала, торопилась жить. Америка не знала войны — и этого кайфа первого дыхания тоже. Зато с этой стороны шара впридачу к довоенному Венецианскому завели сразу три фестиваля — и всюду удивлялись единому строю души.

А сюжет? Да ничего особенного. Один женится. Другой у третьего девушку уводит. Третий поет. Взять «Молодых мужей» или феллининых «Маменькиных сынков» — так и они отлично встанут под это описание.

И в героях нет ничего сверхсущественного, а только рядовые имена Коля, Володя, Саша и Лена, обычные интересы и обычные занятия. И день, начавшийся и закончившийся танцами на асфальте, был обычным московским днем. И даже фея, гуляющая ввечеру мимо с зонтиком на волшебных каблучках, была самая обычная — просто Ирина Скобцева, способная в минуту сотворить чудо и отпросить Золушку на ночь. «Как маму зовут? Как меня зовут? Как тебя зовут? Не за что». Цок-цок-цок.

У них все-все было хорошо, и они знали, что так будет всегда.

Теперь — просто не могло быть иначе.

1961. Разведка

Что от вас ушло — то к нам пришло

50 лет обмену Пауэрса на Абеля

Менялись в Берлине, на самом «передке» холодной войны.

От нас ушел рослый капитан американских ВВС в пыжиковой шапке.

К нам пришел в кепочке «безвредный, безобидный, неприметный старичок».

Было 10 февраля. Нелегальный резидент КГБ в Нью-Йорке полковник Рудольф Иванович Абель продрог.

Обмен агентами был делом исключительным — как и само отмирающее ремесло нелегальной разведки. Вопреки шпионской макулатуре, под чужим именем разведчики действуют редко: надобности нет. XIX век с его открытыми границами, желанными иностранцами, врожденным полиязычием дворянства и чрезмерным кругом посвященных во все вопросы крайне способствовал легальному шпионажу. Чужих посланников охотно зазывали в салоны и выбалтывали гостайны. Почта высшей степени секретности шла неделями и легко перехватывалась разнообразными торговыми агентами, врачами без границ и прочими чиновниками особых поручений; шифроваться не было нужды. Заслон свободному обмену информацией поставила мировая война (ушлые англичане и здесь обогнали всех: в этом году празднуется[6] столетие британской контрразведки МИ-6). Тогда-то и настало время роковых танцовщиц, лукавых секретарей, мнимых корреспондентов и прочих Фандориных и Фантомасиных. Массовым вбросом нелегалов ознаменовался 1918 год с караванами разноязыких беженцев после падения дома Романовых, распада Оттоманской и Австро-Венгерской империй и территориальных потерь проигравшей Германии. Народы потекли, без помех устраиваясь на новом месте; именно тогда иноотдел ГПУ горстями рассыпал людей по интересующим заморским столицам. Эйтингон, Орлов, Дейч, Зорге, Волльвебер да и сам великий Максим Максимыч Исаев натурализовались аккурат в те мутные и благодатные годы. Столь мощная инфильтрация агентуры была фантастическим, но разовым успехом национальных спецслужб, уравновешенным разветвленной сетью недовольных в России. Вторая мировая фактически обессмыслила засыл в СССР специально обученных офицеров: число россиян, замаранных изменой и готовых на новую, исчислялось сотнями тысяч — зачем было подвергать соотечественников риску засыпаться на произношении и незнакомстве с фильмом «Слон и веревочка»? На случай провала своих мы элементарно лишились обменного фонда: кому за кордоном интересен погоревший изменник?

Мир (да и мы за ним) системно переходил на цивилизованную вербовку полезных иностранцев посольскими офицерами с дипломатическим иммунитетом. Исключение составляли немцы, имеющие в качестве главного противника носителей родного языка. Штази и организация Гелена по старинке внедряли своих через границу двух Германий и менялись разоблаченными — очевидно, их каналом и пришлось воспользоваться в ситуации большого размена.

Абель (урожденный Вильгельм Фишер) вернулся в Москву «слоном» — преподавателем разведшколы и консультантом по особым вопросам. Желающие могут видеть его под своим именем в прологе «Мертвого сезона» — правда, в седом парике. Сегодня речи усатого дядюшки в черном о борьбе людей доброй воли с наиболее варварскими способами ведения войны мало кого заинтересуют — для тех же, кто понимает, важно не «что говорит», а «кто говорит». В случае перерастания корейской войны в мировую Абелю надлежало возглавить всю диверсионную деятельность в США — по штабам, складам и аэродромам с удлинненной полосой для тяжелых бомбардировщиков. Сдал его пьющий связник — результативность гуверовского ведомства сильно преувеличена пиаром; это Пеньковского наши взяли сами.

Пауэрса сбили над Свердловском при совершении разведполета над «закрытыми» городами: фотосъемку со спутников еще не наладили и летали на сверхвысоких вне зоны досягаемости советских ПВО. Системы совершенствовались, новые ЗРК С-75 вполне «досягли» — и разведка получила долгожданный кадр для равноценного обмена.

Только финального взгляда в упор двух достойных противников, как в «Мертвом сезоне», не получилось. Человеколюбивые американцы меняли на «зубра» всякую шантрапу. Вместе с Пауэрсом за Абеля ушли два дурака-студента, приехавшие в СССР агитировать против советской власти.

1962. Смута

Селовики

Как деревенское Политбюро расстреляло город Новочеркасск

2 июня 1962 волнения в Новочеркасске были подавлены войсковой операцией.

Второй раз после Темиртау пролетарское государство стреляло в рабочих.

Смерть Сталина взорвала плотину, искусственно сдерживавшую село в своих границах. Массовая миграция в города была названа скачковой урбанизацией — гигантские объемы переселенцев исторически нуждались в своем лобби на самых верхах. Летом 53-го в результате дворцового переворота (убийство Берии) к управлению пролетарской диктатурой пришел колхозник.

Все его действия у руля державы были сродни поведению депутата из глубинки, тупо и нудно продавливающего интерес родных палестин.

Немногие задумывались, в какой степени аккордное строительство дешевого жилья обеспечивало крышей именно непритязательных новых горожан и насколько решение о нем было вызвано их прямыми интересами. Первым это заметил Юлий Райзман в «А если это любовь?» — о давлении общинной, лицемерной сельской морали на молодых ребят из новостроек. Проход парочки из рощи сквозь строй осуждающих кумушек был абсолютно деревенской мизансценой — русский сход тащил за собой на «новую улицу» аграрные предрассудки, упорно отрицая городское privacy. Печатная дискуссия в виде злобной статьи «А если это не любовь?» и блестящего ответа «А если даже это не любовь?» были искрами, высеченными из столкновения двух миров — косного сельского с приватным городским.

Паспортные послабления 53-го впервые создали в институтах конкурс и проблемы для городских соискателей. Базовая подготовка людей «от сохи» была не ахти — но им благоволили приемные комиссии; зачастую не зря.

Начались деревенские проза и кино. Читать про овины было скучно, и аграрным боянам дали негласную фору в виде сексуальной свободы. Эротический градус сельских сочинений всегда был на порядок выше городских — то у Белова кто-то в женскую баню подглядывал, то у Алексеева председатель за подводу в город брал натурой, с большими подробностями. Задолго до «Любви земной» в популярном фильме «Сердце не прощает» председатель гулял от жены к вдовушке, а в «Простой истории» Мордюкова, притиснув Ульянова жарким боком, говорила историческую фразу «Хороший ты мужик, секретарь, — но не орел».

Масштабные городские волнения 62-го были также следствием аграрного управления, затеявшего перенос издержек модернизации с деревни на город. В мае ЦК и Совмин резко подняли закупочные цены на сельхозпродукцию — что естественно обернулось и скачком розничных цен на продовольствие. В целом по стране обиду проглотили — а в Новочеркасске она совпала со снижением расценок на градообразующем заводе электровозов. Город вздыбился. Зачинщиков ночью приняли. Город штурмом взял милицейские участки и отбил своих. Горком забросали камнями. На шествиях несли портреты Никиты с крайне неприличными дорисовками. По митингу открыли огонь (24 убитых) да в довесок кинули 7 смертных приговоров подстрекателям. В политбюро, принимавшем решения по Новочеркасску (тогда оно звалось президиумом), городских было двое — Косыгин и Шверник (оба питерские). Все прочие от Жукова до Суслова родились в Калиновках-Стрелковках-Чернобаевках Тьмутараканского уезда.

Править Никите оставалось два года, и он, будто чуя последний нонешний денечек, жег напропалую. Впереди были погромы творческой интеллигенции, ядерная загогулина в Карибском бассейне и смерть Кеннеди — единственного оппонента, способного без резких движений разрулить Никитин гопак. России, которая со скрипом, воем и надрывом вен все-таки стала жить по-городскому, больше не требовался настырный селянин с присловьями, семечками и отцовским наганом. Новые песни придумала жизнь — а он все заводил свою похабную частушку под одинокую гармонь.

Новочеркасск был последним, кто заплатил за эту тяжкую и так до конца и не завершившуюся ассимиляцию деревенского уклада.

В последнем горбачевском политбюро городских была уже половина.

Прогресс, да?

1964. Пионерия

Дынин и дети

К 50-летию фильма «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен»

Реет буревестник

Рубежный 64-й спас множество режиссерских биографий и рассыпных жемчужин советского проката. С начала 60-х русский кинематограф умнел не по дням, а по часам и, по теории революционной ситуации, вступал в антагонистическое противоречие с принципами управляющего класса. Комедиографу Рязанову стал явно тесен жанр отрядного капустника («Карнавальная ночь», «Человек ниоткуда»), а сценарий о воре-интеллигенте «Берегись автомобиля» третий год мариновали инстанции. Гайдай, сняв пять всенародных «коротышек» («Пес Барбос», «Самогонщики» и три новеллы «Деловых людей»), вплотную подбирался к трем песням о Шурике, но поставить их не мог, ибо Н. С. Хрущев со всем пылом ограниченного селюка ненавидел студенчество и за все 11 лет правления ни одного положительного студента на экран не допустил: «Операция “Ы”» вышла уже при Брежневе. Христианского просветителя Андрея Тарковского хранил любимый им Господь: житийное кино о детстве великомученика Ивана заканчивалось пробегом отрока по воде, аки посуху, — за что «Иваново детство» и получило в Венеции «Золотого льва»; но случись в окружении вождя хоть один охотник расшифровать рискованную аллегорию — на том бы миссия просветителя и кончилась. Это Брежнев смотрел на православный ренессанс сквозь пальцы, а Хрущев на закате срока прогремел последней в истории СССР атакой на веру. «Андрей Рублев» при нем не имел ни шанса даже к запуску.

Но Хрущева сняли — распахнув темницы и небожителям, и их подозрительным творениям. Энциклопедия советской жизни «Застава Ильича», запрещенная личной волей первого секретаря, получила прокатное удостоверение через считаные недели после его отставки. Ревизионистский «Председатель», сдававшийся с великим скрипом, вдруг пошел на ура: срочно понадобилась критика аграрного волюнтаризма и продуктового тупика. Так заодно с другими пролился свет воли и на весьма неоднозначный дебют Элема Климова «Добро пожаловать, или Постороним вход воспрещен».

Праздник непослушания

Секта скрытых антисоветчиков обеих столиц тотчас влюбилась в картину, как в новый завет социального протеста. И не за то, что там дразнили царицу полей кукурузу — кукиш властям был куда масштабней. Маленький ослушник проковыривал невод и утекал на большую вольную воду. Гипсовые истуканы гоняли его ночью по аллее с гипсовыми горнами, барабанами и спортивными луками. Ушлый стукачок в панамке бегал наушничать начальству. В совсем уже «фоловой» сцене мальчик под трибуной атлантом удерживал марширующего сверху лысого дурака. За такое и в вегетарианские времена по головке не гладили. Неиспорченные дети не видели в фильме ничего «такого» — в большом мире дебютант Климов в одночасье стал иконой несогласных (что и объясняет его парадоксальное выдвижение в лидеры мятежного Союза кинематографистов четверть века спустя, на фоне много более именитых коллег).

Успех объяснялся формой: все заусенцы социальной сатиры Климов отполировал спасительным жанром притчи, пионерского лубка (к которой тяготел смолоду: более поздняя «Агония», к примеру, была не хроникой кризиса верхов, а страшной-престрашной сказкой времен монархического упадка). Прыжки через речку. Дурак с сачком. Похоронная процессия в виде вопросительного знака к транспаранту «ЗАЧЕМ ТЫ УБИЛ БАБУШКУ?». Перекачиванье крови драгоценной тридцать третьей группы из худенького Кости в толстого Дынина. Сирена воздушной тревоги из круглого рта докторши. Стилистика лукавой фантасмагории сглаживала ненужные вопросы редактуры, облегчая протестный заряд и «добрым молодцам урок». Подзаголовок «шутка» обеспечивал проходимость многим ядовитым сочинениям.

Папы-мамы дома нет, некого бояться

Он же избавлял и от вполне законных недоумений практикующих педагогов. Все же в исходном конфликте (исключение из лагеря за самовольное купание) правда была за Дыниным. Тонули дети, до смерти. Проклятием каждого пионерского лета были цифры неживых малолеток, выловленных из бассейнов, речек, пионерских прудов и Черного «артековского» моря. И был у скучных перестраховщиков безотказный козырь: я получил под роспись триста живых пионеров и сдал в конце смены триста живых пионеров — а про свободу детского волеизъявления расскажете родителям неживых, они вас послушают. Но это аргументы реалистического кино — а с шутки какой же спрос?

В шутке были волшебные диалоги. «Когда я был маленьким, у меня тоже была бабушка. Но я так и не смог огорчить ее до смерти. А он — смог!!». «“Бодры” надо говорить бодрее, а “веселы” — веселее!». «Ты, Митрофанова, такого дяди племянница — а вавилоны на голове устраиваешь!» В шутке были чудные дети: будущий неуловимый мститель Витя Косых, ослепительная мини-сексбомба с хула-хупом Люда Смеян, Шарафутдинов с огурцом и квартет сионских очкариков со скрипками и контрабасом. В 1964 году к трем главным вопросам пионерского лета: «Компоту хошь?», «А Фанфана убьют?» и «Костя, тебя что, из лагеря выгнали??» прибавился четвертый:

«А че это вы тут делаете?»

В ответ пионерлагерный грузовичок с молочными бидонами увез в никуда нашего общего директора с чемоданом, на котором в углу лепилась бирка «Тов. Хрущев». Директор плакался: «Я ж хотел как лучше. Чтоб дети поправлялись. Чтоб дисциплина была».

Позже та же секта непримиримых вольнолюбцев передумает и назовет это крахом оттепели.

А не было никакого краха. Как и предупреждал Дынин — все начали через речку прыгать, хула-хуп крутить и вавилоны на голове устраивать. На четыре года всего — до Чехословакии.

Но и четыре года срок немалый.

Кто воевал — знает.

1964. Хрущизм

Кум Тыква

11 лет под селом и без узды

Занятно: о Хрущеве нет умных книг.

В серию «ЖЗЛ» о нем писал американец — что они понимают. Русский автор и рад бы воспеть освободителя, да всякий раз спотыкается о личность.

Нуль. Пустое место. Августейший пенсионер в шляпе с дырочками.

Он вылез из своей будочки, крякнул и создал тыквенный рай. Рассадил по всем постам ткачих и свиноводов. Настроил черемушек и колхозных рынков. Дал по башке Пастернаку, зато пригрел Тарапуньку и Штепселя. Очистил культурный слой от стиляг, тунеядцев и пидарасов. Много печатал Остапа Вишню. Верил в коммунизьм. Создал комнаты смеха и нерукотворный памятник Белке и Стрелке.

На радость корнеплодам высосал из грязного пальца легенду о Берии — о его синей бороде и сексуальных сафари. Легенда прижилась: все зернобобовые уже 60 лет судачат о растленных пионерках и коллекции женских трусов.

Лобзался с поросятами.

Сделал цветной газету «Правда» (был у нее такой период).

При Сталине была мода ставить гипсовые арки в степи, с колосьями и звездой, — вот это его стихия.

Правление Кума по недоразумению считается вольницей, а последующее брежневское — гнетом и аракчеевщиной. Притом то, что со скрипом проходило при Брежневе: Таганка, разрядка, Высоцкий, косыгинский НЭП, «Мастер и Маргарита», комедии с Бельмондо, — в хрущевском раю ждал позорный столб, райотдел КГБ и пропесочивание в куплетах Рудакова и Нечаева. Просто при тишайшем Л. И. народ распустился, завел моду книжки читать и хотел большего, а у Кума знал свое место и радостно урчал: оттепель! оттепель!

При Брежневе полностью прекратились массовые беспорядки в промзонах из-за пещерного быта и головотяпства местных царьков никитиной выучки. При Брежневе не казнили людей за ненасильственные преступления, включая измену Родине. Брежнев начал ползучую реабилитацию церкви под видом реставрации исторических памятников.

За душенькой Хрущевым по тем же статьям числится:

Расстрелянные волнения в Тбилиси. Расстрелянные волнения в Темиртау. Расстрелянный Новочеркасск плюс семь смертных приговоров вдогон. Подавленные беспорядки в Муроме, Бийске, Краснодаре.

Ввод смертной казни за взятки, валютообмен и хищения в особо крупных. Посадка Стрельца — единственной суперзвезды русского футбола.

Последняя волна порушенных церквей и атеистической пропаганды, в которой успел поучаствовать даже семиклассник Никита Михалков (см. «Тучи над Борском»[7]).

Страна под ним обошлась без глобальных геокатастроф единственно в силу общемирового подъема производительных сил из-за былого бэби-бума, краха колониальной системы и техногенного рывка на военном пепелище. Сравнивать надо не с последовавшим анабиозом (у всех в 70-х была стагнация), а с соседями и считать недополученную выгоду от управленческих шатаний и кампанейщины.

Кстати о катастрофах. Карибский кризис: чуть весь мир не накрылся тряпочкой. Взрыв на Байконуре-60: из-за банального аврала главкома РВСН и еще 90 душ разнесло на атомы. Отмена переговоров с Эйзенхауэром из-за Пауэрса. Додуматься надо — имея на руках такие козыри, как враждебная акция и взятый живьем пилот, разобидеться и хлопнуть дверью! Тыквенная дипломатия.

Нет, космос, Куба, целина, журнал «Юность» — кто ж спорит. Кум был незлой — глупый очень. Иногда по-стариковски давал Чиполлинам волю, иногда вызывал в Кремль и Манеж и драл за вихры. Чиполлины понимали, что он просто прыщ не на своем месте, и прощали многое — особенно за папу Чиполлоне, которого вернули с севера, где он почти совсем загнулся.

Беда в том, что в стильные урбанистические годы и без того отсталая плодоовощная республика усердно консервировала свой провинциализм. Закатывала его в трехлитровые банки и хвалилась на ярмарках: О!

Зато дождик шел теплый и все были молодые.

1965. Студенты

Шурик, победитель великанов

К золотому юбилею «Операции “Ы”»

Тема студенчества в нашем тогдашнем кино была не раскрыта, а закрыта.

Студенты выглядели суррогатом, недолюдьми, несерьезной публикой. Жилья нет (общага да «у мамы»). Заработка нет. Перспектив на деторождение никаких. Ни взрослый, ни дитя, один гонор да учебники под мышкой. Интеллигенция и без того подозрительна, а тут еще ее недоросли и притом же боевой, хорошо организованный отряд. Хрущев к студенту относился как Тарас Бульба: сам породил — сам и прибью (как известно из «Хроники времен Виктора Подгурского», первый серьезный конкурс в московских вузах случился летом 53-го, когда колхозникам выдали паспорта и вольную, — но за все 11 лет Никитиного правления на экране не появилось ни одного положительного студента). Субкультура складывалась автономно, лишь изредка просачиваясь в новорожденную «Юность»: свой сленг (хвосты-стипуха-деканат-сопромат), свой фольклор («от сессии до сессии живут студенты весело»), свой образ жизни (съемное жилье и приработок на «Москве-сортировочной»). Все знали, что лучший клуб в Энергетическом, за девчонками надо в пед, в физтехе такие нагрузки, что первокурсников селят в общагу поголовно, чтоб не тратили время на проезд, а студенческий театр МГУ способен переменить карьеру (например, выпускница журфака Ия Саввина играла-играла да и заигралась). Студенчество «подходило» и перло наружу, как тесто в квашне. Молодые рабочие в «Я шагаю по Москве», «Заставе Ильича», «Утренних поездах» выглядели все ненатуральнее: признать в этих пижонах-балаболках сталеваров и метростроевцев, рабочую косточку, с каждым годом становилось труднее. Тут пришел Брежнев и дал вольную уже интеллигенции, а с нею и ее стажерам. Родился КВН, названный в честь одноименного телевизора, в «Юности» завели ответчицу на письма Галку Галкину, а на экран зашел очкарик, застенчиво вытер ноги в кедах и представился: «Саша».

Раньше, в сценарии, Шурика звали Владиком — но имя артиста прилипло к герою намертво. Возможно, повлияло и то, что перед «Операцией» Демьяненко дважды сыграл чекистов в «Сотруднике ЧК» и «Государственном преступнике», а молодых офицеров ГБ за глаза звали шуриками в честь их босса «Железного Шурика» Шелепина. Гайдай уже придумал и обкатал заветную троицу Никулин — Вицин — Моргунов на «Псе Барбосе» и «Самогонщиках», прощупал актерские, а не клоунские данные двух из них в «Деловых людях», там же освоил трехактную структуру: ясно было, что эксцентрика спринтерский жанр, долгих повествований не терпит, а значит, нужно собирать «коротышки» в альманах. Все было готово и трепыхалось, как ракета на старте. Три предельно узнаваемых антиобщественных типа, заново вошедшая в моду стилистика немого кино, полузапретный, а оттого предельно востребованный целевой аудиторией студенческий миф, с виду неловкий, но с блестящей акробатической подготовкой артист Демьяненко, огневой композитор Зацепин и новая мобильная, смешливая, реактивная аудитория из подросших детей бэби-бума — могло ли это не совпасть, не сработать, не выстрелить?

«Операция “Ы”» стала чемпионом проката, побив рекорд «Человека-амфибии».

«Кавказская пленница» стала чемпионом проката, побив рекорд «Операции “Ы”».

Шурик жег.

«Студдент», — сказал ему Федя в момент административного ареста, и видно было, что это ругательство, причем ругательство народное. Шурик ответил с прибором, с верхом, с горочкой: получив чувствительных пинков с Феди и Балбеса, он в «Операции» и «Пленнице» повел настоящую вендетту против пятых точек противника: Феде всыпал розог, троице — по соразмерному шприцу, а товарищу Саахову — два ствола крупнокалиберной кристаллической соли. «Шурик, это не наши методы», — тревожно заканючили воспитуемые и как-то сразу перешли на «вы». Способность подвергнуть унизительным процедурам весьма крупных и социально опасных мужчин перевела очкарика и представляемое им меньшинство из категории безопасных мозгляков в почтенный ранг «бойцовый кролик».

Сохранив сословную деликатность и заботу о пассажирах с детьми, он яростно бился за народное добро на рапирах, ведрах, балалайках и отбойных молотках. Самостоятельно зарабатывал («Я вам денежку принес за квартиру за январь»). Уже в 65-м не хныкал на кризис легкой промышленности, а носил вполне справные джинсики — хоть и короткие, хоть и польские, хоть и собакой покусанные, а все ж с заклепочками где надо и простроченные по всей длине. Развалил часовню. Прыгал с коня в драндулет. И даже в три часа ночи мог показать, как пройти в библиотеку.

Ясно, что все богини Москвы и черноморского побережья в белых босоножках были его. Конечно, читать им стихи шестидесятнического идола Ярослава Смелякова было необязательно: они ломали и ритм, и смешливую интонацию — но без стихов студенту никуда, а много более уместный Николай Глазков («От ерунды зависит многое, / И, верный милым пустякам, / Готов валяться я у ног ее / Из-за любви к ее ногам») в те годы печатался только в самиздате — лично и придумав это слово.

Еще один вкусовой промах заметил лучший из гайдаеведов Сергей Добротворский (ныне более известный по мемуарам вдовы[8]). Федя жмется среди луж под обстрелом отбойного молотка. В 65-м ему 41 — стало быть, воевал и, как втыкаются рядом пули в песок, знает; хохмить над этим следующим поколениям Шуриков необязательно. И Гайдай, и Никулин, и сам Алексей Смирнов прошли фронт — возможно, поэтому и не придали значения. Смешно же — так пусть будет.

Советский Союз менялся, все решительнее порывая с пещерными порядками люмпенских окраин. Городской житель почуял силу и численное преимущество и вышел на бой с деклассированными балбесами, а после и с похотливыми ответработниками курортной зоны. Богом этой войны, образцовым ее орденоносцем стал обобщенный студент технического и гуманитарного направлений (технари в фольклорные экспедиции не ездят) товарищ Шурик.

«Бить будете?» — спросили балбесы.

«Нет, — отвечал Шурик. — Проводить воспитательную работу».

И всем становилось ясно, что будет именно бить.

Аккуратно, но сильно.

1966. Обуржуазивание

Как пан у пана блондинку украл

«Кабачок» эпохи застоя. К 53-й годовщине первого эфира «Кабачка “13 стульев”»

За десятилетия плавного дрейфа от советского вчера у нас сложился незыблемый канон юбилейной ретро-передачи.

СССР был страной контрастов. Еды в нем не было — хотя 250 миллионов жителей кушали трижды в день, и у некоторых даже за ушами трещало. Надеть было нечего — хотя в доплывших до нас «Ирониях судьбы» многие неплохо выглядят: дубленки-шубейки и женские сапоги на молнии, прижатые к небритой московской щеке. Пищепром был убитой отраслью — но все трейд-марки перекочевали в современность: овсяное печенье, докторская колбаса, дарницкий хлеб, жигулевское пиво, не говоря уже о тортах «Прага» и «Птичье молоко». Всем было категорически запрещено хохмить, слушать западную музыку и ездить за границу — притом все, о ком делаются юбилейные передачи, только тем и занимались, что хохмили, слушали западную музыку и ездили за границу, регулярно оставаясь там на ПМЖ. Те же, кто возвращался, тут же принимались делать адски антисоветские передачи, выходившие ежемесячно в прайм-тайм по первому каналу ЦТ. Улицы в тот момент пустели, и город вымирал. Советский народ вообще редко выходил наружу, потому что раз в месяц смотрел «Кабачок» (улицы пустели), раз в месяц «Вокруг смеха» (улицы пустели), раз в год «Семнадцать мгновений» по дюжине вечеров кряду (на улицах вьюговей и снежная пустыня), а ведь нельзя еще забывать про «Собаку на сене», «Отпуск за свой счет» и «Долгую дорогу в дюнах». Так советский человек и сидел годами перед телевизором, кушая салат оливье с неизвестно как образовавшимися майонезом и зеленым горошком.

Сочинять эту пургу можно погонными километрами, по сценарию в день. «В эпоху тотального дефицита, когда телевизор считался роскошью, зимним вечером 16 января 1966 года на экран вышла пилотная серия передачи с рабочим названием “Добрый вечер”, неустоявшимся коллективом и неотрепетированными вокальными номерами — и улицы тотчас вымерли, так стосковался народ по доброму юмору о дефиците колготок и плохой работе пунктов проката холодильников». Передачу тотчас принялись закрывать, и закрывали-закрывали, и все никак закрыть не могли. Особо усердствовал босс телевидения Лапин, и грозил, и гнобил, и в начале 70-го почти совсем закрыл, но ничего у него не вышло. Очевидно, потому, что С. Г. Лапин пришел на ТВ в апреле 1970 года, а до того не мог закрыть ничего, кроме возглавляемого им Телеграфного агентства Советского Союза. Но ведь всем известно, что на телевидении все закрывает Лапин, а открывает Брежнев, так что к чему эти мелочные придирки.

Ничего антисоветского в «Кабачке» не было в помине. Он был ярким свидетельством постепенной профанации советской идеи наступившим в результате роста нефтяных цен потребительским бумом. Пиджак, автомобиль, отбивная котлета и измена жене с блондинкой стали главной ценностью, подкосив социализм, — но поскольку у руководства страны тоже главной ценностью стали пиджак, автомобиль, отбивная и блондинка, оно не очень возражало против обуржуази-вания, а только делало вид, что хмурится. А коль скоро буржуазность у нас от веку ассоциируется с заграницей, идея переноса шуток про таксу, химчистку и след губной помады в ближнюю Европу (не во Францию же!) была крайне продуктивной. Выбор оказался невелик. Венгров мы знали мало, болгарами-румынами пренебрегали, вообразить передачу о быте восточных немцев невозможно было и в дурном сне. Оставались Чехия и Польша — но чешский трактир слишком отдавал Швейком с его сатирой на армию, администрацию и имперский дом Габсбургов — не надо всего вот этого. Пан Цыпа, пан Зюзя, девки с коленками — и довольно.

Если б у летописцев было в порядке с фантазией, они бы поискали ответы на простейшие вопросы: как все это воспринимали в Польше? Гордились или плечами пожимали на неловкую имитацию? Как соотносились меж собой в Театре сатиры партии «кабачковцев» и не-«кабачковцев» (Папанов, Миронов, Ширвиндт, Вера Васильева, которым для популярности не было нужды кривляться в подвале и петь чужим голосом под фонограмму)? Кто сочинял все эти скетчи и «крокодильские» «улыбки разных широт» — натуральные переводные венгры-поляки или те же Ефим Смолин, Лион Измайлов и Феликс Кривин, что делали весь остальной советский юмор? Но ответить на эти вопросы может специалист — а на юбилейные передачи зовут артистов, способных рассказывать только об интригах, поклонницах и о том, как им ну совершенно нечего было надеть из всей тысячи юбок и жакетов — прямо как той пани Монике.

А поскольку мужчины той поры уже все вымерли, а женский век дольше — мы вот уже четверть века и слушаем, как им 30 лет нечего было надеть и как всех их Лапин мучил-мучил, но так до конца и не домучил.

И сокрушаемся по этому поводу.

Лапин! Ну что ж ты так, а?

1968. Десант

Подъем переворотом

ВДВ становятся главной ударной силой Генштаба

Армия — не только доброе слово, но и очень быстрое дело.

(Иван Охлобыстин, «ДМБ»)

На закате 60-х страна нехотя, со скрипом и большим опозданием корректировала свою военную доктрину. В прошлом тотальный призыв мужского населения обеспечил победу в Отечественной войне: на смену угробленным дивизиям приходили новые и новые без конца и края — немца задавили числом, имея в каждом сражении многократный численный перевес. В грядущей ядерной войне толку с этих миллионов было бы чуть — но армия всячески противилась сокращению. Всеобщая воинская обязанность, потеряв прикладной смысл, стала фрагментом советского образа жизни: в ней видели не стратегическую, а воспитательную ценность. В то же время интересы боя срочно требовали интенсификации — роста качества избранных войск. Прогресс компактных средств доставки позволил сместить акцент с армий и полчищ на мобильные отряды головорезов: настал звездный час главштаба ВДВ и лично парашютиста № 1 В. Ф. Маргелова. На вооружение десанта встали: джипы-амфибии ЛуАЗ, боевые машины десанта с улучшенной по сравнению с БТР бронезащитой и вооружением, фургоны ГАЗ-66 с высокой проходимостью и сбалансированным центром тяжести, позволяющим при выброске не заваливаться, а приземляться на все четыре колеса. Летучая кавалерия осваивала карту, рацию, прыжки, рукоприкладство и минно-взрывное дело. Формула «Стрелять из всего, что стреляет, водить все, что движется» легла в основу подготовки элитных войск.

Реализовать навыки довелось в Чехословакии: сравнительно некрупные отряды десантных коммандос, ведомые суперменами из диверсионной разведки, в считаные часы свернули головку штабам, взяли под контроль центры управления, водокачки, энергостанции, банки, редакции газет и диспетчерские аэродромов. В течение суток Чехословакия перестала существовать как самостоятельное государство: нация с четвертьмиллионной армией была одномоментно обезглавлена, обесточена и обречена на пассивное гражданское сопротивление. С исполнительской точки зрения акция стала образцом действий на потенциально недружественной территории. Была задача «стабилизировать политическую обстановку»? Ну, так ее стабилизировали на 20 лет вперед.

Эффективность всегда была больной темой русского производства, управления, обслуживания и войны. Численность неприхотливого населения избаловала кадры, любой вопрос решающие подгоном бесплатного полка. Только офицеры спецназа на вопрос, что они способны взять со своими тридцатью шестью бойцами, мялись: «Ну, город, наверно, не возьму…» Обдумывать штурм города с тридцатью шестью штыками — это был верный путь, меняющий сам образ мыслей русского управленца.

К несчастью, маленькой, но гордой птичке всегда было вредно отрываться от коллектива. Аккордная производительность отдельной бригады всегда рождала вопрос о целесообразности кормления остальных полчищ дармоедов — а куда ж их девать. Чехословакию брали тремя фронтами, а нагнули двумя десантными дивизиями. В Афгане воевала и вовсе одна — Витебская, причем довольно результативно. С такими войсками следовало разгонять всю остальную армию, кроме стратегических сил (как давно уже сделали американцы).

Но отказаться от призыва русская военная машина уже не могла. Нужно было охранять склады для обмундирования и снабжения миллионов резервистов на случай войны — раз. Компактной и умелой армии ни к чему таких размеров генералитет — два. Наконец, третье, но главное: с распадом СССР супервойска прямого подчинения, не имеющие над собой громоздких штабов, становились прямой угрозой собственному правительству. Опыт шатких латиноамериканских демократий учит, сколь велик соблазн самоуправления у армий в странах с примитивной экономикой, нестабильным режимом и жирующим непопулярным центром. Тем, может, и объясняется тщательно скрываемая холодность верхов к лучшим войскам страны и идеи их переподчинения штабу сухопутных сил.

Показуха и разбивание кирпичей на федеральных празднествах — пожалуйста. Работа после дембеля вышибалами в клубах — только приветствуется. Но сильно отрываться в боевой подготовке от ленивых и неповоротливых армий Европы — не надо.

В конце концов самая ленивая и неповоротливая армия Европы находится совсем под боком.

Как от нее при случае пух и перья летят — хорошо видно в фильме «В зоне особого внимания».

1969. Волк/Заяц

Придет серенький волчок и отнимет пятачок

К 30-летию франшизы «Ну, погоди!»

«Для настоящего успеха всегда необходим привкус дешевки», — писал Нагибин. Хрустальные глаза человека-амфибии, блатная жаль Есенина и Высоцкого, коровы в шляпах и куплеты Любови Орловой про тюх-тюх наш утюх не оставляли ни малейших сомнений в его правоте. Однако наивысшим проявлением среднего вкуса стало сказание о Волке и Зайце. Раздеть отрицательного до трусов в цветочек было главной задачей каждой серии. Каждую серию в волчий зад впивалась пчела, или соль, или просто ежик. Если Микки-Маус при кустарном переносе на майки, кружки, ранцы и аппликации выглядел несравненным убожеством, зайчик с волком словно созданы были для оформления детских садиков и типовых бревенчатых городков «Сказка».

Смерч народной любви обрушился на Вячеслава Котеночкина нежданно-негаданно. Ничем не выдающийся «фитильный» режиссер, снимавший рисованные сюжеты о браке и простоях, вдруг решил откликнуться на памятный «мелкий» указ 1966 года о борьбе с хулиганством. В первом выпуске, который даже еще не назывался первым, Волк носил гитару, клеш, космы, транзистор, чинарь, пинал урны и свистел песню Высоцкого о друге — короче, был несомненным кандидатом на стенд «Вилы в бок». Не то чтобы совсем «Они мешают нам жить», но уж по крайней мере «Они тянут отряд назад». Зайчик, напротив, был пионером-загляденьем: пил морковный сок, плавал кролем, поливал герань и катался на водных лыжах. В первой же серии единственный раз появился и deus ex machina — милицейский сержант-медведь. Милиционеры, собравшись в ДК МВД, аплодировали Котеночкину стоя. Но не бывать бы ему главным и непререкаемым авторитетом советской мультипликации, кабы в каждый дом не начал входить четвероногий друг телевизор.

В середине 60-х «Союзмультфильм», не предвидя потребностей телепоказа, производил стандартное число фильмов для журналов на утренних сеансах в каникулы, когда стеклянная прорва вдруг в голос потребовала пищи для детских передач и воскресных вечеров. Именно на 1969-й пришелся немыслимый бум национальной мультипликации — первые серии «Чебурашки», «Ну, погоди!», «Винни-Пуха» и «Бременских музыкантов». Студия наращивала выпуск. Однако темы Пуховой опушки, дома друзей Крокодила и злоключений рок-революционного трубадура оказались несюжетоемкими — Котеночкин же набрел на золотую жилу. Массовый послевоенный и оттепельный отток деревенских в город привел к стремительному охамлению нации, 206-я стала национальной статьей; хулиган в культурном парке, пляжный хулиган, трамвайный хам, беспечный ездок, приблатненный морячок, злостный турист, мастер спирта и бич-разнорабочий — перечень узнаваемых типов был бесконечен. В 14-й серии, поправляя на шее премьерский бант, позорный Волк даже выдал хрестоматийную воровскую распальцовку — мизинцы с длинным ногтем врастопыр, знак того, что потомок князей Бриндизи никогда не пятнал рук работой. Помимо гонок за зайцем, народный герой ломал телефоны-автоматы, перешагивал турникеты, сшибал медяки, курил, сорил, прислонялся, распивал и стоял под стрелой. Привычно выворачивал карманы перед ментами и всячески отравлял жизнь Бегемоту — главному воплощению обывательского равновесия, швейцару, прорабу, арбузнику и городошнику. Новейшие шлягеры лишь добавляли картине актуальности — в титрах каждой серии отдельно от композитора значился музыкальный оформитель Г. Крылов. Три «К» — «Кумпарсита», «Калинка» и «Казачок» — стали фирменной беспартийной музыкой застоя в равной степени благодаря фигурному катанию и «Ну, погоди!».

Сериал сгубило не обронзовение Котеночкина, не эмиграция сценаристов в Израиль и даже не постепенное иссякание узнаваемых хулиганских типов, а солнце в ладонях, сила улыбки и волшебство доброты. На всех кремлевских елках Волк с Зайцем в обнимку конферировали танец снежинок. На всех открытках к 8 марта сообща дарили милой мамочке тортики-букетики. На всех встречах со зрителями кланялись и играли в ладушки. Страсть к убийству конфликта путем приручения и перевоспитания полуотрицательных персонажей родилась одновременно с советским кинематографом и уничтожила почти все сиквелы беспроигрышных лент — от «Большой жизни»-2 до «Короны Российской империи» и «Чебурашка идет в школу». Не миновала чаша сия и Волка. «Фигушки, я плотоядное!» — орал он, но ему затыкали рот шоколадным Зайцем.

Прототип меж тем развивался в противоположную сторону. Перестройка превратила нестрашных уличных забияк в отталкивающих спортивного вида мерзавцев, а условная 206-я поблекла под натиском «тяжелых» статей. Перед 27-летним Волком встала вилка — менять масть или завязывать.

Волк завязал.

60-е. Конец советского мифа

Купание красного острова

К юбилею фильма «Я — Куба»

— Кубизм?! — заорал сержант. — В огонь! Все из-за этой Кубы!

(х/ф «Санта-Эсперанса»)

Калатозов создал единственный фильм, адекватный шестидесятнической поэзии урбанистического ленинского бунта, бьющего в мозг прожекторами, брандспойтами, неоном и бессмысленными аллитерациями. Со скудной мыслью — но ослепляющей фарами, магниевыми вспышками и молниями никелированных бамперов, глушащей ревом саксофонов, пикирующих бомбардировщиков, болельщицких толп и голодной скотины. Лаем до рвоты и посвистом пьяных от воли американских морячков. Поэзии, спекулирующей примитивными, чрезмерными, таранными фетишами — тряпичной куклой на пепелище, мандаринкой от жениха-разносчика, съеденной холеным клиентом-гринго, теплым крестиком в ложбинке грудей и патронными лентами накрест. И Лениным, алым томиком на испанском у сердца, маленьким цитатничком для декламации на площадях. Все они, поэты маяковского гнезда, дико хотели вот так же греть на груди томик Ленина, и тоже на испанском — что там по-русски интересного? как реорганизовать Рабкрин? — и чтоб за него ломали руки при аресте люди с усиками и в затемненных очках, а еще лучше — чтоб за Ленина наконец начали бить кагэбэшники в серых костюмах, и жгли его на улицах, и рассыпали свежий набор. А он летел бы лепестками правды в синем небе в мокрую от пота толпу, и не было бы покоя буржуинам и совсволочи ни темной ночью, ни светлой зарей.

И порхала бы рядом снежная подвенечная голубка Пикассо, третьего коммуниста, которого они уважали после Ленина с Маяковским. Голубь мира. Пижон, если читать по-английски, французски и испански.

Передовые пижоны нового старого строя жадно пили и небрежно пересказывали весь этот гул университетских храмов, муравьиную мельтешню ситценабивных фабрик, колу, Ам-мерику и музыкальные автоматы, возбудившие до крика всех без исключения посланцев мира и социализма, — всю эту скоромную, пьянящую ненашенскую фактуру наспех, тоже по-маяковски зарифмованных путевых впечатлений.

Главный фильм 60-х не зря уродился на пылающем континенте, на острове Че и ча-ча-ча, где ритм важнее слова, декламация принципиальней текста, где вместо еды производят острые приправы — сахар, специи и мамбу, — а люди вместо того, чтоб думать, пьют, поют и палят в потолок из револьверов. Конармейские клинки отлично рифмовались с лезвиями мачете, белые рубашки гаванских студентов — с униформой политехнических вечеров, испанская фонетика волновала кровь — либертад, революсьон, Гранада, Сьерра-Маэстра! — и так же сбивал дыхание бешеный хохот тамтамов, и так же снились по ночам багровые зори свободного острова-буяна. Женщины с чувственными губами негритянских богинь, привозимых оттуда в стильные «выездные» дома, воздетый кулак трибунов и главарей, силикатные бойницы молодых террористов, заунывная песнь тростника, монологи матушки Кубы — фильм брызгал и сочился меж пальцев, и косточки было не видно.

Косточка была горькой, как у сливы. Фильм «Я — Куба» по сценарию Евгения Евтушенко и Энрике Пинеды Барнета рассказывал о том, что на докастровской Кубе крестьянам нечего есть, а женщинам прямая дорога на панель, с чем насмерть бьются отряды революционно настроенного студенчества. Это в сухом остатке. Но до него было бешенство стиля, выпущенного из бутылки шестидесятыми. Че, Фидель, Сикейрос, мамба, споры одержимых единомышленников лицо в лицо, перевернутые полицейские машины с хищными радиаторами и крыльями «акулий плавник» роднили их в тот год со всей демократической молодежью мира. Именно революционный космополитизм так взбесил и напугал отяжелевшую и явно склонную к изоляции пролетарскую диктатуру. Ветхозаветный надмирный союз мотыги, винтовки и обгрызенного карандаша уже представлял реальную угрозу режиму, который тужился и не мог внятно сформулировать, чем же ему так не любы «мальчики в дудочках» — но недолюбливал их правильно. Они танцевали «стилем», и одевались «стилем», и за ленинизм боролись тоже «стилем», в чем ленинизм совершенно не нуждался — потому что любой стиль был враждебен скучному, книжному, ортодоксальному европейскому ленинизму второй половины ХХ века. Пионеры шестидесятничества получали по шее именно за неканоническое, слишком распевное чтение красной молитвы. Но в памяти века от 60-х только и осталось, что этот распев, этот религиозный экстаз, это сладкое испанокровное тождество секса и революции.

Этот памятник Маяковскому, открытый в 58-м на одноименной площади. Эти наглые и оттого привязчивые рифмы. Эта мечущаяся марафонская камера Урусевского.

Бывают глупые, но пылкие времена, когда форма первична.

70-е. Тяжелая лира

Лямурр и любофф

40 лет «Романсу о влюбленных», 50 — «Шербурским зонтикам»

«Романс о влюбленных» и был нашими «Зонтиками». Этого невозможно было не заметить — и все-таки этого не заметил никто, кроме Аннинского в «Комсомолке» и Липкова в «Искусстве кино». Да и те обмолвились вскользь — видимо, чтоб не равнять наш подвиг во льдах и их преступную войну в Алжире.

Пропетая на два голоса история несбывшейся любви, прерванной призывом в армию, ложной похоронкой, скороспелым замужеством невесты-вдовы и оскорбленным чувством дембеля. Чириканье белым стихом. Созвучные имена композиторов — Легран и Градский. Созвучные имена постановщиков — Деми и Михалков, он же Кончаловский. Все почти одинаково — но разница-то и определяет несхожесть национальных темпераментов.

У французов все было легким, начиная с названия. Легкая встреча, легкая привязанность, легкий вокал и вызывающе легкий призыв на никому не нужную войну. Шер-бур — «милый городок». Верящих в любовь малолеток совершенно шокировала обыденность последней встречи: он женат, она замужем, у обоих дети. Улыбнулись и разошлись не оглядываясь. Кажется, дежурно спросили, как дела, но можно было и не отвечать. Даже петь не перестали.

Юные сердца ждали горя, суицида, взглядов вслед и одиноких прогулок поврозь под дождем — и не дождались. Старшие понимали, что именно так все и бывает. У кого не было в жизни первой любви и кто не встречался с нею годы спустя? Ну и? Боль, отчаянье, разрыв аорты? Да нет как-то. Эфемерная, легко тающая печаль. Даже и говорить не о чем — как, собственно, и снял Деми.

У Кончаловского все шло по-русски, с чудовищным нажимом. Мотоцикл, рев, джинсовый мальчик с гитарой наперевес, иерихонский вокал Александра Градского. Пафос — на целую роту, слово «любофь» — 50 раз за картину, масштабные учения Тихоокеанского флота с ракетами, подлодками и судами на воздушных подушках. Из такого надрыва невозможно выйти мирком-ладком, с видом на аккуратные шербурские крыши и всегдашнюю листву. Только с переходом из цветного в черно-белое кино, с зачеркиванием всей жизни, которого в помине не ощущалось в бретонском городе Шербур. Там народ рыбацкий, северный, средиземноморские страсти не в чести.

Россия дала именно цыганщину. Рок-оперную экзальтацию, захлёбную скороговорку, Ромео-Джульетту в дворовом исполнении.

«Зонтики» обозначили конец войны, которой Франция жила 6 лет. Конец убыли мужского населения, конец ожидания повесток и похоронок, конец республиканской риторики, отлив в частную жизнь. «Романс» конституировал обратное: унисон с государством. Воинской службой, хоккеем, заводской проходной, разрешенным патриотическим роком. Одна из рецензий называлась «Экзамен держит любовь». Другой сочинитель выдал, что из Москвы и с Дальнего Востока герои видят одно солнце, ибо страна наша столь огромна, что солнце над ней никогда не заходит.

Над Шербуром солнце было явно другим.

У них стали массово менять прически «под Женевьеву», у нас — усилили группировку на Дальнем Востоке. Там развился непринужденный эгоизм, здесь — «за все в ответе». «Зонтики» спровоцировали тексты о «белокуром конформизме» Денев, «Романс» — о «накопленных нравственных ценностях».

Житейская поверхностность французов пленяет и местами раздражает. Так мы относимся к Дюма.

Надрывная тяжеловесность русских пугает и местами впечатляет. Так они относятся к Достоевскому.

И всю-то национальную специфику удалось передать двумя мюзиклами о том, как мальчик с девочкой дружил и ничегошеньки у них не вышло.

70-е. Чувства

Дикая орхидня[9]

«Романс о влюбленных»: как добро зло победило

За что народ наш любит сериалы?

За доброту, за такт, за справедливость.

За то, что разлученные сердца

Всегда встречаются, а правда торжествует,

Небритый бреется, бесплодная рожает,

За милых женщин, видеть коих – радость,

За то, что марианны слов не знают

Иных, кроме «любовь», «голубка», «долг»,

За общий колорит альбомов дамских,

Где розы, слезы, клятвы, гороскоп

И томный взгляд любимого артиста.

(Мальчишкам в руки не давайте!) – не дадим!

Любовь – глубокая река, в которой тонут

Два дурака, и белая береза,

От всей души тебе желаю

С хорошим мальчиком дружить – вот

За что мы любим сериалы,

А в них охотники стреляют

Зарядом желчи, бескультурья

И ядовитою слюной

Калечат трепетные души.

Но что, скажите, делать нашим предкам,

Когда такое солнце, облака, любовь, гитара,

А Мексики все нету – каково?

И даже «Экипаж» еще не сняли.

Поистине был тьмой окутан мир —

И вот в сияньи солнечного утра

Явился фильм Андрона Михалкова —

И сразу заплясали облака.

Несовершеннолетние подростки

Раздумали жениться по расчету,

За ранние побудки трубачей

Не били больше. Даже Смоктуновский

Народным стал случайно в этот год.

Любовь пошла вселенной всею,

Затанцевала вместе с нею:

Американцы тоже склонны

Вовсю склонять глагол «любить»,

Но Вудсток был у них недавно,

А тут любимый отправлялся

Служить Советскому Союзу,

Чтоб испытать любовь свою.

Удод.

И слово «долг» двенадцать раз подряд

С экрана повторялось, чтобы зритель

Тупой, необразованный – и тот

Догнал, что речь идет о классицизме,

Трагедии античной, где негоже

Крутить лямур-тужур вместо войны.

Кряхтя, ползли на север пехотинцы,

На юге их голубки дожидались,

Трубач трубил, деревья гнулись,

И ночка темною была.

Мать не рыдала, если сын погиб

За Родину, зато рыдали братья

Навзрыд, взахлеб и с первой же минуты,

Как услыхали траурную весть,

И песню горестной разлуки

Весной веселой пели птицы.

И только вертихвостка из подъезда

Одна за хоккеиста вышла замуж.

Змея. А он ее любил.

А он все полз, о долге помня,

На скудном аварийном сухпайке,

Согретый вечною любовью,

Тельняшкою, а также бородой,

Что отросла за месяц страшно.

А в небе Градский пел о птицах,

О Родине, апреле и любви,

Чем согревал его отдельно.

И согрел.

Любовь нечаянно нагрянет,

И каждый вечер сразу станет,

Морская гвардия не тонет,

Когда ее совсем не ждешь.

Альбомы девичьи нетленны,

Хоть все охотники-мазилы

Начнут стрелять по ним картечью

И громко, грязно хохотать.

Занавес. Звучит ария Александра Градского о светлой надежде, и вере святой, и вечной любви, вечной любви.

Мораль: зачем уехал Кончаловский,

Когда, по всем канонам классицизма,

Долг в его фильме чувство перевесил

И оправдал усопшую любовь?

Ведь с мымрой из общественной столовой

Все стерпится и слюбится, поверьте,

Коль можешь ты спасти детей замерзших

И автомат вслепую разобрать.

Какая гадость эта ваша заливная

Рыба.

70-е. Юмор

С горчичкой сойдет

Райкин

Вселенская слава Аркадия Райкина взросла на той же почве, что сегодня эксплуатируют новые русские бабки — на вдохновенном и юродском коверканьи русского языка.

Десятилетиями русский народ считал Райкина образцом вкуса и упоенно повторял за ним довольно отвратные слова «рекбус», «кроксворд», «соплистка», «дюфсит», «унутреннее содержание» и «Мурлин Мурло». Пытались также вслед за ним мекать, хрюкать, икотно смеяться и воздевать указательный палец — но тут народный артист СССР был непродражаем: компенсировать мимикой и жестом полное отсутствие драматургии в интермедиях гуще него, жирней и чрезмерней не умел никто. Потому его и за границу выпускали без скрипа, что перевод почти не требовался: два мыка, три прихохота, сто переодеваний и фирменный взмах шевелюрой в конце. Весь современный русский плебейский юмор вышел из этих стремительно натягиваемых на него за сценой и застегиваемых на спине мешковатых костюмов, салопов и пижам (скорость переодевания тоже была фирменным авторским трюком).

Его регулярно ставили на одну доску с Зощенко — казалось, заслуженно. Оба умело копировали самодовольного плебея, оба за это пользовались его истовым обожанием, оба сатиризовали предмет до полного с ним слияния — только Зощенко, мягко выражаясь, словами, а Райкин, грубо говоря, рожами. Тезка будущего завлита Михаил Михайлович документировал среды чужой язык и нравы и тем держался на известной дистанции — Аркадий Исаакович погружался в предмет с головой, как в сценические балахоны и мохнатые брови на резинке. Но всегда вовремя сбрасывал личины, закидывал назад шевелюру и распрямлялся во весь рост гиганта-сатирика, поддающего скрюченному обществу «культурки». За это Зощенко дали по шапке, а ему нет, хотя оба, казалось бы, из опального Ленинграда. Хотя поносили М. М. на каждом углу не за презрение к советскому человеку (было бы справедливо), а за создание гадкого и мелкотравчатого обывательского мирка — уж Райкин ли не создавал? Вероятно, вождь все же умел отличить настоящий талант. На звукоподражателей не разменивался.

Мелкотравчатому народу из парков культуры, меж тем, нравилось. Там громко любили хамоватого Хенкина, довольно подлого в своих розыгрышах Богословского (чего стоит одно опечатывание квартиры друга в разгар арестов казенным сургучом — смачно пошутил, забористо), злободневные дуэты оригинальных куплетистов Шурова — Рыкунина, Мирова — Новицкого и Нечаева — Рудакова. Всю эту пошлую и развязную клаку эстрадных конферансье в «бабочках» (история сохранила только пародии на них — Велюрова и Апломбова, — а ведь целый цех был «задиристых», не лезущих за словом в карман Гаркави, Бруновых и Смирновых-Сокольских!).

Все они сгинули в одночасье вместе с комнатами смеха. Народ к 70-м как-то разом поумнел, перестал смеяться пальцу и слову «хтой-то»; люди в «бабочках» пригорюнились. И тут на Райкина, имеющего свой стационарный театр, а не переменные «ракушки» в домах отдыха, свалился подлинный дар небес — умный сочинитель, готовый запродаться гению с потрохами. Завлит Жванецкий. Гений снова зацвел самоупоенным румянцем, за ним вместо хрюков и «изьмов» стали повторять «в греческом зале, в греческом зале», «если меня в укромном месте прислонить к теплой стенке» и далее по собранию сочинений. Но — как сказал уже четырежды помянутый классик — «товарищ Райкин именем автора не злоупотребляет; без ажиотажа к этому относится, спокойно». И как-то само собой оказалось, что артист не всегда и нужен. Что хорошую литературу можно читать и без выражения, хрюканья, вытаращенных глаз и всклокоченной шевелюры. И даже без шевелюры вообще. Этак скороговорочкой, скоренько, заглядывая в шпаргалку из портфеля и вместе с публикой смеясь собственным хохмам.

А Райкин стал «классиком легкого жанра» со всеми последствиями этого парадоксального титула. Въедливой старушечьей ухмылкой. Бабско-тенорским привередливым рассматриваньем себя в зеркале. Белым смокингом и доверительным подмигиваньем. Выведением клевретами к микрофону, дабы добрать аплодисментов — за стаж. Классическим воспаленным премьерством.

Король гэга.

Маэстро смеха.

Герой Социалистического Труда.

70-е. Поэзия

Осинки и апельсинки

Вознесенский

Он шестиклассником искал благословения у Пастернака и сорок лет гордился устно и печатно, что тот его в гроб сходя. Бедный Борис Леонидович. Врожденная деликатность не позволила ему уклониться от сыновьих объятий и честно обозначить, что сын-то — не его.

Больше всего у молодого Вознесенского было не от Пастернака и даже не от Маяка, на которого они поочередно кивали в целях легитимизации, а от Сальвадора Дали — гениального шарлатана, отбившего все претензии именно прокламацией своего шарлатанства.

Весь секрет Дали заключался в сопряжении разнородного: воды с музыкой, дыхания с камнем, плоского с зеленым, а квадратного с бархатным. Отсюда и родилась «Треугольная груша», которая вполне могла быть и фиолетовой и ничего б не изменилось. Ахмадулина в те годы бесстыже рифмовала мартены с убийцей Лермонтова Мартыновым, Вознесенский — Пуччини с Кампучией, и на этой в-огороде-бузине-а-в-Киеве-дядьке стояла вся их графоманская поэтика. У нее потом прошло. Вознесенский же особо усердствовал в составлении бессмысленных пар аллитераций: «шлюзы — шлюхи», «правительства — провизоры», «кавалеры — каравеллы», «колокола — кока-кола». Ленина с рок-н-роллом, неона с березками, негров с Невой и яблоками. Быть можно членом партии коммунистов и думать о мартини-драй. Он посильно осовременивал коммунизм, вписывая его в новейший контекст, — за что его равно презирали Солженицын и Бродский, а тупарь Хрущев не понял новаторства и растопался ногами. В дикой солянке из Пушкина, джаза, дюн, дюраля, Моцарта, битников, автопокрышек отражалась пестрая помойка шестидесятнического сознания. Отсекать лишнее умели и хотели немногие, а как научились — слетел морок углов, призм, солнца в глаза и рискованных сочленений. Жуткую оплеуху навесил Вознесенскому умный поляк Радзинский в закрывающем 60-е фильме «Еще раз про любовь». Там поэт Женя Даль в молодежном кабаре читает стих про мотогонки на вертикальной стене. «Лесенка», разностопная строка, характерное подвывание и встряхиванье руками явно отсылают к одноименным поэзам Вознесенского. «Стихи очень плохие», — безжалостно и справедливо рубит в микрофон физик Евдокимов, но окончательно добивает легенду добрая бортпроводница Наташа: «А вот мне понравилось. Молодой автор старался».

Вознесенский умело не заметил издевки, а критики, чтоб раззвонить, у нас на тот момент не было.

Молодой автор старался, да. Рвал кожуру с планеты. Щупал Лоллобриджид. Спускался в глубь предметов, как в метрополитен (очень хорошо зарифмовать с «митрополитом», дарю). Искусственно усложнял довольно простой на тот момент мир, туманя смысл «задиристыми» метафорами. Мир иногда брыкался. «И бились ноги в потолок, как белые прожектора», — глаголил автор в пассаже «Бьют женщину». «Ну его, вашего Вознесенского, — сердился комсомолец в тогдашней “Юности”. — У него женщину бьют, а он ногами любуется». Запомнилось отчего-то. Примитивно, но правильно: а не витийствуй.

«Брезжат дюралевые витражи,

Точно рентгеновский снимок души».

Бред какой-то.

«Худы прогнозы, и ты в ожидании бури,

Как в партизаны, уходишь в свои вестибюли».

При чем тут партизаны? Ну как — в них же тоже уходят.

«Мальчик, — скажет, — ах, какой у вас акцент,

Закажите мне мартини и абсент».

Пижон.

Он был бы, вероятно, очень хорошим рок-н-ролльным поэтом, будь у нас тогда рок-н-ролл. Примат ритма над смыслом, транса над нарративом, вспышек, движения, энергии над содержанием роднили его с носителями истероидного рок-темперамента. Не зря он так охотно протежировал до поры подпольным рок-идолам — Гребенщикову, Башлачеву, прочим. Чуял своих.

И пижонство у них не грех.

И абракадабра не грех.

И красные сапоги на желтой траве.

Нет, напрасно он ходил к Пастернаку — они б с Моррисоном спелись.

А что. Молодой ленинец, любит негров, стриптиз, мотоциклы и выпендриваться. По-нашему пафосный: не велит трогать музыку руками.

Настоящий рок-н-ролльный кадр.

У них — сторчался бы. У нас — умер в Переделкине.

Неизвестно, что лучше.

70-е. Аристократизм

Осень гардемарина

Нагибин

Не было в России автора, менее обиженного Советской властью, чем Юрий Нагибин. Еще при жизни во всех мало-мальски солидных библиотеках под его сочинения отводился отдельный шкаф. Это не помешало большому автору числить себя в жертвах режима и напоминать об этом при каждом удобном случае. «Дневник», готовившийся к публикации им самим, а отнюдь не пересолившими душеприказчиками, был случаем благоприятным.

Был на охоте. Привез четырнадцать уток и омерзительное впечатление об Анатолии Ивановиче.

Странно, что смерть этого лета я ощущаю несравненно острее и печальнее, чем смерть Михаила Светлова, приключившуюся вчера.

Мои записки по своей содержательности начинают походить на дневники Ники Романова.

(Ю. Нагибин. Дневник)

Русский советский писатель всегда больше любил собак и деревья, нежели людей. Белые Бимы были ухожены и тупо преданы, травы густы, а люди блевали, смердели и предавали.

Способность к блеву, смраду и предательству была свойственна письменникам нового века более чем кому бы то ни было — но в их глазах избранность искупала все. Поэтому образ Большого Российского Писателя всегда был неотделим от отшельнического хождения по зеленям с двустволкой, жгучей жалости пополам с презрением к пьющему простолюдину и от пристально-нежного внимания ко всякой тварьке — с тем, чтобы торжествуя всадить в нее заряд дроби, а потом описать художественно на бумаге специально для школьных изложений (интересно, отчего в школе так помешаны на экологии — всех этих чуйках, нырках и промоинах?).

Очевидно, последним мезозойцем, завершающим эту галерею чувствительных бар с патронташем — от Тургенева до Троепольского через Некрасова, Бунина и Алексея Толстого — был свет Юрий Маркович Нагибин. Все типические черты разобиженного дворянчика, характерные для русской лиры с конца ХIХ века по наши дни, выкристаллизовались в нем до отталкивающего совершенства. Столь манящая слабый пол нездоровая инфантильность яркой личности, бахвальство беспробудным героическим пьянством вкупе с жалобами на здоровье начиная с 35-летнего возраста, душевный эксгибиционизм и омерзительное восточное отношение к женщине — фимиам пополам с побоями, тошнотное прислушивание к своим болям и дамские истерики с битьем посуды на чистый лист — все это давно знакомо и двадцать раз пройдено дотошными литературоведами. Как говорил Хармс, «Ходасевич однажды одолжил у Городецкого сто рублей, от Гумилева ушла жена, Блок подрался с Нарбутом, а разнимал их Лившиц, у Андреева сгорела квартира, Мандельштам сшил себе новую шубу, а Мариенгоф, моясь в ванной, больно ударился головой — много интересного можно рассказать о русской литературе начала ХХ века».

Впрочем, никто не навязывался. Книжку дневников, местами язвительно точных, порою старушечьи болтливых, Нагибин готовил к печати сам, вдовы тут не виноваты. Да и вряд ли хоть одна из них была бы рада обнародованию того, что там о ней написано.

Одна дура. Другая оставила его, как прислуга, предупредив заранее об уходе. Третья недобра, коварна, мстительна, хоть и великолепно умеет играть незащищенную растроганность. У четвертой по обыкновению болит и пучит живот. Это о самых любимых. О нелюбимых речи нет. Мир напоен сальными плюющимися посредственностями, близорукими добрыми жабами из окраинных библиотек, мерзкими прокаженными уродами, вдохновлявшими Босха и Брейгеля, и спертым духом недоброжелательства к светочу русской словесности, одиноко белеющему парусу с вензелем «Ю. Н.».

«Литература так съежилась, так оскудела, что ничего годного для борьбы, разоблачения, втаптывания в грязь, кроме моего “Терпения”, не осталось», — язвит грядущий отец «Гардемаринов».

«Меня, не совершившего даже малой подлости и сделавшего не так уж мало хорошего окружающим, преследуют, как волка, травят и убивают», — плачет постоянный автор софроновского «Огонька», обладатель особняков, премий и собраний сочинений.

И дальше с совсем уж плаксивой интонацией чеховских дачников: «Что-то кончилось, кончилось, и порой я знаю, что кончилось — все кончилось». «Гадость всюду».

По неприличной, немужской жалости к себе, посетившему сей мир в его минуты роковые и не нашедшему приюта певцу, Юрий Маркович бьет все бунинские рекорды. Уж как по-бабьи, по-цэдээловски облизывал себя желчный Иван Алексеевич, как крыл начинающуюся тотчас же за порогом черную дыру из мужичья, бездари и окололитературных шавок, а и ему далеко до христовой горечи переделкинского барона. Победившему ученику — от побежденного учителя.

Кто сильнее, горше, жальче всех ноет о несостоявшихся поездках? Десятижды обогнувший земной шар, издавший тонны путевых заметок Нагибин, то и дело небрежно вставляющий: мол, Норвегия не то, что пять лет назад, а Венгрия и вовсе говно на палочке. Кого более других ранит равнодушие и несовершенство окружающих? Обделавшего словом правды всех без исключения своих друзей, жен и коллег Нагибина. «И вот он показал мне красных обезьяний зад». «Я был рад, что разбил ей лицо». «Потом он появился в заношенном тренировочном костюме. В мотне жалко трепыхались яйца, напоминая о былой бычьей мощи». «Она — копия своей неуправляемой матери, но без ее гниловатого шарма» (это все — о реальных людях, живых и покойных, по-«крокодильски» называя фамилии). И после этого, подробно пересказав, от кого какой запах, кто кого трахнул, а у кого глаз вываливается, он вдруг с горечью заявляет: «Мои старомодные правила приличий, стремление всегда держать нравственную форму отдалили от меня всех литературных людей». Подумать только! «А ведь я был хорошо одет, полон добра и снисходительности».

Оказывается, это ему все за что-то мстят. Чиновники — за большие потиражные. Окуджава — за то, что пригрел его на груди с шампанским после провала в Доме кино. Все остальные — за добрую душу вообще. За богатство. За славу. За талант.

Между тем, несомненная даровитость еще более усугубляет его инфантильную бунинскую обиду на весь мир и Боженьку в частности, что не уготовал должного места на пьедестале. Если Довлатов говорил, что как-то неудобно называть себя писателем, то Нагибину чуждо это дешевое кокетство, и он прямо пишет, что из русской литературы его не вычеркнешь. На полном серьезе равняет своего «Председателя» с «Чапаевым» и «Броненосцем “Потемкиным”». «Не знаю, имела ли хоть одна наша картина такой успех. Может быть (!!), “Броненосец «Потемкин»”, “Чапаев”, “Путевка в жизнь”. Теперь история советского кино читается так: от “Броненосца «Потемкина»” до “Председателя”».

Не зря, не зря его так тянуло фамильярничать с Пушкиным, вкладывая свои куцые мысли в лучшую голову русской словесности. «Деревья окружили его, и он услышал их мольбу: “Назови нас, назови…” — “Но вы же названы”, — удивился он и затосковал во сне. “Не так! Не так!..” — мучились деревья. — “Я вяз, Пушкин, а не дерево”. — “А я — клен!..” — “А я — липа”. — “А я — береза”». «Послышался змеиный шип, и малая трава вдруг засипела: “И траву не забудь, Пушкин! Я не трава-мурава, я вся разная”». Тьфу, и в самом деле гадость.

Гордыня дозволительна шуту, вечному мальчику, сознательно несущему крест анфан-террибля ради ниспровержения всех и всяческих абсолютов. Забияка Пазолини был прикрыт от интеллигентского «фе!» тройной защитой непутевого левака — педерастией, психоделией и балаганным марксизмом; кому ж, как не ему, дразнить Бога, перекрашивать Христа в анархо-синдикалисты и походя пинать Феллини? То же и брат его во левацком экстремизме харьковский босяк Эдибэби Савенко, куролесящий по жизни в поисках смерти и потому отслуживший право плевать с небоскреба на плеши налогоплательщиков и сидеть в присутствии королей. Тяжеловесное же амикошонство Нагибина, трепетно поверяющего бумаге любое свое недомогание и искренне ожидающего смерти как величайшей утраты для человечества, попросту противно.

Как и раздраженное арийское презрение к мельтешне смертных.

Галич у него обыкновенно пустозвон и сладкоежка. Казаков бездельник и тем покупает себе спокойную жизнь. У Антокольского легковесная душонка. Драгунский при жизни невыносим. Ахмадулина ломака. Окуджава завистник. Куросава склеротичный самодур. Евтушенко уважает Конецкого и Поженяна за воинскую доблесть, и совершенно напрасно.

Уж кому-кому, но не год провоевавшему политотдельцу Нагибину трунить над воинской доблестью флотского разведчика Поженяна!

Впрочем, с Поженяном он, судя по тексту, рассорился, и убийственность его характеристик объясняется самыми низменными причинами. Сколь часто самыми емкими и безжалостными портретами мы бываем обязаны банальной мести зоила, а отнюдь не обреченной ответственности художника! Даром он, что ли, таким петухом трижды налетает на жеманство и многословие Ахмадулиной — а через нее и на эстрадность Евтушенко, да еще и из гроба, чтоб ответить не могли. Неуловимый мститель.

Притом чем сильнее он стремится представить собратьев своих по цеху роем небесталанных уродцев и негодяев, тем больше кажется таким сам — автор несметного роя «Красных палаток», «Гагаринских детств», «Любви вождей» и передовиц к 7 ноября под шапкой «Герои и время».

Проще и уничижительней всего сказала о тогда еще живом классике задумчивый сценарист Литвинова. «А, это тот Нагибин, которому жена пальто в рукава подает?»

Ну что тут еще сказать?

Тот.

70-е. Инакомыслие

Первый барин на деревне

Галичу, гурману и гражданину

Непричастный к искусству, не допущенный в храм,

я пою под закуску и две тысячи грамм.

И по первой налью, и налью по второй,

и сырку, и колбаски покушаю,

и про то, что я самый геройский герой,

передачу охотно послушаю.

Ах, яблочки моченые с обкомовской икрой,

стаканчики граненые с хрустальною игрой!

И лежит в сельдерее убитый кухонным ножом

поросенок с бумажною розой, покойник-пижон

— ex libris А. Галича.

Всю свою сознательную жизнь Галич изменял ресторану. Ресторан был его дом, хлеб и проклятье. Не было культуры, которую знал бы он столь же досконально, как угарную-шалманную, и не было строчки в меню, какая бы не попала в одну из его вольнолюбивых баллад. Облака его идут через кабак, море Черное течет через «Поплавок», декабристы бурлят за винною стойкой, палачи разгоняются севрюжкою и режут ветчину. Гастрономически-алкогольными образами и подробностями усеяна вся поэзия человека, оставшегося в коллективной памяти изгнанником и скитальцем. Не опер с мордою, а Томка-буфетчица да двести граммчиков были сквозными героями его произведений, которые и назывались-то как на подбор — «Цыганская», «Разговор в вагоне-ресторане», «Легкая жизнь» и «Дайте жалобную книгу». Какая же нелегкая понесла в крамольники этого типичного совпатриция, многократного члена творческих союзов и кумира расторопных халдеев?

По всему видать, теплилась внутри баловня-драматурга, в меру упитанного обер-мота с благородным грассированием отчаянная гайдаровская душа барабанщика, рожденного 19 октября, в славный лицейский день. Душа тем более трагическая, что, едва ступив шаг вправо — шаг влево от родной ему шашлычно-коньячной стихии, тотчас же начинал он «плавать» в патетических декларациях о холуях, палачах, России да Черной речке. То ли дело — «кубики льда в стакане звякнут легко и ломко», «и пускай это время в нас ввинчено штопором», «нам ужин прощальный не ужин, а сто пятьдесят под боржом»! В посмертном сборнике воспоминаний о Галиче Наталья Рубинштейн метко сравнила его гражданскую лиру с некрасовской, деликатно умолчав, до какой степени бурлацкий пафос сиятельного картежника и жуира схож с правозащитной позой «аэропортовского» щеголя, ценителя вин, фарфора и финских гарнитуров. Покойница Раиса Орлова, копелевская жена и, как все диссидентские жены, язва несусветная, на правах друга высказалась определенней: «Он не мыслил существования без комфорта и с тем большей яростью судил, осуждал, проклинал тех, кто как-то устроился в мире, где есть Бутырки, где были Освенцим, Хиросима, — устроился, повесив шторки, отциклевав пол».

Трагедией Галича была трагедия измены — тому верхнему, безбожному, тугобрюхому классу, с которым сводили его элитные кабаки и благоволение реперткомов. Тема классового предательства — главная, если не единственная во всех его бытовых зарисовках, от самой первой, про вышедшую в шахини Леночку-шатеночку, до баллады о прибавочной стоимости, марксистском учении и заводике в Фингалии. И безымянный муж товарища Парамоновой, втихомолку гуляющий от нее к Нинульке тетипашиной, и зять, продавший душу за дачу в Павшине, пайки цековские и по праздникам кино с Целиковскою, и даже аристократ Клим Петрович Коломийцев, несущий с трибуны чужую ахинею, — суть изменники и вероотступники, нарушившие кодекс класса, стаи, изменившие своим — начальникам с простонародьем и, наоборот, корешкам с вершками. По всем статьям и параметрам, по досугу и калорийности был Галич ровней всей этой хевре с партбилетами, был вхож, обласкан и искренне любим — кто ж тогда не пел про «плыла-качалась лодочка по Яузе-реке»? Сочинял детективы про застенчивых кагэбэшников (предтечей седых интеллигентных генералов от жандармерии в исполнении Тихонова и Басилашвили был его капитан Андрей Поликанов — Шурик Демьяненко из «Государственного преступника»); многих больших гадов знал лично. А вот взял и сорвался, и золотую цепочку порвал, и полетел — на одних росчерках больного сердца да пошловатых апелляциях к Христу, ушел, не имея из богатого опыта ничего, кроме кекса «Гвардейского» да печенья «Салют». И враз получил право петь о том, чего не видал, и словечко «мародер», брошенное ему на разборке Арбузовым, прилипло к Арбузову же и всей их когорте после блистательного, ничуть уже не салонно-банкетного «Марша мародеров». Оттого так и возненавидел его соседский барин Нагибин, так и напустился на него в препаскудных своих публичных дневниках, что видел мир шире, и словом владел лучше, и по всем параметрам талантливей был — а не хватило пороху отказаться от сладенького, порвать с вонючим зверинцем, цену которому прекрасно знал и сам — заклеймив хорошим злым словом «икроеды». А теперь меркнет копейкой ржавой всей славы его лучинность пред солнечной славой кабацкого завсегдатая и партерного демократа.

Бог равнодушен к зоологическим злодеям, не ведающим, что творят. Спокойная примитивная дрянь обычно живет долго и счастливо, зачастую даже посмертных проклятий не удостаиваясь, — ну что возьмешь с такого дикаря, как Софронов? Платят обычно расстриги, наступившие на горло песне, отдавшие тертый мундир за шелковый халат, разменявшие дар на пятаки и зарезервированные столики.

Галич шагнул на горло собственной ресторанной лабухне. Свернул с пищеварительного тракта на Тверскую-Ямскую дорогу из Петербурга в Москву. Заплатил за прошлое, за все, что было «до». Ушел в будущее.

«Бояться автору нечего…» Он умер 15 декабря 1977 года от замыкания в новенькой стереосистеме. Блестящее барахло настигло и отомстило ему за измену.

70-е. Честь

Француз

К 100-летию Виктора Некрасова

Некрасов под именем старика Панаева был самым приличным человеком в прозе Довлатова.

Кто знает прозу Довлатова, тот оценит. Вся она доверху полна вздорными скандалистами на национальной почве, сочинителями пионерских речевок с расстегнутой ширинкой, фосфорическими женщинами с сигаретой и добрыми идиотами из космоса. Один Панаев нормальный. «Панаев с женой», всегда добавляет Довлатов, и это звучит с благородным степенством, обычно чуждым прозе Довлатова. Он и в жизни был такой, особенный.

Офицер-сапер, не ошибшийся ни разу, лауреат Сталинской премии за хорошую книгу (такое, впрочем, после войны случалось), ставший в семидесятые тихим, без эксцессов светилом парижской эмиграции, прожил долгую счастливую жизнь на войне, чужбине и пошлой украинской родине. Любил гулять по своим обоим лучшим городам Европы. Любил водку и писал о ней в подробностях, а их вычеркивал при публикации старый алкоголик и лицемер Твардовский. Сыпал ненатужными мудростями, из которых по меньшей мере одну затвердили во всех интеллигентных домах СССР.

Это к нему пришли с обыском стеснительные люди из украинской держбезпеки, лопоча, что у них работа такая. «А работу себе, молодой человек, каждый выбирает сам», — некрасовские слова.

Он был похож на веского дядюшку из нравоучительной дворянской литературы, который всегда скажет свое ехидное слово и которого непременно послушают, потому что у него миллион. Это он писал о «Заставе Ильича», что дружить лучше втроем, а пить вдвоем, потому что третий все одно нарежется и будет клевать носом в сайру на газетке. Это он похвалил молодого режиссера за финал — что «не вытащил на экран за седые усы все понимающего старого рабочего, который всем расскажет, как жить». И это его слово перевесило бы сорок сороков кляуз и неудовольствий любого партийного бобра. Кроме одного. «Новомирскую» статью подсунули Хрущу, и она рассвирепила его больше, чем фильм, о котором он по серости своей и не слыхивал. Он, конечно, разорался, велел подать сюда и запретить, и лучшая картина советского времени была запрещена до самого конца его демократичнейшего из правлений.

Не очень любил Виктор Платоныч украинских руководителей, да. Редко где в СССР была такая сбитая порода управленцев, дремучих, как тайга. Вворачивающих народное словцо и курящих тютюн. И все на его голову. И от всех нужно попеременно спасать то Параджанова, то Владимирскую горку (впрочем, когда пришло время спасать Параджанова, Некрасова уже самого нужно было спасать). От Корнейчуков, подло сваливших первые поражения войны на плохих генералов и сделавшихся за то Першими секретарями Спилки письмэнников. От Подгорных, про которых сказано: «Уж слишком не Спиноза». От Степанов Олейников, сочинителей стихотворных фельетонов про летающие над полем трусы.

Некрасов был образцом житейского вкуса в городе, где вкус, извините, переводится словом «смак». Они не могли не разбежаться, хотя среди лучших строк о Киеве есть и его (а кто только о нем не писал). Впрочем, франт, орденоносец, жуир с тросточкой, он бы и в Москве не прижился. Место его на Больших Бульварах, куда он и переехал, и ни разу не пожалел, и курил в уличных кафе, и с молодежью тер о том о сем умном.

Тепло неся в душе свой Киев, свою Москву и свой Сталинград.

70-е. Исход

Большому кораблю и винт в помощь

«Довлатов», 2018. Реж. Алексей Герман

Говорят, моно-картина (сконцентрированная вокруг главного, зачастую эпического персонажа) процентов на сорок определяется выбором исполнителя. Хоть «Анна Каренина», а хоть бы и «Волк с Уолл-стрит».

Сорок процентов у Германа-младшего есть.

Серб Милан Марич очень похож на Довлатова личностью и повадкой, существование в чужой языковой среде поневоле делает его молчаливым и загадочным, а потребности переозвучки естественным порядком сокращают число сомнительных реплик, которое вложила бы в его уста сценаристка Тупикина. Гигант-молчун, передвигающийся по закатному социализму с дистанцированной ухмылкой, занимая полкадра, — очень хороший образ. В фильмах Германа вообще разговаривают мало, и это им только на пользу. Придумать для выдающегося писателя и острослова соразмерные реплики мало какому сценаристу по силам. Дунский с Фридом давно умерли.

Все остальное в фильме так себе. Кинематограф младшего Германа обычно посвящен выеживанию на промозглом российском ветру одиноких озяблых несчастливцев — и «Последний поезд», и «Гарпастум», и «Бумажный солдат», и «Электри-ческие облака». Только это транслируемое героям собственное питерское мироощущение — не совсем про Довлатова. В Довлатове было два метра росту и пиратская внешность, позволявшая, по отзывам современников, срубить любую кокетку из ближнего окружения, чем Сергей Донатович, судя по всему, обильно и пользовался. Кобеляж — последняя отдушина неудачника, не реализованного в деле и семье (а Довлатова категорически не печатали и семья была престранная), но дает немало положительных эмоций. Как-то избавляет от этого искомого режиссером декадентского отчаяния.

К тому же, Довлатов умел конвертировать любые окружающие безобразия — что позднесоветские, что брайтонские — в высокого класса чеканное, легкое письмо, в настоящую и весомую литературу, что тоже обычно удерживает от непроходимого минора. Он был счастлив в сочинительстве, легок с бабами и собутыльниками, Таллин 70-х заслуженно считался заповедником светского лоска и русскоязычного книгопечатания (самому С. Д. это не помогло, но почитать было что), а алкоголь даже в оглушительных количествах еще не справлялся с этим бурным организмом. Да и квасить вчерную он начал уже в Нью-Йорке.

Это не годится. Референтная среда не в состоянии признать, что именно в эмиграции Довлатов стал глупеть на глазах. Что за выдуманный им газете «Новый американец» слоган «Мы выбрали свободу, и теперь наше счастье у нас в руках» он бы сам себя в питерские годы обстебал до последней крайности. Что памятная многим фраза из «Филиала» «Кремлевские геронтократы держат склеротический палец на спусковом крючке войны» — отличная самопародия на его же собственные тексты в эфире радио «Свобода», читать которые в собраниях сочинений просто неловко. Особенно некролог хитрожопому Садату, полный искреннего ощущения личной и планетарной потери. Еврейская эмиграция в публичных высказываниях крайне склочна и пафосна — достаточно почитать русскоязычную прессу Израиля.

Но не затем же делаются фильмы про Довлатова, чтобы стебать Нью-Йорк и диаспору. Нужно показать, как угнетает Советская власть, ноябрьские праздники, знамена из кузовов и стенгазеты Метростроя. Как невыносимо тонким и ранимым, понимающим друг друга авторам и зрителям на плоской и холодной поверхности Земли. Как они уныло и горько страдают от несовершенств мира и от того, что родились не в то время не в том месте.

Вместе с ними уныло и горько страдает эффектный двухметровый мужчина с задорными бровями и той хозяйской улыбочкой волшебника-наблюдателя из «Обыкновенного чуда», которая всегда отличает больших писателей.

Страдать у него получается не очень.

Он все-таки по-настоящему похож на Довлатова.

1984. Совесть

Мама русская, отец юморист

«Юморист», 2018. Реж. Михаил Идов

С недавних пор у нас полюбили снимать про 1984 год, его отчаяние и невыносимость. Типа канун всего, апофеоз гниения, безнадега и деградация, мрак и Афган, с никому не ведомой рябью на горизонте. Особенно яростно, буквально по-украински, бьются с тогдашним социализмом те, кому сегодня 35–40, — не поспевшие на драку по малолетству, но жестоко травмированные во младенчестве.

Режиссер и сценарист Идов старше их ненамного. В 84-м, последнем году hard-социализма, ему было 8, в год окончания СССР 15, а после он уехал с мамой и папой туда, где за тучей синеет гора. А теперь снял кино про юмориста известной юмористической национальности, у которого жизнь-84 превратилась в один забуксовавший день сурка. Как-то имел он успех с интермедией про дрессированную обезьянку Артура Иваныча, который сперва был Ильичом, но цензура вмешалась. И теперь все от летчика-майора до знатного шахтера желают слушать про Артура Иваныча и хохотать, как в первый раз. А у юмориста амбиции. Он даже когда-то издал смелый роман «Проклятье» и претендует на славу Ленни Брюса — пьющего в хлам рокера от стендап-комеди, любимца-насмешника, не знающего границ. А приходится с утра и до вечера: «Не желаете с обезьянкой сфотографироваться? А вот она желает. Обычный зеленохвостый макак. Не бойтесь, не кусается. У ней развито чувство прекрасного. А вшей на вас ищет — так это она так выражает любовь».

Вяло буржуазная и надрывно свободная кинокритика тридцати пяти — сорока лет приняла картину с восторгом — как и полные отчаяния фильмы «Заложники», «Довлатов» и «Груз 200». Всем хотелось почувствовать себя равно заложниками, юмористами, Довлатовыми и грузом 200. Многие даже намекнули, что чувствуют себя такими и сегодня. «Российская газета» написала, что в концертном зале «Дзинтари» героя слушает настоящая публика, способная ценить тонкий юмор.

Тонкий юмор у героя такой:

«У нее и имя есть. Ну, почему как макака — так сразу Патрис Лумумба?»

«Почему евреи в космос не летают? Маца в невесомости крошится».

Ручное возбуждение себя зовет кружком «Умелые руки».

Сочинил непроходной монолог «Я, космонавт Рабинович…».

Зал «Дзинтари» был бы счастлив — но помешала советская власть, на последнем издыхании не дав родиться новому Довлатову. И только от этого он ведет себя как последняя мразь в духе В. Зилова из «Утиной охоты». Рисует поклонницам елду в книжке и при живой жене осеменяет всех попавшихся на уд незнакомок.

Последний раз он появится в наше время старым павианом на сцене ретро-шоу. И произнесет коронное: «Не хотите сфотографироваться с обезьянкой?»

Обнуляя тем самым все сатиры на советскую власть и сочувствие свободолюбивой критики. Ибо для Михаила Идова, в прошлом Зильбермана, юморист Аркадьев, в прошлом Аронзон, есть не только автопортрет (с поправкой на возраст), но и тот самый мартыш Артур Иваныч, урожденный Ильичом. Это он ищет у окружающих вшей, проявляя к ним так свою любовь. Это он не кусается, а если и да, то только ближних. И со всеми желает сфотографироваться. И чувство прекрасного у него. И единственная мечта — стать большой-пребольшой звездной макакой типа Эдди Мерфи из шоу «Delirious».

И тут уже простительно полное незнание Идовым советских реалий, пропущенных в процессе перехода во второй класс.

Например, что за публичные шутки про Лумумбу пишущей макаке оторвали бы руки и вставили туда, откуда хвост (и правильно бы сделали). Что роман с названием «Проклятье» можно было издать только о марионеточных африканских режимах. И что появление на орбите вымышленного космонавта Малкина вызвало бы только поминание Чалкина, Палкина, Галкина и Залкинда. И хохот, как в первый раз.

Амбициозное мающееся ничтожество, столь тепло встреченное сегодняшними свободолюбами, сыграл великолепный актер Алексей Агранович, урожденный Аграновичем же, — человек гораздо более чувствующий и глубокий, чем его герой. Первые 30 лет жизни он провел у бильярда в клубе «Маяк» — но не по вине советской власти, а по прихоти извивов актерской судьбы. И всю свою хорохорящуюся печаль вложил в героя.

Отчего тот показался чем-то более значительным, нежели простой советский комик, шутящий про Рабиновича.

На сеансе связи с орбитальным экипажем измятый, скомканный герой почти что с Богом разговаривает.

«Давай про обезьянку?» — просит Бог.

1984. Капитал

Звон серебряной деньги песней входит в сердце

Золотой телец на советском экране

Ангельские дудки пропели упокой Советам задолго до их календарной кончины. «Социализм есть распределение», — предупредил неразумных потомков Ленин, из мавзолея наблюдая прекраснодушную утерю рычагов и фундамента воздвигнутого им колосса. Сталин отдал продовольственные и вещевые карточки, Хрущев санкцией на кооперативное жилье — раздачу бесплатных квартир. Последний гвоздь в гроб идеалистического красного учения вколотил А. Н. Косыгин гигантом «АвтоВАЗ» в 1970–1974 годах. Деньги обрели покупательную способность и смысл их коллекционировать. В то время как советологические мудрецы изучали фантомную надстройку в виде верности населения бесклассовой риторике, материалисты-гайдаровцы уже с хельсинкского совещания твердо знали, что народовластию вот-вот придет капут.

Именно на ранние семидесятые пришелся коррупционный бум в сфере услуг и эпоха северных шабашек. Тогда же на экран явились деньги как покупательный эквивалент и осязаемая ценность, а не абстрактный символ борьбы с накопительством. Сцена очищения огнем казначейских билетов в «Идиоте» виделась красивым жестом гордой паненки — до тех пор, пока Татьяна Москвина в «Сеансе» походя не заметила, что в ценах 1880 года в иволгинской печке сгорело полтора миллиона долларов США. Немало вынужденных бессребреников поперхнулись и ощутили себя насекомыми из массовки, ждущими отмашки рвать из огня заветную денежку. Пырьев, и без всякого миллиона имевший у себя домашний коммунизм, акцентировался пуще всего на высокой, анилинового цвета вражде к презренному металлу и бумазее. «Жги! Ндраву моему не препятствуй, я власть денег разоблачаю!» — язвил его в дневниках сердитый Г. М. Козинцев, да и поделом. Не дай Бог свинье рог, а мужику барства.

Первым, кто посягнул на академический образ золотого тельца, был флагман Свердловской киностудии Ярополк Лапшин с экранизацией Мамина-Сибиряка «Приваловские миллионы». Трехчасовую картину непопулярной студии в первый год проката посмотрели 23 миллиона человек. История густопсовых купчин, закладов и банкротств в стиле рекламы пива «Сибирская корона» потрясла нацию размахом гульбы, подробностями легкой наживы и трагедиями непорочных дев, идущих с молотка. В год закладки ВАЗа начальник Чукотки Леша Глазков вез через все североамериканские штаты саквояж с миллионом. В год первой партии «жигулей» товарищ Шилов тащил через Горный Алтай саквояж с полумиллионом и отвечал на адресованный Господу вопрос, почему вся помощь свыше — ему: «Потому что ты жадный» (фильм в рабочем варианте звался «Полмильона золотом вскачь, пешком и волоком» и уже в прокате получил классическое название «Свой среди чужих»). Многие тогда запомнили вопль Лемке: «ЭТО надо одному, одному! — а не всем». Червь стяжательства поднял голову в коллективной национальной душе.

Червя глушили. Э. А. Рязанов жестоко глумился над символом просперити автомобилем «жигули» в «Невероятных приключениях итальянцев в России», «Гараже», «Иронии судьбы» (сугроб с мусоросборника на крышу несчастной Ипполитовой «копейки»). Начав с предложения «взлохматить» горку капусты, В. М. Шукшин швырял даровые деньги в морду гонцу воровской малины.

М. А. Швейцер, искренне, с «Чужой родни» ненавидевший скопидомство и жукование, с подлинно карательным пафосом ставил «Мертвые души». Носителем идеи тихого счастья на сундучке с дензнаками от фильма к фильму становился Александр Калягин — Чичиков, Ванюкин, Полуорлов из «Старого Нового года», хлебосол Кусков, пожалевший брату краюху в «Подранках», Сан Саныч Любомудров в «Прохиндиаде». В последней (как и в «Блондинке за углом», «Ты мне — я тебе», «Искренне ваш») денежный эквивалент заменялся бартером добрых услуг — но это было последним извращением социализма, упорно державшего символические цены на малодоступные блага. Шейлок и Жан Вальжан перешли к тухлой позиционной войне с редкими успехами по сплошной линии фронта.

Прорыв бесов случился в 84-м. Сначала Рязанов предвосхитил грядущий триумф негоциантов умелой и предосудительной перелицовкой «Бесприданницы». Паратов, на театре обаявший Ларису кротостью и великодушием, в «Жестоком романсе» рвал струну, швырял шубы в грязь, гонял вперегонки на рысях и «Ласточках» и сверкал белыми штанами, картузами и штиблетами во главе цыганского хора. Из четырех секс-символов позднего социализма (в классификации Л. Г. Парфенова — наряду с Тихоновым, Боярским и Кикабидзе) он один откровенно покупал восторги наивных шмар дарами, дорогими жертвами да сальными песенками. Перипетии, которыми тешился ярмарочный честной народ, в тот же год для чистой публики разыграл Г. А. Панфилов в «Вассе». Горьковская мадам Железнова, тая наследство от снохи-смутьянки, позволяла ему уплыть в алчные лапы ключницы. «Рассиживаться нечего, фортуна переменчива, золото, золото, золото тяни!» — тараторил шутовской кордебалет в захаровской «Формуле любви». В тот миг еще слышная гуманитарная интеллигенция пошла войной на вещизм — но это уже был бой недотепы Полкана с морем высокомерных шавок. «Во дурак!» — вылупил глаза малолетний жлоб на известие о безвозмездном даре коллекционера Бессольцева городскому музею в «Чучеле». Бунинское чувство ограбленности — вот что пуще прочего свербело в завтрашнем кабацком шлягере про поручика Голицына, исполнявшемся до поры на студенческих пирушках. Недаром его почти сразу переделали в «По нашему ГУМу гуляют грузины и наши товары увозят от нас».

Россия обрушилась в тартар товарно-денежных отношений, который так высмеивала в чужом глазу на протяжении десятилетий. Желтый дьявол легко прибрал не тронутые христианством души, учинив вслед за разгромом общинности форменный разгром государства: армии, полиции, суда и управления. Национальной идеей стали Большие Деньги и покупаемая на них абсолютная вольница. В России уже 15 лет продается все: права и дипломы, ордена и должности, уголовные дела и народные тротуары, берега водоемов и справки в бассейн об отсутствии вшей[10]. Вшей, безусловно, стало больше, но они не являются предметом изучения. Открылся прелюбопытный парадокс: русский понимает под Деньгами только и исключительно халяву. Он потому и ненавидит богатых, что те подсуетились раньше него. Главной темой кумушкиных вечерь стало: кто, где, у кого и каким макаром украл дубинку. С торжествующим пафосом — если самим обломилось, с критическим — если Лужкову с бабой.

Из кино исчезли бедные и умеренные — за исключением бомжей, для благотворительности и косноязычных философских сентенций. Ушли в небытие однокомнатные квартиры, булочные, общественный транспорт, обеденный перерыв, школа, поликлиника и некогда вожделенный знак преуспеяния автомобиль «жигули» — все дюжинное, будничное и заурядное. Народились в гигантском количестве боссы рекламных агентств и элитные няни (специальности, позволяющие в глазах миллионов получить миллион, ничего не умея и не делая). В каждом пятом сценарии, приходящем в сериальский концерн «Амедиа», присутствует Хоттабыч (т. е. что хочешь в любом количестве забесплатно). В каждом третьем — наследство (т. е. мешок даровых денег на голову), хотя люди, способные оставить последышу мешок золотых, в России еще не состарились, и тема раздела их капиталов будет неактуальной еще как минимум лет 15[11]. Зритель желает всего, сразу и даром — отчего густыми сорняками заполняют ниву скорошвейки Руслана Бальтцера «Даже не думай», «Мечтать не вредно» и т. д. Это он сегодня король и звезда массового рынка, а не исследуемый СМИ самовольщик Балабанов и не пригретый гранд-фестивалями Звягинцев.

Сбылась мечта либеральных диссидентов о мире без вранья, государства и принудиловки, — а они ее не признали, обозвав наследием кровавого большевизма. Нет, милые, именно за это вы и боролись, за пробки из иномарок, оловянные глаза ментов и поборы за все, что в нормальных странах делается бесплатно или не делается вовсе. Паратов с его царственным измывательством над нижними чинами вернулся, виртуозно прострелив часы. «Так и надо, — говорит, — идти, не страшась пути».

И пускает бесстрашных Ларис в орлянку.

1986. Дружба народов

Восстание декабристов

К 25-летию волнений в Алма-Ате

В последних числах декабря 1986-го замполиты воинских частей собирали в клубах полковых казахов — щупать на лояльность и протестные настроения. Державшихся гуртом норовили расселить по разным углам казарм, землячества разослать по командировкам. Снаружи быстро докатилось, что Алма-Ата встала дыбом.

Бунтовались против присланного на замену первому секретарю Кунаеву русского Колбина. Общественность вполголоса одобряла: казахов знали за ребят правильных, а Москва опять дурит, мало ей водки.

То были не только первые волнения горбачевской эры, но и первые за 22 года массовые беспорядки в СССР. Если правление Хрущева, помимо всем известного Новочеркасска, сопровождалось стихийными целинными бунтами, подавленными Красной армией просталинскими митингами в Тбилиси, мятежом в Темиртау и множественными межнациональными вспышками, Брежневу удалось свести антиправительственные выступления к абсолютному нулю. Он умел ладить с местными кадрами, перед решением «прорабатывал вопрос», прежде чем высаживать людей в снег и тундру, озабочивался инфраструктурой и снабжением — и вообще, что бы о нем ни говорили, был довольно умелым и человеколюбивым руководителем. Народного недовольства он вдосталь нахлебался в голодающей после засухи Молдавии-46 и в целинном Казахстане-54 и, став верховным, делал максимум, чтобы не наступать людям на характер и национальную мозоль (символично, что драка в Алма-Ате пошла именно с площади Брежнева). При нем сложилась долгоиграющая практика назначения первыми секретарями республик кого-либо из национальных кадров, а вторым для присмотра — русского, по староармейскому принципу «командир — комиссар». Именно это архиразумное аппаратное правило попрал неофит Горби, прислав в Алма-Ату из Ульяновска отличившегося на борьбе с пьянством Геннадия Колбина. Чуждый византийства новый генсек в деликатном национальном вопросе оказался сущим профаном.

Казахстан, как старое место ссылок и переселений, был терпим к любому числу инородцев, но — возможно, под их же влиянием — обладал довольно твердым гражданским самосознанием. За харч и шовинистическое жлобство бунтовались многие народы СССР, но против диктата метрополии — только грузины в 79-м и казахи в 86-м (студенческая демонстрация в Тбилиси против ущемления грузинского языка в республиканской конституции была встречена миром и уступками, оттого и не попала в реестр мятежей). Казахстан имел «свое» место в Политбюро, «своего» космонавта Джанибекова и «свою» мастерскую во ВГИКе, которую набрал в 1984-м Сергей Соловьев (согласовав лично с Первым единственное условие: ни одного «блатного»). Кунаев руководил республикой без малого четверть века, подавляющее большинство студентов при нем родились и ценили за статус неприкасаемого. В этих условиях засыл «варяга» был мальчишеством — которое и вызвало довольно скверную бузу.

Погромами на почве суверенитета в республиках принято гордиться, хотя было б чем: в смысле крайностей азиатский бунт круче русского в разы. Студенты с кольями и арматурой сразу полезли штурмовать здание республиканского ЦК, десятки милиционеров были покалечены, русского дружинника забили палками насмерть. В тот же день в автобусе зарезали 16-летнего русского, хамившего кондуктору.

А летом 89-го первым в Казахстане стал Нурсултан Назарбаев, претендовавший на кунаевское место еще двумя годами ранее и ныне довольно прямо подозреваемый в организации тех волнений. Уже через полгода правления он освободил осужденных «декабристов» и добился отмены постановления союзного ЦК о национальных искривлениях в Казахстане. На площади Брежнева, переименованной в Новую, открыли памятник студентам-крамольникам. Приговоренный к высшей мере за убийство дружинника студент (после замены приговора погиб в тюрьме) объявлен Народным Героем.

Скоро назарбаевскому лидерству четверть века.

На Востоке не любят перемен.

1991. Всё

Вожди Атлантиды

Кремлевская стена

Социализм усоп непобежденным. От старости и необратимых изменений организма.

Не в силах решить узловую проблему народовластия — вопрос ротации руководства, — власть Советов тихо угасла сама. Свершив свершения, отбившись от недругов, просветив тьму египетскую и перековав соху на атомную бомбу, она уложилась в срок жизни одного поколения.

Отчетливей всего это видно по Кремлевской стене.

Сначала — 20-летние наборщики и самокатчики, бившиеся с юнкерами у Никитских ворот и в пречистенских переулках. Потом — 30-летние полпреды, убитые непримиримыми на вокзалах европейских столиц. Затем — 40-летние наркомы, сгоревшие от недосыпа и перегрузок (Ногин, Лихачев, Дзержинский умерли, не дожив до 50-ти, Красин — чуть пережив). Потом была пауза, потому что 50-летних убивали преимущественно на Лубянке, незнамо где закапывая. Позже были 60-летние военачальники, генералы Топтыгины в золотом шитье. И совсем под конец — 75-летние генеральные секретари. У подавляющего большинства именитых покойников годы рождения «плавают» между 1870-м и 1900-м годами (системное исключение — погибшие космонавты: Гагарин, Комаров и экипаж Добровольского). Это было единое поколение вершителей, каркас управленческой системы.

Государственный коллапс 20-х выкристаллизовал особую породу красных кризис-менеджеров — универсальных управленцев экстра-класса, ставящих с нуля дипломатию, разведку, финансы, транспорт, снабжение и погранохрану. Еврейский публицист сделал из разболтанного дезертирского месива и умеренно лояльного офицерства самую страшную на свете Красную Армию. Польский помещичий сын, полжизни проведший в тюрьме, — самую результативную спецслужбу, систему сиротского призора, твердый рубль и работающую железную дорогу. Выпускник политеха — энергосистему России, Госплан и песню «Вихри враждебные». Плеяда больших командиров, пришедших во власть не за сладким куском, была с началом стабильности по всем законам человечьего общежитья оттерта умелыми чинодралами, которым их вождь — хам и неуч — сплеча расчистил дорогу, а правило первых лет «лояльность выше компетентности» сохранило силу и впредь.

На этой волне «детей революции» и случилось проклятое Лимоновым «вырождение ордена меченосцев в сословие привилегированных дачников». Старших братьев — идейных троцкистов — они съели с единственной целью мертвого сытого штиля. Пуганая и темная советская интеллигенция постоянно ждала от них второго террора — не сознавая, что главной мишенью чисток всегда является управленческий класс, а профессуру уже доедают на сладкое. Меньше всего новому истеблишменту нужен был огонь по штабам — выпестованная Брежневым система коллегиальной диктатуры взамен сталино-хрущевского единовластия была надежным гарантом ап-класса (а с ним и элит вообще) от потрясений. Их благодарность вождю за реактивную карьеру засчет перебитых пугала образованщину до обморока, но никогда не выходила за рамки. Класс конвертировал власть в наследственное процветание и зажирел. Преимущества раннего большевизма — аскеза, эффективность, элементарный ум — тихо утонули в болоте.

Система стала тормозом. Скопировав имперскую аксакальскую структуру, Советская власть не давала перспектив роста. Исключала возможность легального заработка. Как и всякая власть пожилых провинциалов, грешила неистовым лицемерием. Деревенские дедушки из высшего партийного синода насмерть бились уже не с Богом, частной собственностью и белой идеей, а с громкой музыкой, длинными прическами, голыми бабами и заграничными штанами — не разумея, что воюют с молодежью как таковой, а это гиблая затея. «Вы умрете, а я останусь», — сформулировала итог подобных войн простодушная, но зоркая режиссерка Гай Германика.

Как и вышло.

В странах сырьевой экономики, которая способна обеспечить сносный уровень только трети граждан, красная идея жила, жива и будет жить. В моменты слабости центра она даже может победить — но немедленно требует интеллектуального ресурса и точных управленческих решений, ибо власть ее нестабильна.

Впрочем, это проблема любой власти в странах сырьевой экономики.

1995. Раздел имущества

Гибель БАБóв

«Олигарх», 2002. Реж. Павел Лунгин. Целлулоидный портрет эпохи

Однажды в России олигарх Платон Маковский выбросил мобильник с кремлевской связью. Вот так взял и выбросил — в урну с рекламой FM-радио. Не человек, а глыба. Мущщина-зверь. Только Владимиру Машкову доверяют играть таких дерзких иноходцев, не под седлом и без узды.

Выбрасывание мобильников с недавних пор стало знаковым кадром новорусского кино. Опустив тонированное стекло холеной «бэхи», женщины рвут с папиками, мужчины — с большими папиками. Мобильник в снегу — отправная точка новой независимости.

Меж тем роман Юлия Дубова «Большая пайка», по которой снят «Олигарх» с В. Машковым в роли дерзкого иноходца, был как раз о зависимости. О великой дружбе, расплющенной катком большого капитала. О мегакорпорации, индустриально-финансовом колоссе, пожравшем ближний круг отцов-основателей. О бесчувственной этике синдиката. Бывший гендиректор АО «ЛогоВАЗ» и младший партнер Б. Березовского, Дубов изваял ни много ни мало «Крестного отца» (уже второго после «Охоты на изюбря» Ю. Латыниной и столь же равнодушно принятого русской публикой ввиду избыточного знания о предмете).

Казавшаяся поначалу клоном прохвостовской прозы Ю. Полякова книжка быстро выруливала на серию структурно необходимых и логически неизбежных смертей, облагораживающих любую разбойничью норму прибыли или интимный досуг для состоятельных господ. Там, где на кону у поляковских комсомольчиков стоял вылет из калорийных сфер да невыпуск в ГДР на партхозактив с девочками, дубовская группа товарищей медленно оборачивалась в прах и пепел.

В экранизацию просились гроссмейстерские маневры юркого Мефистофеля, известного всей стране под инициалами БАБ, армады взятых под контроль «шестерок» и «девяток», наложенные на текст указа о новых таможенных сборах подрывы черных внедорожников, сползающие по стенкам тела «чикагских мальчиков», расстрелы в саунах и снайперские дуэли у китайских ресторанов под ламбаду и вальс-бостон вместо синатриного «Стрейнджера в ночи». Как и в «Крестном», жестокий бизнес, созданный с единственной целью защиты Семьи, вырвался из-под контроля, самой логикой событий понуждая ученика чародея сдавать ближних сильнейшим, терять родню в конкурентной борьбе, а когда и самолично казнить ссученных временем сподвижников. Из шумной компании экономических эмэнэсов в живых к концу оставались двое. Тени двух командиров «ЛогоВАЗа», кардиналов ОРТ, акул нефтедобычи и авиаперевозок незримо витали над бумажными образами олигарха Платона Маковского и суболигарха Ларри Теишвили, Воланда и Бегемота, вопреки умышлению сделавших России немало добра.

Экранизация Лунгина напомнила мюзикл «Однажды в Америке» в постановке цыганского облдрамтеатра. Козырные тузы российских финансов, делатели королей и режи-мов ведут в нем себя словно кооперативные кусочники, срубившие шалый миллион на обналичке авизо и перепродаже компьютеров. Пускают фейерверки, обдирают на бильярде бурбонов-губернаторов, гоняют вперегонки на прогулочных лайбах и палят из пистолетов по свежекупленному бронированному джипу. Лунгин всегда слыл поэтом густого загула с лезгинкой на усах и быками в «Арагви», всегда ценил нимфеток на роликах и шампанское на манишку — но, пардон, не в этой же жизни! Кураж, достойный евстигнеевской «Лимиты», совершенно не работает в картине про подземных королей национальной экономики: что позволено быку, не дано Юпитеру. Растеряв самое дорогое, оставшись у разбитого корыта, итальянский дон и русский папа оставляют за собой последнее право: не петь на свадьбах и не нырять в аквариум за русалками. На любом герое, которого играет Владимир Машков, аршином написано: может.

Шампуры в зубах и дареные верблюды равняют фильм с кремлевской кампанией по истреблению последней памяти о генералах 90-х. Когда соображаешь, что под этим вот одноклеточным псом-барбосом подразумевается Лебедь, под тем похотливым колобком — Каданников, а вон тот пень в футляре есть полудержавный властелин Коржаков, создается впечатление тотальной травестии драматичнейшего периода русской контрреволюции.

Лунгина подвела фирменная, до карикатуры доходящая гротесковость изложения. Вкусная и кабацки азартная жизнь вчерашних и нынешних бедняков, которую он воссоздавал в четырех картинах кряду, очевидно мельчит русскую трагедию разъятых первоначальным накоплением человеческих связей. Гибкий, спортивный, сексапильный Машков обесцвечивает космическую одиссею амбициозного и архиталантливого Цахеса. Личный канал Маковского по степени разудалого хамства и зернистости картинки смахивает на кабельную студию в Сокольниках, а демагогия стальноглазых кремлевских советников — на дешевые послепутчевые боевики о золоте партии. Русские 90-е были крупнее и ярче суетящихся на экране горе-ларечников с водкой «Абсолют» хотя бы тем, что стоили большой крови. На этой крови вызрела несколько иная порода дельцов, нежели поляковские бордельеро или лунгинские жульеноглотатели. Сложность их многоходовок и уровень деловой дисциплины заслужили иного разговора и иных исполнителей. Не дующих водку из горла и не швыряющихся золотыми мобильниками. Хоть немного похожих на поверженных ныне VIPов — архитекторов российской государственности, зубров коррупции и гарантов демократических свобод.

Граф Калиостро, конечно, был выдающимся шарлатаном, но это не значит, что из него надо лепить Остапа Бендера.

2000. Дудка крысолова

По ком звонит почтальон

«Нежный возраст», 2000. Реж. Сергей Соловьев

Чуткий до общественных настроений режиссер Соловьев снял фильм об усталости нестарого мужчины. Ее лучше других замечают наезжающие раз в два года эмигранты: тридцатилетний мужик, делающий в этой стране все — строй, вещи, кино, музыку, детей, — умаялся и тяжело дышит на обочине, как медведюшка из мультфильма. Распирающее все габариты количество жизни обвалом перешло в качество: денди стал в одночасье опустошен и философичен без позы. Как справедливо заметил Соловьев, среднестатистический мужчина в районе тридцати держит в памяти хотя бы один пестро-слякотный огневой бой, одну смахнувшую в глянцевый рай малютку Дженни, одну травматическую хирургию, пять спаленных работ, двадцать переходов на зимнее время, брошенную школу, «бэшную» статью, комендантский час, пруд с лебедями, сирень с танками, дивную малознакомую наяду в каком-то случайном нетрезвом бассейне, шальные и славно размотанные деньги, нищенство по Парижам, крытые зеленой сопливой краской милицейские обезьянники, раскаленные крыши, несущуюся навстречу ночную трассу, рыжий медицинский шнур, стягивающий левое предплечье, пионерский галстук с измочаленными хвостиками, черную розу, эмблему печали, и красную розу, эмблему любви.

Словом, почти все, что необходимо человеку, чтобы в шестьдесят откинуться на подушки и рявкнуть: ох, я и пожил! Пять баллов. Жизнь удалась. Только ему тридцать один. У него аритмия, проседь, плохой сон от гигантских объемов экстерном переваренной информации и три шрама в разных местах, причем ни один из них не аппендицитный. В год он 5–7 раз идет за гробом ровесников, треть из которых умерла своей естественной неестественной смертью, что тоже не вдохновляет. На сходках, пати, новогодьях, институтских собирушках его окружают женщины, с которыми он в то или иное время состоял в интиме, и их нежная чужесть, теплый дипломатизм и дымчатая насмешка напоминают мемуары забегавшегося артиста-полустарка: и эта радость уже не в радость. Не всегда.

В «Сказке о потерянном времени» победили злые волшебники и, запустив стрелки колесом, обкормив фейерверками, оставили с седой бородой в двенадцать мальчишеских лет.

Конечно, в отличие от зубрил иных веков рядовому оболтусу 90-х есть о чем вспомнить. Сгущенная сказка, страшная прусская и пушистая шведская, рухнула на его голову, как патронный ящик на парашюте на башку беспечного Ивана. Глупые антинаучные выдумки взрослых — Канн, Диснейленд, смерть, секс, видео, негры, бандиты, «Плейбой», кокаин, торты со взбитыми сливками и пятиэровые монетки — материализовались в одночасье, грея иллюзией вечного передоза, девятого вала, горько-счастливой колотухи форевер и уча ценить вчерашнюю, тающую на глазах коммунистическую сказку, тоже красивую, вкусную, страшную и смешную, что бы о ней ни бурчали навек обиженные шестидесятники. Эти 15 прекрасных и безмозглых лет резни, славы, алых ночей, больших бульваров, правого руля и портвейна «Сахра» были лучшими годами его жизни, и годы эти прошли. Прошла наивная провинциальная глупость, позволяющая размашисто мечтать и радоваться первому в жизни йогурту и фильму с Джеки Чаном. Прошло первое дыхание, а с ним и второе. Лимит плюсовых и минусовых стрессов оказался ограничен — ничего уже не будет впервые. Никогда уже не будет в России так здорово, как мечтают глупые русские, и так жутко, как боятся глупые евреи. Йогурт, видео и Канн снова стали тем, чем и были всегда — сладким кефиром, умным ящиком и городом в трех часах лету и двух днях очереди в посольство. Как говорили в «Курьере» Шахназарова, «на тебе, Базин, пальто и мечтай о чем-нибудь великом».

С великим тоже туго: главные слова свалялись настолько, что вокруг один сплошной надоевший постмодерн. От категорической невозможности проговорить слово «люблю» соловьевский Иван думает: «Я ее…», но примочки уже задрали, и даже Курицын пишет о смерти вместо MTV.

Демократический век массового доступа к радостям избранных, привыкания, разочарования и разочарования в разочаровании окончен. Соловьев подбил его итоги сырым по языку, но крайне точным по настроению фильмом для первого дня Нового года. Когда праздник опал, оставив по себе сладкую, чуть меланхоличную истому, серпантин мандариновых корок и стопку грязной сервизной посуды в раковине. Когда на работу не завтра, друзья еще не ушли и что-то ворчат в комнатах под одеялом, в холодильнике еще полно всякой мороженой всячины, а в телевизоре — чужого наивного веселья, взывающего об отеческом снисхождении.

Когда все надо начинать с чистого листа по первопутку — сдержанно, трижды обдуманно и позитивистски буржуазно, как легкие и лукавые старички из добрых американских комедий. В конце концов, из припухших Джедаев выходят отличные Йоды.

Скайуокерам строиться.

Наша классика

Русская литература — весомый фрагмент национальной матрицы. Писалась национал-консерваторами (часто — кадровыми офицерами), которых длительное проживание за границей (Гоголь, Достоевский, Тургенев) не обратило в космополитизм и не заставило искать расположения международного художественного бомонда. Это и сберегло ее позиции. В условиях краха универсальных критериев культурного арбитража и наглядной девальвации «Оскара», Канна и Нобелевского комитета русский роман востребован как прежде и лишь множит число экранизаций за счет переноса основной территории смыслов на телеэкран.

Ай да Прошкин, ай да сукин сын!

«Русский бунт», 2000. Реж. Александр Прошкин

Однажды Пушкин сочинил вестерн и назвал его «Капитанская дочка». Лейтенант федеральной кавалерии Петр Гринев прибывал служить в уединенный форт Белогорск на дальней оконечности фронтира, окруженный с трех сторон недружественными туземными племенами и скотоводческим сбродом Дикого Востока. Конные патрули регулярно подвергались атакам дикарей, но это лишь подстегнуло любовь к новому взводному комендантской дочери Маши, которая, не откладывая в долгий ящик, принялась печь для него рождественское печенье и со смыслом раскачиваться вечерами на качелях во дворе комендантского дома. «Капитанская дочь, не ходи гулять в полночь», — пытался усовестить ее грубый и ехидный старший лейтенант Швабрин, за что был вызван Гриневым за частокол в прерию рубиться до первой крови. Дебютант был ранен, однако вскорости эту драму затмил объединенный рейд на Белогорск апачей, сиу, навахо и манитоба, в ходе которого гарнизон был истреблен, а пленные скальпированы. Тяжелая рука Великого Вождя Емельяна Пугачева миновала лишь лейтенанта: однажды в прерии Гринев подарил ему, в ту пору одинокому проводнику, теплое серапе, — а с неотплаченным добром у индейцев большие строгости. Швабрин переметнулся на сторону врага и получил имя Коварный Хорек, а после наведения порядка экспедиционным корпусом Михельсона оклеветал верного присяге лейтенанта. Лишь заступничество Маши перед Ее Величеством президентшей спасло героя. «Береги честь смолоду», — говорил он в финале, стоя в стременах правофланговым развернутого строя кавалерийской бригады, — под звуки горна и плеск национального знамени.

«Можем ведь, если захотим», — довольно сказал Александр Сергеевич, оставил рукопись подышать, а сам побежал в клуб — блистать и в карты дуться. Проказник-ветер взбаламутил стопку бумаги, долго-долго носил ее по воздуху и, наконец, принес пушкинские каракули с кляксами режиссеру Александу Прошкину. За то время, что заветные листки летели из Петербурга в Москву, произошла масса событий — в частности, выход книжки П. Вайля и А. Гениса «Родная речь», в которой авторы блестяще объяснили упадок русской жанровой литературы и кино. «Герой нашего времени», писали они, стал бы роскошным боевиком в духе Дюма, с тремя красотками — горянкой, дворянкой и простолюдинкой-рыбачкой, с дуэлью, захватом пьяного стрелка, поножовщиной с контрабандистами и стычками на границе, — но все заслонили трагические раздумья о судьбах Родины и лишних людей.

Прошкин поступил так, как водится на Руси: стал горячо беспокоиться за судьбы Отечества, переименовал рукопись в «Русский бунт», нагрузил ее братоубийственной войной в стиле Бородинской панорамы, а добрую матушку-императрицу сделал похотливой сумасбродкой, что, конечно, соответствовало исторической правде, но ни на грош — жанровому канону. Пугачев за прошедшие годы из бунтовщика и вора превратился в былинного богатыря, а после опять в самозванца и врага престола, — что сделало его сложной и противоречивой личностью под стать Печорину. Отношения великих исторических лиц, служившие Пушкину фоном для нравоучительной лав-стори с саблями и скачками, вышли на первый план: даже в рекламном буклете портреты Пугача, воплощающего идею Бунта, и Швабрина (в свою очередь — идею Предательства) стоят прежде бесцветных главных героев Маши и Пети, — на роль которых Прошкин к тому же взял поляков Каролину Грушку и Матеуша Даменцкого, играющих в какие-то свои польские па и приседания на фоне русской бессмысленности и беспощадности. Роскошная, как водится в суперколоссах, работа оператора Сергея Юриздицкого и художника по костюмам Натальи Полях не избавляет от вопроса, к чему все это и почему объективно запутанная в нравственном отношении история пугачевщины нынче должна быть для нас уроком большим, нежели истовая верность присяге 17-летнего подростка и любовь к нему маленькой девочки, о которых и написал свою «Дочку» сочинитель Александр Пушкин. И зачем сегодня, в эпоху нестандартизованного (в отличие от пушкинского века) отношения к фигурантам далекого прошлого, браться за это дидактическое произведение?

А затем, что до очередного дня рождения Александра Сергеевича осталось 354 дня.

Сказка о Пете, толстом ребенке, и Андрюше, который тонкий

«Война и мир», 2016. Реж. Том Харпер

Пьеру в зачине романа 19 лет. Близорукий телок на веревочке.

Двадцатишестилетним вступает в игру князь Андрей, чьи планы реформ — обычное прожектерство неофита. Кто ж в молодости не обустраивал Россию.

Наташе и вовсе 13.

Прочие легко и без натуги отзываются на Бориньку, Машу, Николку. Их бравада, повесничанье, амбиция поперед амуниции, обиженная дрожь губ и нетерпеливое ерзанье в седле — от очень и очень малых лет, а не от наивности, граничащей у взрослых исполнителей с идиотизмом. Ибо всех их полвека играют степенные состоявшиеся дамы и господа весьма весомых годов. Бондарчуку в роли Пьера 45, Генри Фонде 51, и потерянность юноши во взрослой интриге выходит у них ненатурально. Андрей у почти сорокалетних Тихонова и Феррера слегка засиделся в адъютантах. «Поцелуйте куклу», просят половозрелые тети в травестишных панталончиках.

Том Харпер же увидел в романе то, что полстолетия игнорировали наши и забугорные постановщики — хронику взросления отпрысков лучших дворянских фамилий. Его артисты — мальчишки-девчонки времен первого дыхания Пол Дано (Пьер), Джеймс Нортон (Андрей), Джек Лауден (Николай), Лили Джеймс (Наташа). Завтра грянет труба, и все их стыдные эскапады, спешные женитьбы, напрасные слова станут лишь прологом жизни и судьбы в годину национальных испытаний.

Вдвойне существенно, что княжна Марья списана автором с родной маменьки Марии Волконской, а Николай Ростов — с собственного отца графа Толстого. А стало быть, великая эпоха дана не глазами постороннего, а через восприятие его вымышленных дядьев — ибо Андрей мамин брат, а Пьер ближе к финалу женится на отцовской сестре Наташе. Что неизбежно прокатывает весь каток национальной истории непосредственно по Ясной Поляне и ближним вотчинам, а всех действующих лиц превращает в разной степени родню и свойственников.

Бескрайнюю даль свободного романа Харпер прессует в блоки параллельно происходящих событий — искусно рифмуя становление центральных характеров с положением России на фронтах наполеоновских войн. Первая серия — аккордное возвышение: Пьер наследует титул, Андрей взят в Ставку, Николай в полк, а Россия ввязывается в безоглядную свару с первой республиканской армией планеты. Серия два — стыдное тщеславие: Пьер упивается браком, Андрей алчет славы, армия наступает с неудобных позиций, все разгромлены. Третья — унижение: нелепая дуэль, позорный мир, скандальный проигрыш диких сумм. Четвертая — соблазн: затишье перед бурей, расстройство желанных браков Николая с Соней и Андрея с Наташей, общий отъезд в деревню — Пьера за совершенствованием, Андрея за благоустройством, Николая от нужды.

И в тот чудный миг, что мальчики заматерели, научились считать ресурс, выбирать позицию, сражаться не в чистом поле ради славы, а резать врага на коммуникациях, а девочки напитались достоинством, верой и непреклонностью, — «двенадцатого в ночь форсировали Неман нежданно бонапартовы войска», а Харпер, безупречный в воплощении мысли семейной, пробил дно мыслию народной. Толстой рисовал битвы беспорядочным месивом сабель-ядер-киверов, дабы показать, что триумф свершен не полководческим талантом, а Божьим промыслом и совокупной волей оскорбленного народа. У Харпера беспорядок и вакханалия даны ради беспорядка и вакханалии. Отказ полка от водки и облачение в белое в канун битвы — исключены, опустевшая, брошенная и вымершая Москва, помянутая у Толстого пятижды, — не показана, бузящие крестьяне смеют гавкать, что под французом будет лучше, потому что он даст землю и волю (что?!). Андрей при смерти возлюбляет французского врага — за вычетом его же прежних слов, что в этой войне следует пленных не брать, потому что враг пришел разорить твой дом и убить родню. Очевидно, верхушке BBC духовный рост героев видится в христианском смирении — тогда как князь протягивает руку Анатолю, а Пьер Долохову не ради гандизма-пацифизма, а как братьям в смертельной драке с Антихристом. Забыть распри и рвать гадину — вот наш ответ нашествию, признать который англичанам не дано, потому что придется славой делиться: отчего б и не разбить злодея при Ватерлоо, когда он потерял в России полмиллиона штыков?

И все равно первые две книги экранизированы столь безупречно, что зачеркивать постановку было бы несправедливым. Но именно блестящее начало подводит к главной и невозможной для чужака толстовской мысли: все молодецкое бахвальство, пошлые браки, дурацкие дуэли, карты, медведи, адъютантство, нелепицы и несуразицы ведут личность к твердости и последнему знанию: а вот теперь, ребята, вы нас никак не поломаете.

Чтоб иноземец признал за русскими такое?

Да ни в жизнь.

Особенно если начал снимать в мирном 2013-м, а заканчивал два года спустя.

За Базарова ответишь

«Отцы и дети», 2008. Реж. Авдотья Смирнова

Вся моя повесть направлена против дворянства как передового класса.

(Тургенев в письме Случевскому)

В старину в Голливуде любили ясное рабовладельческое кино. Про милый юг и хлопковые нивы. Про крутонравных, но добросклонных господ плантаторов, в строгости держащих негритянское мужичье, которое души в них не чает и шапку ломает буквально за версту. Про белые качельки, белые гольфики, белых лошадок и белые-белые зубы черной прислуги. Про старомодную церемонность и обхождение, простодушие и честность, попранные красным колесом городских варваров с севера. Их хамство, пьянство, блуд, амикошонство, спаленные усадебки и особый южный стоицизм побежденных, но не сломленных джентльменов. Таких фильмов до войны было море — от «Унесенных ветром» до серии сиропных комедий с пятилетней Ширли Темпл. Только массовая послевоенная смена отношения к цветным заставила индустрию отказаться от благодатного жанра.

Не всякую.

В минувший выходной на канале «Россия» Авдотья Смирнова представила восхитительно крепостническую экранизацию «Отцов и детей».

Про черный жребий ласкового юга. Про эдемские лужайки и нехорошего гостя, от которого — чур.

Принято считать, что потомственный барин Тургенев имел намерение распушить демократов-народников, но не совладал с собственным даром высокой непредвзятости. Это, разумеется, чушь. Как и многим людям гренадерского сложенья (в нем было 192 см), Ивану Сергеевичу была свойственна гулливерская снисходительность к людской мельтешне вообще и составляющим ее частностям: дворянству, пейзанству, народничеству, женщинам, кучерам и чиновникам по особым поручениям. С обычной усмешкой он развешал антагонистам по серьгам, но историческую правоту оставил за Базаровым, посвятив роман памяти Виссариона Григорьевича Белинского (именно так, полным именем). Да и похоронить себя завещал в одной с Белинским ограде — что вызвало большой скандал ввиду запрета погребения дворян на одном участке с простолюдинами, едва не привело к перезахоронению праха Белинского и отменно характеризовало ту пасторальную Русь, что так люба адептам старины глубокой.

Тут-то режиссер Смирнова и дала бой ложной объективности, поправив оскоромившегося в исторической перспективе автора. Онтологический, болезненный, пещерный антибольшевизм компаньонок «Школы злословия» давно смущал честную публику, подобая в столь противоречивой и разноукладной стране, как Россия, скорее американцу, существу постороннему, а потому и поверхностному. Однако такой коррекции авторской воли от видной книжницы ожидать было трудно.

Точечными, ювелирными, едва заметными глазу среднего выпускника средней школы хирургическими вмешательствами Авдотья Андреевна превратила Базарова в зазвонистого хама, фанфарона и ёрника, жадного до азартных игр и мелких подростковых удовольствий типа пукнуть в церкви. Того самого «прощелыгу», как аттестовал его страж бонтона лакей Прокофьич. Любые подробности, заставлявшие хоть на секунду усомниться в глубинной пользе и человеческой значительности вполне себе захудалых господ Кирсановых, были аккуратно сцежены марлечкой и слиты на двор собакам. Весь тургеневский сарказм в адрес новой моды на либеральных околоточных (роман опубликован ровно через пять месяцев после отмены крепостного права) был в целости и сохранности отписан автору обратно, несмотря на заведомую нестесненность в метраже. Любые же шпильки в адрес незваного гостя умело заострены, закалены и заточены, а где их недостает, приходит черед бесстыжей отсебятины, облегченной тем, что режиссер, как известно, перу не чужд.

Книжный Базаров носил бакенбарды и курил трубочку, что неизбежно придавало его облику основательности — совершенно неуместной в контексте сословной критики. Киношный Базаров космат, бородат, в исступлении похож на Распутина и с подростковой показушностью смолит папироски. С порога кирсановского дома он через полкомнаты швыряет лакею макинтош и даже не дает себе труда приподняться и ответить на приветствие брата хозяина (у Тургенева все наоборот: «ПП слегка наклонил свой гибкий стан, но руки не подал, а положил ее обратно в карман»). За столом урчит, чавкает, с бульканьем всасывает из кофейника жижу и только что не сморкается в скатерть. Врачебные его кондиции немедленно подвергаются сомнению, советам попрактиковаться на тараканах, и даже после извинений осадочек остается (у Тургенева: «с Митей сделались судороги; он просидел часа два и помог ребенку»). Многие прогрессистские подвизгиванья Аркадия переданы Базарову, и даже неясно, отчего такой хороший мальчик связался с таким плохим мальчиком. Взгляды его обрывочны, многократно купированы, а в куцем виде отдают невзоровщиной. Стоит ли удивляться внезапному преддуэльному пассажу Петровича: «Ты помнишь, как умер Сулла? Его заели вши». Базаров — вошь, и поступать с ним надлежит соответственно: дустом.

Что до Павла Петровича, то из романа ловко вымараны все детали, как-то омрачающие светлый лик этого праздного отставника со вздорным характером[12]. Все его «лаковые полусапожки», «фески с небрежно повязанным галстучком», «позвони-ка, брат, мне пора пить мой какао» и клетчатый пиджак под белые панталоны, в которых он является на дуэль (в картине все наоборот: на нем строгая черная пара, а Базаров как раз в белых лосинах и белом же картузе). С первых кадров, с титульного романса «И все отдать, что было и будет, за сон души, за сон души» твердо указано, кто здесь выразитель, хранитель и отец родной, а кто сорняк, чертополох и верблюжья колючка. Довольно и того, что исполнитель роли, батюшка Авдотьи Андреевны, Андрей Сергеевич ровно на 22 года старше своего персонажа — что заведомо компрометирует Базарова: связался пижон со старцем. В сцене вызова базаровские слова «Вам нисколько не нужно оскорблять меня — оно же и не совсем безопасно», будучи обращены к 45-летнему отставнику, звучат достойным предупреждением скорому на побои феодалу. Они же в адрес 67-летнего дедушки с дрожащими от волнения губами откровенно малопристойны.

После яростных и ядовитых споров антагонистов из памяти обычно ускользает причина дуэли. Спроси первого встречного, за что дрались Базаров с Кирсановым, ответит: за нигилизм и святотатство. А вот дудки. Дрянь-материалист Базаров лез лапаться к Феничке, подразумевая, что ягодка сорвана и всей птичке пропасть — сие правда. Только вот Смирнова взяла и облегчила сюжет на все перепалки, заслонившие подлинную причину. Нет там спора об общине и семье, в котором нигилист раскатывает визави под орех, крайне впроброс дана фраза, что «все акционерные общества лопаются единственно оттого, что сказывается недостаток в честных людях».

С чего бы?

А с того, что дискуссии показывают Базарова человеком думающим и дельным, да и полемистом отменным. Ибо очевидно, что, несмотря на реформу, Россия 61-го года — дрянь, а не сон души, народ ее — темнота, а истеблишмент — собрание жуликоватых неумех. Что община с семьей, на которые уповает Павел Петрович как на нерушимые устои сущего, — материи для него абстрактные, а потому и единственно годные к идеализации на фоне совершенно очевидного тлена и упадка. Что чудное кирсановское поместье дышит на ладан из-за нерадивости работников и нерачительности хозяев, что беседка у них цветет славно оттого, что «акация да сирень особого ухода не требуют», а лес уж давно продан, как чеховский вишневый сад. Вопрос: способна ли такие речи и очевидности приять Авдотья Андреевна, рисующая сей уголок лубяным домиком с верандочкой, прислугой, сливками в судке и котиком под кроватью? На секунду допустить, что при всем показном цинизме смутьян прав, по крайней мере, знает медицину и усердно для того трудится, тогда как славные и обходительные Кирсановы суть потомственные нахлебники; что шестидесятилетний Прокофьич целует ручки молодому барину, а застенчивая Феничка до самого последнего времени была законной рабой, собственностью чудесного Николая Петровича; что, как это ни коробит слух, но мужику и впрямь нет дела до художеств Пушкина и озарений Жуковского, потому что он неграмотен, а грамоте его полвека спустя обучат именно Базаровы, — значит подорвать всю систему ее весьма прочных фамильных ценностей (Андрей Сергеевич, как известно, тоже к народовластию неласков).

Соответственно, возникает ряд вопросов.

Если с первого взгляда ясна красная цена краснобаю и срамнику с идейками — зачем надобны роман в полтораста страниц и экранизация в пять серий? Не проще ли скоренько подвести дело к кульминационной дуэли и уложиться в прокатные 100 минут, как поступали в не менее лапидарные советские времена?

Зачем вообще на фоне этого бахвала нужны Ситников и Кукшина? Тургенев нуждался в них, дабы поддеть реформистскую блажь образованных слоев, уколоть якобинца сподвижниками, как Чацкого Репетиловым. Но уж коли сам Базаров свинья в кусте, на углу в наперстки режется — на что ему совсем уж карикатурная компания?

Трудно, между прочим, изобразить Евдоксию Кукшину большим пугалом, нежели в романе — но при желании и это по плечу. Ни грана не осталось в ней жалкой бабской нелепости, жар-птицыного комизма, с которым играла эту особу Татьяна Догилева на излете советской власти, — одна злая каляка-маляка.

Зачинная съемка дворниного переполоха из-под кровати через бахромку, с позиций шаловливого паныча, сильно роднит постановку с умильной михалковской интонацией в «Обломове» — с той лишь существенной разницей, что Гончаров и не думал покушаться на неподъемную для детского разума тему классовых распрей, а Тургенев рискнул и поплатился. Ребенок однобок и косен. Его дом, его парк, его родня — райский сад и архангелы с дудками, так было и так будет, а на дерзких дядек есть дворник Пахом. Вот только взрослой даме снимать сложную вещь из-под кровати с котом, дуться на гостя и выгораживать своих — как-то не совсем комильфо.

Стыдно, барыня…

В компании с толстяком

На годовщину смерти И. А. Гончарова

Гончаров умер в 79. Дольше него из русских литераторов прожил только Толстой

Иван Алексаныч в русской литературе был генералом (чин его действительского статского советника генеральскому равен). И имя-отчество у него было увесистое, как потом у Пырьева, и внешне с пышными усами был вылитый Николай I в изображении Юрия Яковлева. И служил по цензуре, и нигилистов не жаловал. Любил: румяность щек, силу обычая, сдобу, лысину, сны, чубуки, слово «мягкость», домоседство, хлебосольство, резонерство, постоянство (нет комментатора, кто б не помянул, что все три его романа начинаются слогом «об» — не будем и мы ломать традицию). Гоголевскую яркость никчемных человеческих типов, хлопотно-водевильный, какой-то невсамделишный мир с крепостными, Толстого с Островским, бестолковую суету закрытых пространств и особую, им изобретенную «грацию лени». Недолюбливал: всякую службу (хоть и служил), дальние поездки (хоть и ездил), дальние новости и вообще иностранцев. А также Достоевского и Некрасова, романтику, страсть, поэзию, слово «будущность» и самый образ оврага как средоточия темных страхов и темных преданий, как здесь в неурожайный год кого-то зарезали, и ходить туда не след, хотя многие ходят (на этой черной дыре — пустоши роман «Обрыв» построен целиком, а сон Обломова — частично).

А еще Иван Александрович, сам зоркий и твердый, был несказанно терпим к глупости — что делало его по-настоящему русским писателем. Все три его героя — Адуев, Обломов и Райский — быстрым разумом не блещут, а уж сколько вокруг них трется добродушных ослов — не сочтешь.

Как он с такими фобиями и биографией сделался в склонной к радикализму русской литературе писателем первой десятки — вопрос мудреный; а ведь сделался. Конечно, способствовала тому совершенно гоголевская манера письма (чего стоит один впроброс помянутый Казимир Альбертыч Пхайло), гоголевская судьба (сожженная перед смертью переписка и подозрение на душевную болезнь) и лукавая обыденность (шутка ли — назвать дебютную вещь «Обыкновенная история»!). Но был еще дивный образ неповоротливой, непрактичной, августовски снулой страны, которая любит приметы, православный календарь, бабушкину волю и детство до старости. Мир Поленова, Кустодиева, особенно Федотова и вообще жанровой живописи. Закрытых дверей, книг и опущенных штор. Свойских родственных браков. Блаженный пасторальный мир без царя, полиции и государства вообще, где армия для того лишь существует, чтоб мальчику из хорошей семьи в эполетах покрасоваться.

Чудесным образом его рыхлая, длинная, композиционным тестом расползающаяся проза полна живыми, непохожими, репродуцируемыми во всякое время типажами. Дядя Адуев — доктор-Броневой из «Формулы любви»: в наши, маэстро, годы пальцем искрить да вилки дематериализовывать для печени вредно. Бабушка — целый полк добрых, но недалеких родственниц, которых так любила играть на закате СССР Валентина Теличкина. Обломов — конечно, шахназаровский курьер, весьма кстати неудачливый в любви к поющей блондинке. «А я, между прочим, никуда не тороплюсь. Я бы с удовольствием съел бутерброд с маслом и сыром». «А зовут меня Иван Пантелеймонович». «Мы перебесимся и станем такими, как вы».

«Ну зачем же такими? Надо идти дальше».

«Мы пойдем дальше».

В новые времена морального изоляционизма даже пришла мода на Обломова, люди наперебой с энтузиазмом неофитов обсуждают продуктивность его жизненной стратегии: никуда не лезть, ни в чем не замараться, век вековать, кофий кушать. Кажется, не дочитав до конца романа ровно тех двухсот страниц, что опустил при экранизации сердечный к бесхарактерным добрякам Н. С. Михалков. Той хроники замедленного падения, в конце которого заплатанный халат и закупоренные бумажкой графины явно отсылают к Плюшкину — «прорехе на человечестве» (курьер-то все же поопределенней будет).

Впрочем, разруганный критикой «Обрыв» тоже никто из буквоведов не дочел до конца.

Книга с закладкой на одном и том же месте на протяжении лет — это же так по-гоголевски и так по-гончаровски.

Как поссорились Анна Аркадьевна с Алексеем Александровичем

«Анна Каренина», 2009. Реж. Сергей Соловьев

Сергей Александрович Соловьев на протяжении жизни превыше всех ставил Тургенева (будет отпираться — не верьте). Слабых, самоуглубленных и таких привлекательно рефлексивных тургеневских мужчин (каким был, без сомнения, и сам Иван Сергеевич). Кротких, застенчивых и таких латентно пылких тургеневских девушек, с книжкой и опущенными ресницами. Живую, шевелящуюся флору, и такой же русский язык, и подчеркнутое ощущение тихой русскости в любой дальней Европе. И все женщины его были тургеневскими — в меньшей степени Екатерина Васильева, в абсолютной — Марианна Кушнирова, и Татьяна Друбич, и истово любимая издалека Моника Витти антониониевского периода, и сильно нравящаяся вблизи Ирина Метлицкая, которую он тоже пробовал на роль Анны. И ставить собирался биографию Тургенева с Янковским в заглавной роли.

А в результате поставил Толстого, с которым Тургенев чуть не стрелялся, но не до крови, из непримиримых эстетических противоречий[13].

«Муму», как говорится, написал Тургенев, а памятник поставили Гоголю.

Анна Аркадьевна Каренина никогда не была тургеневской девушкой. Ее сделали такою позднесоветские иллюстраторы, от преувеличенного почтения к канувшей эпохе добавлявшие образу эфирности, воздушности и акварельности до абсолютного возвышенно-бело-розового пятна. Толстой писал Анну с предельной ясностью: витальная, слегка полноватая лучезарная брюнетка, к тому же кудрявая. Женщина-солнце, женщина-праздник, настоящая, да простят меня русские поклонницы, Сильва, пышка, прима, хохотунья. Категорический экстраверт, в отличие от мелкопоместных скромниц из спасско-лутовиновских беседок. Москвичка в Питере. Сестра своего жизнелюбивого братца (да! да! да! Анна Каренина, кто не помнит — урожденная Облонская; что о многом говорит). Недаром провинившийся Стива зовет ее посредничать в замирении с супругой: знает, что та любую бледную родственницу закружит, зацелует, захороводит и заболтает, а мира добьется, потому что сама мир, и жар, и живая природа. Представить себе человека, который в трезвой памяти позовет в парламентеры Татьяну Друбич, довольно трудно. Именно потому, что она родом из тех уединенных беседок. Ее даже для «Искусства кино» фотографировали с книжкой (кажется, она там шпаликовский томик держала). Такая в переговорах не в помощь.

Справедливости ради признаем, что Анночке Аркадьевне ни разу не повезло с исполнительницами.

Дважды, в немой и звуковой версиях, игравшая ее Грета Гарбо для этой роли была замороженной скандинавской треской. Обильно эксплуатируемый Великим немым тип женщины-жертвы, полной монументального отчаяния, мало общего имел с Анной, несмотря на ее печальный конец. Ближе других подошла к образу Вивьен Ли, но слегка пересолила: слишком много в ее исполнении завлекалочки, игривого охотницкого умения, откровенной шлюховатости. «Анну» с ее участием видели немногие, зато «Унесенные ветром» все — там этого добра предостаточно.

57-летнюю Аллу Тарасову в перенесенной на экран постановке МХАТа и обсуждать нужды нет. Это приговор и Алле Константиновне, и режиссеру спектакля Немировичу-Данченко, и всей долгоиграющей мхатовской легенде о плеяде дородных старух, у которых все равно все выйдет лучше, чем у молодых. Крайне живучая в академических театрах легенда.

Что до Татьяны Евгеньевны Самойловой, то ее снимали крайне редко не по умышлению, а ввиду вздорного нервического характера, который и в ролях налицо. Многим режиссерам свойственно видеть в Анне истеричку: под поезд бросалась — стало быть, не в себе, и Самойлова такому прочтению весьма соответствует, она и в «Журавлях» все норовила с акведука на рельсы. Но Толстой и так впервые сводит их с Вронским на злосчастном вокзале по дороге в Москву, как бы заранее закольцовывая интригу. Зачем же всей заведомой опрокинутостью чувств в стиле «Графиня изменившимся лицом бежит пруду» уж так уж притягивать этот паровоз?

Анна — актриса, премьерша, а не псих; ее суицид — занавес оперной постановки. Это бы отлично сыграла Вера Холодная, в которой огня было на десятерых, — вопреки псевдониму и эмблемному декадансному фото с полуприкрытыми очами. Из живых — ну разве что Натали Портман, если, конечно, откормить ее из анорексичного черного лебедя обратно до кондиций «Близости».

Ну да, была еще Софи Марсо, но какая-то она с годами тоже стала тургеневская: больше надлома, чем изюма.

С Алексеями того сложней. Полжизни Соловьев пробыл в шкуре Каренина при молодой интересной жене — питая к Вронским чувства, прямо скажем, недобрые. Роль от излишне выигрышного Сергея Безрукова перешла к Ярославу Бойко, который и на самый поверхностный взгляд проигрывает в сексапиле сутулому и шаркающему 65-летнему Янковскому. Дабы окончательно добить злодея, в будуарной нижепоясной сцене артиста раздели. Бойко давно не 25, и фигурой он, как большинство мужчин среднего возраста, не Аполлон, да, не Аполлон. Когда тяжеловатый торсом неодетый мужчина берется за сигару, впору заметить режиссеру: уместно ли столь явно ненавидеть героя, которого столь безоглядно любила ваша богиня? Дурой она выходит с таким-то адюльтером.

Янковский же для надутого и неприлично рационального сановника вышел чересчур умен: все казалось, что он по обычаю придуривается, вот-вот сверкнет мюнхаузенским глазом и даст антраша.

На фоне общего удручающего дискастинга аховым, фейерверочным попаданием в роль оказался Левин — Сергей Леонидович Гармаш. В кудлатой, неаксакальской еще бороде он будто только что Крамскому для Третьяковки позировал. Это, скорее, не сам Л. Н., а именно что его автопортрет, наделяемый знакомыми чертами с некоторым любовным смущением. Когда он на «снегурках» рассекает по проплешине замерзшего пруда — виден почерк былого Соловьева: высшая лига, без дураков. Толстой-Левин вышел у авторов неловкий, жмурящийся и какой-то пасхально благодатный.

А и было с чего.

Случись такое, что «Каренину» ставил бы сам Тургенев, а не его пророк на земле Соловьев, он бы непременно сместил акценты на Вронского (писать о женщинах глазами женщин Иван Сергеевич не умел совершенно), ввел бы в сюжет какую-нибудь никчемную дуэль и бегло умертвил героя годы спустя вдали от родины на благородном поприще. Стихийный перенос центра тяжести на отношения Анны с мужем (о которых, собственно, и писан роман; Вронский там сбоку припека, валет с усиками) — гораздо более отвечал миропониманию Толстого, хоть и ранил в самое сердце основную аудиторию интеллигентных барышень, читающих про чувства.

«Анна Каренина» остается главным гендерным романом последних полутора веков. Как проницательно заметила коллега Сотникова (ей и карты в руки), всякая интеллигентная девушка читает «А. К.» с 19 лет раз в два года — эту периодичность мне называли самые разные дамы сословия. В то же время среди мужчин их круга знакомство с текстом случается стократ реже, они только фамилии знают и про паровоз, а про грушу, которую с мороза вез жовиал Стива замотанной жене, или про зонтик, который Китти от нервов то закрывает, то открывает на первом свидании, — и слыхом не слыхивали.

Как поставил бы «Анну» ранимый тургеневский мужчина, мы теперь знаем. Хотелось бы взглянуть на нее же в постановке женщин.

Той же Авдотьи Смирновой, к примеру.

В «Ста днях после детства» говорили: «А что? Рвани Арбенина, Лопух!»

Действительно, а что? Дело, конечно, неподъемное и затратное, но — рваните «Каренину», Дуня?

Каренин, я скрывать не стану

«Анна Каренина» как варьете. 2012. Реж. Джо Райт

Из романа сбацали огневой дивертисмент. Не то чтоб оперу (поют мало) — но уж точно кабаре «Летучая мышь» имени Фло Зигфельда и Рене Магритта (сценография). Дорогой, императорский, золотой пробы кафешантан.

Положим, от какого-нибудь База Лурмана иного и ожидать не стоило: кто у нас, спрашивается, наследник Боба Фосса по прямой? Канкан, батман, Мулен Руж, суета — со внезапным замедлением ритма и уходом шумов при первом созвучии и резонансе робких сердец. Сноп света с колосников вырывает из бархатной тьмы заветный меловой круг, в котором сходятся лебединые грации в валящих с неба блестках-снежинках. Стиль рекламы духов J’adore и шоколада «Вдохновение». Безнадежные карие вишни. Но Джо Райт? Строгими, без изюма экранизациями снискавший славу добросовестного интерпретатора классики — видимо, не ту, какой следовало дорожить. Скучную. Захотелось музыки-скачек-поездов-цыган — словом, неуловимых мстителей. Аудиовизуальной энергетики с искрами. Ну, не из «Грозового перевала» же ревю делать. Не из «Джейн Эйр».

Россия же всегда была для белого мира балаганом со страстями жуткими-лютыми. Эталонного «Доктора Живаго» тоже ставили на контрасте черно-алого кабацкого содома с лярусским шатром под голубыми небесами среди снегов белых;

и тоже, кстати, англичанин. Пьеска имела успех и задала канон на века: контрастненько, на полюсах, из ада в свет перетекая. Что может быть контрастнее мюзикла? — так, по свидетельству композитора Журбина, оперетта «Анна Каренина» есть на Бродвее явление сугубо рядовое.

Ярем неясных публике сословных предрассудков Райт условным жанром заменил. Мир — сцена. Кони по-магриттовски скачут из кулисы в кулису. Поезд пых-пых, как по музею Орсе, переделанному из вокзала. Кордебалет клерков в такт штампует бумаги, как в балете «Анюта» (по мотивам «Анны на шее», а не «Карениной», как могло бы показаться непросвещенному зрителю, на которого все и рассчитано). Анна кутается, пленяется, раскрепощается и воспаряет. Каренин вышагивает, отчитывает, шокируется и фраппируется. Вронский блещет, веера трепещут, в ложах шу-шу-шу-шу-шу. Все слишком, все с плюсом, так что флопы актерской игры несущественны, как и полагается в режиссерском театре. Куда важнее, что у Анны в родовой горячке волосы раскиданы по подушке прядями, как у медузы-Горгоны, чем то, что Кира Найтли при всей своей крайней миловидности — довольно посредственная актриса. Царить, насмешничать, отодвигать поклонников на дистанцию умеет отлично, как все молодые особы в жизни. Как приходит нужда страдать — морщит лоб, морщит нос и в отчаянии щерит не очень ровные зубы. Но ведь все это сущие пустяки, когда режиссер способен махом веера передать и торопкий ритм сердца, и трепет бабочки к огню, будто в рязановском «Жестоком романсе»; а стоит нервный мах наложить на конский тыгдым (дело происходит на скачках), режиссерская рука и вовсе кажется совершенной — и всю величавую экспрессию портит вертящееся в голове со «Ста дней после детства»: «Загремухина, кончай трусить веером!»

Получается кино про Стиву. Усатый, жовиальный, эксцентричный, живой — кому еще дирижировать этим салон-вагоном? Случись из «Неуловимых» мюзикл делать — роль Бубы Касторского тоже возросла бы неимоверно. Стива здесь, Стива там, Стива хохочет, Стива подмигивает в кадр — он в сюжете мелкий бес-капельмейстер, ему и карты, и пульты, и свечки в руки (сцена, где халдей выносит гигантскую бутафорскую грушу — ту самую, которой он намеревался умаслить жену после сцены с горничной, — кажется, без дураков, одной из лучших находок постановки). Все, кто не носит папье-машейных имен Бетси, Долли, Кити и Жорж Бенгальский, вынуждены поневоле подтягиваться. Слагается зимняя сказка о том, как Энн Каренин изменила старому Элу с гвардейским щеголем Алексисом — как и замысливал русский гений Лео Толстой. «Проблема Анны, — поведала Найтли каналу “Евроньюс”, — в том, что она страсть принимает за любовь».

Деточка. Агу. Это ваша с Райтом проблема в том, что первую дурную, горячечную любовь взрослой женщины вы принимаете за страсть в стиле «купола — колокола» и беретесь учить несчастливицу душевному здоровью. Проблема Анны в том, что ее с умом и сердцем угораздило родиться в пору отмирающих сословных браков, слаживаемых степенными папеньками. Что детская смертность тех лет даже и в дворянских семьях исключала пользование медицинским чудом презерватива (который таскает за собой в футляре экранный Каренин) — порождая не в любви заведенных Сереж и не в браке зачатых Анечек. В том, что незаконнорожденной байстрючке светил бы вечный второй сорт, каб не сухарь Каренин, давший ей свое имя, а стало быть, и титул, и права наследования, — невзирая на шушуканья и взгляды исполу. В том, наконец, что сексуальная революция, которую Америка изобрела через век после того, как она произошла в мало-религиозной России, заключается не в свальном промискуитете, а в легитимации добрачных и внебрачных связей — и ее иконой-жертвой-валькирией и послужила гранд-дама Анна Аркадьевна Каренина, в девичестве Облонская. И понять-передать это дано было одному графу Толстому, по молодости осеменившему половину ближнего круга, а в зрелости вставшему на консервативные позиции, — потому и способному не впадать в крайности порицания и канонизации.

А коль скоро контекстных тонкостей современной аудитории не осилить — приходится списать их в издержки жанра. Кульминационный и саморазоблачающий обморок Анны на скачках зрителю неочевиден (мало ли с чего барыни в обморок хлопаются), а последующее объяснение в карете с мужем необходимо — так пусть будет не обморок, а оперные восклицания с трибуны «Алексей! Алексей!» с немедленным публичным конфузом. Частые и внезапно прерванные визиты Вронского в дом девицы на выданье (за что в доме Щербацких его справедливо сочли канальей) сегодня никому не покажутся предосудительными — а тогда пусть Кити будет Анне светской соперницей: распря зрелой брюнетки с блонди-инженю выигрышней смотрится, да и холодность мужней madame Левиной к падшей Анне куда лучше мотивирована. Вечную зубную боль американских постановщиков составляет тождество имен любовника и мужа — до такой степени, что, по отзывам Журбина, Каренина на Бродвее запросто перекрещивают в Николая, чтоб не путаться. Райт решает невнятицу мягче: на явлении Вронского очередная бальная кумушка шепчет соседке, что еще одного Алексея ее нервы не вынесут. Милейшая, это называется не нервы, а гладкий мозг — способный вместить, что Дэвидом зовут каждого второго, но только не то, что имя Алексей в России тоже имеет широкое хождение.

Толстой, известно, не либретто к опере писал — а в романе одинаковые имена не возбраняются.

В «Старых песнях о главном» — а именно этот жанр более всего напоминает шоу с гигантскими снежинками, фейерверочными небесами, танго втроем и вышколенным кордебалетом — Райт показал себя виртуозом. Эрнст был бы доволен. Беда в том, что беллетризация, особенно музыкальная, пусть и насыщает, но весьма уплощает конфликт. Опера Чайковского «Евгений Онегин» слывет апофеозом олеографической пошлости, усугубленной сердечными склонностями композитора (уж слишком у него много лобзаются Онегин с Ленским, слишком взывают друг к другу на месте роковой дуэли).

Та же выпуклая очевидность в каждом фрагменте новой «Карениной». Вронский с порога явлен таким сладким фертом, таким волокитой-Дантесом с повадками вальта трефового, что им безнадежно компрометируется вкус Анны: такого рода самцов ангажируют на уик-энд отдыхающие миллионерши.

Кити назначено в финале играть семейный парадиз, поэтому на ее роль избрана ни минуты не абитуриентка Алисия Викандер. Когда откровенно дебелая молодуха начинает симулировать робость и неопытность — выглядит развратно до крайности.

Левин с его устоями и косьбой тут и вовсе сущий исусик — обходится стороной, как накануне венчания он раскрывает невесте всю географию своих добрачных похождений (равно как и граф Толстой новобрачной Сонечке Берс). Сонечка с Китенькой тогда лишились чувств, а вернувшись в сознание, пришли к разумному и до сих пор не оспоренному убеждению, что мужчины козлы. Стало быть, и дружба Левина с Облонским была привязанностью равных — а не союзом простака с чертушкой, как следует из фильма.

Всего этого публике знать не надобно (она, положим, и не собиралась). Фильм рассчитан на американцев, которые романа в глаза не видели, а знают только про поручика, лошадь и паровоз. Русские скоро и того знать не будут — к чему? Поэтому все, кроме злого Быкова[14], наперебой пишут, что постановка «ах, удалась».

Наверное, так и есть.

Экзорцизм сегодня

«Преступление и наказание», 2007. Реж. Дмитрий Светозаров

Отрадная весть: как и во всякой взрослой киноиндустрии, качество экранизаций и у нас теперь заведомо определяется кастингом. Печорин — Игорь Петренко. Свидание окончено, прощаемся. Мелехов — Руперт Эверетт. Спасибо, Сергей Федорович, приходите через годик. Соловьев пробовал Абдулова на Каренина и забраковал. Да где ж глаза-то ваши были, Сергей Александрович? Такого стопроцентного попадания в роль вы днем с фонарем не сыщете, никогда, слово.

Весть, что Порфирия Петровича будет играть Панин, наперед определила золотое достоинство постановки. Ибо сегодня в России Андрей Владимирович Панин есть артист № 1 — такой, каким для 80-х был Олег Иванович Борисов, а десятилетием ранее — Евгений Александрович Евстигнеев (оба, между прочим, инженера Гарина играли; а хорош был бы панинский Гарин — гениальное мегаломанское чудовище). Хватало у нас артистов равно штучных и фактуристых, но и Баталову, и Янковскому, и Меньшикову сама гарная внешность резко сужала разлет ролей. Были ж и в Голливуде Ньюман, да Хофман, да Гибсон — а равного гнусавому, половинчатому, опасному чертушке Николсону нет и не будет, хе-хе. Не зря их равняли с Паниным — злым огнем, оскалом, прижмуром, вечной бесоватой ухмылкой при несмеющихся глазах. Такой и дьявола сыграет, и святого, но почему-то вечно играет дьяволов — на святых-то кого поконфетней ищут. А уж для Достоевского с его давно подмеченной фобией на одноцветных, одномастных героев — лучших исполнителей нет. Таких вот: смутной внешности, как выразился о себе Панин. Кирилл Серебренников давно говорил, что из Панина выйдет отменный Порфирий Петрович (см. журнал «Сеанс»). «Сеансовцы» в тот год бросили по городам и весям клич: кто-кто в теремочке главный выразитель русской ментальности, кто собирательное лицо нулевых. Результат вышел прелюбопытный: карикатура — Михаил Ефремов, честная станковая графика — Панин; занятно, что они во МХАТе в очередь одну роль играли. А жаль, что не сделал Порфирия Борисов. Видно ж, как во всех ролях судейских — от Версилова до «Остановился поезд» — копил он эти ужимки, вдруг вспрыгнувшие брови, рожицу кривую: «ржете, сударь? — а у вас молоко убежало» — для главной роли, той самой, которой так на его кон и не выпало. Золотой борисовский век 80-х совпал с твердым ответом на вопрос о право имеющих и массовым зарубом старушек — до Порфирия ли?

А вот Панину пофартило — и выбор его несказанно обострил старую оппозицию классических постановок: тонкий, нервический, одухотворенный принц-убивец — гадкий, желчный, отталкивающий Нравственный Закон. Страдающий инфант против вселенского спроса. Тараторкин против Смоктуновского. Порфира против раскола, если совсем попросту. Слегка отошел от канона в спектакле Таганки лишь Юрий Любимов, у которого Трофимов-Раскольников вчистую переиграл Порфирия-Желдина. А и немудрено: в декларированно молодежной Таганке на фоне звездного среднего звена Смехов-Золотухин-Высоцкий-Филатов-Дыховичный явно недоставало могучих стариков. Да и метания, борения и, в конечном счете, преступление молодого человека интересовали худрука и его паству куда более, чем каток морального императива: в тогдашней России за ним все равно стояло враждебное театру мятежного индивида государство. Неизбежное при доминировании Раскольникова провисание нравственных начал режиссер компенсировал бесчеловечной постановочной атакой на нервную систему: все первое действие на авансцене впотьмах лежали со свечками трупы убиенных сестер, Настасья-недотыкомка выплескивала таз крови на белую дверь — одну в пространстве без стен, в которую так колотился Родион свет Романович. Убийство было убийством, без понарошек; не нагулявшая подлого телеиммунитета к визуальному шокингу публика расходилась со спектакля буквально раздавленной; говорили, Трофимов всякий раз ходил домой на другой конец Москвы пешком, чтоб не рехнуться.

Ясно, что сегодня так ставить Достоевского недосуг. Шоком зрителя не проймешь, у него на месте эмоциональной вестибулярки сплошная мозоль лет с двенадцати — тут нужен Артист, да свойский, со шлейфом уважаемых в народе ролей, тут и кумир университетов Смоктуновский не сгодился бы.

Вторым определяющим компонентом была среда.

Вся проза Достоевского — о бесогонстве; самому прямолинейному в этом смысле роману предпослан фрагмент из Писания о свиньях, принимающих бесов в себя и летящих с обрыва. Таки ж дьявол не улетучивается в пространство диснеевским вихорьком; есть свиньи и есть обрыв. Достоевский первым из великих познал и прочувствовал Дно — недаром все дальнейшие хроники нужды вроде гамсуновского «Голода» кажутся списанными с него и меряются его золотым эталоном. Не диккенсовское или твеновское дно, где вдалеке светлым призраком всегда брезжит опрятная вдова-усыновительница с сопутствующим назиданием: «Не водись с кем попало и ходи по каким надо улицам — и будешь здоровеньким и богатеньким». Дно беспросветное, мглистое, петербургски мутное. Одушевленное. Хрестоматийные дворы-колодцы (по таким Данила-брат убегал, ведь и правда жуть). Яичная скорлупа, аптечного стекла штофики, шушуны, бледные недоедающие дети, ноги в полуподвальном оконце, семечная шелуха. Грошовый извозчичий гонор. Трактир, в котором обязательны огурцы на блюдечке — не пупырчатые рекламные, в окруженье морозца, графинчика и куражливых лярюсских виньеток, а склизкие размяклые тушки со дна бочки, с болотного цвета боками и полостью внутри. И блюдце с щербинкой, треснутое. И трагический рыбий скелет.

Вот это и будет тот, страшно вымолвить, поганый Петербург Достоевского, о котором спрашивают во вступительных сочинениях и которого никак не могут опознать московские режиссеры. Постановщик первого «Преступления» Кулиджанов искренне посвятил предыдущую жизнь простому и скромному коммунальному счастью; автор «Отчего дома» и «Дома, в котором я живу» просто не мог вдребезги расколотить свой раек, явив душную мерзость человечьего жилья. Нехороший квартал выглядел у него наскоро состаренным фанерным задником: не суть. Для иностранных интерпретаторов тема сплошной бедности вообще экзотична — они старались сосредоточиться на внутренней аскезе душегуба-теоретика. Из фильма в фильм перепархивал демонический, ломкий, какой-то весь дирижерский Раскольников в заговорщицкой шляпе Овода. Истый петербуржец Светозаров, напротив, пошел за текстом, явив редкой привлекательности юношу, одетого как огородное пугало, — не выделенного, а растворенного в окружающей среде Сенного рынка. Мире дворников, монополек, свечных огарков и вдовьего визга.

В пятилетней давности многотомной энциклопедии современного российского кино о постановщике жанровых скетчей Светозарове сказано: «Литературоцентричен. Ему б Достоевского ставить».

Ну и.

Дебютант Владимир Кошевой достойно держит удар. Сниженный, выворотный русский Гамлет в его самоедском исполнении оживляет новым смыслом незаслуженно забытый, а на деле самый вечный, самый неизбывный, актуальнейший из актуальных русский вопрос: тварь я дрожащая или право имею? Третьего пути Россия не дает, хотя и трезвонит о нем чаще других.

А за вечным и беспросветным маячит рядовой и обиходный «неужель». Господи. Неужто этот выдающийся, зрелый, дельный во всех отношениях фильм сочиняли продюсеры ОРТ Эрнст и Максимов? Создатели «Спецназа», «Есенина» и новогодних капустников? Мыслимо ли так ошибаться в людях?

Отбой. Все путем, православные. Произвел «Преступление и наказание» Андрей Сигле, продюсер последних фильмов Сокурова, а Эрнст с Максимовым только предоставили эфир. Да и здесь не могли не подгадить. В момент наивысшей кульминации, когда Родион Романович восходит по лестнице на дело и долго и мерзко звонит в колокольчик, снизу экран подрезают голубеньким титром «Далее — Ночные новости».

А прав же был Петр Петрович Лужин: невесту-бесприданницу следует брать из низов, чтоб навек чувствовала себя обязанной.

Русская рулетка

«Достоевский», 2011. Реж. Владимир Хотиненко

На вопрос, что именно в России лучше, чем в других странах,

Достоевский коротко отвечал: «Все лучше».

(Н. С. Лесков)

Любопытно, что профессиональные недруги России мотивируют свои чувства именно Достоевским: я, мол, русских знаю, я Достоевского читал.

Никто не божится Чеховым или Толстым.

У Чехова русские нелепые, у Толстого одержимые — и только у Достоевского все как один грешники, избывающие свой грех раскаянием либо упорствующие в нем, и совершенно неисправимые.

Достоевского бы это, наверно, расстроило, а после бы плюнул: пусть их. Мало что в жизни он презирал так, как наше западничество и вечную оглядку на иностранцев (оттого-то на него, видать, и заедались так главные отечественные западники Набоков и Бунин).

Постановка 2011 года была предвестием грядущего консервативного поворота — антилиберального, антизападного, национализирующего Христа и освященного великим именем. Похоже, и к лучшему, что предвестием. Случись фильм после 2014-го — там бы звучало вдвое больше горячих авторских слов о поляках и немцах — а к чему? Умному достаточно.

«А как вы, Федор Михалыч, относитесь к польскому вопросу?» — «А так приблизительно, как Пушкин в “Клеветниках России”» — все и ясно. Пушкина-то за «Клеветников» поляки бы живьем бы съели, да зуб неймет.

Притом биография его была предельно киногенична. Документально удостоверенные дикие увлечения. Выезды по заграницам с деньгами и натощак. Игроцкие страсти. Падучая. Каторга. Солдатчина. Подрасстрельное стояние на петропавловском плацу. Умеющий оценить перспективность сюжета драматург Володарский ухватился сразу, достоевсковеды после чертыхались, вымарывая эффектную отсебятину, — но суть личности за поверхностной чередой экстремальных событий угадана, ей же богу, верно.

Кротость и взрыв. Гордыня и послух. Личный и творческий интерес к самым инфернальным женским типам, которые тот же Набоков считал выдумкой и которых, меж тем, мечтали играть самые неуравновешенные и интересные актрисы мира — не меньше, чем мужчины Гамлета. Миронов Евгений Витальевич, с его мягким юродством и бешенством, с закушенной верхней губой уже играл старшего из Карамазовых-братьев в «Современнике», потом Мышкина и произведен, наконец, в полные Достоевские, да и по чину. В лучшие моменты похож на священника — так и Федор Михайлович в лучшие моменты на священника был похож. На картинах и памятниках всегда выходил каким-то скомканным, корявым — эту скомканность и рефлексию Миронов и играет.

Владимир Хотиненко в сериальской своей ипостаси будто переживает второе рождение — в Миронове воплотясь. Вместе они сделают Ленина в «Демоне революции», пока вместе разыгрывают Достоевского. Много написано о том, сколько у Тарковского в «Зеркале» поставлено кадров под Вермеера и Брейгеля (да и грех не заметить) — и совершенно все молчат, насколько кадр «Достоевского» цветом и композиционно построен под самых угрюмых из русских передвижников, Перова, Крамского и Ярошенко. Серый специально Достоевским поминаемый снег. Серые арестантские робы. Серые шинели. Избы серые твои. Кибитки. Сюртуки. Булыжник. Колоннада Казанского собора. Какая-то особая серая желтизна богоугодных домов — такой цвет у Мариинской лечебницы для бедных, где Ф. М. родился и где теперь его музей-квартира. Когда в зачине каждой серии Перов пишет знаменитый Третьяковым заказанный портрет Ф. М., играет его тоже художник — мультипликатор-«оскароносец» Александр Петров, действительно на Василия Григорьевича дивно похожий, и это назначение — само по себе высший режиссерский пилотаж.

Достоевский понурый. Достоевский исповедальный. Достоевский горячечный — в игорном доме. Достоевский в удаче — в прапорщики произведенный, сменивший бескозырку на фуражку, а солдатскую шинелишку на офицерскую с воротником.

Достоевский на эшафоте.

Набоков легко и виртуозно ловил его на путаности проповедуемой христианской доктрины, мазохизме героев и поэтизации страдания, фантомности всех его безусловно положительных персонажей от Зосимы до Алеши — но это была всего лишь его фирменная ловля бабочек, суетная и ненужная. Равных Достоевскому в проповеди самого фундаментального христианского закона ни в русской, ни в мировой литературе нет и, видимо, уже не будет. Хотиненко с Мироновым удалось особенное. Снять и сыграть житие подлинно святого великомученика, чьи грехи ничтожны, страсти поучительны, а отсутствие официальной канонизации кажется недосмотром погрязшего в мирских заботах клира.

За такое встарь Госпремию давали — да и сейчас не грех.

Умри, несчастная!

«Мой ласковый и нежный зверь», 1978. Реж. Эмиль Лотяну

У насекомых из гусеницы получается бабочка,

а у людей наоборот: из бабочки гусеница.

(Чехов, записные книжки)

Нации, которым недостало аристократизма, любят экранизации викторианских романов. Одних «Грозовых перевалов» в американском кино штук семь, и столько же «Джейн Эйр». Томление уездных отроковиц, наезды интересного барина верхами, пустоши, ветра, горькие недоразумения и подо всем — желанная праздность рантье: «У маменьки был небольшой капиталец». Жажда не служить, а пользоваться исстари вдохновляла трудовой люд — чем и пользовались от веку беллетристы романтической направленности.

Русская беда была в том, что и викторианской прозы нам не хватило. Сочинения этого толка обычно пишутся дамами, а женским образованием на Руси не злоупотребляли. Драмы Тургенева о несбыточных любовях на мещанский вкус постноваты: нет в них полета, обрыва, роковых свиданий и всего, что язвительно именуется «литературой». «Анна Каренина» для русских — слишком сакральный труд, Книга (хотя в Голливуде ее ставят чаще нашего и всегда абы как).

Так и вышло, что для романтической постановки о лесной царевне и барских страстях была избрана чеховская повесть, написанная с целью сатиризовать книжную романтику, — всех этих дикарок в красном, поэтичные пруды и убиение имеретинскими кинжалами. Были там и живописные аллеи, и феяолененок — но больше все-таки окурков, битых рюмок, апельсиновых корок и атмосферы угарного вертепа. Публика у нас к чтению не приучена — а то б немало ждало ее разочарований при знакомстве с первоисточником.

Дочь лесничего Оленька Скворцова была, конечно, егоза и лапочка, но вместе с тем и взбалмошная меркантильная дрянь, маявшаяся в церкви необходимостью стоять «с простыми» и готовая отдаться всякому за галантерею и солнечные перспективы. Попользовав ее однажды в беседке, злой Камышев сунул на прощанье четвертной со словами, что с продажными женщинами следует расплачиваться на месте. Он же при первом визите в беседку нашел там «молодую змею из породы наших обыкновенных русских гадюк»; параллели очевидны.

Сам Камышев сроду в белом не хаживал, в пролетке не ездил, а передвигался верхом по причине малого достатка и на графские попойки был допущен только ввиду душевной слабости того и общей расположенности бесхарактерных натур к волевым соседям. Волевой сосед воспользовался преимуществами сполна — не только зарезав Оленьку, но и задушив случайного свидетеля, — а после прибил попугая. Невинная птичка пала со смыслом, как позже чайка от рук Треплева, — пародией на погубленные судьбы, загинувшие души и кабацкие страсти провинциального парадиза. Умирать вскорости Камышев и не думал, а напротив, в ответ на опасные догадки редактора оценил его проницательность и удалился в совершенной недоказуемости.

Прямо сказать, сочинение вполне годилось для экранизации в ранних 50-х в качестве иллюстрации упадка и разложения имущих слоев. От искомой возвышенности была в нем только девушка в красном — она-то, видимо, и привлекла поэтичного Лотяну, у которого все до одной девушки были в красном, средь красных ягод, красных листьев, красных вин и красных полян.

Угрюмую чеховскую сатиру он пересочинил в Россию, которую мы потеряли, а он бац-бац — и нашел. Кони неслись по муравам под струнные вихри Доги, желтые розы неразделенной любви контрастно ложились на черноту траурных пар, ливни питали воздух ароматом древесной сырости, божьи коровки улетали на небо и приносили хлеба, и птицы, и игристых вин, а церковь была не для духоты и постылого равенства, а для загадыванья желаний под шаткую свечку. «Певцом утерянного рая» режиссера звали еще за цыганскую трилогию[15] — он и здесь остался верен себе, творя мелкопоместную утопию с чувствами, грезами и бесплатной роскошью.

Утерянная Россия была чеховской — с порочными херувимами, спитыми старцами, душегубами-сыщиками и надсадным ором попугая «Муж убил свою жену». Но так иногда до жути хотелось, чтобы вальс не кончался, пары кружились, одежды были белы, а родственники богаты, и пикник на коврах, и розовые бутоны на блюдах, и «кто-нибудь» шуршал и шестерил с дорогой посудой и патефоном. Тут по просьбам публики и пришел норовистый молдаванин и снял кино про то, как упоительны в России вечера.

Чехов бы его за это убил отравленной кочергой.

Или того хуже — вывел в одном из рассказов под собственной фамилией.

А народ удивился: поди ж ты — и Антон Павлович по молодости писал увлекательные вещицы! Что с людьми время делает.

У шалуньи Насти сердце полно страсти

«Куприн. Яма», 2014. Реж. Влад Фурман

О Куприне вечно ходили толки: большой он автор или только поднявшийся над общим уровнем наблюдательный беллетрист. Склонялись ко второму — но регулярность споров оставила вопрос открытым.

Особенно он, конечно, импонировал юношеству. Романтическим самоедством героев. Снисходительным отношением к самочке. Унылым постоянством разгула — в «Яме» и «Гамбринусе». Глубокой и всегда односторонней любовью к дикарке или замужней особе — в «Олесе», «Поединке», «Гранатовом браслете». Наконец, репортерством без границ — бесстыжим касанием самых трефных, оскорбительных и оттого манящих тем: розог, платной любви и самоубийства.

«Яма» — предмет негаснущего мальчикового интереса. В зеленых библиотечных шеститомниках пятый — самый читаный-растрепанный, всегда. Начинающие авторы первым делом несут в газету либо фельетон о школьных завтраках, либо объемное эссе о проституции. Фельетон печатают, эссе не глядя выбрасывают в корзину.

Поведением тоже побуждал к снисходительности. Вечными россказнями о родстве с татарской знатью. Откровенным любованием собою в прозе — этакий всезнающий медведь-репортер, который пьет ведрами, любим срамными девками, видит шпионов насквозь и каждому готов дать в рог. Бравым фотографированием с саблей в обрюзгшем 47-летнем возрасте. Встречами с Лениным, потом оголтелым поношением его в эмигрантской печати, потом стоянием на его Мавзолее на ноябрьском параде-1937 (а между прочим, ровесники, одногодки).

Какая-то мутная, вязкая дурь, которой и так полнится его проза.

«Есть культура ума и культура сердца, — писал о нем Георгий Адамович, — и насчет того, на какой высоте находилась у Куприна культура первого рода, позволительны сомнения. Но сердце у него было требовательное, как будто перечувствовавшее многое из того, с чем не справился ум».

Понятно теперь, отчего его взялся ставить Первый канал. С культурой ума и там большие проблемы, зато с культурой сердца полный порядок, даже и с погрешностями против вкуса — а нешто у Куприна их нет?

Состраивание всего корпуса текстов в единую фреску дооктябрьской жизни — весьма удачный продюсерский ход господ Эрнста и Евстигнеева. Пиши автор больше — вышла б у него бальзаковская панорама забубенного русского капитализма. Однако в эмиграции он возлюбил Россию, которую потерял, и пристрастные труды свои похерил. Но и сохранившиеся дают объемную картину — довольно, признаться, безрадостную.

Блуд, глум, загул. Суесловие. Попранное достоинство. Полицейщина с растопыренной лапой. Содом, который взыскует потопа. Потоп и пришел, но Куприн его почему-то не принял. Писал, что большевики обобществляют женщин. Из уст автора самой читаемой книги об общих женщинах звучало странно.

Девок играть привлекли лучших исполнительниц среднего возрастного звена: Агурееву, Екамасову и Ходченкову. Мужчин — скорее, антрепризу: светский резонер — Симонов, околоточный держиморда — Каморзин, студентик с дрожащей губой — конечно, Шагин (Лихонин в книге выглядел несколько иначе, но типаж спасителя падших душ у Шагина убедительней). В роли благородного старца явился сам Леонид Кулагин, игравший всех благородных старцев нашего кино даже в сравнительно молодом возрасте — в том же «Дворянском гнезде» пятьдесят годочков назад. Слегка насупленное детское простодушие Михаила Пореченкова отлично подошло для роли самого Куприна.

В следующих сюжетах от театрального режиссера Фурмана франшиза перешла к ценителю старины и психологизма Андрею Эшпаю («Шут», «Униженные и оскорбленные») и наилучшему знатоку гарнизонного быта и воинского куража Андрею Малюкову («В зоне особого внимания», «Диверсант»). Тот же Адамович когда-то передал купринскую литературу одной фразой: «Был вот такой случай, а бывают, знаете, и такие случаи».

К сборной солянке его историй — наилучший эпиграф.

Будь у франшизы успех — можно было б немаленький эпос заделать.

Случаев Александр Иванович расписал премного.

Дунин Бунин

«Дневник его жены», 2000. Реж. Алексей Учитель

У Ивана Алексеевича Бунина был прескверный характер. Об этом вспоминали все современники, но больше всего веры Чуковскому, который писал для детей и в завистники не годился. Первый из русских литераторов нобелевский лауреат не отвергал революцию и не боялся ее, а истерично и взвинченно на нее обижался, как балованный ребенок на бессловесную и вдруг вспылившую няню. Таял нежностью к себе, тиранил близких, безбожно гонял поклонников, поедом ел благосклонных коллег. В голодный год в гостях мог пробраться на кухню и тайком, по-лоханкински, умять все приготовленные на благородное собрание бутерброды. А после садился за стол и писал виноватую мужскую прозу о соблазненных и покинутых. Гений, нормально. Лермонтов, Достоевский и Шукшин тоже не славились добрым нравом и личную память о себе оставили, прямо скажем, всякую. «Какой же ты тяжелый», — сетовала, переворачивая мужа в купе, супруга Вера Николаевна в зачине фильма Алексея Учителя по сценарию Дуни Смирновой «Дневник его жены».

У играющего главную роль Андрея Сергеевича Смирнова характер тоже не всегда ангельский. Как зыркнет сычом — и смешно, и боязно. Сам тоже нервный, желчный, на революцию злой — страсть. Перессориться на пустяках с ближними и дальними, обложить с трибуны господствующий строй, сохраниться в памяти человечества режиссером всего одной картины — это по-его. Зато картина та — «Белорусский вокзал», про шершавых, немолодых и несовременных людей, к которым встречный все равно обязан приспосабливаться, иначе он не человек, а дешевка. Смирнов, чай, Бунина понимал: хороший характер — у литсекретарей. И ведь в самом деле внешне похожи. Как на него роль, по размеру.

Фильм делали не артисты Смирнов, Москвина и Тюнина, сценаристка Смирнова и режиссер Учитель, а папа Дуни, жена Сережи и сестра Никиты под началом сына видного документалиста Ефима Учителя на либретто дочери Андрея Сергеевича. Эта назойливая семейно-соседская интонация крайне близка единственному на всю родную речь невздорному Антону Павловичу и совершенно необходима в сюжете о бунинском имении в Грассе.

Иван Алексеевич живет большим домом с женой Верой Николаевной (Тюнина), как бы Ученицей Мастера, а на деле женой-2 Галиной (Ольга Будина), юным Епиходовым — Поклонником Таланта Гуровым (Евгений Миронов), любовницей Галины актрисой Маргой (Елена Морозова) и приходящей рантье Соней (Москвина). Иначе он жить и не может, ибо, в отличие от России, всем этим людям в самом деле не на что существовать или вот-вот отвернут голову уже дважды интересовавшиеся национальностью немцы. Всех их он терпеть не может, обижает, обижается, скандалит, топает ногами, сбегает от них к любимой приблудной собачке-мочалочке, ежедневно писающей Вере Николаевне в постель, и нудит, и нудит: «Единственный собеседник — радио. Хотел застрелиться — не дали. Даже спиться не получается — дорого!» И сам же чахнет без них без всех, в плед кутается, стареет на глазах: нет хора — нет солиста. Это очень по-писательски: у внимательного, чуткого и вполне бесстыдного для обнародования нутряной мути Виктора Ерофеева встречается это самоупоение слабостью, нежностью, капризностью, щедростью, бисексуальностью, гипертрофированным эгоизмом богатого и талантливого мужчины.

Человека, долго вырывавшего у жены карманный пистолетик, чтоб застрелиться с горя измены, а после вспомнившего своих героев-самострелов — художников и офицеров — и устыдившегося пошлости и глупости мизансцены. Человека, скармливающего собаке последний помидор на глазах голодных домочадцев. Человека, ненавидевшего большевиков за скопчество и бесчувствие: «Женщину любишь — так со всеми слезами, истериками, толстыми ляжками! А им — нет, им идеал подавай!!»

Человека, еще способного среди общей аморфности века и поколения прыгать, хохотать, взрываться, повелевать, плакать, собачиться, дуться, прощать, терпеть, писать, наконец.

Мужчины, да.

Явление кота народу

О Булгакове

Есть фото Булгакова в бабочке — он на нем похож на Утесова в бабочке и на Хармса в цилиндре. Людей равно завиральных, шебутных и титанических, с простецкими мордами, которым бабочка насколько шла, настолько же и нет.

Из их же породы — Заболоцкий, Охлопков, Эйзенштейн. Неофиты из низов, построившие жизнь на сопряжении объемов великого и малого. Шагнувшие из мансарды на Олимп, но помнившие, как выглядит примус (хорошее для них слово — «примус»; при всем просторечье — латинское, важное).

Время им досталось премасштабнейшее, для истых творцов завидное, когда кривоногий косноязычный шансонье мог сделать народным гимн родине, а детский поэт-эквилибрист — попасть под расстрел за дуракаваляние, именуемое «трюкачеством». Когда Данта, если он Дант, свободно могли впустить в ад и выпустить обратно. Неоантичность Гитлера, Сталина, Муссолини, эллинистический культ огня, камня, тела, плодородия и простолюдина соблазнял не столько пигмеев, сколько атлантов. И у младофашизма, и у военного коммунизма было море поклонников в самых лучших и ярких домах. О том и писал Булгаков на своем опыте: о притягательности большого зла, об отношениях с демонами накоротке, о фильтрации мелкой корыстолюбивой шушеры, равно мерзкой дерзателю и кесарю. О мощи и риске экспериментов с материей («Собачье сердце», «Роковые яйца»). Об усталом Соколе и располневшем Уже.

Пространство Булгакова — это раек обывателя, на которого рушатся разом Наука, История, Слово и Нагорная проповедь, — требуя рефлексии и соответствия.

Трагедия Булгакова и страны — в исходной мелкости адресата. Из эксперимента вылупляется Шариков или гигантская рептилия. В Париже банкует Корзухин. Пьесу убивают театральные шарлатаны с большими фамилиями и репутациями.

Двор, натешив тщеславие ручканьем с мастерами, а после их истреблением, пестует серость. В главном романе Булгакова она начинает жить самостоятельной жизнью. Всем постановщикам «Мастера и Маргариты» — Каре, Бортко, Климову, да что греха таить, и Любимову всяко удавались шашни мелкой бесоты с человеческой швалью, готические балы сатаны, но совершенно нечего было сказать об Иешуа или Мастере. Фамилии Шариков и Швондер ушли в снобскую публицистику и от массового замусоливания стали окончательно тошнотворными. «Роковые яйца» в стиле шоу «Городок» поставил Гуркин по сценарию Ломкина (или наоборот, не суть).

Булгаков оказался экспроприирован человеческим планктоном и, как все, был виноват в этом сам. На то он и мастер, чтобы предусмотреть крайнюю киногеничность, объемность парада создаваемой мрази и весьма умеренную — опустошенных мыслителей. Подлинным героем «M&M» в массах стал не Мастер и не Воланд, не Иешуа тем более, а Кот-Бегемот. Прикольный потому что. На всех обиталищах Булгакова в Москве и Киеве среди претенциозных замечаний там и сям найдется кошечка с глазками, которую ее авторши считают Бегемотом. А больше мы ничего рисовать и не умеем. Трудно представить интерпретатора, который бы сделал героями «Бега» Артурку и Парамошу (актуальное, кстати, прочтение) — а с «Мастером» все раз за разом происходит именно так, причем систематичность результата обнажает ахиллесову пяту исходного текста. Пешки — Коровьевы с Варенухами — худо-бедно оставляют место игроку Воланду, но совершенно застят наблюдателей: Мастера, Иешуа и Пилата.

Впрочем, это недостаток не столько романа, сколько России в целом, и величие автора в этом ракурсе остается непоколебленным.

Хотя великий народный роман, из которого невозможно сделать не то что великую, а хотя бы путную экранизацию, все равно остается выдающимся парадоксом.

Высота птичьего помета

«Дом на набережной», сериал, 2007. Реж. Аркадий Кордон

Терема и халупы. Запах дезинфекции и торты из академического распределителя. Высокие потолки и низкие потолки.

Роман Юрия Трифонова — единственный в своем роде — маркировал новую классовую усобицу середины века, когда тов. Сталин заново рассортировал граждан по изолированным этажам. Пропасть между избранными-ближними-непьющими и голью лапотной усугублялась первичной ступенью развития — когда в полуподвалах было элементарно плохо с шамовкой, а сверху мелодично смеялись и стряхивали вкусно пахнущий пепел. Репродуцированная Латинская Америка — знойная сказка владык и косная скученность масс — стала питательной средой для взращивания разночинных бесов в мятых шляпах и отвергнутых ломбардом очечках, полных злобы и искренней аффектированной зависти: «Почему одним — все?!»

«Дом на набережной» был дочерней Достоевскому высокой литературой низких чувств, литературой греха (меж Д. и Т. в этой ветви бочком затесались несколько серебряновековых фигур среднего калибра). Героиня звалась Сонечкой, избранник ее Глебов носил длинные разночинские патлы и промышлял рубкой дров по задворкам. И было над ними вислое небо и затхлые стены, и тучная громада обитаемого линкора с круизным освещением — что еще разжевывать? Для тех, кому и школьная программа не впрок, автор за пять страниц до конца заводит прямую речь про право имеющих — но это уже зря. Sapienti sat.

Перед теми, кому достаточно, лежал автопортрет расторопного семидесятничества. Бойких особей второго сословия, вызревших злокачественным наростом на сословии первом. Всех этих литконсультантов, ученых секретарей, заслуженных очеркистов, почетных биографов, корыстных пономарских детей, по стародавней традиции перенимающих вожжи у отходящего поколения грузных деспотов. Готовых жабу съесть за доступ на закрытый просмотр, загранкомандировку широкого радиуса, за сердечность встреч и родной огонек в Кратове. Сильнее всего запомнивших из прошлого цепных вахтеров у входа в рай.

«Глебов ненавидел те времена, потому что они были его детством», — отменная исповедь состоявшегося халдея, которого тесть зовет по отчеству. Кому ж из них, стихийных материалистов, зрящих вокруг одни ценники, метраж, кубатуру и «лошадей под капотом», любо вспоминать убогое коммунальное подворье, где всегда кто-то варил капусту. Блатоватых люмпенизированных соседей. Вечно хворых золотушных детей — ибо лучшим средством от всех тогдашних недугов является полноценное трехразовое жратье. И поправший переулок угрюмый дворец мелкопоместного коммунизма — с патефоном из поднебесья, запахом дорогих папирос и собак в лифтах, с майоликовыми картинками на буфетах и кожаными куртками на молниях. «Большим домом» во всех советских миллионниках звали областное управление НКВД (кроме Москвы, где наркомат занимал целый микрорайон, а почтительный титул отошел к Дому правительства на Серафимовича, 2). Многих из обитателей зловещая кличка подвела под монастырь, аукнувшись переездом в главный зиндан республики (благо и ехать всего ничего). Но в завидущих глазах жителей полуподвалов она стала символом сбывшегося потребительского идеала.

Это было главнее. Трифонов, потерявший в Доме отца, об арестах поминал уклончиво: «Морж куда-то пропал в ту же зиму», «Те, кто уезжает из этого дома, перестают существовать». Зато настоящей, хоть и гадкой рождественской сказкой сияют эти двери с матовым зернистым стеклом, лифтовые зеркала в человеческий рост, купецкие душегрейные шубы и гостиные на полста персон.

Отчаявшись управлять уравненным и лишенным стимула населением, эгалитарное государство пошло на реставрацию иерархической пирамиды — с очевидно вытекающим из этого падением нравов.

Нравы запечатлел Трифонов. Тридцать лет спустя они ему отплатили.

Не покидает ощущение, что сериал «Дом на набережной» ставил один из его мутных героев, плод третьего колена отрицательной селекции. Совести не было уже у предыдущих — у режиссера Кордона вовсе голым-голо. Пустота. Как будто враг вошел в город, в школе разместил конюшню, в библиотеку вселил солдатский госпиталь, а на досуге дорвался до заветной отцовской полки с книгами на чужом языке. Нашлись добрые люди, перевели; и в целях возобновления мирной жизни выгнали на сцену не успевших слинять народных артистов — за пустяки, рабочую карточку.

Самое обидное, что, когда вернутся наши, их-то и повесят первыми.

Начал с возраста. Всем обитателям Дома и окрестностей было по 12. Двенадцать. Возраст первых дум, плотских волнений и рудиментарных щенячьих глупостей. Кордон сделал всех старшеклассниками. Старшую школу у нас без вариантов играют бреющиеся студенты творческих вузов — не с малышней же возиться. Когда перезрелые двадцатилетние дяди образуют тайное общество испытателей воли, шастают по балконным перилам, лазят на протырку в кино и играют в «о-го-го» со сдиранием штанов с задающегося одноклассника — вся съемочная группа во главе с лидером кажется сборищем тяжелобольных идиотов. К тому же настырно внушающих ностальгию по чистым и бесхитростным, хотя и неоднозначным временам.

С возрастом ушел накал. Когда 12-летний ребенок в господском доме про себя удивляется, «как торт может быть несвеж», и провожает глазами уплывающие кремовые рюши, бывающие в его семье по большим праздникам, — это маленькая, но полновесная трагедия. Когда ту же ленивую речь в гостях заводит артист Иван Стебунов — это профанация[16]. Повело дылду на сладенькое. Пройдет.

Когда ничем не примечательный пацан строит свое могущество на проводе одноклассников на взрослое кино через маму-билетершу, появление в барской гостиной проектора с тем же фильмом — горе, способное поломать нестойкий характер. Для 17-летнего орла это просто досадное недоразумение. Притом книжный Глебов водил друзей на трауберговский «Голубой экспресс», ценившийся в 30-х наравне с «Великолепной семеркой». Но сегодня публика не знает, что такое «Голубой экспресс», а доставать в фильмофонде копию и давать фрагмент лень, дорого, да и ни к чему. Тогда «Экспресс» меняют на единственный фильм 30-х, известный нынешней публике, — «Александр Невский». Боже, какому идиоту в 17 лет придет в голову смотреть на домашнем проекторе «Александра Невского» и звать его «мировецкой киношкой»?! Да и какой проектор в середине 30-х, пусть и в самом-разнаисамом элитном доме, способен воспроизвести звук? «Экспресс»-то, в отличие от «Невского», был немым!

Точащей классовой розни больше нет. Пропасть между этажами замазали антикварным реквизитом, который и вовсе нивелировал разницу. Там этажерка — здесь этажерка. Там круглый стол с кружевной кисеей — здесь круглый стол с кружевной кисеей. И зеленые лампы, и ширмы, и диваны с валиком — все вровень. Незачем старушку рубить. При манере современного телевидения снимать коммунальную комнату в залах Таврического дворца — разницы меж домом счастья и дерюгинским гадюшником нет никакой. Это ж наше прошлое, когда все мы были порывисты и пели «Кукарачу». И много задорно смеялись, а также ходили на лыжах. А сталинские крылья черные над родиной летали и регулярно кого-то выдергивали. Но мы, несмотря на трудности, сохранили гордое биение молодых сердец и песенку эту допели до конца.

Так «Преступление и наказание» превращается в «Детей Арбата». Ванильные голоса из патефона, влюбленная беготня ровесников-ровесниц, ночные звонки в дверь и раскатистые сводки Совинформбюро. Сталин-гад, косички-значочки, родина чудесная, завтра была война.

Так Глебов становится положительным героем. Ловкий искатель счастья и чинов, оставлявший на обоях сальный след от прислоненной головы, обнимающий одной рукой любимую, а другой трясущийся на ухабах тюк грязного белья, — он светло печалится и возводит памятник благородному прошлому, протестуя против сноса дома своей молодости.

Аккуратным уравнением в достатке мастерски лакируется предательство. Заложил друга — ничего особенного. Продал учителя — время было такое. Выписывая индульгенцию подлости, режиссер вводит в текст совсем уж немыслимые пассажи. Сонечка (на словах Глебова впервые почуяв, что живет с чудо-вищем, и по-достоевски повредившись рассудком) в фильме выдает следующее: «Вадим, отрекись от отца. Он конник, шашкой отмахается, а тебе нужно думать о себе». Старый Ганчук вторит дочке: «Ради науки я разрешаю вам меня предать». Гордый Вадик артачится, пытается играть порядочного, но в конце концов уступает настояниям. А заложив Медведя, приходит его, выселенного с семьей, провожать и честно, по-комсомольски, в глаза валит: «Это я тебя вломил. Дядю Володю надо было выручать». Они и сегодня вламывают. Выручают дядю Володю. Думают о себе. А их вдохновители ссылаются на такие времена. Сволочь. Времена всегда «такие». Других времен в нашей стране еще не придумано. И когда очень хочется потерять остатки совести на пути к большой воде — всегда напихивают синих околышей, горы трупов в подвале, какие-то отсебятинские обыски: вот они нас как, не забалуешь! Вспоминают про бесчеловечное государство. Про невозможность поступиться прошлым. Про нашу горькую и великую историю. Самую малость, последнюю кроху бесстыдства — и закончат «лапшинским»: «Сегодня в городе уже 50 номеров трамваев. А в те годы было всего два. Первый и второй».

У Козинцева, кажется, было: «Собрал Каин детей. Всегда, говорит, помните те светлые идеалы, за которые отдал жизнь ваш дядя».

Кому на Руси жить хорошо

Шукшин как писатель

— Как там, в деревне? Вроде веселее стало?

— Что вы. Иной раз не знаешь, куда деваться от этого веселья. Бывает, целая улица как начнет хохотать — ну спасу нет. Пожарными машинами отливают.

(«Печки-лавочки»)

Потеряв в 4 года по раскулачке отца, надорвав организм в 45 с копейками, был Василь Макарыч редкостным счастливцем — что довольно много всякого говорит о стране обитания.

Родился в год коллективизации — 29-й. Еще б чуть-чуть — и не стали б рожать, не то время; а два раза по чуть-чуть — уж и некому бы было. А на год бы два поторопились — было б ему в 45-м семнадцать, попал бы в последний военный призыв, и куда ж, как не в пехоту. Всем знамо, какой срок у деревенского на войне, в пехоте-то этой. В каждом селе по обелиску, где фамилий больше, чем дворов.

Но было ему 16, и он выжил — себе и нам на счастье. Потому как если образуется на куличках, в пяти часах езды от Монголии, гений — это большой национальный прибыток и чудо. Последним гением нашей литературы назвал Шукшина писатель Вячеслав Пьецух — твердо обозначив, зачем литературе Белинские, а заодно подивившись, как в дальнем алтайском углу, где всей благодати одни подсолнухи (был, знаю), урождается человек, способный по-особому ставить слова и объяснять людям людей. В старину такие шли в богословие, позже — в учителя; вот и Шукшин стал учителем и даже директором сросткинской школы — за что Провидению тоже досталось от Пьецуха. Едко и метко оспорил он национальное убеждение, что писателю для пользы ремесла надобно по-горьковски помотаться по жизни, понабивать шишек да поднабраться «матерьялу». «На то, — заметил, — он, собственно, и писатель, чтоб у него было о чем писать, чтоб у него новое слово само по себе рождалось независимо от превратностей судьбы». Опыт — он только всяким «труженикам пера» подспорье, а настоящий писатель и без жизненной болтанки свое дело разумеет; не больно-то Пушкина болтало. А потому шукшинские зигзаги от преподавания до кинорежиссуры и от службы во флоте до ковыряния в слесарке лишь отрывали его от стола, сигареты да ученической тетрадки за три копейки, где он начерно писал свое сокровенное — для чего и был рожден.

На это можно столь же резонно возразить, что у всякого человека, тем паче большого, есть свои охота и воля, без которых он и не человек вовсе, и Пушкина не прикуешь к чернильнице, не закажешь появляться на Черной речке и не принудишь жить с Мариной Цветаевой вместо Наташи Гончаровой, какая б та ни была пустоцветная дура. Играть в кино Шукшину нравилось (это видно), и по бабам шастать нравилось, и допьяна пить — а что это было непроизводительной тратой короткого срока, так писатель вам не тягловый мерин и отпущенное ему дарование не галера. Что мог, сделал — потому и обсуждаем ныне его, а не Петра Петровича. Вячеслав Алексеевич-то это лучше других понимает, он русскому хотению тома посвятил, просто жалеет, что суесловное кривляние в фильме, скажем, «У озера» стоило русскому языку ненаписанных рассказов десяти, а то и всех пятнадцати (там, кто не помнит, две серии). Вот и ворчит художественно — а кто б не ворчал.

Ладно хоть Госпремию дали, девчонкам на распашонки.

У каждого гения, как известно, есть свой облучок — несмотря на глубину познания человека вообще и места его в мире. Бабель вот писал о евреях, а Толстой о дворянстве, потому что простонародье знал плохо и согласно презумпции прекрасности наделял всякими невиданными душевными красотами. Шукшин же, напротив, только простонародье и знал и всячески оспаривал его обманную простоту (а про сложных только и понимал, что бухгалтера курносые, а воеводы хитрые — так это и без него все знают).

Он приоткрыл дверь в ближний и до него безъязыкий крестьянский мир, куда заглянуть пытались многие, но снаружи только и видели, что там поют и косят, а изнутри высказаться мешало поголовное четырехклассное образование. Что-то серьезно прозвучало у Федора Абрамова в «Доме» — так они с Шукшиным и писали в одно время, а с какого-то момента и в одном месте (которое сельским уроженцам любить не пристало).

Открыл местные свычаи-обычаи, нормы и уставы и неведомую постороннему хитрую механику. Досуг — ибо не так интересен деревенский труд, как кажется программе «Время». Заботы. Думы.

Деньги. Городское кино о деревне легко распознать по шалому привкусу коммунизма. Стол, дорога, ночлег — все за так, возьми кожушок да ступай на сеновал. Работа спозаранок и тоже задарма, от широты душевной и генетической привычки к труду. Все двери нараспашку и вся цифирь — про центнеры с гектара. У Шукшина все, напротив, денег стоит и половина разговоров о них — потому как в бедных краях о чем еще и поговорить. Что почем, да во сколько встанет сруб поставить, да старыми иль новыми, да сколько получает поп. Есть ли заработок у соседей да с мясом ли лапша. Сколь до города в два конца на такси и что в старых расценках это месяц работы. «За морем телушка полушка, да рубль перевоз» — нет, не в лубочном коммунизме та поговорка придумана.

Вера. Потаенная и хмурая, со скрытым реестром всех к церкви несправедливостей: кому надо, тот видит. И храмик полузатопленный на горизонте. И слишком сводчатые потолки да решетчатые двери сельского клуба. И звонницу, что свалил от паскудного рвения крепкий мужик идиот Шурыгин. Но и анафему Разину не забыли — с нее начинается кинороман «Я пришел дать вам волю». Память тут длинная.

Водка. Заветный кус деревенской жизни, на который все без устали посягают, а неотнятым норовят попрекнуть. Водки в попреках у Шукшина всегда вдвое больше, чем на самом деле выпито. Напраслина, словом. Притом даже за рулем где по сто, где по 75, и главная незадача: магазин закрыт. Притом все деньги у баб, всегда, без разговоров: «жена поворчала, но двадцатку дала». Да и слово «заскучал» всегда означает одно: зреющий запой. Больная тема, и для автора больная. Лучше не трогать.

Тюрьма, наконец. Так уж устроен русский селянин, что если не сидел — вот-вот сядет, а если не вот-вот — ночи напролет голову ломает, что б такое отчебучить, чтоб уж непременно укатали, чтоб уж наверняка. Рога поотшибать, плетень по пьяни сковырнуть или машину казенную угробить. А то просто осерчать с перепою. Потому в тюрьмах основную массу и зовут: «мужики» — без всякого, кстати, уважения.

Дальше уж по мелочи.

Поганая деревенская манера бить всемером одного — тоже никак Шукшиным не осуждаемая. Приехал бодаться один, а его еще трое за плетнем ждут. Ухарь в клубе «развил бурную деятельность», так ее окорачивать мало вчетвером — вшестером приступают. Братья-амбалы в речке плещутся да вспоминают, как от восьмерых отбивались. Смех и лепота.

Привычка на всякий случай побаиваться демагогов.

Страсть кобениться, при любой оказии набивать себе цену — от впитанного с детства сознания, что цена невелика.

Шляпа идиотская для парадных выходов.

Форсистые словечки «пирамидон-жельтмен».

Привычка вставать на зорьке — какой склочные деревенщики вечно едят глаза городским соням. Шукшин ни единожды не поддался соблазну: встаем и встаем, кому как удобней. Сам ночи напролет писал да днем отсыпался. Самого город спортил.

Да он и не деревенщик был никакой. Завидущие, на все навек обиженные деревенщики свой мир задраили, огородили и ну оттуда выхваляться: вот мы какие-рассякие духовные.

А он свой распахнул, место на лавке разгреб, чарочку доброму гостю налил, а сор прятать душа не позволила. Но и себе пропуск в другие миры затребовал: страшно, а хочется.

Вот теперь другие миры и говорят о нем: гений.

А без их печати справка недействительна: местных гениев в любом из миров хоть косой коси.

Черный принц

50 лет фильму «Гамлет»

Скажу ересь: Высоцкий, видимо, был довольно скверным Гамлетом. Известна рабочая запись репетиции, где он рычит и мечется, быть ему или не быть, — так же он и в «Пугачеве» рычал и метался оттого, что хотел видеть этого человека. И длинные волосы ему не шли совершенно. Весь цимес постановки заключался в парадоксальности назначения — но Гамлет был человек надломленный, колеблющийся меж венцом и тенью, действием и сторонним сарказмом, а Высоцкий — воплощенный таран, с детства знавший, чего хочет, и кратчайшие к тому пути. Это как если бы Смоктуновского утвердили на Жеглова. Вошел бы Иннокентий Михайлович в ОББ в сапогах, галифе и пиджачке с орденом, присел на подоконник, зачем-то дунул в папиросу и изрек манерно-ядовитым голосом: «Значитца, так — Жеглов моя фамилия».

Россия хохотала бы три дня кряду.

«Гамлет» вещь тонкая, а Любимов ставил толсто, громко и плакатно.

Другое дело Козинцев. Он был и сам похож на Смоктуновского — язвительный, раздражительный, с высоким голосом и острым глазом. И сам мог вонзить стилет в портьеру, зная, что за ней недруг. Большие режиссеры часто ищут на роль близкого себе артиста, будто играя сами: все помнят, в какой степени Брандо в «Последнем танго в Париже» похож на Бертолуччи, и как льстил самому себе Феллини, назначая на главные роли в откровенно автобиографическом кино красавчика Мастроянни. «Гамлет» Козинцева — это он сам на стыке времен, на мучительной развилке читающего сословия.

Полвека интеллигенцию в стране держали для восхваления победившего класса и создания гадких сатир на саму себя — и вот Брежнев разрешил прослойку, и автономию ее, и встал перед нею нешуточный гамлетовский вопрос: тварь ли я дрожащая или право имею? Брать ли на себя тиару духовной владычицы, маяка, мессии неродного государства, разделяя с ним ответственность за вчерашнюю лавину казней и первородный грех социального переворота, — или самоустраниться, храня чистоту риз и играя в углу на гитаре, непременно со свечкой? Просвещать, как Булгаков, или анафематствовать, как Бродский? Или вовсе эмигрировать в праисторию, как Лотман? Терпя, что Родина-мать живет с отцеубийцей (родственничком, кстати).

Если для англичан экранизации Шекспира были только данью классической традиции, а для американцев — приобщением к академической культуре праматери-Европы, русские и немцы в 60-х нагружали постановки «Гамлета» вполне современными смыслами. Обе нации болезненно порывали с извращениями отеческой веры (у одних — в цивилизаторскую миссию немецкой нации, у других — в бесклассовую благодать). Обе светили огнем по темным закоулкам национальной истории, обе свергали кумиров и в самоедстве балансировали на грани умопомешательства — как и наследник датской короны. Немцы избрали лобовой, «таганский» путь: Хельмут Койтнер, начинавший в кино еще при Гитлере, перенес действие в современную Федеративную Германию, а принца сделал наследником сталелитейного концерна, явившегося домой из США расследовать давнюю смерть отца-магната и подозрительное касательство к ней дяди, активиста нацистской партии, который в новые времена просто перекрасился в индустриального туза. Козинцев ушел от прямой публицистики — но и в его величавом портрете Средневековья не могли не читаться актуальные параллели. Гамлет в черном с ехидными сарказмами злой тенью блуждал по шумным залам и «людям отдых отравлял». Местами он выглядел откровенной лестью советским интеллектуалам, способным к рефлексии, но малоспособным к клинку. Книга Козинцева недаром называлась «Наш современник Вильям Шекспир».

Даже бэкграунд утвержденных артистов казался говорящим: Смоктуновский был из ссыльных (как, впрочем, и игравший Клавдия Михаил Названов). Вертинская-Офелия — дочерью белоэмигрантского суперстара, приглашенного назад лично Сталиным в разгар Великой войны и решавшего ту же проблему «быть иль не быть» на 20 лет раньше. Младшая дочь родилась у него уже здесь, в гостинице «Метрополь», где Пьеро с женой проживал первые годы, — и, таким образом, была плодом нелегкого выбора меж обеспеченной свободой и миссией народного светила. Между концертированием на чужбине и Сталинской премией за роли католических изуверов.

Интеллигенция 60-х сделала выбор и стала в позднем СССР вторым центром власти, коллективным кардиналом, зовущим к благочестию невоспитанных, но уже готовых к причастию вождей. Их тщаниями поздний социализм родил большую и уже внеклассовую литературу и кино, укротил репрессивные нравы, окультурил быковатый ландшафт. И первым отразил этот шаг ветеран национального фильма Г. М. Козинцев. Гамлет с факелом в сумраке Эльсинора был режиссерской отсебятиной — но стал эмблемой нелегкого, с боями и потерями, пути Просвещения.

В шекспировской Англии и лучших домах российских столиц постановку прочитали правильно и оценили по высшей шкале.

А общественность попроще поставила галочку: похвально, воплотили классическую пьеску. Приобщаемся, так сказать, к прекрасному. Расширяем кругозор.

Надо будет в выходные девятые классы в культпоход отправить, им полезно.

Там книжку человеку в обиду не дают

На сахалинском фестивале «Край света»-2015 представлен телепроект «Главкнига»

«Главкнига» — высшего достоинства и сверхвысоких целей обманка. Это телесерия часовых кинопроб к великим романам былого и современности, которые на самом деле никогда не будут поставлены. Ведущим режиссерам новой России предложено поиграть в экранизацию любимых книг (Борис Хлебников выбрал «Остров сокровищ», Александр Велединский — прилепинскую «Санькя», остальные думают). Романы великие, режиссеры первостатейные, артисты самые-пресамые и выкладываются честно, зная, что играют не репетицию, а конечный результат под беглые воландовские комментарии ведущего серии Федора Бондарчука.

Фишка — разные лики любимых героев, варианты интонаций всем известных монологов, грим-костюм и актерская кухня. Сверхзадача — подвигнуть заинтересованных мам-пап усадить чадо за ими же любимую книжку. Сроки — все вышли. Сегодня дети уже появляются у родителей, последней книгой которых был букварь.

Михаил Ефремов примеряет протез Джона Сильвера. Кряхтит, подмигивает, ефремствует вовсю; его Сильверу зримо не хватает мата. Все на свете знают, что Сильвер был толстый, хотя у Стивенсона написано «долговязый». Чтоб угодить всем на свете (а больше всех себе), режиссер Хлебников пробует своего любимого артиста Евгения Сытого — колобка леоновской комплекции. Сытый знает, что перекомиковать Ефремова не удастся, и играет жесткий реализм: глядит не мигая в упор. Реплика гонцу с меткой «Садись, я же тебя не съем» звучит у него как «Садись, я же все равно тебя съем прямо сейчас». Захваченный чужим азартом Бондарчук тоже надевает сильверовский камзол и спрашивает, какой жанр играем. Если мультфильм студии Татарского, то Ефремов непобедим. Ответ: играем, что хотим. Бондарчук произносит «И живые позавидуют мертвым» так, что живые начинают на всякий случай завидовать мертвым.

На Бена Ганна пробуется сценарист Мурзенко, любимый народом за «Мама, не горюй» и Фашиста в «Брате-2». Его философичная отмороженность вполне корреспондирует с образом островного отшельника. С ним соревнуются Александр Паль — брат-бандит из «Горько» — и Сергей Наседкин, решивший играть плотоядного психа. «Наседкин маньяк», — предупреждает актриса-кнопка М. Шалаева, подающая реплики и за Дика Сенда, и за капитана Смоллета. Изнывающий от восторга зал предлагает пробовать на Сильвера тоже женщин: любимую Хлебниковым Анну Михалкову и режиссера Гай Германику с собачкой вместо попугая. «Ей и грим не нужен», — общее мнение.

Хлебников замечает, что «детгизовская» манера вшивать в текст иллюстрации уже после прочитанных эпизодов с отсылкой «К стр. 36» начисто убивала смысл: у читателя уже успевал сложиться образ, и ни один художник не мог ему угодить. Серия же предлагает выбор и побуждает искать наилучшего исполнителя среди знакомых. Фестиваль на скаку назначил своего местного Сильвера (задорный, пропитой, с желтыми шнурками, фанат группы «Ноль») и шалаву в тельняшке из «Саньки» (многие гости когда-то примыкали к НБП и знали ситуацию изнутри). А поскольку режиссер серии Агранович по совместительству оказался генеральным продюсером фестиваля, возможность обсудить, кому играть Ноздрева, а кому ставить Бабеля, представилась на месте.

Ор в ста километрах от Японии не стихал до самого восходящего солнца, японцы жаловались.

Говорили: «Очень у русских горячее отношение к своей литературе. Особенно к Стивенсону».

Наша заграница. Сливки

Любое закрытое общество живо сказкой. Где-то там, за морями, движет людьми благородство, аристократизм, воздух и секс. Не про нашу честь. Эта поэзия чужих миров, никогда не существовавшая в действительности, иногда оказывается ярчайшей страницей блеклого прошлого. «На Западе нет стиляг», — сказал Фред Мэлзу в известной картине.

Они все здесь.

Внутри.

1814. Бонапарт

Соло на барабане

К 200-летию смерти Наполеона

Гроза румяных и изнеженных монархий, за четверть века сокративший население Европы миллионов на 20, сплотивший против себя исторических антагонистов Британию, Испанию, Германию, Австро-Венгрию и Россию, наместник дьявола на земле, одно свидание с которым стоило графу Монте-Кристо полжизни в зиндане, усоп в благородной изоляции «под сдержанный шепот врачей».

Вакханалия человекоубийства ХХ века успешно затмила подвиги Наполеона. Против воли Толстого и Тарле он через сто лет после смерти вернул себе трон кумира амбициозных лейтенантов, вершителя судеб и попрателя монархий. Эра наполеоновских походов облагорожена временем достаточно, чтоб видеть в ней плюмажи и лосины, а не верещагинские горы черепов. Меж тем первую четверть XIX века Европа провела в непролазной мгле. Средняя продолжительность мужской жизни еще не фиксировалась, но сократилась преизрядно от Севильи до Рязани. Лучшие дворянские дома растили сыновей на взаимопотраву. Бессовестный грабеж побежденных вместе с зачистками мятежных территорий вошли в житейский обиход: далекий от морали маленький капрал наследовал стиль чингисханских экспедиций. Желая задушить Британию блокадой, рассекал торговые связи, умертвил отсутствием сбыта целые отрасли и самое рынок. Военная наука была на подъеме, прочие помалкивали в тряпочку.

Долго так продолжаться не могло. Рожденная Великой Революцией французская пассионарность иссякала, сворачивалась, гасла. Великая армия рассыпалась по провинциям империи, неся основные потери в самых полярных точках — Испании и России. Партизанская война, от века объявленная вне закона, а стало быть, с немедленным истреблением пленных, отвечала оккупантам тем же: не по лесам же их с собой таскать (Тарле утверждал, что особо свирепствовал отряд Фигнера). Испанские герильерос по общей темноте и вовсе об этике войны не слыхали. Маршалы-молодцы кто увяз в роскоши, кто замерз в Рославле, кто наместничал в такой глухомани, куда редкая птица долетит. Нельзя исключать и ту простую мысль, что великий император просто надоел Богу. Мерящихся пиписками с Олимпом чаще всего ждет незавидная участь, этот еще легко отделался.

Великих империй против него было целых три — Британская, Российская и Австро-Венгерская, все наличные на тот момент в мире. В ситуации, когда каждая новая победа ничего не прибавляла, а всякое поражение в условиях невозобновляемости ресурсов грозило катастрофой, оставалось только ждать Ватерлоо. Потерпев нещадное число разгромов, растеряв протектораты и уважение подданных, распылив казну, императоры все же собрались с духом и надавали выскочке по треуголке. Это не было великой битвой, самозванца просто задавили ресурсом, как катком. Потом долго распускали перья и отвешивали друг другу лживые комплименты.

Сто славных дней императора не спасли: величием, гордыней, потерями, романтикой, путешествиями, орденами, трауром, народным единством, просто шумом и пылью мир объелся по самое не могу. Язык вероятного противника знала как родной вся Европа; это сближает. Тактику вероятного противника — скоростные марши и стремительную концентрацию сил в нужное время в нужном месте — усвоили тоже, «за учителей своих заздравный кубок подымая». До отмены телесных наказаний в армии по наполеоновскому образцу у нас не дошли: вероятно, собственную революцию увидеть не терпелось. Ничего, сто лет спустя увидели. Царь Николай заявил депутации, что порку отменят только через его труп, за восемь лет до того, как его труп скинули в кювет российской тьмутаракани. Не буди лихо, пока оно тихо.

Те же слова в полной мере касаются и Наполеона. Общемировыми усилиями «анфан террибля» поставили в угол. Любимого сына отнял нелюбимый тесть — тот самый австро-венгерский император («Папа идет бить дедушку!» — говорил мальчик в моменты новых обострений на ТВД). Все исполнители в кино — Стайгер, Стржельчик, Брандо, Буайе, Дьюдонне — играли его с явной печатью психических отклонений. Художники рисовали демоном ночи.

Одни молодые лейтенанты тайно млели и открыто изучали наследие: финансирование войн за счет побежденных, значение форсированных переходов и особую роль осадной артиллерии.

1911. Фантомас

Плохой Фанта

100 лет Фантомасу

За 1911 год пара веселых портняжек Пьер Сувестр и Марсель Аллен выпустила первых 11 книжек о похождениях Фантомаса. Романы выходили 15 числа каждого месяца объемом в 300 страниц и расходились почти двухсоттысячным тиражом. Лучшие назывались «Отрубленная рука», «Галстук висельника» и «Фантомас против карликов».

Такой отборной клюквы Франция не едала с «Парижских тайн» Эжена Сю. Фантомас стал первым порождением эпохи гламура, т. е. гран-плезира для бедных. Всеобщая грамотность и сопутствующий скачок тиражей резко снизили планку вкуса, возбудив массовое внимание к сливкам общества и к тому, как эти сливки киснут. Нового демократического читателя магнитом тянул порочный мир президент-отелей, игорных зал и посольских приемов; в царстве быстрых миллионов витал дух неведомой свободы и столь же эксклюзивной господской преступности. Закат религий в результате потрясшего воображение технического прогресса и первых сполохов сексуальной революции (то есть элементарной свободы внебрачных связей) материализовал образ холеного демонического мерзавца с характерным хохотом над устоями традиционного социума. Как справедливо заметил наилучший хроникер массовой культуры Андрей Шарый, Фантомас был первым преступником, который всегда оказывался сильнее закона. На неуловимого лиходея в цилиндре и полумаске существовал стойкий спрос — что довольно точно характеризует европейские нравы в канун первой глобальной бойни в истории. Конан-Дойль воплотил всеобщую жажду зла в образе Мориарти, Франция отстрелялась гениями криминала Жюдексом, Бельфегором и Зигомаром — пока не пришел Фантомас и не разогнал всех бушлатом.

Он рассекал континент в трансъевропейских экспрессах, расхищал фамильные драгоценности и шантажировал чересчур вольных в переписке кокоток. Он подставлял под наручники бутафорские кисти, а под нож гильотины — загримированных статистов. Зловещая фантазия щекотала коллективную нервную систему в момент наивысшего расцвета оккультизма, спиритизма, хиромантии, астрологии и прочей безвредной бытовой бесовщины. Из стен сочилась кровь замурованных виконтов, на визитках проступали писанные симпатическими чернилами буквы, возвращались к жизни отрезанные головы и бурлила прочая искрометная чушь, рожденная воображением двух гениальных графоманов, приводивших в восторг Жана Кокто, Сергея Эйзенштейна и Гийома Аполлинера.

За Фантомасом по пятам бегали Жюв и Фандор — причем Жюв, которого советский зритель привык видеть в образе эксцентричного болвана, в момент рождения был вполне достойным асом уголовного сыска — авторы так и не смогли объяснить, зачем им два положительных героя. 50 лет спустя этот вопрос пришел в голову режиссеру Юнебелю, за что все мы ему благодарны по гроб жизни. Без болтливого и вздорного де Фюнеса серия бы изрядно потеряла в шарме.

Что-то надо было делать и с Фантомасом: вечное торжество зла мог хавать только испорченный и не видавший настоящего лиха потребитель начала века. Юнебель решил и эту проблему, превратив антигероя в антихриста. Новый Фантомас уже замышлял создание сверхчеловеков и взрыв Земли к чертям собачьим — срывая эти гадские планы, Фандор хотя бы сводил игру к почетной ничьей.

Одного не мог вернуть режиссер — прелести гламура. Забогатевшей Франции было наплевать на псовые охоты, личные самолеты и элитные показы мод на крышах небоскребов: в прокате серия изрядно уступила Жандарму, Горбуну и Бабетте. Тем больший успех ждал ее в стране образованных бедняков. Мир, где верхи живут по-старому и трепещут одного Фантомаса, очаровал победившие низы. Гроза и детище ап-класса, злодей с фиолетовым лицом навек вошел в бесклассовую русскую культуру, сопровождаемый великим изречением Павла Лунгина:

«Богатые тоже плачут.

Но чаще все-таки смеются».

1936. Хичкок

У врага два рога и в копыте передатчик

100-летие Хичкока обедневшие телеканалы отметили подборкой его ранних, более дешевых картин[17]

Жили-были три старика: старик Хэм, старик Фрейд и старик Хич. Все трое давно уже были призраками — но это не мешало молодым и не очень молодым балбесам при встрече хлопать их по плечу, трепать за бороду и радостно восклицать что-нибудь вроде: «Вот и старина Фрейд утверждал…», «Еще старик Хич первым заметил…» Старики обижались — все-таки двоим уже стукнуло по 100, а третьему и все 145, — однако поделать ничего не могли: основные их открытия достались поколению, в чей жизненный кодекс впервые вошла нота доверительного панибратства по отношению к гигантам мысли. Типа: плавали — знаем.

Притом, если по кому они и «плавали», так только по Хемингуэю: Фрейд был запрещен, Хичкок недоступен. Про Хичкока знали, что он ужасы, что он толстый и что у него вороны — их вместе с ножом из «Психо» пародировал насмотренный Гайдай в финале «Кавказской пленницы». Все остальное про Хичкока рассказывал публике выездной Ростислав Юренев — не уставая пинать старика за фрейдизм, садизм, саморекламу, развязность, моральное гниение и убожество мысли.

Между тем и в карьере Хичкока был период, который нравился даже Юреневу (им и отметили юбилей). То была черная серия о героической борьбе английского народа с кровавой бандой убийц, вредителей, пораженцев и наймитов империалистических разведок, о славных рыцарях компетентных органов и простых шоферах-фрезеровщиках, помогающих им сорвать коварные планы мировой закулисы и явить миру подлинное лицо двурушников и перерожденцев.

Это были 30-е, наша эра, события и факты, без которых англичан невозможно представить, еще труднее — понять. Мохнатые лапы врага, которыми будущий сэр Альфред пугал соотечественников, по размаху больного воображения сделали бы честь самым записным фантазерам из НКВД. Свора гестаповских псов и палачей заливала керосин в огнетушители военных заводов («Диверсант»), взрывала бомбами в клетках с канарейкой автобусы с маленькими мальчиками («Саботаж»), минировала адмиралтейство из здания Биг-Бена («39 ступеней»), стреляла из фотоаппаратов с треногой по важным государственным деятелям («Иностранный корреспондент»), похищала отважных скотланд-ярдовских старушек («Леди исчезает»), травила колодцы, гасила маяки и подсматривала за секретными аэродромами из овечьих кошар. Враг был везде. Численность подпольных организаций не шла ни в какое сравнение с традиционной триадой советских шпионских фильмов: лощеный резидент с усиками — угрюмый дегенерат-убийца — завербованный и толстый любитель сладкой жизни (плюс случайно оступившаяся студентка, не разглядевшая врага и используемая «втемную»). У Хичкока врагов были стаи, орды, полчища — и только пролетарская бдительность простых парней в кожаных куртках или светлых плащах да сероглазая преданность их случайных попутчиц спасали Британию от волны террора и диверсий.

Гениальный эксплуататор человеческих фобий, Хичкок не мог не сыграть на тотальном страхе 30-х перед нацистскими шпионами.

Планомерная мобилизация Гитлером немецких землячеств Европы и Южной Америки, вооруженные национал-социалистические ячейки в тылу испанских республиканцев, участившиеся высылки этнических немцев за шпионаж в пользу исторической родины создали благодатную почву общей нервозности и демонизации немецкой пятой колонны.

Вполне вменяемые британские газеты пугали читателей рассказами о сотнях немок, вербующихся горничными в дома высшего генералитета, об отравленных винах и шоколаде, спускаемых на парашютах доверенным лицам, о динамите в консервных банках и бидонах с двойным дном. Лозунг «Не болтай!» весомо прозвучал отнюдь не только в СССР, квадратные люди в мятых шляпах пользовались не меньшей популярностью, чем синие фуражки в Москве, а масла в огонь подливал самый толстый и любимый англичанами режиссер. «Лондон не должен смеяться в субботу» — такими зловещими записками обменивались меж собой в «Саботаже» немецкий резидент и химикподрывник, скрывшийся под личиной хозяина зоомагазина.

Оснований для тревог у британцев было предостаточно. К началу Второй мировой Соединенное Королевство было для Гитлера главным чирьем и мозолью. В то время как нынешняя владычица поднебесья Америка авральным образом организовывала национальную оборону, имея несчастных пять дивизий и рассеянный по Тихому океану флот, Британия располагала современной мобильной армией, питаемой к тому же мощными колониальными ресурсами: под протекторатом британской короны состояли в ту пору Канада, Австралия, Индия, Новая Зеландия, не считая мелочи вроде Ямайки и Бермуд. Гитлер нацелил на острова всю свою европейскую мощь — однако от наземного вторжения пришлось отказаться именно из-за нехватки шпионов и вредителей, без которых любой десант обречен. Англия гораздо больше боялась врагов, нежели имела их в своем тылу. Хичкок, выдающийся мистификатор, король мнимостей — страха высоты, темноты, насекомых, тоннелей, теней и намыленных глаз, — и на этот раз триумфально воспользовался кошмаром, не имевшим никакого отношения к реальности.

В 40-м его, как позже и всех заметных английских режиссеров, призвали под голливудские знамена. Хичкок поставил «Диверсанта» и призадумался. Шпионов на квадратный метр Америки было значительно больше, чем дома, однако это были советские шпионы. Мощная интернациональная сеть гнала в Россию тонны секретной документации при молчаливом одобрении американцев, в борьбе же с ней блистали отнюдь не ФБР и не провальная даллесовская контрразведка, а красношеее парламентское бычье во главе с сенатором от Висконсина Джозефом Маккарти. Работать на стороне этих черносотенных свиномордий было бы верхом неприличия. Щепетильный сэр Альфред зарыл щит и меч в землю и с фильмов про шпионов переключился на фильмы про воров, психоанализ и платиновых блондинок[18].

За что его и возненавидел Юренев, а человечество полюбило до состояния самого разухабистого амикошонства.

1937. Дисней

Скрудж

Диснею 120

Мультипликационных режиссеров на юбилейных картинках любят комбинировать с их героями. Котеночкина рисовали с Волком и Зайцем на коленках. Качанова за руку с Чебурашкой. Диснея в обнимку с Микки-Маусом. Они от этого становились похожи на ведущих детской передачи дядю Славу, дядю Рому и дядю Волю.

Дядю Волю вот уже 70 лет зовут кудесником экрана, добрым гением рисованной вселенной, волшебником страны Оз. Последнее определение довольно двусмысленно. Дядя Гудвин был прохвостом.

Дядя Воля же являл собою образцовый тип американского продюсера со всеми сопутствующими осложнениями. Дерзатель и Хищник. Творец и Разбойник. Bad and Beautiful. Куда уместнее будет изображать его в стилистике сетевых карикатур. Мистер Дисней плеткой-семихвосткой гоняет по студии бельчат, сверчков и семерых гномов. Мистер Дисней щиплет пунцовую Белоснежку, готовую на все ради главной роли. Мистер Дисней подкуривает сигару от лесного пожара, в котором гибнет мать Бемби.

Классная была бы серия, синефилы оценят.

Диснею с потомками удалось фактически монополизировать рисованный мир вопреки всем антитрестовским законам США, налепив свою фамилию на все, что имеет контур и движется. Всякий удачливый конкурент либо вливался в империю (как Pixar), либо имел проблемы со сбытом. У истоков бизнеса па Дисней рисковал, генерировал и вдохновлял личный состав — позже делал предложения, от которых невозможно отказаться. Всегдашний путь топ-менеджеров искусства, риал-политики и оргпреступности.

Первый гиперуспех ждал его с первым звуковым мультфильмом «Пароходик Вилли» с участием первого Микки-Мауса. Мауса нарисовал Юб Айверкс, за что получил студийную зарплату и народное забвение. Миллиарды, которые огреб дядя Воля с Народной Американской Мыши, не поддаются счету.

Следующим суперпроектом стал первый в истории полнометражный мультфильм «Белоснежка и семь гномов». Никто не мог с уверенностью сказать, пойдет публика в кино специально на мультик или нет. Кроме Диснея, заложившего ради окончания работ всю свою собственность-недвижимость: стандартный цикл «производство — прибыль» был короче во столько же раз, во сколько «Белоснежка» длинней обычной рисованной «коротышки». Фильм стал чемпионом проката за все золотое десятилетие (два года спустя его на какие-то крохи, на полкорпуса обогнали «Унесенные ветром»). Дисней получил большой «Оскар» и семь маленьких по числу гномов, а также забастовку студии, сидевшей на мизерных окладах. Дядя Воля поднял содержание, а 10 лет спустя сдал всех зачинщиков комиссии по антиамериканской деятельности. Молва опять простила его. Проклинают Элиа Казана, дававшего показания на своих. Язвят Джона Уэйна — но принимают во внимание смягчающее обстоятельство: непроходимую глупость. О том, что обычных профсоюзников подвел под статью о национальной измене добрый волшебник, не заикается никто.

Примером гениальных вложений стал парк Диснейленд. Хичкок на старости лет хотел снять там фильм, и это было бы великое кино — но Дисней на старости лет сказал, что Хичкок психопат и ноги его в нашем парке не будет. Он бдительно охранял империю. Ежу понятно, что максимум ужаса сэр Альфред извлек бы именно из улыбки Микки и летающего на ушах слона.

После смерти босса в 66-м обороной империи занялись потомки. 22 года спустя племянник и наследник Рой Дисней-младший привез в Москву четыре фильма на разовые показы с целью выдурить у Горбачева преференции для компании по вопросу авторских прав (американский закон о продлении срока авторских прав давно уже зовут законом о продлении прав Диснея). Россия подписала Венскую конвенцию об авторском праве только в разрядку в 1971-м, и потому она не могла распространяться на сделанные раньше картины Диснея. Наследник хотел, чтобы распространялась. Чтоб детсады, рисующие на стенах Белоснежку, и кондитерские фабрики, выпускающие шоколадки с Бемби, капали ему авторские отчисления. Он нашел наилучшее время для визита. Из-за долговременного спада нефтяных цен, сухого закона и привычки к имперским расходам на союзников казна прохудилась напрочь, сырные, сигаретные и сахарные кризисы чередовались с общим кризисом социализма, а мультимиллиардер приехал в страну, чей годовой бюджет соизмерялся с его студийным, отщипывать свой медный грошик. Даже обходительный Горби сказал «нет». Разозленный Дисней-junior поклялся никогда не иметь дела ни с одним русским — в результате полетела постановка у Андрея Кончаловского, чьим сопродюсером оказалась Walt Disney Company.

За родоначальником клана числится одно воистину гениальное открытие. Это он эмпирическим путем вычислил, что пропорции положительных героев должны соответствовать детским: увеличенная голова, мелкий нос пуговкой, укороченные ручки-ножки и большие ботинки. Такими были Маус, Бэмби, Пиноккио, гномы и далматинские щенки. У отрицательных героев тотчас росли конечности и нос (у Пиноккио за лентяйство — просто на глазах). К тому же с его легкой руки мультипликация повсеместно перешла на четырехпалых персонажей. Зрительно пятый палец на ладони выглядел лишним.

Как и все олигархи, он был умным, твердым и жадным.

Но бизнес обязывал водить хороводы с зайчатами.

Только бизнес.

Ничего личного.

1954. Король

Толстый и красивый парниша

Ко дню рождения Элвиса Ароныча Пресли

В Америке мужчинам заповедано писать об Элвисе Пресли. Пускать неотесанных самцов в «отель разбитых сердец» — такая же дикость, как позволять им высказываться о чеченской войне, законном браке и актере Димочке Харатьяне. Двадцатилетие смерти Короля показало, насколько память сердца сильней рассудка памяти печальной: теплые юбилейные заметки были насквозь пропитаны духами «Жизель» и подписаны исключительно именами Пэм, Кейт и Дебора. «Легко было полюбить его беленьким, — с укоризной писали Деборы. — А вот попробуйте-ка сохранить королю верность, когда он превратился в мешок с отрубями, обшил себя позументом и бахромой и запел медленное, потому что на быстрое уже язык не ворочался».

Деборы лукавили. Беленький Элвис, пухлявый инфантил, только что променявший баранку на гриф, остался в их далеком, подернутом дымкой прошлом вместе с белыми носочками, жвачкой «Тутти-фрутти», журналом Life и первыми воспоминаниями о гинекологическом кресле. А настоящим их кумиром был мутный, обабившийся Пресли 70-х, Элвис Взбитые Сливки, первый в череде полумужских звезд конца века — всех этих Майклов Джексонов, Боев Джорджей, Боуи, Пресняковых, Киркоровых и «На-На», вознесенных на гребень исключительно женским обожанием. Напялив костюм итальянского порнопродюсера, он не зачеркнул себя, как мнилось многим, а, напротив, продлил свой сценический век и легенду.

Конец века всегда располагал к пограничной сексуальности, густому гриму, экстравагантной богемности и всяческой мертвечине — американцы, вечные пионеры общественной моды, уловили это раньше других. Умерший в 77-м Пресли успел застать начало последней чахнущей четверти столетия — пышное породы увяданье, в унисекс и золото одетые телеса. Его финал совпал с прощальным всплеском туповатого провинциального здоровья: отошел в прошлое свальный грех эпохи биг бита, в ответ на карнавальные извращения 60-х «Оскара» получил «Рокки» («во всем нужна сноровка, закалка, тренировка»), в том же году стартовал сериал «Династия», в первом мировом турне пела свои гимны уединенным хуторам «АББА». Но тухлое стоячее марево разрядки, время без войн уже несло свои плоды. Вместе с воспрянувшей тягой к накопительству и максимальному обособлению частной жизни (как следствие — дубина политкорректности и сексуалхаррасности) нерастраченная социальная энергия плеснула в нехоженые области внутреннего мира. Наркореспублика Колумбия распустила ремень сразу на две дырочки. СПИД подкрался незаметно — слова еще не было, а балетные уже умирали. Пятый в квинтете Джексонов лег на первую пластическую операцию, публика обоего пола перешла на клеш с разрезом и отложные воротнички вразлет, а Джеймс Эрл Картер стал первым президентом, давшим интервью «Плейбою». Общие для мужчин и женщин секс-символы 60-х — пример для одних, предмет для других — уступали место расплывчатым зайкам, нежным демонам, любимым бальзаковскими дамами поющим сарделькам. Европу захлестнули итальянцы — альбаны с пупами и феличита пополам с аморе шоколато. Сладкая лень позднего созревания, истома, кафтаны и каблуки заполонили эстраду.

Провидя эту инфантильную бисексуальную волну, Элвис Аарон Пресли махнул рукой на свой безальтернативный секс и оседлал ее первым. Сменив заводной Мемфис на пышный Лас-Вегас, а «Синие ботинки» — на «Люблю тебя, зову тебя, хочу тебя», он предвосхитил новое время андрогинов, округлую пластику поп-идолов и тарантиновских убийц, черные очки как стиль жизни и гнусные песни про крошек и малышек.

Все вышло по-его.

В тяжелом бою Грязного Гарри с волосатыми подонками окончательно победили подонки. Герои вышли из подвала с руками за головой. Иствуд разочаровался в «magnum force», развенчал маскулинный жанр вестерна в «Непрощенном» и на этих условиях был принят в высшее общество — стал председателем каннского жюри. После командующего союзными войсками Эйзенхауэра, командира торпедного катера Кеннеди, офицера атомных подлодок Картера и начальника внешней разведки Буша президентом-двухсрочником стал уклонист-саксофонист. Устав от войн, соревнований и сильных характеров, мир потянулся к обволакивающим голосам сирен мужского пола. Песня «Люби меня нежно, люби меня конфетно» постепенно стала гимном человечества.

В ногу с модой и Россия отдалась «нанайцам», киркорцам и юлианам (роскошное, кстати, имечко для упаднического века — жди теперь октавианов и полониев). И только в отношении к Пресли мы пошли другим путем. Он остался в нашей памяти ветреным ковбоем, отчаянным драйвером с новоорлеанского шоссе, хмурым танковым сержантом (вот бы здорово звучало — «командир танка Пресли»; митьки бы очень обрадовались). Как результат — принципиально разное отношение к союзу его дочки с Майклом Джексоном. У них: «Августейший брак — принцесса рок-н-ролла вышла за короля попсы!» У нас: «Дочь такого хорошего папы — и такую бесполую мартышку себе нашла».

Единство людей доброй воли горы сдвинет. Когда решалось, каким изображать короля на юбилейной почтовой марке — полным или худым, — всеамериканский референдум с небольшим перевесом проголосовал за худого. За мужчину, а не подушку с бахромой. Соленого парня в стойке циркулем, первого и лучшего исполнителя «Тюремного рока», без гнева и отчаяния орущего: «My baby left me, never said a word». Оставила — и катись колбасой.

Герои не умирают. К черту Дебор и Памел. Happy birthday, m-r Presley.

1960. ББ[19]

Меньше пудры, меньше краски, меньше строй мальчишкам глазки[20]

Брижит Бардо: дневник маркизы ангелов («Инициалы Б. Б.», «Вагриус», 1990)

Под видом мемуарной литературы серия «Мой ХХ век» выпустила зэкински оформленный, с фотками и стишками, альбом первоотрядницы. Читать его лучше порциями на ночь, чтобы пронзенные стрелой сердца и вырезанные из журнала «Ровесник» розочки-собачки окончательно не перемешались в голове. Сначала Трентиньян застал маркизу с Беко. Потом Дистель застал маркизу с Шарье. Потом маркизу чуть не продали в рабство янычары, а потом на нее польстился один король, звался он Луи Второй.

Посвящается Н. Б.

Из нелюбимых дочерей выходят хорошие актрисы, скверные матери и ослепительные «укротительницы тигров» — эту азбучную истину в который раз подтвердила автобиография Брижит Бардо.

Всю жизнь эта дочь своей страны — столь же изнеженной, обидчивой и капризной — делала только то, что ее душеньке было угодно. На сносях пила, как прапорщик, дважды травилась барбитурой и откачивалась морфием. Держала злющего волкодава, перекусавшего всех ее друзей: ах, извините, он сегодня не в духе. Дружила с главным нацистом страны Ле Пеном. В ссорах норовила угодить мужу коленом промеж ног.

И на протяжении пятисот страниц мечтала, чтоб ее пожалели.

Такое обычно свойственно инфантильным артистическим натурам: вестимо, самыми несчастными людьми на свете были принцесса Диана, Жаклин Кеннеди и Александр Абдулов. Мир никогда не сможет оправдать лучистых и праздничных ожиданий суперзвезд — ибо их нежная, игривая, обезоруживающая любовь к себе не знает конкуренции. Толстокожие окружающие вечно стоят на пути мелких, сиюминутных и простительных слабостей. Поклонники черствы. Продюсеры алчны. Пресса разнуздана. Жизнь отравлена. Только собачки никогда не предадут. Остается забыться в танцах босиком, играх со зверьем и любви с новым негодяем, еще не проявившим свое негодяйство.

Или регулярных суицидальных попытках (еще одна примета нарциссического мироощущения. Закройте дверь — я ухожу. Всех прощаю.).

Кто таблетки жменями не едал — себя не любил.

Кого не бросало то в пляски, то в слезы по сто раз на дню — тонко не чувствовал. Смена настроений в книге сродни буйству уставшего на именинах дошкольника: рев и ликование вперемешку. Фразы «не было в моей жизни более счастливого мига» и «мне хотелось умереть» встречаются раз по десять в каждой главе.

Люди с больших равнин назовут это взбалмошной дурью, дети змеистых переулков — непредсказуемой загадочностью.

Все бы склоняло автора на сторону первых, кабы не златые россыпи ума веселых наблюдений, там и сям сверкающие в общем отвале настырной переживательности. «Киношники — мерзкий народ; все, что не выглядит на миллион, для них — мусор». «Гостиничные служащие просовывали в дверь головы, как кукушки в ходиках». «Вернуть любовь? Терпеть не могу подогретого супа и склеенных чашек».

А это? «Оператор был красавец и — коммунист! Мой партнер, душа-человек, тоже красавец и — коммунист! Продюсер был чудесный малый, умница и — коммунист! Из чего я заключила, что компартия — заведение отличных ребят, и решила вступить в нее. Потом познакомилась с Жоржем Марше и передумала».

В комбинации с простоватым шармом и непосредственностью, которою дамы подобного склада огульно зовут все свои фокусы, это и дает гремучую смесь, сбивающую с ног самых бывалых мореходов.

Я так хочу, чтобы лето не кончалось. Ах, вернисаж, ах, вернисаж. Не мигают, слезятся от ветра безнадежные карие вишни.

Вот такая вот зараза девушка моей мечты.

1962. 007

Известный всем Марчелло — в сравненьи с ним щенок

Полвека франшизе о Джеймсе Бонде

В 62-м вышел первый фильм бондианы «Доктор Но».

И конца этому не видно.

Джей-Би стал величайшим гаджетом глянцевой эры. Все аксессуары элитного досуга, номенклатура квазинуворишской рекламы — смокинг и акваланг, часы и запонки, пляжный халат и коктейльная соломинка, очки-стрекоза и горные лыжи — отчаянно нуждались в вешалке, «плечиках», идеальном манекене. Деловой джентльмен Сити с кейсом и зонтиком устарел, плейбой-наследник пугал никчемностью, супермену требовалась благородная и не отвлекающая от релакса занятость. Гонщик? Летчик? Игрок? Артист? Хлопотно и утомительно. А все вместе? Только шпион. Спаситель мира. Звезда холодной войны. Потребитель платиновых карт, гоночных болидов, личных самолетов, подводных ружей, глиссеров, дельтапланов и снегокатов. Мечта праздных Барби и растущей на дрожжах индустрии сервиса: загар, массаж, тренажер, мини-бар, заказ такси, ужин в номер, дайвинг, яхтинг, луна-парк. Только куклу из него не сделаешь, поскольку внешность идеальна до полного стирания личных черт. Зато доступно омоложение и ротация исполнителей — по той же причине.

Была загвоздка. Белый мир (за исключением прародин шпионажа Британии и СССР) не слишком жаловал разведку. Доверие было краеугольным камнем цивилизации, бизнеса, культуры, обман его под чужой личиной — занятием постыдным и бесчестным; если и необходимым, то никак не пафосным. Эту проблему авторы серии решили блестяще: их герой никогда и ни от кого не скрывался. Фраза «Бонд. Джеймс Бонд» заняла верхнюю строчку в рейтинге популярности киноцитат. Дескать, ко мне, бандарлоги. Счас у вас будем секреты выведывать.

Девочки млели и стелились. Впрочем, случайные жертвы трансатлантических монстров быстро надоели куриными мозгами и неумейкой. Бонд занялся перевербовкой женского шпионского интернационала всех цветов кожи и бикини. Трахнуть на шкуре белого медведя опасную немку, японку, бразильянку и русскую было куда увлекательней, чем связывать себя обязательствами с гражданками англосаксонских стран. Девки Бонда тоже напомнили диснеевский цветник: телесное совершенство при полном отсутствии индивидуальности, кроме масти волос. Впрочем, манекенам и манекенщицам это никогда не вредило, а иной цели, кроме пятизвездного сбыта, у франшизы и не было.

Пятидесятые стали эрой становления среднего класса с его поначалу плебейскими запросами на люксовое потребление. Одни названия книг: «Брильянты вечны», «Золотой палец», «Золотой глаз», «Человек с золотым пистолетом», — обрисовывали контур пользователя-сороки с горящим глазом на все блестящее. Не санкционированное насилие и вольности в сексе, о которых применительно к Бонду написаны тома, а именно шик-модерн для Эллочек-людоедок обеспечил серии аккордный спрос.

Наши тоже повелись. На Бонда обзывались матерым врагом и заплечных дел мастером. «Новомирская» статья Майи Туровской о Джей-Би как безобидном архетипе масскультуры незнамо как прошла цензуру и зачитывалась, как самиздат[21]. Присуждение Анджею Вайде каннской «Пальмы»-81 за «Человека из железа» связали с тем, что приз вручал Коннери: льнет, мол, друг к другу антисоветчина, и обидно за большого художника. Четыре года спустя вышло, как у Славкина: «ай-яй-яй, кока-кола! Оказалось: простой лимонад». Ай-яй-яй, агент 007! Оказалось: целлулоидная игрушка.

Не больно-то и модная. С распадом биполярного мира на слово «элитный» уже клевали одни припоздавшие русские, золотые телефоны ушли к туркам, гоночные авто пугали высокой аварийностью, а экзотический секс и шампанское в номер стали доступны любому бухгалтеру. Бонд со своим лакшери-стайлом стремительно вырождался в посредственность. Злодеи измельчали, калибр ближневосточной шушеры уже не требовал всевластия 007. Ребрендинг ничего не дал — и гигант рассыпался на мелких гномов: агента Ханта из «Миссия невыполнима», агента 3Х из «3Х», детей шпионов и трижды забытого Джейсона Борна.

Маленькому злу — мелкие Бондики.

Еще чуть-чуть — и до мышей дотрахаемся.

1962. ММ

Девочка с персиками

На смерть Мэрилин

Все знают, что ММ без конца снималась голышом. Все знают, что изучала для этого систему Станиславского. Все знают, что убили ее братья Кеннеди, чтоб скрыть Страшное: что она им давала.

Никому не втолкуешь, какая это несусветная чушь.

Ни в одном (ни в одном!) своем фильме ММ не появилась голой. Легендарная съемка ню на алом шелке в первый в истории титульный номер «Плейбоя» до такой степени застит людям глаза, что они спорят с очевидным: Мэрилин умерла за девять (девять!) лет до первой обнаженки на американском экране (для непосвященных: это была Энн-Маргрет в «Познании плоти»). Вопреки наветам, фарисейская Америка чуралась неодетых дам, как имам свинины. Швеция пробила это табу в 47-м (бергмановская «Музыка в темноте»), Франция — в 57-м («И Бог создал женщину»), Британия и СССР уже в звуковой период — в 65-м («Дорогая» и «Первый учитель»). И только главная кинодержава хранила белизну одежд до самого 70-го, оскоромившись уже после Вудстока, пышного увядания пионерки этого дела Брижит Бардо и почти одновременно с «Эммануэлью». Так что вольности Мэрилин не простирались и не могли простираться дальше фотопроб и солдатских календарей.

Станиславского она и впрямь штудировала усердно, терзала себя уроками у главного проводника Учения в США Ли Страсберга, не разумея самой сути метода: перевоплощение через погружение в заданную среду и условия. Монро просто ни разу не предлагали роли, чем-то отличной от ее натуры — разбитной няши с видами на жирный брак. Какие глубины требовались для того, чтобы это играть, к чему были искусственная симуляция, а затем и провокация горя в труде и личной жизни, неясно. Она много ставила на свой последний фильм «Неприкаянные» — нервическую, перверсивную экранизацию пьесы своего уходящего мужа Артура Миллера, но и там, как и везде, играла ранимую доступность. Картина вошла в историю лишь серийной гибелью за месяц до проката всех трех исполнителей главных ролей: Кларка Гейбла, Монтгомери Клифта и самой ММ.

И убили ее не Кеннеди, хотя она совершенно открыто спала с обоими: одно нетрезвое соло в экран «Happy Birthday, Mr. President» убедительнее тысячи компрометирующих пленок. Миллер в мемуарах и объяснял разрыв тем, что барбитуру слонового действия она жрала горстями. Глуша дискомфорт, бессонницу, творческие муки и все прочее, что полагается суперзвезде. Вокруг была целая свита наставников, стилистов и добрых докторов; Миллер предупреждал, что это добром не кончится, — это добром и не кончилось. Любимица казарм и бензоколонок захотела стать Настасьей Филипповной, будучи для того чересчур сдобной, жаркой и обещающей. Роскошное тело превозмогло чуткую душу. Перебор телесности не заглушили бы ни Станиславский, ни Достоевский, ни вся пылкая Польша, вместе взятая. «А у меня душа — она почти из воска, / Податлива, тонка, наивна, как березка», — этот романс под гитару в ее исполнении стал бы стенобитным хитом «Старых песен о главном». Рожденный за полтора года до ее гибели и истово влюбленный задним числом К. Л. Эрнст возвел бы и храм ее имени, кабы церковь позволила. Храм нерукотворный остался за нею и так. Именно святая великомученица масскультуры заповедала: красивой девочке должно быть умной, жить голой, умереть молодой. И возьмут ее в рай без билета, и нарядят в белые одежды, и провозгласят символом небесной чистоты.

Да и по праву.

1962. Хэм

Старик и мода

На смерть Хемингуэя

Это неловко произнести, но икона середины века и очень крупный писатель Хемингуэй был совершенно несусветным пижоном. И покончил с собой не от отчаяния или помешательства, как большинство, а из сугубой рисовки. Как положено балованному премьеру.

Фото Хемингуэя без ружья выглядит монтажом.

Без ружья — так со спиннингом. Без спиннинга — так с новой бабой под мышкой. Без бабы — так с Фиделем Кастро.

Так настырно удостоверять свое мужчинство любыми формальными признаками — бородой, пистолетом, трубкой, ногами шире плеч, сменными женами и трупами львов и акул — может только тот, кто сильно в нем сомневается.

Оттого и болтается по миру на сафари, войны, рыбалки, гастрономический и секс-туризм. Оттого и сыплет со вкусом восьмиклассника: виски-кьянти-астиграппа-капри-бьянко.

Все вранье. Бравада. Первый рассказ «Дух Маниту». Обращение к сестре и подругам — baby. Фанатизм на трупах, танках, теннисе, дрянных напитках, штормах и нарушителях американского спокойствия.

И вот этот нечеловечески закомплексованный гигант был у нас экскурсоводом по брутализму? Это ему мы обязаны целой плеядой Семеновых, Лимоновых и Прохановых, бегающих по всему свету в камуфляже с расчехленным стволом и зачем-то чтимых дельным писателем Прилепиным?

Ему, да.

Слывя соленым реалистом, он в ранние годы элементарно пересоздал романтический канон, приспособив его к жестокому веку. До него это был свод беллетристических красивостей: дождь, разочарование, несчастная любовь, хромота, солдатская шинель внакидку, фляга, уединение, дальние страны. После него — да тот же дождь, разочарование, уединение, несчастная любовь, дальние страны, только с гарниром из неаппетитностей войны и трущоб, потных подмышек, рвотных масс, оторванных конечностей, гонореи, запаха взрывчатки, жеребятины и госпитальных мух. И все эти живописные кишки до такой степени застили непривычному читателю глаза, что он не замечал, до какой степени автор ими бахвалится. Делает предметом форса знание о человечьем нутре, грязи и физиологии.

Толстой бы его прибил.

За «Прощай, оружие» — точно. Но именно он, приметливый фраер, создал самый точный образ войны: как длинной унылой спирали идущих под дождем войск. И лучший образ чужих стран, похожих на кинофильм. И образ Хемингуэя, тот, что «оторвался от родной почвы, стал манерным, помешался на женщинах, европейские идеалы его сгубили, а пьянство свело в могилу». В блестящем «Празднике, который всегда с тобой», где он достиг пика, и в раннем «И восходит солнце» («Фиеста»), где учился узнавать свои комплексы в других и убивать их (других и комплексы) одной хлесткой фразой. Кто этот Роберт Кон с его двумя навязчивыми идеями: что все его спасение в Южной Америке и что он не любит Парижа — как не сам автор? А граф Миппипопуло, который был на четырех войнах, семи революциях и у которого на цепочке часов болтается клык лося? Неужто у самого Хемингуэя такого не было? Чуя свои больные места, он растворил героя в богемном Париже, где все гении, все понтярщики, все разочарованные, все круглый день пьяны и все к тому же титулованные графья, плюнуть некуда. Для писателя — редкостно выигрышное положение. Можно сквозь зубы, в полфразы и со знанием дела уязвить всех персонажей — и притом не козырять вторичными вещами: пьянством, кочевничеством, ранениями и писательством. У всех ранения. У всех психическая. Все были в Лондоне и Вене, дрянь порядочная.

Теперь для яду он вставляет им в уста собственные дутые сентенции типа «Никто никогда не живет полной жизнью, кроме матадоров». И всех зовет по имени — отчего они сливаются в совершенно нечленораздельную массу, где Брэддокса от Кэмпбелла не отличишь. В том, видимо, и задача.

Для умных пижонов старость убийственна. Человек, любящий акул, азарт и артобстрел, обычно холоден к людям. А потом и акулы прискучивают. И притоны Сан-Франциско, и злые табаки, и девушки с глазами дикой серны. И ни один роман, ослепительный на первых трех страницах, невозможно дочитать до конца.

Тут-то и стреляют ружья, в изобилии развешанные на стенах.

1965. Польша

Либо пан — либо пропал

О польском кино

Польшу любили за избранничество и антидемократизм. Это никто никогда не формулировал, до этого стремно было додумать, но это понимали все. Союзники ж. Чем плохо?

Польские журналы.

Польские пластинки.

Польское кино.

Тонкие свитера на голое тело.

У Аксенова в «Затоваренной бочкотаре»: «А сверху, сверху летят, как опахала, польские журналы всех стран». В поздней «Юности» один из рассказов назывался «Польские пластинки»: они дружили, и водились, и дурачились под польские пластинки, а потом она его позвала на свадьбу, а он не пришел. «Слушает польские пластинки», — сказала мама.

О кино и речи нет. Русская университетская полонофилия взросла на закрытых показах «Пепла и алмаза».

Это любят объяснять контрабандной дверцей в западный мир; звучит неубедительно. С середины 60-х, с «особых отношений», в стране было полно французского кино и шансона — а польские не потеряли терпкого очарования. Дело было во врожденном, ненарочитом, спинномозговом барстве, которого так не добрали дети дворняжьей советской элиты, составившие в дальнейшем ядро шестидесятничества. Продлив до самых новейших времен феодальную господскую демократию и выборность королей, шляхта воспитала в потомках весь сонм привлекательно-отвратительных польских черт, ведущих нацию к триумфам и катастрофам: спесь, и стиль, и пыл, и своенравие, изящество и местечковость. Польские лендлорды охотно бодались с соседями, но побеждать умели только в периоды чужой смуты, которыми так изобиловали русская и немецкая истории. Не все коту масленица: раздробленность прошла, а память о петушиных наскоках шляхетства осталась; настали и для них соленые времена. Многажды оплаканные разделы Польши были ответом на неразумную мальчишескую агрессию, определявшую внешнюю политику Речи Посполитой.

В это никто не верит, но в лучшие годы (считая 1920–1939!) Польша с «подпольем» была самой большой страной Европы, держала форс, и рисовала гербового орла, и гарцевала, и куражилась — но никогда не умела удержать отвоеванное, отнятое, отсуженное и отхапанное. Польский протекторат сроду не держался над соседскими непассионарными землями дольше поколения, и территория раз в полстолетия гуляла туда-сюда подобно гармошке. Отсюда и парадоксы национального характера: заносчивость, грация, озорство, философизм, враждебные друг другу достоинство и юмор; легкость и избыточность во всем — столь востребованные сценой. По Вайде, Цибульский мог посреди представления внезапно захохотать на сцене: он выжил подростком в восстании и был переполнен бытийным восторгом, что так отзывался в публике, большинство которой тоже выжило в восстании. Презренные «новые варшавяне», заселившие город после резни 1944-го, не ходили в театр. Слово «быдло», как известно, тоже польского происхождения.

Титульные красавцы национального экрана и сцены Ольбрыхский, Цибульский, Ломницкий, Гайос, Лукашевич, Линда легко и естественно впадали в эксцентрику, переходили с пафоса на арлекинаду, от бурлеска к трагедии. Синтетизм национальной арт-школы, казалось, генетически восходил к переменчивой польской истории. В них не было победительной тяжеловесности русских-немцев-англичан, как и настырно плебейского хохмачества пораженцев — украинцев-чехов-евреев. Сохраняя и в буффонаде осанку благородства, паны с паненками были идеалами мужчин и женщин — тем напоминая французов, еще одну многажды падшую империю, — и крайне гордясь подобными параллелями.

Красиво танцевать. Красиво одеваться. Красиво курить. Красиво молчать. Элегантность была у них врожденной, и басни о польском водопроводчике Петре, как и дублированный образ братьев Качиньских, больно ранили ревнителей пышной национальной легенды. Польский хам, польский жлоб казались измышлениями недругов. На сцену и экран таких не пропускали. Как родной язык под чужим суверенитетом, там хранили шляхетский стиль от посягательств черни.

Смешно, символично и неправдоподобно, но началось все с ХХ съезда КПСС. Закрытый доклад Хрущева до такой степени травмировал наместников, что самого надежного из них Болеслава Берута удар хватил прямо в зале и он умер в клинической больнице г. Москвы, не приходя в сознание (жуткая смерть для поляка). Управление перешло к вернувшемуся из тюрьмы Гомулке, который степенью свобод немедленно превзошел метрополию, и уже в конце 56-го по фестивалям ударило польское «другое кино». Шли по рукавам столичной канализации герои новейшей польской трагедии. Возвращались из неволи небритые блондины с прищуром. Выныривали на пустынное взморье меланхоличные русалки.

Их долгое молчанье и поздние слова породили особый, ни на что не похожий жанр киномузыки — польскую балладу Ежи Матушкевича, Кшиштофа Комеды, Адама Валясинського (последний писал титульную песнь «Четырех танкистов и собаки» на слова самой Агнешки Осецкой, если кому что-то говорит это имя).

Начали с самой «проходной» темы — войны. Сопротивление во всех столицах Европы было господским, а значит, сектантским, а значит, террористическим (вне зависимости от левой или правой ориентации — народовольческая БКП в Софии и варшавская ультраправая Армия Крайова действовали одинаковыми методами). Не имея контактов на производстве и транспорте, не в силах организовать сколь-нибудь системный и эффективный саботаж, чистенькие студенты и курсистки присягали террору — крайне, заметим, киногеничному. Совместное музицирование, стихи и пальба по захватчику из импортных английских «стенов» с боковым рожком сливались воедино и тоже наполняли сердца изоляционистской гордыней. Это вам был не гвоздь партизана Боснюка. В евангелии польского Резистанса на два фронта — «Пепле и алмазе» — коханочка навещала боевика, когда он близоруко искал на полу гостиничного номера пружину разобранного «кольта», — и сколько ж было польского именно в этой неловкости, и отчаянии, и юношеском порыве.

С этим кино пришел в Россию и совершенно ей незнакомый поведенческий холод: замкнутый, исподлобый, воистину вестерновский индивидуализм. В фильмах «Канал», «Последний день лета», «Закон и кулак», «Пепел и алмаз», «Преступник оставляет след» в центре или на периферии всегда присутствовал всем посторонний, чужой, крайне самоуверенный носитель стиля cool с какой-нибудь мальчишеской кличкой — Чех, Тарзан, Смуклый, — а уж персонажей по имени Волк с ру-ками в карманах шлялось там не меньше десятка. Он почти всегда не носил шапки, молчал на вопросы, лучше всех стрелял, курил, разбирался в людях. Держал дистанцию. Не всегда брился. Его не торопилась брать на должности новая власть, — что только добавляло блеска личности. Невелик шарм в скорых на карьеру народных вожаках.

Впрочем, в одном лидеры и одиночки были едины — весь послевоенный период они сообща выясняли отношения с предателями. Русское кино старалось обойти стороной несметное число стукачей, провокаторов, прихвостней, всячески скрывая неприличный размах национальной измены, — в каждом втором польском фильме (как и в жизни) в немецком и советском тылах шла откровенная гражданская война. Полякам как новобранцам советского блока смертельные разборки среди своих были простительны — потому в их экранном подполье было меньше пламенных деклараций, зато больше напряженного приглядыванья к новичкам. Поэтому при всей наклонности к романтике польский сопротивленческий жанр выигрывал у советского именно в реализме.

Все это доехало до нас уже при Брежневе: кондовый хрущизм откровенно дискриминировал воспрянувшее польское кино. «Дочерним» социалистическим кинематографиям дозволялось снимать либо лирические комедии, либо нечто оголтело идейное. Первым нас активно кормили ДЕФА и «Баррандов», за агитпроп отвечали китайцы, бывшие на протяжении т. н. «оттепели» главным экспортером кино в Россию (14 фильмов в год!). За ними шли беззубые чехи с ГДР (от 10 до 12), а взмывшая до небес Польша по уровню закупок стояла вровень с эмбриональными кинематографиями Болгарии и Югославии (5–6 фильмов в год, не более четверти производства).

Зато волна-65 пришлась на взрыхленную почву. За 11 хрущевских лет урбанизированному поколению до чертиков надоели семечки, гармошки, птичницы Заглады и собирательный образ Родины как пашни и сенокоса — ортодоксально городской польский фильм пролился на сердце маленьким дождем (любимый после сплошного целинного зноя шестидесятнический символ). Легкость и праздность, воздух и пыл, игривость и безнадега противостояли заскорузлой цельности. «До свидания, до завтра» с Цибульским бранили на родине за легковесность — а из нее заимствована добрая половина городских манифестов новой России. Фильм в нашем прокате не был, но во ВГИКе показывался наверняка: ауканье полувлюбленных на замковых плитах и брусчатке без купюр ушли в «Мой младший брат» (1962, Александр Зархи), робкий-шуточный заход в костел и повсеместное ворчание старших — в «Я шагаю по Москве» (1963, Георгий Данелия), студенческий театр-пантомима — в «Не самый удачный день» (1966, Юрий Егоров); и это явно не самый удачный польский фильм рядового режиссера Моргенштерна!

В Польше меж тем шел повсеместный откат. Авангардные и публицистические изыски, как и у нас в перестройку, распугали зрителя, наступившая стабильность охотнее востребовала беспартийный жанр — и польское кино разом опустило планку, став кошерным и для хмурых властей СССР. Костюмные экранизации Генрика Сенкевича («Потоп», «Пан Володыевский»), экскурсы Вайды в досоветскую историю («Березняк», «Земля обетованная») шли прилично, но слегка подрастеряв ауру польского чуда. Господские нега и блеск хороши сейчас, а не в ретроспекции: про веера-усадьбы-треуголки худо-бедно начали снимать и у нас — сначала кому положено («Война и мир» Бондарчука, 1965, «Анна Каренина» Зархи, 1968), потом обратно кому положено («Дворянское гнездо» Кончаловского, 1969, его же «Дядя Ваня», 1971, «Раба любви» Михалкова, 1976), потом кому не лень. Притом о Тихонове — Болконском на балу говорили, что у него походка лакея; поляков этому учить не было нужды.

Впрочем, к началу 70-х и польское «усадебное» кино (как и всякое другое) переполнилось невысказанной фрондой. Полновесной гражданской войны у них не было, поместий не жгли, подселенных отселяли — и вполне чеховские драмы на лужайке довольно рискованно воскрешали не слишком (как у русских) забытые времена классовой сегрегации. Здесь уже особо блистали дамы: Беата Тышкевич (недаром Андрей Кончаловский зазвал ее в «Дворянское гнездо»), Эва Шикульска, звезда Занусси Майя Коморовска. В Вайдиных «Пепле», «Земле обетованной», «Барышнях из Вилько», Зануссиной «Константе» они особенно любили с фарфоровыми чашечками на блюдцах ходить и дышать взволнованно не пойми отчего, хотя всем было понятно. Из мужчин в жанре безраздельно господствовал Даниэль Ольбрыхский, один на всех валет, Пьеро и джокер.

Польское кино оказалось в исключительных для творчества условиях полусвободы. Навязанные сверху искусственные рамки всегда ведут к благородному усложнению формы, а государственный пресс обеспечивает сложную форму публикой, алчущей заведомого подтекста. В то же время дешифровка художественных шарад не должна приводить автора к сиюминутному аутодафе (что непременно ждало русских режиссеров, случись им хотя бы задумать истории, которые пусть и не без труда, но проталкивали на экран поляки; так, например, возникло «кино морального беспокойства» — попробовал бы кто-нибудь в России собрать в одно лукошко «Полеты во сне и наяву», «Охоту на лис», «Остановился поезд», «Кто стучится в дверь ко мне», «Из жизни отдыхающих» и квалифицировать как кино тотального дискомфорта личности в наилучшем из миров!). Ситуация зеркально проецировалась на артистов.

Отгородившись от мира темными очками, лишившись глаз как одного из основных инструментов выразительности, да еще и обладая от природы слабым голосом, Збигнев Цибульский до крайности развил пластику и жест, освоил фирменную резкость движений. Связанная этикетом Эльжбета Чижевска на какой-то сходке выдала танец отвращения к собравшимся — присутствовавший Анджей Вайда в дальнейшем включил его в свой фильм «Все на продажу». Со связанными руками и пластырем на устах польское кино лучше всех танцевало на канате — но вместо развития уникальных навыков канатоходства, чечетки и капоэйры больше всего мечтало развязаться, слезть с каната и ходить, как все.

Ну, и слезло.

В период «Солидарности» все нырнули в пролетарскую среду, и это было массовым предательством самой идеи польского кино. «Человек из мрамора» и «Человек из железа» не попали бы к нам в любом случае, а и попали бы — оттолкнули чувствительных поклонников навек. Вайда, снимающий про ударную стройку и судоверфь, есть мутная проституция вне зависимости от того, за народную власть это делается или против (хорош был бы Тарковский с фильмом про антисоветскую забастовку шахтеров).

Лучший историк польского экрана Болеслав Михалек делил национальную школу на идеалистически-фантазийное и квазидокументальное направления. Период штиля, реминисценций и романтического минора сменился публицистическим штурм-унд-дрангом. Агнешка Холланд, «Убить попа», Рышард Бугайский, «Допрос», Казимеж Куц, «Жемчужина в короне» — про ту же забастовку шахтеров; тьфу. Как в анекдоте. «В доме часто бывали Станиславский, Москвин, Немирович-Данченко…» Куратор из первого ряда шепотом: «И рабочие». «Заходили Чехов, Короленко…» Из первого ряда: «И рабочие».

«Горький был, Андреев… Да. Рабочие зачем-то заходили». В польское кино зачем-то зашли рабочие. С ними играло уже новое митинговое поколение: Янда, Радзивиллович, Северин, Пшоняк. Цибульский разбился, Ломницкий возглавил театральную академию, Ольбрыхский все чаще снимался в России. Польский экран стал искренним и нудным, как советская производственная пьеса. Чтобы вынести его пафос, клерикализм, хоровые песнопения, репортажную ручную камеру, следовало быть поляком в двадцатом поколении. В заключительном фильме 82-летнего Вайды «Катынь» русский чекистский сапог наступил на плюшевого польского медвежонка.

Это был последний аккорд.

Тонкое, светское, воздушное польское кино стало преданием и легендой задолго до того, как вымерли его создатели, — изредка напоминая о себе чудной жанровой безделицей вроде фильма «Ва-банк».

Помним.

Скорбим.

1975. Финляндия

Девушка с коровкой

Финское кино как память о сплывшей Лапландии

«Лики любви» — фестиваль дивнопейзажный. Лямур-тужурные истории вечно акцентируются на окружающих фонтанах, фронтонах, мостах и на том, «какая в тот вечер погода была». Камни и стекла старых и новых городов в кино о любви настолько самоигральны, что всяк выездной то и дело ахнет про себя: «Был три года назад в этом Клиши — ну ничегошеньки не изменилось!» — или: «Права старуха Месарош: дрянной городишко Варшава!» — и даже: «Вот, вот на этом самом мосту мы в августе играли в пустяки!» Каждому непредвзятому путешественнику есть что припомнить — тем более на фильмах финна Йорна Доннера «Черное на белом» и «69».

В финском кино всегда есть Юкка и Пекка. Юкка обычно спит с женой Пекки, но Пекка на него за это не в обиде, потому что у него есть своя Кирсти, а в браке он уже 13 лет, и чувства притупляются, как справедливо заметил профессор Мяккинен. Тайком друг от друга Юкка с Асти и Пекка с Кирсти проводят чудные выходные, но всегда возвращаются домой — один к Асти, а другой к Вийви — и готовят им толстые горячие финские бутерброды с сыром, и принимают от них в подарок красные финские пуловеры с олешками. А потом один идет судить хоккей «ЧССР — Швеция», а другой — рекламировать холодильники «Дайва» (финские, хорошие) или вместе выпивать. Иногда они глядят парами на море, а иногда пьют кофе в ресторанах из беленьких толстостенных чашечек с детским рисунком под финскую музыку — такое обуржуазенное сливочное диско-буги, которое 20 лет назад играли «витаминщики» или Тыну Ааре с «Апельсином»: «Эй, эй, эй, эйоле, муста нурми койтта». В смысле: айда в пляс, бойкая лопарская девчонка. Ситуация до такой степени устраивает Асти, Кирсти, Вийви, Юкку и Пекку, что ни авторам, ни зрителям невдомек, чем же все это кончится и надо ли это чем-то кончать, когда все так ладненько идет. Поэтому фильмы у финнов длинные, как Куршская коса.

Русский человек готов терпеть это кино часами. Потому что финский быт 70-х являет собой сбывшийся рай его детства. Потребительский максимум западного шика, доступный в те годы советской торговле, весь был финским. Весь! Эти ДСП-шные панели над кроватями в гостиничных номерах, где Асти ждет Юкку в махровом халатике мягкого цвета вроде тех, что шили работницы комбината «Сулев», а после охапками скупались москвичкам и ленинградкам на подарки. Эти цилиндрические светильники с кнопкой на шнуре, толстые свечи на стеллажах, керамические пепельнички, ресторанные панно и ансамбли с солисткой типа Каролинки из «Кабачка “13 стульев”». Эти занавески с ромбами, белые до подколенок сапоги на платформе и молнии, кожаные высокие женские кепки с высокой тульей и большим козырьком — и чтоб обязательно в тон зеленый платочек из выреза, оранжевые брюки клеш для приема гостей — под батник или блузку в цветочек, аскетичный дизайн кресел с деревянными подлокотниками, разлинованный белым асфальт, и бульк наливаемого сока, и меховые шапки — точь-в-точь такие, в какой Барбара Брыльска впервые открыла дверь на Третьей улице строителей, путаясь в торте и иронии судьбы. Такое, конечно, можно было найти и в польском журнале Kobieta, но поляки тогда ставили кино не про Асти с Юккой и даже не про Вацека с Агнешкой, а про Варшавское восстание и гданьскую судоверфь им. Ленина, а из редких радостей типа «Анатомии любви» как раз всю анатомию и вырезали. Нет, финский режиссер Йорн Доннер не такой — он ни за что не станет прятать Асти с Кирсти от людей, тем более, чего уж там особенно прятать, в общих чертах большинство в курсе.

Считается, что Балтия была для России маленькой дверцей на большой Запад. Неправда, она и была Западом. Другого Запада у нас не существовало. Никто в России 70-х не мечтал о Диоре, «Максиме» и двухэтажном особняке — все хотели именно такую пушистую шубейку, свободного кроя платье с рисунком «зебра», усатых официантов в алых жилетках и белые четырехквартирные коттеджики с тесовыми лоджиями. Когда реальный Запад оказался совсем-совсем другим, Балтия из западного форпоста превратилась в память о сладких заблуждениях Востока, ностальгию по теплой мечте, которая так и осталась неисполненной на самом дне рождественского чулка — и оттого вдвойне любимой. Мир, где у всех женщин длинные мытые-мытые волосы, малых детей зовут солидным именем Тоомас, и ходят они с детства в опрятных костюмчиках с бабочкой, где кофе и коньяк пьют наперстками, дома носят свитера с олешками и расчищают по утрам от снега дорожку к гаражу. Где стремглав слетают с вышки шестилетние мальчишки, мужики в кабаках вдумчиво обсуждают, что такое оргазм, течет река И-Йоки, ссорятся сдержанно и ненадолго, едят суфле с черникой, звонят в судовые и часовенные колокола и поют женским хором песни про медведей на празднике пчеловодства. Мир, где к любимой «приходят с корзинкой поцелуев и делают с ней то, что весна с яблочными деревьями». Мир, давно растаявший, но нежно запечатленный выдающимся финским режиссером Йорном Доннером, самолично играющим то Юкку, а то Пекку в сложенном из маленьких разноцветных стеклышек заветного счастья объемном витраже. Маленький раек Юкки с Асти и самое дорогое личное воспоминание Юрки и Насти. Valge daamen. Piimasokolaad. Vana Turku. Kohvik. Punane Koit.

Tere tulemast[22].

1997. Ди

Краденое солнце

Евротраур по принцессе Диане не закончится никогда

Модный художник Ренато Казарро любит собирать усопших суперстаров в одну компанию. На его картинах Джеймс Дин режется на бильярде с Элвисом, Мэрилин потягивает через соломинку какой-то сладкий дринк, а Хэмфри без конца ставит на автомате любимую «Singing in the Night». В последний день лета в этом отеле разбитых сердец прописалась новая постоялица — принцесса Уэльская и всея Британии Диана. Вот уже три месяца белый мир убивается по ней так, словно лето больше никогда не наступит[23].

Гибель Дианы совпала по времени с выходом новых разновидностей куклы Барби — Барби-Скарлетт, Барби-Сисси и Барби-Королевы Елизаветы. Живущие в каждом добром христианине нежные чувства к пластмассовой лупоглазой фее, сидящей в розовых шелках на краю полумесяца, взорвались истерией траура по живой женщине, которую почти никто из скорбящих ни разу в глаза не видел.

Разом померкли крах социалистической системы, война в Заливе, буча на Балканах и даже семейное положение Ксении Собчак. Роковой туннель стал новейшей парижской достопримечательностью. Журналы обновили по случаю галерею именитых покойников, сопроводив репортажи с похорон краткими справками об Элвисе, Мэрилин, Роми Шнайдер, JFK, Жаклин, Грете Гарбо и принцессе монакской Грации Патриции (в миру Грейс Келли), предвосхитившей судьбу Дианы. Клип Элтона Джона «Свеча на ветру» возглавил двадцатку MTV, потеснив традиционную негритянскую монополию мировых музканалов, а одноименный компакт стал чемпионом продаж за всю историю грамзаписи. «Прощай, английская роза, — говорилось в нем. — Ты еще расцветешь в наших сердцах, которые разрываются на части, ибо трудно представить себе хотя бы день без твоей улыбки». Опустела, короче, без тебя земля.

Дня без обычной вымученной улыбки Дианы представить себе в Европе не только трудно, а попросту невозможно. По сю пору профиль нежный и небесные черты покрывают все рекламные щиты, парикмахерские салоны и пресс-магазины. Кассету BBC «Королева сердец» с жизнеописанием принцессы продают уже даже в кофейнях. В книжных на полках стоит до пяти фотоальбомов имени Ди, внутри которых рыдают на коленях констебли, а панки с чубами рыжими несут к свежей могиле составленное из роз слово «Диана».

Крещеный мир ослеп от слез. Стосковавшись по боли, белая цивилизация принялась масштабно избывать последнюю напасть ХХ века — дефицит страдания. Страны, в которых не умирают близкие, не болят зубы и не стреляют на улицах исламисты, соединились в дружном и упоительном горе. Самая богатая августейшая особа мира, гнавшая на скорости 170 км/ч с любовником и поддатым шофером по людному Парижу, была явлена прессой в лучших традициях диккенсовского сиротского романа. Постылый муж, злая свекруха, голодное детство и гнетущее одиночество в мире дворцовой фальши. Слезы капают и рука отказывается писать.

Всяк выдумал принцессу по себе, и у всех она совпала — та самая златовласка в ресницах, локонах и рюшах, которую любая девочка рисовала в детстве на последней странице тетрадки по природоведению. А поскольку этой Лорелее по чину полагался сказочный принц с изумрудными глазами и каштановыми кудрями, тогда как реальный престолонаследник выделялся преимущественно вислым красным носом, принцесса и при жизни была обречена на хоровой плач в тональности «Ах, ты бедная моя трубадурочка, ты смотри, как исхудала фигурочка» и «Не болит у нее селезенка, одиночество мучит ребенка». Несите прочь заморский бутерброд. Образ деточки горемычной настолько пришелся всем по душе, что редкое упоминание о Ди обходилось без инвектив царствующему дому. Вечерами, протянув озябшие ноги к теплому телевизору, горожане шенгенской зоны нет-нет да и вспоминали со сладким сочувствием о нежном ангеле, заточенном во цвете лет в Виндзорский дворец. Она единственная годилась на сказку, потому что из всех особ королевской крови одна была сразу и красива, и несчастна, и не гоняла в футбол с подданными, как домашние скандинавские монархи. Смерть ее для послевоенных поколений стала прощанием с затянувшимся детством, римскими каникулами и песенкой о серебряном коне.

Россия в этой всемирной скорбной процессии опять пошла не с той ноги. Все телекомпании мира выражали ей неудовольствие в связи с празднованием 850-летия столицы в тот момент, когда человечеству изюм нейдет на ум и цукерброт не лезет в рот. Объяснить, что всемирная драма была для нас всего лишь эпизодом насыщенного и многотрудного конца века, чем-то вроде лишнего подтверждения сентенции «богатые тоже плачут», не представлялось возможным. Страны, схоронившей за один сезон любимого поэта, любимого клоуна, двух очень молодых актрис и сотни просто дорогих людей, сгинувших в катастрофах, на больничных койках и парковых скамейках, на Диану как-то не хватило[24]. После того как все лето в Москве и Питере цветы раскупались преимущественно в четных количествах, а мор был сравним разве что с повальной смертностью 94-го, репортажи Евгения Киселева из Лондона с миллионными кортежами, пошлостью публичного слезоизъявления и свечками на ветру смотрелись как одна массовая игра; господин учитель, нам бы ваши проблемы.

Так уж издавна повелось, что мир обычно объединяется в сострадании к людям далеко не самым обездоленным, выдающимся и даже просто умным. Сиротство 16-летней принцессы Монако Стефании когда-то повергло в уныние и благотворительную истерику миллионы людей, перебивающихся с хлеба на кефир. Умершему от обжорства и нехороших излишеств Элвису Пресли готовы были отдать жизнь армии разноцветных фанов. По застреленному на съемках ручному льву Кингу проплакала глазоньки вся советская страна — пока его преемник не сожрал половину семьи дрессировщика-новатора. Смерть Мэрилин Монро от передозняка породила поныне живущий миф о ее актерском даровании и злом президентском умысле. Слезы богатых, горе людей, по определению лишенных проблем, отзывались болью в миллионах бывалых и потрепанных сердец.

В России эти номера больше не проходят.

Страна давно уже не рисует принцесс в тетрадках. С пышных сказок Шарля Перро она давно перешла на мрачные сказки Гауфа — гнетущие, зато честные, без позолоченных соплей.

Барбины слезы ваньку-встаньку не трогают.

2001. Амели

Женщина — друг человека

«Амели», 2001. Реж. Жан-Пьер Жене

Невыразимо прекрасны в 20 лет игристые креативные фантазерки в башмаках с толстыми шнурками и кофтах, застегнутых на одну пуговицу. Они с детсадовской лукавиной задают взрослые вопросы, разбрасывают по улице лед из «Макдоналдса», чтоб скорее пришла зима, любят плясать босиком по свежему асфальту, шить себе вуальки, зажигать по ночам свечки меж зеркалами и дудеть на сопелке угрюмую песню собаки Баскервилей.

Дверь у них красного цвета, стекла исписаны зубной пастой, под кроватью живет шайка гномов, а горы засохших цветов, компакт-дисков, масок и учебников тайского диалекта выдают железное жизненное кредо: «Чисто у тех, кому нечего делать». Каждый день они заняты плешивыми собаками, одинокими консьержками, брошенными и мокрыми от слез подружками, привередливыми покупателями и наушниками от плейера с песнями окультуренных цыган п/у Горана Бреговича. Каждый день их расстраивают унылое несчастье и мелкие неврозы окружающих, выведенных из себя залипанием мокрых тапочек к пяткам, прикосновением чужих рук, вяканьем противоугонов, полотенцами не в том месте и детьми как явлением природы, из-за чего приходится в целях душевного равновесия совать руку в мешок с семечками, или ходить в метро только по клеточкам, или рвать бумагу тонкими полосками, соскребать обои большими кусками, давить ячейки пластиковых пакетов, остервенело натирать паркет и портить настроение ближнему.

В 20 лет это угнетает — но временно, ибо в мире полно не только злых, но и позитивных сумасшедших, работающих скелетами в луна-парковском тоннеле ужасов и коллекционирующих разорванные фотографии из-под будок-моменталок. Они никогда не спросят «зачем?», послушно ходят по нарисованным стрелкам, едят мороженое и участвуют в конкурсе, кто лучше и быстрее нарисует лошадь.

Такие люди живут везде, а не только в фильме Георгия Данелии «Я шагаю по Москве», — но в упорядоченных странах вроде Дойчландии или Соединенных Североамериканских Штатов их настойчивое перпендикулярное поведение, битвы за права пернатых и четвероногих, страсть к анилиновым нарядам и всеобщему равенству потихоньку перерастают в такой же психоз, каким является мелкобуржуазная мания складывать все на свое место, слушать новости и погоду, бить детей и разговаривать о холестерине. Поэтому нам ближе беспонтовый и безуздечный Париж, в котором легче сохранить восторги упований, первое дыхание, краску неги и стыда и в котором иногда попадается на улице официантка Амели из одноименного фильма Жан-Пьера Жене.

Пронзенная легендой об альтруистических подвигах принцессы Дианы, она задумывается: а не сделать ли и в самом деле что-нибудь волшебное для унылых, болезненных, мнительных, раздраженных и влюбленных в свое несчастье людей. Нашить им алых парусов из парашютного шелка. Свозить в Холмогоры и Гранд-Каньон. Прислать объяснение в любви из далекого прошлого. Вернуть старику коробку с детским секретом — стеклянным шариком, фоткой победителя «Тур де Франс», пластмассовым мотогонщиком и патронной гильзой, — но чур не из рук в руки, а по-тимуровски, с небес. Чуть-чуть поработать добрым рождественским Боженькой, которого на всех не хватает. И даже на короткий срок почувствовать себя изобретательным ангелом — исполнителем Его воли, и долго гримасничать перед зеркалом: ангел, ангел, воистину ангел! А злобному дядьке подсыпать соли в коньяк, подменить тапочки на маленькие и жмучие и написать на стене что-нибудь вроде «mene tekel fares». В смысле: «Деньги дерешь, а корицу жалеешь. Берегись. Фантомас».

Вечером в телевизоре ей явится товарищ Сталин, диктующий на ленту: «Не надо никому мешать делать себя несчастным». Тут уж она поймет послание и побежит стремглав к своему позитивному сумасшедшему, который собирает рваные снимки, а играет его чокнутый режиссер Матье Кассовиц, постановщик садистских сказок «Убийцы» и «Ненависть». И станут они кататься на велике, и будет им всем в девятом аррондисмане Парижа радость.

Жене уже веселил сердце и глаз фильмом «Деликатесы», в котором коммуна уныло-буржуазных людоедов-квартиросъемщиков со страстью и выдумкой охотилась на залетного клоуна. Клоун избежал клыков ближнего и восстал в новой картине в облике бойкой и придумистой феи, провоцирующей зрителя замутить что-нибудь предоброе. Чем я сейчас и займусь.

Открытое письмо президенту Российской Федерации

Путину В. В.[25]

«Дядя Вова!

Обратиться к вам меня сподвигла очередь в женский туалет кинотеатра “Ударник” после пресс-показа фильма “Амели”. Во всем мире безмозглые мужчины проектируют дамские комнаты равной вместимости с мужскими, несмотря на некоторые очевидные различия меж нами и ими. Во всем мире прекрасные, нарядные и многим родные Оленьки, Джуленьки, Жоржетты и Ванды Станиславовны томятся в унизительных очередях к двери с женским силуэтом, пряча стыдливый взор от шмыгающих мимо нас, мужчин. У вас есть уникальный шанс вывести страну в мировые лидеры хотя бы в одной бытовой номинации. Распорядитесь перепланировать все “М-Ж” хотя бы из расчета 1: 2 и увидите: вас сразу заценят даже девушки Амели, в обычное время горячо равнодушные к отцам нации и собраниям народных представителей. Помните: президент — тоже друг человека.

Искренне желающий Вам и им добра

Фантомас.

P. S. Кстати, сводите дочек на фильм — вам понравится».

Наша заграница. Пенки

На фоне златотканого гламура — классовую рознь еще никто не отменял. Она казалась анахронизмом — но регулярно поминает о себе кровавыми бойнями по окраинам белого мира и шрамами давних ран в самом его центре.

Москвина говорит: «Не во всем большевики были неправы».

1911. «Титаник»

Он утонул

100 лет катастрофе «Титаника»

Плыло 1300 пассажиров и 900 человек команды и обслуги.

Шлюпок было на 1300 голов.

Спаслось 700.

Катастрофа «Титаника» была выдающимся преступлением хай-классов против черни и пребудет такой в веках.

Это лучше других заметил разумник Кеймерон, стремясь хотя бы формально породнить верхнюю и нижнюю палубы, — раз уж мелодрама не позволяет акцентировать социальную распрю.

Пароход был английским — а жесткость британской стратификации и тамошняя классовая нетерпимость давно стали притчею во языцех. Шлюпки изначально расчитывались на половину присутствующих — т. е. на I класс и офицерскую часть команды плюс гребцы. Многократно восславленный спасшимися закон «Женщин и детей вперед!» касался только барских женщин и люксовых детей: плебейские женщины и дети вместе с мужчинами грудились в трюме за матросскими заслонами, с ними же и утонули. Это верхняя публика могла рассуждать, брать ли с собой драгоценности и мосек, будить ли детей или одевать сонными, покупаться ли на тревогу или нет и красит ли их спасжилет — им по-любому хватало и места, и времени (кстати, спасжилет в воде двуградусной температуры совершенно ни к чему: сердце в таких условиях останавливается минуте на третьей). Всем запомнился игравший до последнего оркестр — только никто не поминает, что оркестр как обслугу в лодки никто не приглашал: могли играть, могли просто так тонуть — ну так они играли. Шлюпки вместимостью в 65 человек спускались на воду загруженными на четверть из-за протестов гранд-дам, боящихся перевернуться, а посоветовать им заткнуть хлебало (раз в жизни, в силу экстремальных условий) не повернулся язык ни у одного офицера и джентльмена. Те были больше озабочены благородным изгнанием из лодок мужчин, в том числе и из шкурных побуждений: это позволяло сажать на весла своих — не будут же столбовые дворянки ворочать уключинами! Все легенды о вылавливании жертв из воды выдуманы позже устыдившимися счастливчиками: в действительности на 700 с лишним человек при недогрузе шлюпок из воды достали всего шестерых! Еще и отпихивали: самим места мало.

Это был масштабнейший грех британской олигархии, утопившей полторы тысячи нижних чинов просто с непривычки думать о ком-нибудь, кроме себя. Разразившаяся вскоре Великая война вызвала всплеск окопной литературы в Германии и Франции — только Британия ответила пудом книг о горестях лучших поместных семейств, к которым вернулись поувеченные сыновья-офицеры. «Солдат не человек» — этот закон советской казармы в начале века был международным и в лучшей из империй не оспаривался никем.

О «Титанике» много и качественно снимали, но обвинить в массовом убийстве целый класс ни у кого не хватило пороху — он ведь тоже пострадал; промок сильно. Примечательно, что круговую поруку прорвала давно неравнодушная к Англии и вполне эгалитарная фашистская Германия. В картине 42-го года «Титаник» спесивых убийц назвали убийцами — слегка, правда, преувеличив роль отдельных матросов и пассажиров германского происхождения в спасении плебса (но это уж неизбежные издержки этнократических кинематографий).

Если бы айсберг пропорол не шесть, а хотя бы пять отсеков, лайнер остался бы на плаву, потому что справились бы помпы. Но для этого следовало не гнать на полной скорости — а мыслимо ли такое, если в путь выдвигается чудо инженерной мысли с габаритами города, гигантским запасом хода и вселенской технократической гордыней?

А шлюпочный лимит на половину с небольшим пассажиров и команды, между прочим, был утвержден Адмиралтейством для всех судов гражданского флота. Морской, так сказать, закон.

Ну, выплыла треть.

Пустяки какие.

Треть-то — лучшая.

P. S. У кого нервы в норме — рекомендую британский фильм 1958-го «A Night to remember», он в доступе. Смотреть ночью без света при минусовой температуре за окном. Это тебе не Лева ди Каприо с мастихином. Ощущение, что вода поднимается вверх по щиколотке, гарантирую на протяжении всех двух часов.

1936. ФДР

Все у Вас получится

К 75-летию фильма «Новые времена»

«Новые времена» ценились у нас сверх всякой меры. Они выглядели обобщенным портретом капитализма: есть работа — скверно, нет работы — того хуже, и только вдали окрыляет мелкого труженика свет надежды.

Знай Россия, что под светом надежды понимается избрание президента Рузвельта, она бы восторги-то поумерила.

Ничего огульно символического в фильме не было: это довольно трезвый портрет Америки времен бума, депрессии и нового курса. В туманном для нас названии «Новые времена» подразумевается приход демократической администрации взамен злых республиканцев.

Время, когда Чарли в поте лица трудился на конвейере, было для США поистине волшебным. Новейшие технологии удешевили производство и сделали доступными вытребеньки богачей — домашнюю технику и автомобили. Генри Форд, оборудовавший в начале века конвейер по образцу чикагских мясобоен Свифта, запустил в массовое производство наидешевейшую модель «Форд-Т» для рядовой семьи; к 24-му году машины Т-образца составляли уже половину всего мирового автопарка. Автобум подстегнул металлургию, химию и нефтебизнес. Обеспеченные семьи «с колесами» потянулись селиться в пригороды, подальше от шума и смога, что дало толчок развитию строительных компаний. Шестерни вертелись все быстрее, Чарли уставал, страна отчаянно молотила деньги и все глубже увязала в банковской системе: рост требовал кредитов и инвестиций.

Биржевой крах 29-го года освободил маленького Чарли от гаечных ключей, обеденных сирен, нервного тика и булки с маслом. Вместе с ним на улице оказалась четверть трудоспособного населения США. Многие убежали в Калифорнию, где тепло и не надо заботиться о печке с валенками, — вскормив дешевой рабсилой входящую в самый сок голливудскую киноиндустрию. Многие остались на местах и жили в домах из картонных коробок, названных гувервилями в честь очень толстого и абсолютно бездействующего республиканского президента. Нечто подобное — шалаш из рекламных щитов — представлял собой и домик Чарли на берегу речки. Он потом еще там препотешно падал, складываясь; в России все дико смеялись.

Чем беднее нация, тем лучше у нее развиты музыка и танец.

Чарли ничего не оставалось делать, как податься в шоубизнес — с песней «Я Чарли-безработный, живу я, как животный» и миллионами компатриотов. Искусства в те времена переживали бурный расцвет в тихих гетто вроде нью-йоркского «Коттон-клаба», где втихомолку поплевывали на сухой закон и надирались в сосиску под крики эллингтоновой трубы. Прозрачные девочки в щипаных платьях пели там о «melancholic baby», скакал канкан, и негров не вешали, потому что кто тогда будет играть? Аналогичные процессы происходили в фашистской уже Германии, запечатленной Бобом Фоссом в фильме «Кабаре». Капра снимал духоподъемные фильмы о том, как богатые помогают бедным, и особо напирал на рождественскую индейку как символ сплочения нации. Тогда и родилась бородатая хохма советских международников, что если Билл съел индейку, а Джон вместо ужина прочитал газету, в среднем им обоим досталось по крылышку и ножке.

Но мерзкие голливудские продюсеры продолжали настоятельно требовать счастливого конца — и в 33-м на Америку снизошла благодать. 12-летнему господству консерваторов, задравших всю страну пуританской моралью, трезвостью, бедностью и лозунгом «Америка — для американцев», положил конец полупарализованный губернатор штата Нью-Йорк Франклин Рузвельт. Нация встретила нового лидера с воодушевлением — и Чаплин, сын маленького, но очень моторного народа, не мог не разделить ее чувств. Повышенный интерес реорганизованного ку-клукс-клана не только к цветным, но и лицам «полубелой расы» — армянам, евреям, грекам, итальянцам и вообще католикам — стал прямым следствием почвеннической политики республиканцев. К тому же склонность великого комика к чувственным удовольствиям с малолетками грозила куда большими неприятностями при Гувере и Кулидже, нежели при Рузвельте и Трумене. Снопы солнечного света, внезапно озарившие путь Чарли и его новой (весьма юной, заметим!) подружки в финале «Новых времен», были отражением искренней всенародной любви к 32-му президенту США. «Америка снова улыбается!» — возгласил журнал «Лайф» по случаю отмены сухого закона, с которой старик Френки начал свое президентство.

Даже Рейган в 33-м году еще был демократом.

Рузвельт ввел закон об обязательном социальном страховании, легализовал профсоюзы, разработал масштабные программы занятости не только промышленных рабочих, но даже и безработных художников. Благодарная Америка, преодолев конституционным большинством поправку о двух сроках, избирала своего любимца четырежды подряд. А пропагандистский фильм «Новые времена» стал классикой мирового экрана, так же, как его ведущая тема — увертюрой всех кинематографических сходок (символизируя десятую музу вообще).

Вот как бывает с агитками, если сделаны они искренне, с чувством, сердцем, огоньком и глубоким пониманием исторических процессов.

1951. Bandiera Rossa

Лимонная доля

К 60-летию книжки про Чиполлино

Классовая борьба вредна детской литературе. Замки, принцы, добрые феи, четверки лошадей — правила игры, пусть и слегка девчачьи (недаром на них стоит вся символика студии «Дисней»). Попытка ввести в сказку товарно-денежные отношения и сословный детерминизм — великая и крайне соблазнительная мальчиковая ересь ХХ века.

Детская литература скудна, ибо слаба на конфликт. На немотивированной сваре добрых и злых волшебников далеко не уедешь, это для самых маленьких (успех серии Джоан Роулинг более всего свидетельствует о крайней инфантилизации белого мира). Гениальную бесконфликтную литературу создали шведы: Муми-тролль, Карлсон, Пэппи Длинныйчулок, дети из Бюллербю, разбойники из Кардамона — плод необъяснимых озарений нации, которая не воевала 200 лет кряду и забыла, как это делается; у них выхода иного не было, как сделать интересной семью. У других не вышло. Мэри Поппинс, Пиноккио, король Матиуш I назидательны и засахарены до неприличия — недаром в иллюстрациях к ним преобладают виньетки, завитушки и кружева. Пролетарские писатели ХХ века ворвались в эту прелесть и милоту, как барбос в курятник, имея за спиной великий золотой ключик массового спроса — законы классовой вражды.

Хоттабыч, исчерпав возможности бороды на мороженом и футболе, пустился делать революцию в Италии. Незнайка, осатанев от плоской машинерии Солнечного города, свалил на Луну в темное буржуазное прошлое и там дал всем жару. Чиполлино объявил мир хижинам, войну дворцам и подписал на эту свару все дикорастущие плоды некультурного земледелия. Буратино променял заунывный пиноккиевский идеал прилежания и чистописания на веселую драчку с обществом и политическое убежище за холстиной с нарисованным очагом. Одна Элли с Тотошкой поладила с подземными королями и яростно выступила против тоталитарного Урфина Джюса и его люмпенских марранских орд; впрочем, это была та же классовая борьба, но с той стороны линии фронта (кстати, и писателю Волкову в этом году исполнилось 120 лет[26]).

Кажущаяся простота и подкузьмила адептов новой веры.

Джанни Родари, набрав гениальную команду (синьор Помидор, мастер Виноградинка, кума Земляничка и многодетное луковое семейство — это же прелесть что такое), совершенно не знал, что с нею делать. Революция на грядке подразумевалась в конце — чем занять середину? В итоге Чипполино с отцом вечно сажают в тюрьму, а они всякий раз роют подкоп и сбегают. Трижды. Какая-то голая профанация идеи пенитенциарных учреждений.

Той же профанацией отдает битва Хоттабыча с миром чистогана и мистером Вандендаллесом лично. Фарсовость ситуаций усугубляется тем, что Лазарь Лагин — в принципе крайне скверный писатель и продраться через его стилистический бурелом не каждому под силу.

Хороший писатель Носов посреди франшизы устает от коммунальных коротышек и полностью переключается на Фиглей, Миглей, Скрягинсов и нравы города Давилона. «Про Незнайку уже когда?» — спрашивает ребенок, и это законный вопрос. В книжке про Незнайку есть 50 (пятьдесят!) страниц подряд без Незнайки, зато про Скуперфильда в дупле, Мигу с Жулио и акции гигантских растений.

О том, как прижимистый Эдуард Успенский пытался научить дядю Федора прибавочной стоимости, и поминать совестно.

Словом, классовая рознь и имущественное неравенство есть заколдованное место, на котором ни у кого не вытанцовывается и не вытанцуется никогда.

У одного Толстого худо-бедно сложилось. И не потому что граф, а потому что Буратино вовремя зарыл деньги в землю.

В сказках только так и следует поступать.

1961. Куба

Тысяча чертей в спину революции

Куба — любовь моя

Полвека назад Куба стала нашей — совсем, с потрохами. 15 апреля 1961 анонимные, но вполне опознанные летающие объекты бомбили Гавану — целя по республиканской авиации, способной создать помехи намеченной высадке. На общенациональных похоронах жертв злодейской вылазки Фидель объявил о социалистической ориентации режима.

Это был Рубикон, к которому его грубо пихали сзади и вкрадчиво манили спереди. Маленький большой команданте принял решение и сжег мосты. Все прежние взаимообидки — чувствительное сокращение американского импорта сахара и табака, ответная национализация имущества United Fruit и гостиничного бизнеса, ответное эмбарго, частный визит в Вашингтон и тщетные расчеты на аудиенцию у Эйзенхауэра — были мелкими марксистскими шатаниями не до конца определившегося суверена. Ну так он определился. От случившихся через год событий миру икалось еще лет 20.

Человечество не до конца осознало, что жесткая послевоенная система европейских договоров вытеснила тяжбу супердержав на периферию. Корейская бойня, в которую не встрял СССР, но по уши влезла вся североатлантическая рать и народный Китай, была репетицией третьей мировой войны, но так и не склонила к деликатному обхождению с маленькими, но гордыми нациями. Судьбы и карты мира теперь решались на территории вассальных и переменчивых карликовых государств — Египта, Вьетнама, Тайваня, Ливии, Анголы, а Вашингтон так и не научился беречь их гонор и имитировать равенство. Зато это прекрасно умел совершенно не знакомый с протоколом Никита — решая любое сомнение в нашу пользу. Малые народы обидчивы.

Большие — тем более. Гнев России в день высадки 17 апреля не знал себе равных. Братская Куба с ее шикарным флагом (алый треугольник с белой звездой и синие полосы), Куба, где Хемингуэй ловил завещанную отцом Большую Рыбу, где бородатая братва выгнала принца Лимона и накормила всех досыта, подверглась гадской атаке из-за угла на пятый день нашего планетарного триумфа от полета Гагарина, да еще и в день рождения премьера Хрущева. Оскорбление было кровным и вечным. Восторг от первых сообщений ТАСС с Плайя-Хирон — как… ну как когда забил Анкин пулемет, а в критический момент на черных крыльях ночи прилетел сам Чапай. Тысяча чертей в спину революции. Слава серпу и молоту, но первое слово — штыку. Рубись, Федька, наши рядом.

Реакцию советского именинника трудно даже вообразить. Известно, дурак во всем умысел ищет, а интеллектом Никиту Сергеевича бог обидел. Предположения, что день был выбран не назло, а по недомыслию, что им до наших праздников, как до Китая раком, отметались начисто. Мнительному, закомплексованному провинциалу в голову не могло прийти, что с той стороны операцию курирует такой же непроходимый долдон.

А вышедшие восемь лет спустя мемуары Аллена Даллеса доказали это со всей определенностью. Накануне сей быстрый разумом тевтон убеждал новобранца Кеннеди, что вся нищая Куба восстанет против узурпаторов при первых звуках демократической трубы. Кеннедиевскому президентству шел четвертый месяц, он был слишком мал, чтобы выгнать разведчика № 1 пинками, не дожидаясь провала. Он сделает это в сентябре, но будет уже поздно. Куба на четверть века превратится в непотопляемый авианосец у берегов США, плацдарм для группировки РВСН и возможного десанта, базу учебно-боевых вылазок диверсионных пловцов и всех видов электронной разведки. Друг всего живого и прогрессивного Херлуф Бидструп нарисует мощную рабочую руку СССР, перехватившую когтистую лапу дяди Сэма, протянутую к Острову свободы.

Даже Куба была разменной, хоть и козырной картой в Большой Игре — что уж говорить о несчастных «гусанос». Им даже не дали выйти из воды, гася всеми калибрами советского оружия. Юридически высадка требовала образования альтернативного правительства и запроса о дружеской помощи к Госдепу США. Но для этого нужно было хоть какой-то город взять, а местность у залива Свиней была пустынной и болотистой. Тысячу голов злые пограничники и мобилизованные милисианос на берег все же выпустили, мокрых и безоружных. Чтобы гостеприимно сообщить: «Твой дом — турма».

Славная апрельская драка отмечается с той поры ежегодным воинским парадом. Социалистический выбор Кубы пережил метрополию на 20 лет, и неизвестно, сколько еще продержится.

А — хамить не надо.

1961. Даллес

Смерть шпиона Гадюкина

Полвека назад из ЦРУ погнали Аллена Даллеса

Известно: Америку выдумал Суслов, чтоб было с кем бороться. Сегодня все чаще слышны голоса противников этой версии: мол, Америка все-таки есть.

Но уж ЦРУ-то точно Суслов придумал.

Центральное Разведуправление США родилось в сентябре 47-го, в один день с выходом на советский экран картины «Подвиг разведчика». То есть русская служба уже создала свой миф, когда у них только рыли котлован под фундамент.

Рыли громко, о назначениях трубили, успехи предъявляли миру, как простыню после первой ночи. Разведсообщество потешалось: реально тайная война весь ХХ век шла между нами и англичанами. Честный, прямой, бахвальский американский темперамент в корне противоречил специфике бизнеса. Разведчик от веку не имеет права: светиться, пиариться, гневаться, обещать результат. Рассуждать об этике своего дела: либо дело, либо этика. Словом, всего, на что был так падок глава и прародитель американского шпионажа.

Кеннеди понял это слишком поздно. Подготовленная Даллесом высадка на Кубе с треском провалилась, толкнув Кастро на советские рельсы. Берлинская стена, о которой разведке сверхдержавы положено знать на стадии планирования, стала для Вашингтона сюрпризом; танки «паттон» и Т-55 фыркали ствол в ствол. До ракетного кризиса, позорно провафленного даллесовским аппаратом, оставался всего год.

Зато он написал мемуары — панегирик своему детищу, жемчужину мысли типа «50 лет в строю». Первые сто страниц посвящены обоснованию нужности разведки и ссылкам на Сунь Цзы. Далее автор жалуется на безнравственность врага и на то, что ракеты на парадах, которые так легко сфотографировать, могут оказаться муляжами. Потом ставит себе в зачет раскрытие агрессивных планов СССР путем перевода фразы «Мы вас закопаем», изъятой из хрущевской стенограммы. То есть один долдон сгоряча перефразирует коммунистический манифест — там, где пролетариат могильщик буржуазии, — другой делает из этого вывод о скорой атомной войне. Как огромный успех ЦРУ преподносится овладение закрытым докладом Хрущева ХХ съезду — хотя известно, что текст добыли «моссадовцы» и по дружбе слили союзнику (ни капли при этом не гордясь: велик секрет, зачитанный всем парторганизациям Советского Союза!). Потом формулирует кодекс офицера разведки, которому надлежит: «быть пытливым и любознательным» и «научиться молчать, когда надо».

Детсад какой-то.

И этот человек всерьез пророчил антикастровское восстание на нищей Кубе. Держал в посольской резидентуре в Москве офицеров, не знающих русского и боящихся выходить в город. Отфутболил англичанам суперагента Пеньковского, который сам пришел в посольство, чтобы сдать всю советскую оборону 60-х годов. Отсутствие в дни Суэцкого кризиса объяснял необходимостью выехать в Нью-Йорк с целью исполнения гражданского долга — отдачи голоса за президента США.

Так и видишь Андропова за молитвой: пошли нам господь и дальше таких врагов.

Но не все так мрачно. За Даллесом числится и серьезный успех. В каждой монографии, телефильме о ЦРУ, словарных статьях американских справочников особо указывается: «Переворот в Гватемале был проведен образцово».

На эфире «Эха Москвы» моим доводам о неэффективности ЦРУ возражал приглашенный экспертом Михаил Любимов: «Ну, в Гватемале-то они нас обыграли».

Предлагаю вынести это на могильный камень.

«Здесь лежит Аллен Даллес, лох, позер и дешевый хвастунишка.

НО ЭТО ОН НЕ ДОПУСТИЛ КРАСНЫХ В ГВАТЕМАЛУ!!»

1961. Стена

Макс унд Мориц строят забор

К полувековому юбилею Берлинской стены

Берлин, зримый символ железного занавеса, 16 лет был в нем главной дыркой. В середине августа 1961-го дырку заделали.

Стена была бредом. Отсутствие стены меж враждебными режимами тоже было бредом. Весь Берлин 45 лет был бредом.

Чтобы оценить прелести госграницы в мегаполисе, надобен темперамент Леонида Парфенова. Вот здесь, представьте, здесь, где я стою, — здесь народовластие. Автомобиль «Трабант», журнал «Бумми» и фильмы студии ДЕФА про Оцеолу. Вон там — видите, люди ходят? — там реваншизм, перец-колбаса, каменные джунгли и фильмы студии «Риалто» про Виннету. Здесь детство счастливое — там детство несчастливое. И все в одном городе, внутри одной нации, на расстоянии трамвайной остановки. Два зоопарка. Два оперных театра. Два муниципалитета, две денежные единицы с одинаковым названием «марка» и забетонированные посередке линии метро — того самого, что Гитлер затопил, там еще каска олялинская плавала. То есть если сам живешь в Кунцеве, а бабушка в Текстильщиках, то встретитесь вы лет эдак через 28, если вообще встретитесь; бабушки не вечны. ВДНХ, Таганка, телебашня наши — зоопарк, «Мосфильм», ЦПКО не наши, забудьте. Цирк на Цветном спорная территория. Конвой стреляет без предупреждения.

Потом перебежать на ту сторону, напустить буржуазной объективности и оттуда: да, но у сепаратистов правда своя. На границе двух систем дыр быть не должно. За 16 лет через Берлин утекло на Запад два с половиной миллиона человек, каждый шестой. В том числе весь бизнес и почти весь интеллект: экономический бум ФРГ давно связывают с мощным притоком элитных кадров с Востока. Да еще ко всему прочему сюда постоянно приезжают американские лидеры, собирают толпу и жужжат на нас по-всякому. Между прочим, слышно. И танки не наши стоят с белой звездой в самом центре демократической республики — ведь за чертой города (круговой жест рукой) все вокруг ГДР! Плюс ежегодный кинофестиваль нетрадиционной ориентации, назло нам. Фигня какая-то.

Фигня пошла еще в Потсдаме, сразу. В город, взятый дикими потерями Красной Армии, впустили американцев с англичанами и зачем-то еще французов. Четыре оккупационных зоны, четыре комендатуры, поначалу просто дразнились, потом рассорились вконец. Стали жить по уставу: шлагбаум, цурюк, аусвайс, ферботен. И все равно проходной двор. Шестнадцать лет немцы ходили из социализма в капитализм и не всегда возвращались назад. Шестнадцать лет с той стороны тек поток подрывной литературы, подрывных шмоток и подрывного пива. Разведки работали на износ без правил; ветераны утверждают, что в берлинские резидентуры брали только чокнутых. Через Берлин меняли провалившихся шпионов. Цвел неуправляемый черный валютообмен: марка на марку одна к четырем.

Ну, и должна ж была однажды кончиться лафа. Полвека назад демократических и бундесовых немцев расцепили окончательно.

Бред продолжался. На стене убивали, фотографировались и писали глупости. Приехал Кеннеди и произнес историческую речь, что он берлинская булочка (хотел сказать «Я берлинец», но спутал артикли). Потом стену расковыряли и растащили на сувениры.

Один и у нас стоит. Если от Курского вокзала спуститься к реке по Садовому — на газоне виден бетонный блок с металлическими бабочками голубого и бурого цвета. Это она и есть, стена. Бабочки придают ей игривый вид. Как у бронзовых Маркса-Энгельса возле берлинской телебашни или у крашенных под жирафа танков Т-72 перед киевским музеем Отечественной войны. Рядом, понятно, дети. Козинцев на это сильно ворчал: хватит, говорил, каждый военный фильм детишками заканчивать, надоело. Но что поделать, если танки, стена, берлинский мемориал Холокоста — любимое место игр несовершеннолетних киндеров.

Ничего не поделать. Полувековой бред считать законченным.

1973. Чили

На смерть Айболита

Как в Чили был похоронен утопический социализм

— Коля, они Альенде убили!

— Тьфу, я думал, с мамой что-нибудь.

(«Прошу слова»)

Когда в августе 73-го девизом чилийских правых стало слово «Джакарта», когда оно ежеутренне появлялось на стенах казарм, церквей, университета Сантьяго, в анонимках членам кабинета Народного единства, Москва поняла: Альенде всё. Это к нему из-под елки выбегают мохнатые волки. В зеленых мундирах и шикарных яичного цвета водолазках сухопутных сил Чили. «Джакарта» — это было недвусмысленным напоминанием о судьбе левого блока Индонезии, вырезанного в октябре 65-го браво-ребятушками генерала Сухарто.

Волков ждали давно.

Революционный кубинский хаки-режим всего лишь наследовал давним традициям континента. Гражданские власти Латинской Америки всегда действовали (или бездействовали) с большой оглядкой на людей в форме. До поры до времени им давали дышать, но стоило увлечься новомодными классовыми теорийками, расправа была короткой и устрашающей, по принципу «непрощенного» Уильяма Манни: «Умрешь сам, твоя семья, твои друзья, да еще и дом спалю». Верные командиру, а не конституции, традиционно рекрутируемые из обеспеченных слоев армии пятого континента не умели воевать, зато были отлично натасканы резать глотки «умникам с идеями».

Первым человеком, который решил игнорировать армейский клан, стал сорок пятый президент Чили Сальвадор Альенде Госсенс.

4 сентября 1970 года страна бедных, несчастных, больных обезьян избрала своим правителем доброго доктора, бывшего министра здравоохранения и лидера духовно-социалистической оппозиции. Доктор знал, как лечить больные животики (едой) и как превратить страну в дендрарий (национализацией меднорудной промышленности, становой отрасли чилийского хозяйства), но оказался совершенно не в состоянии увлечь этими прожектами Бармалея. Умеренный в своих левых воззрениях, он мягко, но твердо отверг первую заповедь марксистской практики — о белых перчатках. Вместо того чтобы беречь лояльный генералитет, провести свирепую чистку офицерских кадров, «укрепить» командование комиссарским контролем, вооружить и натаскать рабочие дружины, президент первым делом постановил ежедневно выдавать каждому ребенку по литру молока. И всем по порядку давал шоколадку и ставил, и ставил им градусники.

Недолго детишки пили то молоко. Мятеж военных и карабинеров был как будто специально приурочен к третьей годовщине правления левой коалиции.

Не озаботившись тылами, Альенде затронул интересы слишком многих, чтобы счастливо встретить старость. По запасам медной руды Чили занимает третье место в мире и первое в Западном полушарии. Доходы корпораций «Анаконда» и «Кеннекот» и кубофобия Госдепартамента США были слишком велики, чтобы сквозь пальцы смотреть на лакающих молоко чилийских детишек (еще со времен Эйзенхауэра во внешней политике США действовала доктрина «Принцип домино», по которой падение одного проамериканского режима неизбежно влекло за собой покраснение региона в целом). Дружественный красным главком Рене Шнейдер был изрешечен в машине за несколько дней до триумфа левых. Второй лоялист, главком Карлос Пратс, проснулся в отставке после бунта пустых кастрюль. Третьего шанса Альенде не представилось: летом 73-го главкомом сухопутных сил стал генерал Аугусто Пиночет.

К тому времени в стране уже стоял настоящий амиго-компаньеросский бардак. Комендантский час вводился и отменялся ежемесячно. Финансируемая американским посольством забастовка водителей грузовиков и мелких лавочников парализовала снабжение. Фиксированные цены вкупе с неконтролируемой эмиссией, усиленной к тому же миллиардами вброшенных из-за рубежа фальшивых эскудо, привели к острейшему товарному дефициту. Чуя вольницу, Хоакины Мурьеты самых разных расцветок по старинке брали себе в помощь ультралевые и ультраправые лозунги и с ними уже грабили мимохожих и мимоезжих, взрывали мосты и дороги, отрываясь на всю оставшуюся жизнь. Правящий режим отвечал на это безобразие песнями члена ЦК комсомола Виктора Хары.

Что делал в таких случаях Айболит? «Дети, ничего не бойтесь. Надо громко позвать соседей. Соседи добрые». Добрые московские соседи давно предлагали старейшей (с 1810 года) латиноамериканской демократии свою помощь. Переворот готовился с таким нахрапом, что двух десятков чекистов-профессионалов было бы достаточно для превентивного удара по штабам. Альенде и здесь оказался верен прекрасному идеалу.

Судьба идеала решилась в черный вторник 11 сентября. В первый же час восстания, объявив круглосуточный комендантский час, моряки Вальпарайсо засунули в трюмы 3000 человек — всю городскую власть и сочувствующих. Связи не было. Дорог не было. Оружия не было: незадолго до путча правым удалось провести законопроект о разоружении гражданских лиц. Как и заведено у розовых, Альенде сделал самый ответственный из безответственных жестов: надел президентскую ленту, помолился конституции и пустил пулю в лоб (миф об участии в обороне Ла-Монеды до последнего патрона позже возник из исторической фотографии — в каске на балконе, — был поддержан европейскими левыми и зачеркнут выжившим телохранителем президента).

В годы нового порядка хунта убивала людей тысячами, а пытала десятками тысяч.

Такова была цена белых перчаток и бесплатного молока для больных бегемотиков.

Наше детство

Воспитание, как и дрессура, требует ограничителей. Что можно, чего нельзя, за что в глазик поцелую, за что ноги вырву. Советская система, знавшая толк в контроле, вырастила миллионы отличных граждан, которые ее и похоронили. Сегодня детство длится до тридцати лет — капризное, защищенное от любого ветерка, неспособное к действию. Девочки, желая нравиться, хотя бы озабочиваются попой — мальчики рыхлеют телом, мозгом и потребностями.

Школа личности проиграла косным Советам по всем фронтам.

Карантинным летом-2020 сон московского двора прорезал клич горна:

«Взвейтесь кострами, синие ночи!»

Принцы и нищие

«Сто дней после детства», 1975. Реж. Сергей Соловьев

Анафему лагерям без вариантов поют люди, все лето проведшие на бабушкиной даче.

Об общинном житии они не в состоянии вообразить ничего, кроме маршировки.

Им ее в киножурналах показывали.

А они все страшно свободные и независимые люди, что не ходят под седлом. Аж неудобно.

Меж тем, для людей, которым по известным историческим причинам не свезло с бабушками, пионерское лето было первым опытом социализации с минимумом организационной дурнины и волей, какая не снилась счастливчикам из полных семей.

Лагерь — это иглы, папоротники и ежик у забора.

Солнечные нити через деревья.

Сибарит-вожатый в пиратском венке на один глаз, в которого поголовно влюблены девчачьи спальни.

Книжка в тихий час — необязательно хорошая. Можно какую-нибудь «Наш колхоз стоит на горке» или «Девять жизней храброго ингуша».

Подъем и спуск флага, который не след оставлять на ночь без присмотра. Первые вещи, к которым надо относиться серьезно. Например, не вязать галстук на голую шею, а только под воротник. Нипочему. Нельзя, и все.

Штабель скамеек в клубе на танцах. Первые пары «на пионерском расстоянии». Завидки старшаку, обжимающемуся всерьез.

Шалавые девки в джинсовках внакид, орущие, как

Дельфины в ураган, в ураган, в ураган

Уплывают в океан, в океан, в океан,

Лишь один из них отстал, шалулалу-ла,

Лишь один в беду попал, о-йе-йе-йе, йе!

Они же, насквозь зареванные на «Белом Биме».

Холодная война первой и второй палат — везде, всегда, в любом возрасте. У девиц — третьей и четвертой.

Ежедневная наука распознавания своих и чужих, правды и позы, дурного и доброго.

Девчачьи песенники с опросником, «что такое любовь» и «как вы относитесь к Высоцкому» (любовь, как всем известно, глубокая река, в которой тонут два дурака).

Чемоданная комната с запахом преющих гостинцев.

Пинг-понг «на победка».

Черные сухари в сушилке.

Кружки «соломка», «выжигание», «макраме». Снобизм умельцев что-то делать руками.

Вожатский концерт с танцем маленьких лебедей в исполнении четырех мужиков. Продолжительная массовая истерика, переходящая в икоту. Чистая, незамутненная радость подросткового идиотизма.

Рубахи узлом на пузе.

Показная дружба в обнимку.

Антонов из динамиков.

Множество подростковой безвкусицы, которую следует неведомым локатором распознать в детстве и, устыдившись, преодолеть в юности.

Первый самостоятельный мир, в который Соловьев добавил щепоть усадебных радостей. Купален, беседок, мокрых после дождя досок веранды и клевера в банке.

Пафоса наследия поместной культуры по прямой.

Какая маршировка, о чем вы.

Папа у Васи силен в математике

«Ералаш»

За годы детский юмористический киножурнал стал частью культурного кода — пережив и ролевой образец, взрослый «Фитиль», и советский строй, и патерналистскую модель отношений взрослых с детьми. Будучи живой стенгазетой — оказался долговечнее стенгазет. В роли потешного назидания — живучее эпохи назиданий. Как торт «Прага», лагерь «Артек» и праздник Первомай, он успешно прошел ребрендинг и стал осколком новособранного русского пазла. Скажут: не тот сейчас «Ералаш». Так и «Артек» не тот, и Первомай — а марка все равно продается, находя устойчивый спрос, интерес и централизованное финансирование в случае недобора средств.

Журнал «пробили» в верхах осенью 1974 года под рабочим названием «Фитилек»: все знали, что большой «Фитиль» патронирует Суслов, и рассчитывали на благоволение. Название «Ералаш», вопреки мифу, придумала дочь главного редактора Хмелика (детского драматурга), будущая сценаристка фильма «Маленькая Вера» и жена его режиссера Пичула, которого позже тоже подтянули снимать «Ералаш». В тот год они еще не были знакомы, так как учились в седьмых классах городов Москва и Жданов на расстоянии тысячи километров друг от друга — зато носили самые расхожие «ералашевские» имена Маша и Вася, что само по себе сближает.

Заставочную вопилку «Девчонки и мальчишки, а также их родители» сочинил Алексей Рыбников, именно в это время подвинувший патриарха Владимира Шаинского с пьедестала главного детского композитора: его мелодия к фильму «Усатый нянь» в одночасье стала маркером беззаботного детства, звуча в каждом пионерлагере, на каждой первосентябрьской линейке и в каждом втором выпуске «Ералаша».

Журнал квартировал на детской студии Горького, выходил с периодичностью четыре выпуска в год, по три двухминутных сюжета с мультипликационной заставкой каждый, и предварял детские сеансы в 15:00 по будням и утренние по выходным и каникулам. Зритель, перекормленный черно-белыми страшилками о том, что бывает с детьми, не соблюдающими правил дорожного движения, встречал первые же рыбниковские аккорды ревом восторга. Редакция, столкнувшись с пиковой популярностью малолетних артистов, с 4-го выпуска приняла соломоново решение не указывать в титрах имен исполнителей — чтоб не зазнавались. Запрет продержался 8 лет до 33-го выпуска и пал под гнетом реальности: детей-«звезд» все равно знала вся страна благодаря журналу «Экран — детям», титрам полнометражных картин и детским жюри международных кинофестивалей, где «ералашевцы» были нарасхват.

Центральной фигурой каждого альманаха был рыжий: именно в рыжем мальчике массовое сознание склонно видеть эталон неслуха и плута — а жанр плутовского «томсойеровского» скетча немедленно стал в «Ералаше» основным. Даже Голливуд в детском кино предпочитал снимать рыжих Микки Руни, Расса Темблина и Руперта Гринта — что уж говорить о нашей стране невыученных уроков, в которой первый же выпуск мультипликационного сборника «Веселая карусель» начинался песней про рыжего Антошку, который не шел копать картошку. Из дюжины «ералашевских» суперстаров главные — Паша Степанов, Саша Комлев, Саша Лойе, Аркаша Маркин и Макс Пучков — были рыжими. Фракцию упитанных карьеристов представлял Максим Сидоров, а очкарики так и остались без фронтмена: главным в них были очки, а лица легко менялись, и русского Гарри Поттера не случилось. Поэкспериментировав со взрослыми, эталонным отцом назначили рыжего Михаила Кокшенова.

На журнал практически сразу стали распространяться твердые табу ювенальной цензуры, исключавшие на экране: курение, жвачку, глупость, игру в фантики, спрятанный мел, отъем мелочи у малолеток и подглядывание девчонкам под юбки (только в пилотном выпуске чудом прошел сюжет с кавалькадой пожарных машин, примчавшихся на столб сигаретного дыма из школьного туалета). Чуть позже Хмелик добавил к ним командирское вето на четыре вида сюжетов: сбор макулатуры и металлолома; игра на уроке в морской бой; неуступание места бабушке-дедушке в автобусе; папа-мама-бабушка-дедушка за Мишу-Сашу-Аню-Катю делают уроки. Сценарии на эти немудрящие темы составляли 90 % всех приходящих в «Ералаш»; поднадоело. Даже и без этих схем за годы нарос золотой фонд любимых нацией «коротышек», регулярно повторяемых в дни каникул: «Держись, Вася!», «Прощай, Вася!», «Мандарин» (в действительности сюжет назывался «Однажды»), «Близнецы», «Прививка», «Серега, выходи», «Без портфеля» и «Сила привычки».

Староформатный «Ералаш», как и многое на Руси, подкосила свобода. В миру дети перестали учиться, читать и выполнять домашние задания — и на экране пройдоху Тома Сойера сменил Пиноккио с ослиными ушами. Ребенок из ушлого хитреца стал полусонным зевающим нахалом, не имеющим нужды в виртуозном обмане. Герои «Ералаша» вслед за прототипами стремительно поглупели — что тоже местами было смешно, но никак не для взрослых. «…А также их родители» повсеместно переставали смотреть новый журнал и сегодня пребывают в абсолютном неведении, что с четырех ежегодных выпусков он давно перешел на одиннадцать, а общий постсоветский архив насчитывает 230 выпусков против восьмидесяти снятых в СССР.

Генеральный директор Грачевский нашел единственный конфликт, сохранившийся в золотом детстве без тирании и наказаний за двойки: «мальчик — девочка». Если в старину сюжеты «Чудное мгновенье» и «Я встретил вас» выходили от силы раз в год, то теперь — дважды за выпуск. Как и все детское кино планеты, российское озаботилось единственным вопросом «Как побыстрее потерять девственность». «Ералаш», конечно, до такой трефной темы не доходит, блюдя целомудрие, — но дорожку мостит.

Тем и жив.

Матки-матки, чьи заплатки?

Двор как подростковая субкультура

Сегодня двора нет. Детей не отпускают одних: во дворе собаки, машины и преступники. Дворовое комьюнити с подвижными играми, гвалтом и травматизмом отмерло вместе с советским строем.

Провозгласив детей самым привилегированным классом, советская власть не лгала. Народных автомобилей «жигули» к перестройке продали 12 миллионов на четверть миллиарда населения, и мешать они не могли. «Волга» была дорога, «запорожец» ездил медленно, а иномарок на всю страну было две — у Бондарчука и Высоцкого. Маньяков, по наблюдению криминальных психологов, рождает средний класс — потому в Британии они появились в начале века, в США — в середине, а у нас — только в 70-х, да и тогда чаще орудовали в провинции. Псы тоже сидели на привязи: бойцовых пород еще не было, а овчарок и боксеров держали суровые мужики, которых те слушались, как фашистов.

Потому часов с четырех во дворах начинался ор на верхние этажи: «Теть Кать, а Паша выйдет?? А скоро?? А пусть мяч возьмет!!» С наступлением темноты начинали обратно кричать родители: «Женя, домой! Максим, ужинать!» Хотя в пионербол через качели доигрывали до полного ау — пока было видно мяч.

Пионербол — облегченная детская версия волейбола, который давался не всем. Мяч не отбивают, а ловят. На каждой половине допускается не более трех касаний — или трех шагов к сетке с мячом в руках. Играют до пятнадцати очков, но с непременным отрывом в два мяча. За неимением сеток использовались качели — чиркая по перекладине, мяч регулярно мазался в петельном тавоте, и его оттирали о траву.

В конце апреля, когда подсыхало, начиналась эпидемия костров (сигналом служил субботник 22 апреля с уборкой зимнего мусора). В кострах пекли картошку (в золе, в огонь не бросать, соль вынести в спичечном коробке), швыряли шифер и ампулы с йодом для взрывчиков. Пачка из восьми ампул стоила в аптеке 16 копеек — бросовые деньги, — а хлопок от каждой был мировецкий. С апреля в травмопункты начинали поступать дети с ожогами.

Конец мая — пора брызгалок. Их делали из пластмассовых флаконов для шампуней и растворителей: в пробке сверлилась дыра, от которой зависели сила и дальность струи. Из хорошего баллона человека окатывало насквозь за пару секунд. Важен был доступ к воде: домой наполнять «пузырь» не набегаешься, — так что поливальные краны и вентили ценились особо. К моменту расхода по домам сухими оставались одни кеды.

Девочки играли в классики и в резиночку, а по углам закапывали секретики: накрывали фантики или сухие цветочки осколком цветного стекла, а после через него любовались. Мальчишки тайники разоряли и ржали похабно, дураки дурацкие.

Зимой наступал хоккей — играли без коньков (залитых коробок — по пальцам пересчитать), клюшками, обмотанными черной изолентой по древку для удобного хвата, а по крюку — чтоб не ломалась. Когда мамы и автомобилисты начинали особенно пыхтеть на тяжелую шайбу, которая либо убьет, либо дверь продавит, переходили на теннисный мячик.

Все прошло, все умчалося с ростом прайвеси и дистанции меж людьми. Даже Визбор в дворовой балладе звал свое поколение «рудиментом в нынешних мирах» — притом, что «нынешними» миры были полвека назад.

Двор как субкультура был наследием сельского уклада. С 50-х массово переселенная в городские пятиэтажки деревня принесла с собой в спальные районы повышенный градус коммуникации. Свадьбы вечно выплескивались наружу с гармошками-частушками — от которых городские мамаши старались подальше утащить чад, моментально запоминающих, как «наш петух соседню курицу к заборчику прижал». Хоронили тоже миром и вечеряли миром. Работяги за столиками по-старозаветному дулись в домино, пока по ночам за теми же столиками не повадились «приносить и распивать», — что и привело к их повсеместному сносу. Позже, с наступлением эры «жигулей», отцы стали дружить гаражными кооперативами, мамы — малышней в песочнице, тетки — рецептами (кулинарно-медицинскими), собачники — утренними променадами, а дети — игрой в салки, прятки, жопки[27], вышибалы и в слона[28]. Коренных индивидуалистов двор до крайности бесил попреками, почему плохо учишься и почему до сих пор не женился, — но таких в России всегда было немного.

Коммунальная, как говорится, была страна.

Школьный словарь-памятка

КИД, Клуб интернациональной дружбы — общество, выросшее, вероятно, из МОПРа — Международной организации помощи борцам революции. При позднем социализме занималась оформлением стендов о дружбе с непременным цветиком-семицветиком ЮНЕСКО (в те годы цвета радуги символизировали не ЛГБТ-сообщество, а межрасовую солидарность) и организацией зарубежной переписки. «У нас общественная работа, мы с югославами переписываемся!» — огрызались на все претензии руководящие девочки. В спецшколах переписку поощряли как способ попрактиковаться в профильном языке, в обычных списывались по-русски со странами советского блока — практикуя уже адресатов. «Мчатся письма с почтовыми марками, дружат Тани и Маши с болгарками. И растет эта дружба заочная — пионерская, пылкая, прочная!» — писала всесоюзная няня Агния Барто.

Стенгазета — рудимент школы 20-х, когда стенная печать выполняла функции дацзыбао. Тогда передовицы с обязательствами, рапорта о школьной жизни и карикатуры на шалопаев и жухальщиков делались искренне и с чувством. Уже в послевоенной школе стенгазета превратилась в нагрузку: заметки переписывались с прошлогодних, а рисунок был на все школы один: обормот верхом на двойке в правом нижнем углу. Скучающие посетители только его и рассматривали — как наглядную агитацию против гриппа в поликлиниках.

Промокашка — вкладыш в тетрадь, наследство эпохи перьевых ручек. Свеженаписанную строку следовало промокнуть впитывающим листком, чтоб не смазать рукой еще не засохшие чернила. Делалась из ворсистой бумаги с зубчиками по краям, чтоб не поранить руку (хотя пораниться такой было категорически невозможно, она напоминала дешевую туалетную). Поскольку часто использовалась для расчетов в столбик, было решено оставить ее и в постчернильные времена. Недисциплинированные дети рисовали на ней рожи и глупости. С приходом мании плеваться из трубочек жеваной бумагой промокашка стала незаменимой: лучшие катышки жевались именно из нее.

Сменка — мешок со сменной обувью из серой ткани на шнурке с вышитой надписью «Простяков Алеша, 3 “В”». Висел в раздевалке на протяжении учебного года. После войны, когда детская обувь была серьезной статьей семейного бюджета, оставлять ее на вешалке не решались и носили домой. Съездить друга по кумполу мешком с обуткой — не было в те годы большего удовольствия для ученика 3 «В».

Физра — от сокращения слова «физкультура» в куцей строчке дневника: «физ-ра». Ни «матем.», ни «рус. яз.», ни «лит-ра» в устный язык не вошли — но физра прижилась моментально, причем с плавающим ударением на оба слога (как часто бывает со словами, пришедшими в устную речь из письменной).

НВП, начальная военная подготовка — в двух старших классах — азы военного дела и гражданской обороны (название культовой группы Е. Летова и аббревиатура «ГрОб» — ровно оттуда). Включала разборку-сборку автомата Калашникова, строевые приемы, термины «пенал с принадлежностью», «антабка», «газовая трубка со ствольной накладкой», «виды химических боеприпасов общего действия», «поражающие факторы ОМП (оружия массового поражения)». Вели предмет отставные майоры с казарменными шутками (образцовый военрук явлен в фильме С. Соловьева «Нежный возраст»). Обормоты любили пугать малышей, зайдя в туалет в противогазе. Мальчикам на НВП был обязателен галстук — для многих первый в жизни.

Труд — уроки труда единственные проходили в школе раздельно: мальчиков готовили к столярничеству-слесарничеству, девочек — к домоводству (шитье, рукоделие, выпечка). Для заводских работ полагался халат синего или черного цвета, предохранявший от стружки, окалины и масляных пятен. Поскольку сверла и паяльники грозили нешуточным травматизмом, трудовики часто и с жаром орали на безруких (в хорошем смысле). Быт кабинетов труда отражен в «ералашевском» сюжете «Семь раз отмерь» — про гигантскую табуретку.

Политинформация — пятнадцатиминутный доклад о мало кого интересующих международных событиях, раз в неделю перед уроками, всегда по четвергам. Информаторы назначались поочередно, приходилось накануне газету читать или смотреть вечерний выпуск «Сегодня в мире». Понятие «политически грамотен» подразумевало именно знание, что намедни в Египте Садата убили, а в Польше Каню назначили. Как и многое другое, сохранились со старозаветных времен коминтерновской экспансии, когда руководящий состав румынской компартии был весьма насущным вопросом.

Звеньевой — низовое начальство пионерского отряда, командир звена в пять человек. Полномочия те же, что у командира отделения в армии, т. е. никаких. Выбирается по принципу «Ты у нас передовой, ты и будешь звеньевой» и только в младших отрядах, где игра в партийную демократию еще не наскучила.

Пионеры-герои — галерея пионерских святых, погибших партизанских разведчиков и сельских юнкоров. Пантеон героев был подобран из архивов Всесоюзной пионерской организации, к жизнеописанию привлечены детские писатели среднего, а иногда и высшего калибра (о Володе Дубинине писал Кассиль). Первым из детей-мучеников считался Павлик Морозов, сдавший органам кулака-отца и убитый дедом (прелестная была семейка). На следующей ступени располагалась четверка пионеров — Героев Советского Союза: Валя Котик, Марат Казей, Леня Голиков и Зина Портнова (последние двое были награждены уже в 16 и 17 лет, в далеко не пионерском возрасте, вполне заслужили называться Леонидом и Зинаидой и в пионерство были втянуты совершенно искусственно). В 90-е считалось, что воспитывать патриотизм на мертвых детях — скверная выдумка. Впрочем, один из партизанских командиров на вопрос, этично ли привлекать к подрасстрельным делам школоту, ответил: «В 12 лет человек понимает всё».

Жвачка — привозилась выездными родителями и котировалась на правах школьной валюты — как сама, так и фантики с нерусскими буквами (особо испорченных восхищало название «ригли сперминт»). Делилась на «пластинки» и «подушечки» (название явно восходило к сталинских времен конфеткам-«подушечкам» с вареньем внутри). Фантики и вкладыши коллекционировали и играли в них на манер пристенка: чья обертка больше чужих покроет. К Олимпиаде-80 эстонская фабрика «Калев» выпустила первую советскую жвачку — мятные, клубничные, апельсиновые кирпичики в фольге. Ценилась она меньше: во-первых, свое, во-вторых, эстонские умники не догадались обвалять брусок в сахарной пудре, в тепле (особенно в кармане) он плавился и прилипал к обертке. Была привычка растягивать жвачку изо рта длинными липкими соплями. Сейчас прошло.

«Пионерская правда» — всесоюзная газета некрупного формата А4, выходила по вторникам и четвергам и вывешивалась в школах на специальном стенде возле пионерской комнаты. Скучно рассказывала об учебе, скворечниках и посадке деревьев и не имела спроса, пока не догадалась печатать с продолжением ударные повести детских писателей. Малый размер газеты позволял растянуть публикацию месяца на три-четыре. Максимальный успех пришелся на «Тайну Фенимора» Ю. Яковлева и «Трое с площади Карронад» В. Крапивина.

Дежурство — приблизительно дважды в год каждый из старших классов неделю дежурил по школе. Дежурные являлись раньше всех к восьми, слушали на построениях инструктаж и разбор полетов и получали красные нарукавные повязки. В дверях отсекали родителей, на лестницах проверяли сменную обувь, на переменах укрощали кавардак и таскали посуду в столовой. В туалетах безрезультатно боролись с курением. Старшеклассники добивались послушания габаритами, младшие — числом. Дежурные семиклассники имели манеру нападать на старших нарушителей гурьбой. Бои за порядок случались нешуточные.

Субботник — по всей стране устраивались к дню рождения Ленина 22 апреля (в ближайшую субботу) и означали работу в выходной. Поскольку для школьников суббота и так была рабочей, в этот день полагалось после уроков мыть классы и территорию. Вождь удачно родился к моменту подсыхания почв после снеготаяния, и к красному дню приурочивали повсеместную приборку от подснежного мусора. Мусор грузили на носилки, потом в них же таскали школьных клоунов, изображавших слабоумие. Мажоры от коллективного труда уклонялись любыми способами.

Но покамест рано

Жить без барабана —

Я его не брошу, нет, нет, нет!

Пионерия

С начала третьего класса нерадивых принимались стращать, что не примут в пионеры — но принимали, конечно же, всех: пионеризация была причащением официальной государственной религии, а безгрешных отроков благодати не лишают. То был порог новой церкви — с молельнями (актовый зал), крестными ходами (вынос знамени), сакральной обрядностью (линейка — клятва — салют), утомительными, но необходимыми службами (сборы), пантеоном святых (пионеры-герои) и ритуальными песнопениями (Детский хор Гостелерадио из всех репродукторов по торжественным дням).

Запоздалым крещением был поголовный прием первоклассников в октябрята на двадцатый день учебы. С несмышленышей стребовали хоровое заклинание «Октябрята — дружные ребята, читают и рисуют, играют и поют, весело живут» и отпускали с миром, приколов вместо креста оберег — металлическую звездочку с позолоченным кудрявым ангелом Вовой. Она должна была, как крест, хранить от напастей — видимо, и хранила. Детская смертность в СССР была минимальной.

В пионеры уже принимали ступенчато и по заслугам: в первой партии отличников и активистов (на день рождения Ленина 22 апреля в музее Ленина или его аналогах по городам и весям СССР), потом основную массу без отклонений (начало мая в музее Калинина или других храмах рангом пониже) и, наконец, «отрицаловку» — двоечников и хулиганов (последний день занятий в актовом зале). Таким образом, поголовной пионеризацией ознаменовывалось окончание первой образовательной ступени. В будущем в сочинениях «Мой самый счастливый день в жизни» кошерным считалось писать о дне приема в пионеры — впрочем, для «козлищ» так оно и было: канун трехмесячной летней вольницы сопровождался мега-чаепитием с конфетами от именинников, чьи рождения приходились на лето — а тут еще центр внимания, галстук на шею и подарочная книжка «Партизанский колокольчик» с надписью «От пионеров 3 “В”».

Приняв, из пионеров немедленно грозились выгнать. Чаще всего пугали исключением в лагерях: диапазон смертных грехов там был много шире школьного — от самовольного купания до побега домой. Иногда бесхозные дети тонули и попадали в лапы маньяков — и взрослые торопились заблаговременно закошмарить их до икоты. Притом ушлые законники твердо знали, что по уставу принимает и исключает «первичка» — школа и класс, а лагерь союз временный и может разве что накатать «телегу» по месту учебы. Для действительного изгнания требовалось минимум предать Родину и утопить в толчке сестренку-гимназистку — но в старых фильмах «Красный галстук» и «Друг мой, Колька» обряд снятия галстука под барабанную дробь присутствовал. То была подлинная гражданская казнь, и пережить такое не улыбалось никому.

Галстук был из темно-рыжего, реже красного шелка, назывался «алым», считался частицей знамени и вязался специальным квадратным узлом. Выглядел равнобедренным треугольником с минимальным «бедром» типа банданы, и хвостики было удобно наматывать на палец и ручку — так что к праздникам он требовал глажки. В школьные дни этим занималась мама, в лагерях — специальные девочки в тихий час собирали по спинкам кроватей. Перед глажкой галстук надлежало намочить, при первом же проходе утюгом получалась идеальная шелковистая поверхность. Был негласный запрет вязать галстук на голую шею, только под воротник — ни-почему, считалось западло. За этим следили сами, без всяких вожатых отсылая оболтусов переодеваться к линейке.

Миф о том, что лагерь состоял из сплошной муштры в пионерской форме, придуман теми, кто там ни разу не был (проверено на знакомых из киносреды). В действительности форму надевали трижды за смену — на открытие, закрытие и траурную линейку 22 июня. Утренние же и вечерние линейки с подъемом-спуском флага проходили в повседневке и имели банальный смысл лишний раз пересчитать детей. Пропагандистская нагрузка тоже была побочной: просто родители работали, а дедушек-бабушек повыбило в войну, либо они, надорвавшись, угасли в первые послевоенные десятилетия — детей 60-х годов рождения просто не с кем было оставить на лето. Живучесть же легенды происходит оттого, что кинематограф был вполне благополучной средой, выжившей в эвакуации и сохранившей наследственный снобизм по отношению к государству и населяющим его правоверным плебеям.

Сама детская полувоенная организация была скопирована в 20-е с американского бойскаутского движения — заимствовав оттуда и слово «пионер», и цветной галстук, и нашивки с речевками, и даже салют (в США это обычная войсковая честь флагу, при которой ладонь прикладывается к голове не сбоку, а к брови под углом). К старым мобилизационным временам относится и двуединый ритуальный клич «Будь готов!» — «Всегда готов!».

Форма состояла из белой рубашки с наплечным шевроном (звезда и языки пламени на лимонном фоне), для девочек — еще и белые банты плюс синяя плиссированная юбочка поверх белых колгот (очень, очень секси). Знамя на сбор и открытие лагеря выносила знаменная группа в белых перчатках — мальчик-знаменосец и две девочки «под салютом» спереди и сзади. Тройке не полагалось двигаться по косым траекториям — поэтому она чеканно поворачивала под прямым углом, красиво было. Дружина при этом стояла «под салютом», если затягивалось — хитрецы норовили положить уставшую руку на плечо соседу, но тот стряхивал: нечего.

Пионерия имела свою параллельную «беспартийным» старостам бюрократию, которая, как любая идеологическая верхушка, котировалась выше. Избирались председатели совета отряда, а по школе и лагерю — совета дружины. Совет заседал в пионерской комнате, решая организационные и дисциплинарные вопросы и будучи предтечей парткомов. Процессом рулила старшая пионервожатая — чаще всего миловидная барышня, провалившаяся в институт и нарабатывающая стаж до следующих экзаменов. Старшеклассники на переменах любили бегать к ним в гости трепаться, пикироваться и дудеть в горн. В кино их обычно изображали суетливыми и подобострастными к начальству курицами — в реальности старшая вожатая в школе и лагере была довольно самостоятельной фигурой, на которую директора спихивали кучу надзорных функций и потому сильно от них зависели.

В седьмом классе до срока повзрослевшие, но еще не достигшие комсомольского возраста девочки начинали прятать галстук в сумку — с этим боролись, но вяло: поверх округляющегося бюста пионерский символ выглядел довольно развязно (вожатые не в счет, у них работа такая; да и галстук их декоративный, потому как все давно в комсомоле).

Школьная пионерия была лишней нагрузкой: и без нее забот хватало. Зато лагерная — воистину благородным ритуалом. Все же сосредоточенный горнист, всеобщий любимец в рассветных лучах — это было здорово. И повести Крапивина в «Пионере» с продолжением и картинками Ю. Медведева. И аккуратно сложенный, приятный на ощупь квадратик галстука в кармане.

Если религии подобает быть величественной и красивой — пионерская такою определенно была.

В 12 лет человек понимает все

О Владиславе Крапивине — к первопубликации

«Мальчика со шпагой»

Крапивин не входит в святцы детской литературы и не стоит на заветной полке Незнаек, Буратин и Хоттабычей.

Эту полку собирают взрослые в поисках, что бы почитать маленьким. Там не бывает реального зла, только гиперболически сказочное.

Крапивина мужчина четырнадцати лет покупает сам, видав уже всякие виды и знакомый с настоящим, сгущенным злом соседнего двора, опасным и будничным. Выросши в полного человека благодаря этим книжкам, он слегка стесняется их как самого интимного и дорогого переживания. Только потому Крапивин и не рассматривается сегодня как великий современник — каким, безусловно, является. Нет поля обсуждения и культа. Нет общероссийской «Каравеллы» людей, которые не зная, но чувствуя своих, в один важный момент жизни прочитали внутри журнала «Пионер» «Колыбельную для брата». А кто старше — «Всадников со станции Роса». А позже — «Ковер-самолет». А самые продвинутые в «Уральском следопыте» — «Голубятню на желтой поляне».

«Люди всегда гибнут во имя великой цели. — Во имя вашей цели — наши люди. Объясните этой девочке, ради чего во время нашествия погибла ее мать».

Это был взрослый базар, и он никогда не попадал в умильное кино студии Горького про фантазеров и почемучек. И «Всадники» с пионерлагерной жандармерией. И «Трое с площади Карронад» с авиабомбой в портфеле. И «Журавленок и молнии» с домашним насилием и телевизионной сволочью. Агрессивные и глупые учителя, мальчики, способные им перечить, внутриотрядные, внутришкольные, уличные войны маленьких людей за честь и достоинство, вообще существование неподконтрольного взрослым автономного мира — не совсем то, что способен был допустить на экран советский ювенильный кинематограф. Саечки за испуг, стыки за вешалкой, хай директрисы, раз в два года оскорбительные уколы для всех — девочкам в четные годы, мальчикам в нечетные, сонные черные утра, пустые унылые коридоры — то была жизнь, а не миф о смехе и солнце. И никогда в жизни не признали бы наверху близость настоящего, гнусного врага: хоронящийся по углам грязный, активный, всемогущий блатяк. Единственный раз в «Колыбельной для брата» появились из тумана смрадные гады, причем пехота — явно злее и опаснее центрального атамана Дыбы. Знавали мы в жизни Дыб — экранный, как ни старался, был человеком, не тварью. Такое видно.

Не решился режиссер народ пугать.

А еще во всем детском кино, кроме «Чучела», непременно присутствовал знающий и близкий педагог. Тогда как в жизни каждого пионера страны были затяжные периоды, когда он жил сам и бился сам, один в поле. И если была ему в этом деле какая взрослая подмога, то эта вот проза Крапивина в журнале «Пионер» с серьезными маленькими людьми на иллюстрациях.

«Силу почувствовал?» — насмешливо спрашивал человека Дыба.

Они чувствовали силу. Правду, пацанскую справедливость, локоть полузнакомых товарищей где-то совсем рядом и отряд за спиной. Уже в «Мальчике со шпагой» Крапивин пресек эту соблазнительную моду слабого уповать на орден, гвардию и всадников из песни. Отряд — для безнадежных случаев заведомого превосходства зла. Бейся сам, прикрывай младших, уродуйся — и однажды в черный миг тебе помогут сильные люди: они чувствуют своих. «Не тррогать!» — и сказочный эскадрон вылетит вихрем на поляну.

Будь одним из них. Всю жизнь.

И будет жизнь совсем хорошая, как обещал первый командир конников и барабанщиков Аркадий Петрович Гайдар, которого пустые буржуазные дешевки объявили психопатом, расписываясь в своем гуманитарном ничтожестве. Пустое сердце глухо к великому слову.

Гайдар с Крапивиным — лучший распознаватель «свой — чужой». Если хоть раз пристраивал в ладони рукоять спортивного клинка, если правил кат носом на вал, если знаешь имя Джонни Воробьев и волшебное заклинание «Пять пальцев в кулаке годятся для удара, годятся, чтоб держать и молоток, и меч» — значит, будет тебе место у костра и котелок с наваром. Если нет — прошло твое детство даром, наверстывай.

Не стремился малый читатель стать таким — а воображал, что в худший момент может им оказаться. Подняться внутри. Как в английском фильме «Субмарина», где мордатый бычара на глазах школы держит мелкого за грудки и велит сказать, что лучшая девочка мира — шлюха, вон та, в красном пальтишке с капюшоном, что зябко сидит на ступеньке и, как все, ждет Слова. И мальчик, никогда не читавший Крапивина, но знающий наитием его завет и его вдохновляющую силу, отсчитывает назад секунды до подвига и главных в жизни слов, какие дай господь сил всем сказать в такую минуту:

«Пошел на… (дальнейшая часть фразы изъята самоцензурой во избежание запечатывания книги в целлофан)».

Искры из глаз, кровь из ноздрей — это неважно совсем. А важно, когда битую твою морду держит на коленях та вот, в красном пальтишке, лучшая. Потому что ты знаешь, как жить, а других ей и не надо.

Пацан этот — с нашего костра. С «каравелловского».

И число людей у огня растет, потому что есть такой автор из дальнего города — Крапивин Владислав Петрович.

P. S. Когда брак с лучшей девочкой мира забросил меня на ПМЖ в переулок с названием Крапивенский, внутренний контролер сказал со значением: «О!»

Атаманы сыпучих оврагов

«Американка», 1998. Реж. Дмитрий Месхиев

Эта жизнь иногда доносилась далеким эхом в пионерлагеря. Страшным словом «деревенские», рецептами бомбочек — магний на марганцовку, шифером в костер и вечно грязными бинтами на костяшках правой руки. Другая жизнь провонявших мазутом шпал, десятка производных от глагола «бздеть», сизых наколок на проспиртованных пальцах и оголтелой взрослости: эти ребята с плохими зубами всегда знали, как починить велик, как плавить свинец, зачем клюшку «изоляцией» обматывать и где у бабы что (бабами звались особы до 17 лет включительно; которые старше, уже были «тетки»). В этом мире длинно цыкали через неслучайные промежутки в зубах, всех Кость звали Костылями, а по осени щеголяли в черных армейских шкарах дембельнувшегося старшего брата. Там знали мало слов, но были с понятиями: никогда не жрали поодиночке, а в случ-чего выходили вперед, раздвигая остальных плечами.

Кинематограф той жизни не касался, его больше занимала трудная бабья судьба, нечистоплотные научные руководители, носики-курносики начальных классов и точка отсчета армейских буден. Лишь однажды Владимир Роговой снял «Несовершеннолетних» — с замусленными картами на деревянных ящиках, опасными танцплощадками, флотскими ремнями на руках и белыми ремешками девичьих сумочек. Даже по названию было ясно, что это взгляд мента, но мент этот вторгся в такой затерянный мир, такую густонаселенную терру инкогниту, что фильм стал абсолютным чемпионом 77-го года, оставив далеко позади даже такие бесспорные хиты десятилетия, как «Сыщик», «Земля Санникова», «Гараж» и «В зоне особого внимания». С той поры любое обращение к теме трудного подростка из поселка городского типа имени первого вагоноремонтного субботника срывало немыслимую кассу, ставя в один ряд столь неравноценные фильмы, как «Маленькая Вера» и «Меня зовут Арлекино».

И вот на исходе 90-х Дмитрий Месхиев снял «Американку», этакого «Маленького Сережу». Про правильного пацана Сережу Колядку, у которого лохмы Электроника, блатная сутулость, рубаха с воротом «заячьи уши» и брат побился на мотоцикле, оставив вдовой 17-летнюю Таньку «с кирпичей». Про беспощадную «американку» — спор на что хочешь. Про кодекс железнодорожных, которые не бросают друга и не считают за людей мокрощелок, и про большие красные вентили, в которые отлично входят пальцы и получается кастет. Про жизнь, вощем-то, нашу, а ваще-то совсем и не нашу.

«Американка» вышла поправкой к третьим «Песням о главном», заценившим десятилетие разрядки, БАМа, спортивной гимнастики и сериала «Ну, погоди!» исключительно из двухкомнатного кооператива Шурика и обошедшим стороной субкультуру поселковых малогабариток с донельзя полированной мебелью и выжиганием старшего сына на темы фильма «Шайбу-шайбу». Со столовым вином № 21 в руке и песней «Остановите музыку» в сердце, сын двух столиц Месхиев восстановил историческую справедливость в отношении окраинных народностей нашей страны.

«Полюби коврик!» — орал жлоб-таксист эстету-музыканту в «Такси-блюзе» — и Месхиев полюбил. Он впервые снял ТУ жизнь без содрогания — несмотря на семечную труху, вечно бухого соседа, малые метры и лопухи. Первые поцелуи, которые надо небрежно звать «сосаловом», «Шипка» на спортплощадке, тыренные арбузы, портвейн с пластмассовыми пробками, стыки насмерть, первый шов, первые похороны. Смерть и по сей день ходит с той жизнью рядышком, там долго не живут, и это придает солидности бесшабашной житухе, по которой знают Россию в мире. «По дури», — говорят тамошние, «по пьянке», — уточняют посторонние, а конец един: кто на нож налетит, кто на столб, кого станок засосет, а кого платформой переедет. Превращение подростка в мужика там интересней и своевременней, чем в городе. Это потом уже мухи дохнут, собаки зевают и никакого тебе культурного досуга.

Потом. Потом в той жизни нет ни хрена хорошего. Там женятся по залету, бьют детей, зарятся на чужой каравай и по сей день волнуются, по правде Пугачиха с Киркоровым али так, ваньку валяют. Там золотушное детство, неловкая зрелость и никчемная, но горластая старость.

Однако отроком, сизым отроком лучше быть там, в деревне Тараскино Новоржевского района, где снимался фильм. Прыгать с тарзанки. Подсматривать в бане. Ловить пиявок на продажу. Мешать сестре с моряком сосаться. Смачно говорить: «Бью два раза, второй по крышке гроба».

На премьере главный человек 70-х Андрей Макаревич подошел к режиссеру и молча пожал руку.

«Девочка, хочешь сниматься в кино?»

Типология школьных героев

Вопреки канону, школьный космос не делится на отличниц, двоечников, активистов, задир, плакс, подлиз, паинек и ябед. Этого добра полно в жизни и в «Ералаше», изредка в мультфильмах — но в школьном кино подобных типажей не встретишь днем с фонарем. Там дефиниции иные — ибо школьное кино почти без остатка посвящено любви. Мальчик любит фифу, которая его не замечает, пока он не совершает гражданский поступок, обрекая себя на гражданскую казнь («Доживем до понедельника»). Девочка увлечена старшим вожатым и чтоб хоть как-то разрядиться, колотит портфелем конопатого одноклассника («Звонят, откройте дверь»). Мальчик робеет блестящей девочки и вовсе теряется, когда его назначают вожатым к малышам, — хотя забота о мелких и оказывается верным путем к ее сердцу («Чудак из 5 “Б”»). Юноша кладет глаз на новенькую, не замечая тяжелых взглядов одноклассницы-тумбы («Вам и не снилось»). Мальчики слепо играют в порох, черепаху и солдатики, а девочки зовуще поправляют бантик и просят сбегать за воланчиком («Внимание, черепаха!»). Амурная энергия движет интригу и определяет игровое поле.

Типажи распределяются так.

АУТСАЙДЕР

Шестопал («Доживем до понедельника»), Жильцов («Точка, точка, запятая»), Збандуто («Чудак из 5 “Б”»)

Неказист, неловок, нескладен, непопулярен. Чем старше — тем отвратительней выглядит в школьной форме. Ходит бочком с портфелем под мышкой. Дружит с маленькими из-за равнодушия больших. Безнадежно влюблен в первую красавицу, к которой и не знает, как подступиться, — отчего часто вздыхает. Пытается блеснуть спортивностью — но выглядит неуклюже, даже когда получается. Не в силах понять, что не следует соревноваться с фаворитами на их поле — спорта, развязности, мажорства. Еще меньше способен уяснить, что у него с королевами разная группа крови — те никогда не оценят того, чем он хорош и за что его берут в герои умных фильмов.

АССОЛЬ В АТАКЕ

Лена Бессольцева («Чучело»), Таня Нечаева («Звонят, откройте дверь»), Соня Загремухина («Сто дней после детства»), Туся Ищенко («В моей смерти прошу винить Клаву К.»)

Часто сидит, подперев щеку ладонью и воображая себя то девочкой на шаре, а то Машей Троекуровой. Влюбляется в кого попало по принципу «Пришла пора». Производит убойное впечатление на взрослых мужчин и никакого — на желанных одноклассников. Стесняется внешности, фамилии, платья, родителей, вообще всего. Много исподлобья молчит. Если врежет после этого словами или руками — нокаут гарантирован. Раненое сердце молчаливой девочки — гиря на шарнире. Не стой под стрелой.

БОГИНЯ

Лена Ерголина («Сто дней после детства»), Рита Черкасова («Доживем до понедельника»), Маша Горошкина («Когда я стану великаном»), Алиса Селезнева («Гостья из будущего»), Ира Богданова («Шут»), Клава К. («В моей смерти прошу винить Клаву К.»)

Чудо-хороша, дружелюбна, лучезарна, занята собой. Немного рисовки, но не предосудительной. Все издержки спросовой девочки: абсолютное сознание богоизбранности, томный или нагловатый взгляд в упор, страсть прилюдно поправлять опешившему ухажеру шарфик — чтоб одеревенел и сглатывал. Снята влюбленным глазом, поэтому через нее часто солнце просвечивает. Чаще всего — хороший характер: с чего б ему быть плохим. Издержки — практичность: богатый выбор увлекает. От одной Алисы исходит свет абсолютного добра — но она из будущего, а там все девочки такие.

ФЕРЗЬ

Костя Батищев («Доживем до понедельника»), Коля Кристаллов («Когда я стану великаном»), Вахтанг Турманидзе («Точка, точка, запятая»), Дима Сомов («Чучело»), Олег Комаровский («Розыгрыш»)

Спортивен, удачлив, ярок, миловиден. Регулярно позволяет вольности в школьной форме — но ему прощают как взрослому. Некурящий: секция. Да ему и не надо — без того хорош. В классе — фигура. Лучше всего аттестован вожатым Сережей в «Ста днях после детства»: «Про себя твердо знает, что он самый красивый, самый умный, самый обворожительный мужчина на свете. Попадаются иногда такие люди — в общем, даже неглупые, очень удачливые и оттого веселые. Таким прекрасно живется на свете, их все любят». Бывает циничен, подловат, глуповат — по единственной причине: кино у нас делают умные мужчины, а они беспощадны к красивым соперникам. Недаром антигерой «Розыгрыша» носит имя адвоката-растлителя из «Доктора Живаго» (книжка в СССР, конечно, была запрещена, но за 20 лет с момента первопубликации контрабандных экземпляров перевезли тучу и ротапринтов с них сняли немерено; кому надо, тот знал — а сценаристу Лунгину, видимо, было надо[29]).

ТИХАЯ ЛАПА

Таня Сабанеева («Дикая собака Динго»), Тая Петрова («Розыгрыш»), Катя Шевченко («Вам и не снилось»), Зося Кнушевицкая («Школьный вальс»)

О любви не думает, но на нее наплывает само — обычно в виде очень выигрышного мальчика. Смущена, испугана, берет себя в руки. Чаще всего избыточно увлечена чем-то — предметом, сольфеджио, просто добротой, — что и отвлекает от амуров. Иногда болезненна — что особенно возбуждает заботливых Ромео. Привлекает красавчиков простотой и естественностью обращения. Ноль рисовки. Дружит с родителями. Изумляется прекрасности и бесконечности мира.

БУРАТИНО

Снегирев («Друг мой, Колька»), Мухин («Не болит голова у дятла»), Сыроежкин («Приключения Электроника»), Коляда («Американка»), Грушко («Розыгрыш»)

Занят нормальным делом: мопед, барабан, электрогитара, разборки на районе. Учится так себе, курит, напрягает окружающих. Хочет, чтоб от него все отстали. Любит приврать, особенно об успехах с девчонками. Когда появляются реальные успехи — молчит (даже Снегирева любила Канарейкина). С крайним удивлением открывает в себе сердечную боль, когда успехи идут наперекосяк — чаще всего, из-за того, что одному из двоих надо уехать. Похож на героев молодого западного кино — такой же независимый, злой и ранимый.

НАПЕРСНИК

Фима Королев («Гостья из будущего»), Волик («Точка, точка, запятая»), брат («В моей смерти прошу винить Клаву К.»), ангел-авантюрист («Сто дней после детства»)

Мал и зорок. Безапелляционен. Видит все, знает всех, военную тайну хранить умеет. Слаб до шоколадно-вафельного торта. Пронырлив. Сердечных мук не испытывал, но разбирается в них, как опытный навигатор. До полюса дойдет, совет даст, письмо отнесет, дуэльные пистолеты раздобудет. Если надо — пристыдит. Часто бывает надо.

ДОЛДОН

Гусев («Приключения Электроника»)

Крупногабаритен, драчлив, но отходчив, часто не осознает свою лишнесть в тонких материях любви. Когда осознает — с грубой заботливостью отгоняет от нее посторонних. Рыж.

СТЕРВОЧКА

Кукушкина («Приключения Электроника»), Дина Соловьева («Школьный вальс»), Шмакова («Чучело»), Таня Серебрякова («Куколка»)

Миловидна, но обижена вниманием. Включает ресурс, чтоб испортить всем всё. Сжатые в ниточку губы. Мстительность. Стоицизм отверженной. Часто имеет богатеньких родителей и потому в мщении особо изобретательна.

КЛОУН

Сыромятников («Доживем до понедельника»), Костров («Точка, точка, запятая»), Пайкин («Когда я стану великаном»), Лоскутов («Все наоборот»)

У детей поперву плоховато со вкусом, и они готовы радоваться пальцу, кукареканью, намоченной тряпке и слову «многочлен». Уже в начальных классах эту готовность начинает эксплуатировать классный остряк, шут и клоун. Если в классе ворона — его работа. Если нет мела — он спрятал. Все самые дурацкие реплики звучат из его угла. Как настоящий коверный, вызывающий огонь на себя, всегда готов пострадать, измазаться чернилами, получить замечание — лишь бы сорвать смех и секунду внимания. Авторитета не имеет, но когда болен — в классе скучно.

А учеба? Ах да, учеба…

Учеба прилагается.

От чистого истока

Крылатые качели

В прекрасное далеко

Летят-летят-летят

30 лет фильму «Гостья из будущего»

Девочке из будущего Алисе Селезневой ни к чему был миелофон: мысли мальчиков 70-х годов рождения она запросто могла читать и так.

Когда замедленной съемкой в эротичной физкультурной форме она брала разбег для прыжков в длину, мальчики большие и малые грызли кулаки и становились алисоманами задолго до появления одноименной группы. По сей день встречаю людей, уверенных, что постоянно держать рот полуоткрытым для пущей привлекательности научила женский род не Мэрилин Монро, а Наташа Гусева. О той Мэрилин мы слышали вполуха, как ее братья Кеннеди траванули за половую распущенность, — а Гусева Наташа была живая и плотская, училась в школе 692 на «Речном вокзале», и потрогать ее водили октябрят из соседней 167-й.

Режиссеру Арсенову поставили задачу найти нездешнее существо — он и нашел. Остальное было делом искусной, но техники: изыскивать земное в сказочном и наоборот (тут львиная доля заслуг, конечно, у автора Кира Булычева). Космопират Весельчак У чпоком вскрывал бутылку кефира, делал книксен, покупал самовар и превращался в большую собаку, чтоб прогнать мелкую, но говнистую. Прибор для чтения мыслей на расстоянии транслировал бытовые глупости. Злая пигалица в очках, став оболочкой пирата Крыса, грозилась: «Ну, мымра старая, ты у меня еще пожалеешь! Ля-ля-ля-ля!» Рядовой пионер Коля Садовский квалифицированно нес дичь. И среди всего этого цирка царила девочка с большим ртом кинодив и взрослым пронзительным взглядом. «Маленькая, волосы короткие, глаза во! и смотрит не по-нашему», — сказал о ней классный физиономист Фима Королев.

Что фантаст Булычев назвал дочь Алисой — мало кого удивит. В такой семье и должна расти Девочка, Которая Ничему Не Удивляется, дружит со шляпниками, мартовскими зайцами и котовьими улыбками. Что потом вышла серия книжек про Алису — еще менее удивительно. Детские писатели редко пишут о ком-то, кроме собственных детей (забавно, к примеру, узнавать черты двух больших режиссеров в балованных героях Сергея Михалкова). А вот что в первых двух сериях фильма про Алису она появилась ровно на три минуты — это большой прокол. Обе серии прошли в будущем, и было оно, как водится, заупокойной смесью Эдема и коммунизма: носились флипы, гарцевали верхом дети в туниках, бесплатно выдавались укрепляющие коктейли и скучно было до ломоты зубовной, как и положено в раю (с этим сталкивались все авторы футуристических утопий, начиная с Н. Носова и его Солнечного города).

И только с возвратом в настоящее начиналось настоящее: прищур Алисы, злые старушки, прыжки из окон третьего этажа и гениальный гон Садовского про инспекцию по расследованию особо опасных преступлений против шестиклассников. Сдвоенные учительницы, старые дома с дверями для телепортации и толстый Фима, которого бабушки считают положительным за то, что у него хороший аппетит. Под конец гостья возвращалась в свою солнечную нудь и именно такого будущего наобещала одноклассникам. Стерильного, духоподъемного, со свершениями: Уимблдонский турнир, машина времени, межгалактические выставки и слава в кино. Никто ж не предполагал, что провидеть будущее советских шестиклассников весной 1985-го было делом рисковым. Да и не могла засланная фея в переливчатом сказочном финале сообщить людям правду, которая случится с каждым 6 «В» 1989 года выпуска: «Ты эмигрируешь. Ты умрешь. Ты достигнешь вершин в профессии, ныне считаемой предосудительной» (никакой грязи, один из одноклассников Алисы в жизни стал религиоведом, а мои, например, — церковным звонарем и банкиром).

Лишнее это. Как говорил доктор Алик Борисович: не будем травмировать детей. Тем более, что самое духоподъемное и провидческое было зашифровано в фильме задолго до финала.

Мальчик, который любит приврать, станет писателем-фантастом.

На мальчика, который дерзит взрослым («Снимите маску, у вас из-под нее торчат клыки»), — можно положиться в бою.

А мальчик, что под пытками не сдал своих врагу, удостоится высшей награды — поглаживанья по макушке самой ослепительной девочкой планеты.

Это правильные законы, для жизни, и будут действовать всегда — хоть в стране пионерских галстуков, а хоть в стране белых воротничков.

Наше все

Чем (не)известна Россия миру и чем дорога себе

Страна Ы

Нация, в алфавите которой есть буква Ы, обречена.

(Кажется, Ерофеев (Вик.))

«Ы». Чтоб никто не догадался.

(Балбес)

Мы.

Пыль. Дыра. Сырость. Менты-понты-кранты. Дыба-Кандыба. Дрын, тын, жмых, прыщ, хрыч, сыч, магарыч. Отрыжка. Бы да кабы. Вымя. Выхлоп. Под дых. Тырить, нычить, бычить. Выпить и выеживаться. Шашлык. Шумел камыш. Черемыш брат героя. Штык молодец.

Зырь в корень.

Выпь, выдра, выхухоль. Крыса. Кабыздох.

Змей Горыныч.

Была не была. Шишел-мышел. Кысь. Недотыкомка. Кобыла-невеста. Вышка-крытка-ссылка. Пырсиков, Дынин, Елдырин, Полыхаев. Зыкина. Глызин. Амангельды Молдагазыевич. Мойдодыр.

Дом быта. Трусы. Козлы. Все на выборы.

Пыво.

Дырокол.

Грызло. Знают дрозды, что получат звезды. Костыль.

Жи-ши пиши через «и». Какое счастье. Как бы отвратительно смотрелось: жызнь, жыраф, жывопись. Свой среди чужых. Жыскар д’Эстен.

Дылда, коротышка, злыдень. Выкрест. Нытик. Бобыль. Калдырь.

Дым, полынь.

Стыд.

Язык.

Мысль.

Крылья.

Рыцарство.

Безымянная высота.

Алла на шее

Россия. ХХ век. Очерки пугачевщины

(к 50-летию)

Летом 1985-го в в/ч 86632-Л били под Пугачеву. В Ленкомнате ставился свежий диск, приводили залетный взвод, и начиналось долгое и тухлое толковище насчет «припухли, самцы». Это была учебка, никто еще не знал, какое это счастье — разбор повзводно, когда двое долбят пятнадцатерых, а не наоборот. Зато все до самых последних дней, до донышка не полюбили песню «Без меня тебе, любимый мой». С нее начиналась пластинка.

Служившие пятью годами раньше в Балте по сию пору звереют со «Старинных часов». Под их аккомпанемент шли шестикилометровые марш-броски в противогазах.

Ведущий кинопередач ТВ-6 Петр Шепотинник отдавал долг Родине еще раньше. У него идиосинкразия на «Лето, ах, лето». Ее заводили в четыре утра при неурочной расчистке плаца от снега.

А уж покойный кинокритик Сергей Добротворский мог похвастаться ненавистью аж к самой «Арлекине». До «Арлекины» ничего не было — одна снежная пустота и где-то там вдали руслановские «Валенки». До «Арлекины» из радиоточек орали плохие и очень похожие друг на друга песни. В 75-м пришла она — без имени и, в общем, без лица. «Представляешь, — говорил Добротворский, — летит над джунглями Ми-8 с открытой площадкой, и все, как у них, — черные очки, наушники, жвачка за щекой, спаренные ПКТ чешут сельву, аж клочки по закоулочкам. Только из динамиков вместо цеппелиновских “Whole Lotta Love!” орет: “По острым иглам яркого огня!”»

Это мое поколение, 32–38. Оно служило в СА целиком, без университетских изъятий, и целиком ненавидело творчество Аллы Пугачевой. Но точечно. Каждый свое. Одни были готовы разбить приемник, голосящий про миллион алых роз. Другие — «Айсберг в океане». Третьи — «Надо ж так было влюбиться». Ветеранов можно было узнать по горячим чувствам к «Волшебнику-недоучке» и «Все могут короли». Так Андрей Соколов в «Судьбе человека» грохнул на кусочки трофейную пластинку, под которую людей отправляли в печь. Симпатичная была пластинка, никто не спорит.

За те 20 лет Алла Пугачева из просто шлягерной дивы стала музыкальным сопровождением жизни. Жизни вообще, а не только осенних свадеб, южных отпусков и первых поцелуев. Под нее строились, пили, поступали, зачинали, дрались, садились, ехали в дальних поездах, болели, убирали территорию, проводили спортивные состязания и осуждали китайских реакционеров. Под нее бились в стену, требуя сделать потише, и бились в стену, требуя сделать погромче. Она была везде и останется везде. Ее дочку в «Чучеле» тоже «каруселили» под «Старинные часы».

Эпоха «Ну, погоди!», канадских серий, венгерских консервированных компотов и постепенного исчезновения понятия «еврей» целиком прошла под Пугачеву. Если хронику 60-х весь мир справедливо озвучивает «битлами», наши кадры великих газопроводов, исторических хоккейных финалов, новогодних елок и совещаний в Кремле должны идти не под Первый концерт Чайковского, не под Лещенко с Кобзоном, а только под Пугачеву.

Под какого-нибудь «Маэстро».

Только не под «Без меня тебе, любимый мой».

Ненавижу.

Одна сатана

300 лет переносу столицы из Москвы в Петербург

300 лет мы маемся друг с другом, как вздорные и усталые супруги доразводных времен. И быть тому всегда — в горе и в радости.

— А у вас мокро!

— А у вас уродливо!

— А у вас мосты разводят!

— А у вас автомобили-убийцы!

— А у вас зато темень круглый год!

— У нас??

300 лет собачимся по-семейному — больше все равно перекинуться не с кем. Киев на отшибе и наособинку, Ебург далековат, Нижний — не смешите.

Что только ни случалось меж двумя городами за 300 лет. За поездку из одного в другой и том путевых заметок сослали Радищева: только что случилась французская революция, не вовремя он в Москву собрался. На том же перегоне удачно вышедшая в Питер замуж москвичка Аня Облонская повстречала усатого грезу-поручика — тоже прескверно все кончилось. В 75-м оба города связал 3-й улицей Строителей Эльдар Рязанов, десять лет спустя «Ленинградским рок-н-роллом» — Евгений Хавтан. Правда, оба москвичи. Питерцы от жарких ноздревских объятий уклоняются, но мы настаиваем.

И вообще, наша Тверская, пройдя под разными названиями 660 км, переходит в их Невский проспект.

Милые бранятся — только тешатся.

Кино на всю Россию — у нас и у них. Многолинейное метро на всю Россию — у нас и у них. Читатели, Гостиные дворы, Большие театры, балетные школы, Поцелуевы мосты; Спас-на-Крови и Василий Блаженный — почти одно и то же, хотя питерцы скажут, что их лучше, и им, безусловно, виднее. И Пушкин у нас общий, и Грибоедов, и Достоевский, и Чубайс с женой. Как и Петр I — кстати, коренной москвич, до тридцати лет и слыхом не слыхавший ни о каком Петербурге, как и вся подмандатная ему страна.

Все-таки у нас очень много общего, но мы рады, а питерцы как-то стесняются. Да, говорят, попутал нечистый. Много.

300 лет мы бегали от себя друг к другу. Начали они. Как только в Зимнем воцарялся очередной держиморда, дворянский Питер по возможности безлюдел. Сначала текли в Москву от Павла. Потом от сына его Николая: за 14 декабря он подергал сыновей из всех без исключения дворянских семейств, исход в Москву был повальным. Потом ломанулись в революцию и устроили у нас драку, несравнимую с блиц-переворотом у себя. Москва потеряла несколько сотен лучшей молодежи с обеих сторон, но сорвала обратно столичный статус.

Ожидаемого встречного потока переселенцев не случилось: Питер был колыбелью революции, и во главе его упорно ставили еще более дремучую сволочь, чем в Москве. Имена Зиновьева, Жданова, Романова, Зайкова, Гидаспова давно стерты с питерских карт и святцев, но злая память о наместниках у ленинградцев останется надолго. Если за вольностью куда и бегали, то в Ригу и Таллин.

Зато миграция москвичей в Питер вошла в моду сегодня, причем по старым причинам.

Ось напряжения от бывшей столицы к нынешней сообщает сюжет родственной розни дюжине государств мира. Варшава — Краков в Польше, Нанкин — Пекин в Китае, Анкара — Стамбул в Турции, Токио — Киото в Японии, Коломбо — Канди на Цейлоне равно сочетают натужную спесь города-венценосца и снисходительное превосходство отставника. Большинство двустоличных держав, как видно из перечня, сосредоточено в Азии — ибо перенос главного города суть прерогатива тирана, а в Европе таких меньше. Аденауэр выбрал в столицы уполовиненной Германии Бонн именно с расчетом на воссоединение и немедленный перенос столичных функций в Берлин-папу, что было бы сложнее делать из вполне себе мощных Франкфурта или Мюнхена. Так Германия и обеднила себя на эту вечную ревность, обиду, конкурентную самодисциплину и латентное извращенное взаимовлечение центров силы — коими так изобильна наша и соседские страны Востока.

Нет повести печальнее, потешнее, благороднее и возвышенней на свете, чем повесть о породненных городах.

С юбилеем вас, дорогие Оля, Костя, Сережа, Мишка, Алексей Юрьевич и Таня с нашей фамилией Москвина.

Ну, за гуманизм!

Московский фестиваль

От одной мантры ММКФ не откажется никогда.

Сколько б их ни было впредь, какие бы угрожающие латинские закорючки ни покрывали уличные растяжки вместо старого «За гуманизм киноискусства, за мир и дружбу между народами!» — в назначенный час в круг выйдет заслуженный дедушка российской кинематографии, возложит персты на гусельки и заведет старинную величальную: в шестьдесят, мол, третьем году здесь с большим трудом победил шедевр Феллини «8 ½». Во всякой прикормленной телепередаче, на постерах со святым Георгием, при разрезании любой ленточки и ритуальном хлопанье хлопушкой на открытии и закрытии, в среднем шестнадцать раз за фестиваль будет вспомнено, что была, была и на нашей улице историческая справедливость. И музыка играла — та самая, с клоунами! — и фраер танцевал.

С той поры прошло 47 лет (прописью: сорок семь). Сменились строй, восемь руководителей партии и правительства и сама партия. Начался и закончился бесконечный сериал «Ну, погоди!». Умерли все до единого фигуранты данной истории: председатель жюри Чухрай и его присяжные Стэнли Крамер и Сатьяджит Рей, зав. идеологическим отделом ЦК Ильичев и его партайгеноссе Хрущев, фраера Феллини, Мастроянни, Пинелли, Ди Венанцо, Рота и даже авторы фильма «Знакомьтесь, Балуев!»[30] Комиссаржевский и Переверзев. Живы и неплохо выглядят музы Анук Эме и Клаудиа Кардинале — но женщины вообще более живучи. Даже создатели постмодернистских пастишей «Восемь с половиной женщин» и «Восемь с половиной долларов» Гринуэй и Константинопольский давно превратились в усиленно молодящихся, но довольно преклонных лет пастырей. А пластинке этой все нет конца: вот, помнится, в тот год, когда президент фестиваля шагал по Москве в тундру и тайгу…

И это правильно, и это справедливо.

Потому что среди лауреатов ММКФ «8 ½» был единственным выдающимся фильмом планетарных достоинств режиссера за все 52 года его существования.

Многие каннские триумфаторы войдут в первую сотню знаковых картин человечества. «Если», «Сладкая жизнь», «Апокалипсис нау», «Криминальное чтиво», «Блоу-ап», «Таксист», далее по списку. Фильмы «Судьба человека», «Доживем до понедельника» и «Это сладкое слово “свобода”» в сотню не попадут. Я уж молчу про вьетнамский фильм «Опустошенное поле» и два случая, когда за неимением достойных главный приз отказались присуждать вовсе (в первый из них гран-при отдали тридцать лет как покойному Эйзенштейну[31]; смелый ход).

Нет, фестиваль славный, нужный, интересный — но его губит категория «А». Та самая, о которой принято столь усердно звонить и смысл которой — столь усердно скрывать, особенно от башляющего Министерства финансов. «А» — это добровольное обязательство не брать в конкурс уже где-то показанные фильмы. «А» — это не только Канн и Венеция, но и, между прочим, «Кинотавр» при всей разнице претензий. Козырять разрядом «А» — это все равно как бахвалиться, что в отборочных играх футбольного чемпионата нам досталась подгруппа «А», а не какая-то заштатная «С». Но козыряют все равно: стоило автору год назад честно и в подробностях расписать для канала «Культура» обстоятельства классификации «А» — все его подробности ушли в корзину, а пафосный девичий голосок сообщил от себя: «К концу шестидесятых ММКФ завоевал такой авторитет, что Международная федерация фестивалей присвоила ему рейтинг “А”». На счастье Москвы, в мире нет надзорных федераций, раздающих фестивалям рейтинги по мере роста трудноизмеримого авторитета. Случись такое — градация ММКФ скрывалась бы от публики, как национальный военный бюджет. От президента и министра финансов — в особенности.

Для Москвы зарок составлять конкурс только из нового кино губителен: трудно представить режиссера, в здравом уме отдающего на что-то претендующий фильм в московский конкурс (Михалков не давал ни разу). На фестивале есть смысл ходить на ретроспективы, спецпоказы, внеконкурсные программы — но для этого вполне достаточно рейтинга «В».

Нет, это не наш путь.

Знак «А» давно превратился в потертую, блеклую, свалявшуюся, но все равно любимую цацку государства. Это — витрина, фасад, апофеоз, выставка несуществующих достижений. Уже одно то, что показы проходят в «Октябре», где удобно показывать, а открытие и закрытие — в «Пушкинском», где удобно рассылать воздушные поцелуи и номенклатурно обниматься, говорит о фестивале все. Дело — там, в неприветливом бункере. Гулянка, которая гораздо важнее дела, — здесь, на эспланаде. Для дела категория «В» адекватней. Для помпезной пьянки она убийственна: что, собственно, празднуем?

Фестиваль «А» позволяет прислать ему приветствие с фотографией в каталог (перед Михалковым и Лужковым) и не выглядеть при этом глупо. Фестиваль «А» позволяет посидеть ладком с предынфарктными звездами своего детства и даже сделать комплимент хорошо сохранившейся французской старушке (французские старушки — самый малопортящийся продукт в мире, знаем и аплодируем). Фестиваль «А» согревает лепотой благотворительности в адрес большого и нерентабельного искусства. Наконец, «А» просто создает иллюзию движения, бурления, общественной жизни на подмандатной территории. В конце концов, немцы в оккупированном Киеве запускали на стадионе «Динамо» футбольные турниры именно с этой целью, а не для демонстрации преимуществ арийского футбола. Они и сами понимали, что спущенная с цепи под псевдонимом «Старт» команда мастеров киевского «Динамо» порвет все эти сборные оккупационных контингентов в мелкие лоскуты — как и случилось в дальнейшем. Эффект затея имела небольшой, наши все равно взяли Киев через пятнадцать месяцев после первого матча — но благородство досуговых помыслов запечатлелось в истории.

Справедливости ради следует признать, что первостепенная задача всех фестивалей — двигать киноискусство — исполнена, и двигать киноискусство больше некуда. За сто лет своего существования кино вошло в ранг старого искусства, в котором все вершины достигнуты, пики покорены и дороги исхожены. Так же, как современный арт вот уже восемьдесят лет забил на живопись и ваяние и ищет новизны в эстетическом хулиганстве, чудовищной многозначительности и смежных областях потребительского дизайна — в мировом кино передовая сегодня проходит по резервации соцреализма (Кен Лоуч, братья Дарденны), в зоне экспериментов маргинальной психопатологии (Михаэль Ханеке, Ларс фон Триер, иногда Балабанов) или постмодернистских трэш-пазлов Тарантино. Первой дорожкой мы уже ходили — на вторую и третью в силу торжествующей в стране мелкобуржуазности не свернем никогда. По репертуару нашему фестивалю суждено быть именно буржуазным — но без эффектного лоска послевоенного Канна. Нам ближе нечто зажиточно-кулацкое с креном в православную чудесатость и меланхолическое разочарование. Словом, если бы Феллини сегодня воскрес и отправил в наш конкурс чудесатый, разочарованный и очень старый фильм «8 ½», он победил бы с большой помпой.

Исполняющий обязанности Л. Ильичева Владислав Сурков лично хлопал бы из партера.

В мире бы эту победу никто не заметил — так ее и тогда никто не заметил.

Один злой Феллини сказал, что советское руководство похоже на мафию: дедушки в черных пальто разговаривают вполголоса и целуются.

Мечтай о великом

«Выпускник» Майка Николса / «Курьер» Карена Шахназарова

Носитель житейской мудрости К. Прутков рек: «Не плыви по течению, не плыви против течения, плыви туда, куда тебе нужно». Выпускник колледжа Бен Брэддок и курьер журнала «Вопросы познания» Иван Мирошников тешили общество тем, что сидели на задней парте, глазели в окно и не жили жизнью отряда. Мир вокруг них кипел и плавился: Америка-67 по вопросу Вьетнама, Россия-86 по вопросу социализма, — а им было безразлично то и другое, как-то стороной прошло. Оба любили ничком лежать в воде: Боб в бассейне, Иван на люберецком карьере (Шахназаров тела в жидкости в кадр не брал, ибо солнечные блики и водная гладь по традиции создают ореол поэтической натуры, а Иван был натурой глубоко прозаической и не видел в том беды; будь у него бассейн, он бы плоско и буржуазно лежал в бассейне, но бассейна у него не было).

Все это сильно шло вразрез с устремлениями среды. Среда Боба желала успеха, алкала успеха и требовала воли к успеху. Бассейн был ей нужен не для плавания, а для самопрезентации. Стоило Бобу заплаваться, папа тут же заводил мужской разговор о трудоустройстве (мы ж должны знать, в чьи руки перейдет построенное нами здание!). В ключевой сцене Боб пропускал в стеклянную дверь вереницу стариков, с достоинством шествующих на прием, и стайку молодежи в белых смокингах и платьях до пят, ломящихся навстречу. Это был мир вечного движения по заведомо отлаженной колее, сплошных эскалаторов и транспортеров багажа, — что и вздыбило Боба, как и многих его богатеньких ровесников.

Иван, признаться, был натурой посложнее. Он не только втыкал копья в мебель и пел про козла (кто ж в 86-м не пел), но и терпимо относился к детерминизму, советской эстраде, передаче «Служу Советскому Союзу», а также прощал окружающим глупость за душевное к нему расположение. На заре всеобщего бунтарства (до чего же противное слово) он занял нишу социального аутизма, требуя оставить в покое людей, любящих морковку, и не лепить из них нравственный идеал.

Среда Ивана была педагогической и допустить этого никак не могла. Мама преподавала литературу в ПТУ (то есть абстракцию работягам), профессор Кузнецов тоже занимался чушью, так как был светилом педагогических наук, а подобных наук не существует в природе (слово дезертира педвуза). В мамин пед поступал и Иван — но без энтузиазма и успеха. Это были не его слова.

Среда обоих, конечно, взбурлила и не велела им к своим девочкам вязаться. «Не смей приглашать Элейн на свидание». «Ваше общество глубоко противопоказано моей дочери. Как мужчина мужчину прошу вас немедленно прекратить все отношения с Катей». Адзынь, жлоботряс.

Элейн, все помнят, поступила, как положено шестидесятницам: сбежала из дворца с Дастином Хоффманом от румяного корпоративного блондина. Предсказуемо и неинтересно. У таких сразу ребенок рождался, и его принимались воспитывать любовью в разностороннюю личность.

Дочь профессора Кузнецова, в свою очередь, была пошлой дурой — но играла ее богиня Настя Немоляева, что косвенно извиняло и героиню. Тысячи людей просто не вслушивались в мечту (мечту!) о спортивном автомобиле, магнитофоне и маленькой собачке. Как всем известно, синтез дур и богинь часто встречается в 17 лет. Словом, Боб совершил поступок и переменил жизнь, а Иван совершил поступок и оставил жизнь как есть. Один запер церковь крестом и прокатил любушку на автобусе — другой отдал Базину пальто, чтоб мечтал о великом. Пальто и вольтеровская максима, конечно, предназначались Кате. Будь у Ивана спортивный автомобиль, он бы легко отдал и его, но у него не было спортивного автомобиля.

Нельзя сказать, чтоб он очень этим тяготился. Иван был философ и не тяготился ничем. «Ты, конечно, ничего, фигура, ноги, — сказал бы он в финальном послании публике, — но не мне тебя переделывать. Гляну лучше в окно, молочка попью». Из банки.

Бабушка-бабушка, а почему у тебя такой большой хвост?

«Здравствуйте, я ваша тетя!».

По пьесе «Тетка Чарлея»

Новая бразильская бабка

С детства казалось, что Чарлея — имя тетки. Есть тетя Полли, тетя Хая, а эта вот — тетка Чарлея. Немного знойно — так она ж из Бразилии.

Теперь выяснилось, что Чарлей, как и сама тетка, — мужчина, и даже из второстепенных. То есть не тот чернявенький, у которого глаза с поволокой, а тот очкастенький в шкуре белого медведя, на которого ставят стул.

То есть он просто Чарли, а Чарлеем его назвали в 1892 году при переводе пьесы, когда с иностранцами водились мало и с именами их обходились вольно. У нас и сегодня с ними не церемонятся, а тогда вовсе был караул.

Водевиль живописал будни оксфордской общаги — кузницы, так сказать, взбитых сливок, самой что ни на есть шоколадной фабрики. Публика тех лет чуралась социальных теорий, ходила в театр за потехой, а не за вскрытием социальных язв. Пьеса «На дне» вышла только 10 лет спустя и потому и наделала тарараму, что была первой. Поэтому Бабс Баберлей, которого позже сыграет Калягин, не ел с лотка чужих сосисок, а учился в мажорном заведении на юриста и имел слугу Брассета, которого позже сыграет Гафт. Такие типа Хлестаков с Осипом, но очень небедные, очень. Баберлей — это переделанное Беверли, а кто в Беверли-хиллс живет, мы знаем. Не те, кого любовь и бедность навсегда в свои поймали сети.

Бабс этот играл в самодеятельности пикантных старух, потому что в Оксфорд не принимали женщин, и играть дамские роли студентам было делом обычным. И соседи по комнате, те самые Джеки и Чарли, посулами и дружеским шантажом склоняли его изобразить бразильскую тетю одного из них, так как были влюблены, а незамужним барышням наносить визиты в холостяцкий вертеп без взрослых возбранялось так же свирепо, как в чеченском ауле. Юмор строился не на том, что мужик в салопе ходит, а на куче господских условностей приличных домов. После чая мужчины уединялись в бильярдной поддать и поскабрезничать, а дамы в гостиной позевать и покалякать, и Бабсу до жути хотелось бренди, сигару и анекдота про жопу, а приходилось сидеть с постной рожей и слушать про настурции. А когда приехала настоящая тетя — сновать между комнатами, на ходу срывая и надевая парик, исподнее и шляпку, теряя веер, пряча недокуренные сигары и ругаясь теми словами, которые джентльмены позволяют себе только в бильярдных. Словом, такая разновидность Фигаро, который на всех парах устраивает личную жизнь безруких господ, а заодно и свою: у донны Розы, как все помнят, была воспитанница.

За 123 минувших года пьесу ставили миллионократно и экранизировали в дюжине стран по нескольку раз. Уже в постановке 1941 года она именовалась в титрах «бессмертным сочинением Брэндона Томаса». Сам Томас пожал плоды и явил себя феноменальным счастливчиком, умудрившись умереть ровно за месяц до Первой мировой войны, о которой никто не знал, что будет еще и Вторая, а потому разумно считал концом света. После 19 июня 1914 жизнь в Европе сулила мало прелестей и не способствовала постановке пьес про теть из Бразилии.

Зато уж после понеслось.

Сдоба с изюмом

Американцы, как все мещане во дворянстве, ценили барский стиль и ставили пьесу почти без купюр. Но вечная страсть к оптимизации пространства побуждала их регулярно сокращать воспитанницу и скрещивать Бабса с теткой, сделав ее нестарой интересной особой. Правда, в этом случае оставался без пары отец Джека полковник Чесней, но его утешали кофе со сливками, раз уж он старый солдат и не знает слов любви.

Австрия, от веку влюбленная в оперетту, путаницу, крем-брюле и ай-люлю, осовременила сюжет, нагнала вокальных номеров и переименовала на немецкий лад всех героев, кроме синьоры д’Альвадорец и мужа ее Педро, без которых вечеринка не в радость. На беду, однополая любовь пустила в немецкой культуре глубокие корни — из-за чего артист Александер, переодевшись в женское, играл уже не Шапокляк с баритоном, а форменную Верку Сердючку: губы сердечком, локти вразлет, гнусавый тон и гей-пропаганда.

Датчане нагрузили кино лошадиными сантиментами, велотандемами и белой скамьей-гротом в виде лебедя для уединенных признаний. В итоге срослось не три, а целых четыре помолвки: вслед за студентами и кузинами пошли под венец подлинная донна Роза с полковником и самозванка с ее племянницей.

В 75-м настал наш черед.

«Я — Шарли!»

Четверть комиков планеты переболела подражанием Чаплину. Еще четверть так и не переболела, а занималась этим всю жизнь (достаточно присмотреться к де Фюнесу). Журнал «Шарли Эбдо» — отсылка к Чаплину. И группа «Шарло», игравшая четырех мушкетеров и новобранцев на войне. И наша родная тетка Роза тоже.

Замахнувшись на Брэндона нашего Томаса, режиссер Титов решил фильм в стилистике немого кино. В России оно как началось Чаплином, так им же и закончилось: основной корпус дозвуковой классики сгорел в буржуйках гражданской войны или потерялся по дороге на чужбину. Позже Госфильмофонд выменял, выкрал, приватизировал «за трофей» всю сокровищницу старого киноискусства, но широкой публике предъявлял только Чарли: он был левый, а Бастер Китон и Гарольд Ллойд, дожив до новейшего, зарекомендовали себя твердыми антикоммунистами. Все прочее немое кино от Валентино до Веры Холодной рассматривалось как буржуазный изъян и было знакомо только по фото в профильных сборниках.

Титов распылил по фильму тучу намеков. Бабса из богатых студентов перекрасил в бедные жулики, снабдил котелком, тростью и усиками (усики на Калягине смотрелись мерзко, он в них играл гестаповского садиста в «Варианте “Омега”»). Начинающему артисту (первая главная роль) пришлось изображать Чарли и тетку одновременно. Этого не заметил никто: малое поглотилось большим. Пончик в женских тряпках — это да, это креатив, а то, что половина поз донны Розы — стоп-кадры чаплинских картин (например, с кокетливо откинутой ножкой), прошло мимо публики совершенно. Как и то, что молодой Джеки — копия Макса Линдера, Чарли — Ллойда, а бесстрастным Китоном притворяется сам Гафт (что разглядеть непросто, потому что в Китоне метр с кепкой, а Гафт верста коломенская).

Все это уже были «паньски вытребеньки», излишества. Ставка на клоунский бенефис вместо просчитанной до секунды водевильной беготни оправдала себя стопроцентно. Джигарханянская походка-«чарльстон» с тростью наперевес и усами до ушей, калягинские па и антраша навек запечатлелись в национальном сознании, но сильнее всех выиграла от постановки далекая Бразилия. С 75-го года она — уже не только родина кофе, Пеле и добрых мулатов, куда ходят из ливерпульской гавани «Дон» и «Магдалина». В русской картине мира это еще и волшебная страна, где много-много Педров, диких обезьян и пьющих теток с миллионами.

Нас бросала молодость на канадский лед

«Красная Армия». США, 2014, документальный.

Реж. Гейб Польски

«Красная Армия» — это они так называют клуб ЦСКА. «Слава» — так они зовут министра спорта РФ и лучшего защитника в истории мирового хоккея Вячеслава Фетисова. Славу страшно жалеют, потому что он стал лучшим защитником в неправильной стране и в неправильном хоккее. За Славу рады: он поездил и поиграл в правильной стране. Славе удивляются: он вернулся в неправильную страну возглавлять спорт и неправильный хоккей.

Вячеслав Александрович показывает средний палец.

Русский хоккей, как и задумывалось, доказал преимущество советского строя — хотя бы в области спорта. Мощные вложения в сеть детских секций, централизованная система отбора юниоров через турниры «Золотой шайбы», инкубаторы будущих звезд при взрослых клубах и высшая школа — артельная, а не персональная подготовка, отработка сыгранности в пятерках, как у авиаторов слетанности в паре, — не оставляли соперникам шансов. Общинный русско-советский стиль столкнулся на льду с индивидуалистическим североамериканским, и всем было видно, чей верх. Маневренная комбинационная игра с распасовкой десятилетиями превозмогала таранный мужицкий напор, воплощением которого, вопреки шаблонам, стал хоккей западного полушария. Зигзаг и серпантинка русских запутывали, сбивали с толку адептов кинжальных прямолинейных рейдов. «Я насчитал девять передач до решающего броска — когда-то так играла команда “Рейнджерс”», — писал выдающийся хоккейный беллетрист Скотт Янг; ему, человеку с площадки, лучше других были ведомы преимущества командной школы. Пятерка-оркестр всегда была сильнее любой произвольной комбинации пяти самых одаренных игроков.

Для американца признать чье-то преимущество вслух — значит, перестать быть американцем. Согласно фильму Гейба Польски, русские обыгрывали весь мир не потому, что лучше других гоняли шайбу, а потому что у них были КГБ, Сталин, казарменный социализм, лютая дисциплина армейского клуба, мало продуктов и тренер-садист, а также потому, что они вошли в Афганистан, имели баллистические ракеты и больше всего походили на дрессированных медведей из цирка на льду (вмонтированы в фильм и такие кадры). На создание образа танкового батальона, бесчувственных вездеходов в погонах пущена добрая половина экранного времени — и вся эта агитка разбивается в прах кадрами решающих матчей. Угрюмые краснозвездные дуболомы вьют на коньках кренделя, носятся на диагоналях, заставляя шайбу перемещаться во всех трех измерениях, — тогда как в хамский, грязный, блатной хоккей «с локтями» играет именно Северная Америка, да еще и козыряет этим. «Добро пожаловать во взрослую лигу, мистер Крутов!» — глумятся комментаторы в новые времена легионерских выездов в НХЛ, когда ледовая шпана заменяет игру потасовкой. «Советские любят мудрить, пасовать, когда нужно просто бросать по воротам», — ворчат люди, создавшие себе репутацию какой-то особенной усложненности, глубины и хитроумного внутреннего устройства.

Советская школа игры была дезавуирована, смята и пущена в распыл в первые вольные годы, когда мастеров взаимодействия мелким горохом рассыпали по региональным клубам НХЛ. Превращение товарищей в партнеров, политические обструкции, насмешки гоблинов-неумех и сочувствующих им медиа обрушились на уже весьма неюных виртуозов, имевших за плечами выигранные олимпиады и мировые первенства, не стоившие за океаном ломаного гроша в сравнении с местным Кубком Стенли.

Реноме русского стиля спас лучший тренер НХЛ Скотти Боумен, возглавивший в конце 90-х «Detroit red wings». Имея на руках тройку Константинов — Федоров — Козлов, он докупил им до полного состава гвардейских ветеранов Фетисова и Ларионова. «Играем в большинстве — первую пятерку на лед!» — было железным законом любой суперсерии. Русская пятерка «Крылышек» снова показала Америке большой хоккей и обеспечила клубу Кубок Стенли-97 (тогда-то его и привез в Москву Фетисов).

Кажется, Польски сам видит превосходство ансамбля над звездой и сам в состоянии сформулировать страшную военную тайну непобедимой Красной Армии — но не готов уступить ей ни пяди. Вместо этого озадаченно констатируется возвращение поискавших счастья легионеров на свою мафиозную, бескрылую путинизированную Родину. И как-то умалчивается, что с приходом спонсорских денег в высшую лигу русская сборная вернула себе лидерство в элите мирового хоккея, выиграв за последние 10 лет четыре чемпионата и олимпиаду — на порядок больше любой другой национальной команды, причем без помощи КГБ, Сталина, медведей и красноармейской мотивации.

Просто русские лучше всех на планете играют в хоккей.

А американские лучше всех на планете умеют объяснить, почему это не считается.

Кто с мячом к нам придет

«Движение вверх», 2017. Реж. Антон Мегердичев

Замечено: если в русском фильме есть Саша Белов — ему гарантирована бескрайняя любовь зрителя. Белову Саше русский отдаст весь жар своего сердца. Первый Александр Белов бульдогом грыз немецкую оборону в киноромане «Щит и меч». Второй рулил гардемаринами. Третий возглавлял «Бригаду». Когда внимание отрасли привлек мюнхенский баскетбольный суперфинал-72 и его герои Беловы — одни киноисторики да режиссер Мегердичев распознали впереди эпохальный, космический прокатный успех.

Фильм ставился по одноименному байопику первого из Беловых, Сергея. Лидер сборной грубо и прозаически обозначил вселенское значение той победы. Черная раса рождена для баскетбола, писал он. Единственный шанс белым в игре с черными дает негритянская гордыня и игнор тренировок. Если белый и черный тренируются вровень — наша не пляшет, забудьте.

Тем дороже стоила победа, свечка вверх с вечной второй позиции.

Годами мужская сборная СССР, базовым для которой был Центральный клуб армии, паслась на вторых ролях. Разовых успехов добивались итальянцы, Бразилия, Куба. С конца 60-х надежное третье место застолбила за собой Югославия, знаменитая рослыми черногорцами и грязной игрой — плевками-шипками-царапками. Но Штаты были недосягаемы — даже в благодатные времена расовых квот, когда черные и белые в национальных сборных были представлены строго поровну. И — после бешеного старта с десятиочковым отрывом, когда американский чиф просто не успевал менять игру, не озаботившись запасными вариантами, — команда удерживала счет до конца и все-таки выгрызла «золото» финальным броском.

Критик однажды писал, что в «Экипаже» пилоты перемогли стихию, потому что у одного была дочь, у другого жена, а у третьего любовница. Экранная сборная взяла верх в финале, потому что у одного был порок сердца, у другого близорукость, у третьего Литва, у четвертого сестра в Грузии, пятый (автор книги) хамил всем подряд, и все вместе везли контрабандой через границу мохер на продажу вязальщицам. Без этого ни за что бы не справились. Смейся не смейся, а мячик, пролетев площадку при счете 50: 51, лег в кольцо от руки Александра Белова за секунду до финальной сирены.

Конечно, сценарист ради эффекта нагнал мелодрамы. Порок сердца, сведший Белова-2 в могилу, обнаружился уже после Олимпиады. Капитан сборной Паулаускас истово болел за общее дело и Союз, иначе не стал бы капитаном. Тренерский сын был болен безнадежно, и никто ему на операцию не собирал. Зато игра была воспроизведена с точностью до секунды, до смазанного мяча, до драки мелкого Коркии с амбалом центровым, до персональной дуэли Белова-старшего с лучшим из их белых Коллинзом.

Матчи сродни фильмам. Большинство скучных. Часть предсказуемы, но эффектны. У единиц просвечивают сквозь рисунок гениальные анонимные драматургия и режиссура, господня воля, картина маслом, как любил повторять исполнитель одной из главных ролей. Первая из игр канадской суперсерии, когда уступали хозяевам 0: 2, а выиграли 7: 3. Олимпийский хоккейный финал — 2018 «Россия — Германия»[32]. И эта вот сорокаминутная рубка богов с гигантами, оконченная замедленным пролетом мяча через всю площадку, с первым и последним в игре очками Александра Белова, с тяжелым шагом красных гоблинов к раздевалке на перерыв.

Результат попер вверх, как сборная all stars. Сначала лег чемпион отечественной кассы «Сталинград». За ним «Пираты Карибского моря». После тень наползла на непревзойденный, вдвое опередивший всех по бокс-офису «Аватар».

«Аватар» устоял, но наше кино его превзойдет. Потому что в нем у одних близорукость, у других порок сердца, третьи хамят, а у четвертых сестра в Грузии. И Беловых полно, и многие Александры.

Хана «Аватару», не сегодня, так завтра.

Лучшие годы нашей жизни

Военное кино на исходе семидесяти лет мира

Двадцатый — век войны и шоу-бизнеса. Став массовыми и демократичными, пушки и музы ушли от традиционной оппозиции и переплелись до неузнаваемости. Любой из male all-stars века легко представим в пилотке, шлеме или фуре королевских ВВС — далеко не всегда реквизитных. Гейбл и Джеймс Стюарт служили в бомбардировочной авиации. Габен дрался в танке. Наше послесталинское кино вышло из шинели почти целиком: носили погоны Басов, Тодоровский, Чухрай, Котеночкин, толстяк Алексей Смирнов — даже Бондарчук прыгал во фронтовом ансамбле песни и пляски. «Бриллиантовая рука» была на фронте полным составом, исключая недоросля Миронова: Папанов в пехоте, Никулин в артрасчете, Гайдай в разведке. Оттого у них так легко про это дело шутилось. «С войны не держал в руках боевого оружия», — брякает Семен Семеныч, суя пистолет в авоську. В 69-м люди их возраста, кто выжил, воевали все до одного.

Отчего б и не пошутить.

Война всегда была ТА САМАЯ, заслонившая все прочие кампании — превратив их в костюмированное шоу в дыму с усами. В гусарскую балладу и атаку легкой кавалерии.

С середины ХХ века любой житель Земли знал, что война — это:

— долгая изнуряющая еженощная бомбежка, вой всего, штукатурка со стен, раскладушки в метро. Ноги из-под развалин;

— нормирование круп, жиров, крахмала. Перевод мяса в консервы, хлеба в сухари, еды в хавку, жрач и хмырь;

— экстаз успешного боя и подмятия чужих корявых топонимов: для кого — Сухиничи и Жиздра, для кого — Кенигсвустерхаузен;

— жадное, стадное, охотничье мурло оккупационного солдата. Вошедшие в язык «хальт», «цурюк», «аусвайс», «ферботен» и «давай-давай». Дискредитация губной гармошки;

— расход трети мужского населения. Бабий голод и стыдная соревновательность.

В полном объеме, стало быть, войну видели четыре нации: мы, немцы, японцы и югославы. Бритты не знали оккупации, французы — побед и потерь, американцы — вообще ничего: ни бомб, ни могил, ни норм отпуска в одни руки. За войну США потеряли четверть миллиона — нашу двадцатисуточную норму. Чехи бузы вообще не заметили: тысячу лет до того прожили под чьим-то суверенитетом и не больно рыпались.

Из видавших виды немцам-японцам запретили вякать как проигравшим зачинщикам. Покаяние, пацифизм и пепел на голову — только. Незаживающие раны войны.

Югославы, что б ни говорили, — культурно эмбриональный этнос, они только плясать умеют. Письменность, лицедейство — все в первичном, зачаточном состоянии, не исключая лубочную Кустурицу.

Так методом исключения мы и стали главной военно-производящей нацией. Лязг трогающихся с места поездов, чавканье движущихся войск, гул идущих на дело эскадрилий, пыль да туман. Заход на атаку, ор, свист, вой, чад — все это мы знали с детства; как «упасть и перекатиться». Как «не жрать с голодухи помногу». Как «пачку “Беломора”, воду и патроны делят меж собою поровну друзья».

Притом настоящих, без звона, фильмов о войне у нас снято всего-то 22. Подросший сын друга-эмигранта попросил все о войне, чтоб представление составить: вышло 22, и точка. Считая «Офицеров», малоизвестного «Сашку» и последний из дельных фильм «Генерал». Впрочем, фильмов вообще меньше, чем кажется. За всю историю человечества сделано на круг тысяч 25, из них непременно нужно посмотреть 300. Так что 22 — хорошее число, перебор даже. У прочих стран ладно бы по пять набралось.

Американец в кино алчет победы — зримой победы с большим перевесом, как в детстве, — для понта и похвальбы. Поэтому почти все его фильмы — о диверсантах. Армия воевала вяло, больше промышляла натурообменом, в серьезном деле получала от немцев чудовищных плюх — так что единственным источником победного пафоса стали действия разведгрупп на дружественной туземной территории: Франция, Греция, Норвегия, Филиппины. Где только ни прошел и что только ни испортил американский парашютист — от маяков и мостов до хранилищ тяжелой воды. Но и его скромные жертвы казались нации чрезмерными, так что ушлые продюсеры изобрели универсальную формулу — вербовать засланцев из отщепенцев-штрафников, чтоб не жалко («Грязная дюжина», «Герои Келли»). В 50-е было несколько фильмов про флот — но кондиции японских моряков малоизучены, велика ли честь намять им холку, неизвестно. В Пирл-Харборе, между прочим, по воде плавали совсем другие бескозырки.

Немцы свои воинские дарования кажут только сейчас, когда истек срок давности. Пятичасовая «Лодка» («Das Boot») с грязным, потным, обросшим, психопатическим экипажем настолько затмила все снятое до того о джентльменах-подвод-никах, что режиссера Петерсена тотчас перекупил Голливуд и приставил к сочинению пурги типа «Самолет президента» — лишь бы ничего больше не снимал про немецкое оружие. А ведь у них и летчики были, и штабы, и танковый бой — так что по мере таяния комплексов за фашизм много нам открытий чудных готовит просвещенья дух.

Французы, всем известно, воюют преимущественно Луи де Фюнесом. «Большая прогулка» Жерара Ури по сей день является абсолютным чемпионом за всю историю французского проката — базарным юмором врачуя стыдобищу нации, весь вклад которой в дела коалиции свелся к слушанию радио «Резистанс» из Лондона. От общественности до сих пор утаивают, что рейхстаг от Красной Армии обороняла французская дивизия СС «Шарлемань» — да, да, да, в пятой серии «Освобождения» лавиной по ступеням, этаж за этажом к куполу главного логовища, — наши гасили не фрицев, а жоржиков и гастонов. И умирали от них же. Все настоящие французы числом сто дрались у нас в полку «Нормандия — Неман», и памятник их славной войне закономерно поставлен «Мосфильмом».

Англичане с их темпераментом и вкусом в киногерои особо не лезут. Там твердо знают, что их война решилась в воздухе в 40-м, когда Британия билась с Гитлером одна-одинешенька без отдыха и срока. Для высадки на острова требовалось абсолютное господство в небе, и исход боев решил новый радар, позволивший оповещать о подлете врага за 10 минут и не держать в воздухе дежурные эскадрильи. Поэтому главный их фильм — «Битва за Британию», а лучший кадр — когда после часов сплошных налезающих друг на друга атак, виражей, пике, воя и очередей экипажи сидят в шезлонгах на поле и читают газеты в ожидании горна. И читают. И читают. И ждут. А Гитлер уже дал отбой, увидев, что Royal Air Force ему не слить и острова не взять, несмотря на всю протяженность береговой линии.

Югославы бегают и стреляют, в прямом смысле. Местный герой Бата Живоинович о съемках в «Сутьеске» рассказывал: «Четыре месяца я бежал на камеру и стрелял из автомата». Все это вопиюще расходится с реальностью, в которой красные отряды звали «титовскими пятипатронниками», потому что долгое время было у них по пять патронов на нос. Тамошней стратегией была кочующая партизанская республика — освобожденный анклав, передвигавшийся по территории бывшей СФРЮ по мере немецких наступлений. Самый звучный фильм — «Битва на Неретве», о четвертом наступлении и триумфальной переправе партизанских бригад в Боснию. Полевых командиров там играют Юл Бриннер, Олег Видов и Сергей Бондарчук, а вождя четников — Орсон Уэллс: они все были принципиально бородатые, а мистер Уэллс на тот момент оказался единственной бородатой звездой, хоть и толще рядового четника вдвое.

Что до нас, то советский кинематограф прошел два общемировых и один оригинальный этапы познания военного дна.

Первый — шапкозакидательский, самый примитивный, общий для кинематографий воюющих стран. Титульный народ един, простодушен, ворчит и много балагурит. Враг плюгав, колченог, одет в мешковатое и валится вдесятером с одного выстрела (одни американцы не преувеличивали физической ущербности врага, ибо тридцать лет воевали с низкорослыми и узкоглазыми народами дальнего Востока — что само по себе возвышало рослых новосветских ариев). Битва с физическими и моральными пигмеями искупает малые жертвы и понуждает выживших бронзоветь в мемориальных позах, особенно при совершении тризны по павшим. В финале обязательно развевается знамя, ради которого все. Американское кино, кажется, еще не покинуло этой подростковой резервации: даже в соврешенном с технической стороны «Спасении рядового Райана» обязателен флаг, балагурство, поголовное совершенство своих и десятикратное превышение неприятельских потерь.

Следующий этап — пацифистский. Все герои молоды и непременно умрут. Враг укрупнен и развенчан морально как носитель адской идеологии. В собственных рядах замечены первые крохоборы, шкурники, материалисты и кулацкие недобитки (у проигравших ту же роль исполняют фанатики, взывающие к самоубийственному сопротивлению). Война ведется с идолищем человекоубийства, поэтому часты картины идеального довоенного мира: детский смех, водяные брызги, волшебная стихия полуденного леса и робкие девушки на набережных. В польском кино, наиболее расположенном к контрастному мелодраматизму, — рабочее пианино среди развалин. Чуждая войне континентальная Европа тормознулась здесь.

На третью ступень мы вышли одни, без провожатых. Просто бой, привычная неэкзальтированная мужская работа. Просто потери, иногда не боевые и ничуть не героические. Просто жизнь от братской попойки до сигнальной ракеты на бруствер, со злым начальством и теплым котелком, с дождем, комендантским патрулем, заполнением похоронных бланков и прочими прозаизмами. Миру это кино непонятно и безразлично; войны он не знает и ждет от нее пафоса подвига или пафоса отрицания. Индивидуалистическая мораль бунтует против взрослого знания, что война — общая лямка, большая национальная галера. Символом этого коллективного вектора стал финал «Проверки на дорогах» с дирижерским гиком Быкова: «И все вместе! И поднапряглись! И уперлись! И пошел-пошел-пошел…» Даже камерным комбинациям Штирлица вселенский объем придан именно семнадцатью мгновениями весны — прослаивающими сюжет сводками о действиях Третьего Украинского на Балатоне и прорыве войск Конева к Одеру. Гранд военной разведки работает на эти тысячи корявых и злых людей, которые при встрече, вероятнее всего, его просто убьют.

Четвертая стадия в связи со вновь открывшимися подробностями может военный жанр просто уничтожить. На вопрос Германа, что самое страшное на войне, Симонов ответил: «Когда на марше случайно падает человек, а по нему проходит армия. Сначала танковая дивизия. Потом стрелковые батальоны. Потом автоколонны. Потом артиллерия. Человека раскатывает по грунту в тоненький блин с головой диаметром полтора метра». У кого-нибудь есть желание взглянуть на это воочию? А послушать, как орет в заклиненном танке живьем горящий экипаж? А главная команда при инспекции обороняющихся полков «Дерьмо присыпать!» — никому не известна? Кто-нибудь представляет, сколько может навалить в траншею за месяц сносно питающийся полк? Кому-нибудь еще хочется смотреть настоящее кино про настоящую войну?

Жанр спасет лишь растущее год от года равнодушие к предмету и правде. Семьдесят лет мира сделали военный кинематограф самым невостребованным сегментом рынка. Новый человек способен потреблять фронт только в комиксовом виде: подвиги, бабы, хохмы, Гитлер с хвостом. Военные сериалы снимают какие-то инопланетные недоумки. О том, что в русской армии принято козырять офицерам, не слышал ни один. О том, что рукопашная — последнее средство оставшихся без боезапаса войск, неизвестно никому; помахать прикладом бегают по три раза на сериал: это киногенично и восходит к доблести русских богатырей. Что такое продаттестат, вещмешок, доклад по форме — слыхом не слыхивали, как в пещерные ура-патриотические времена. Патруль бывает только в фильмах о СМЕРШе. Стограммовой суточной нормы нет в природе (материя слишком соблазнительная, чтоб отказываться от нее сознательно — скорее всего, сценаристы просто не в курсе, что русская армия с 42-го года квасила каждый день на законных основаниях).

Мы стремительно возвращаемся к первому, пропагандистскому этапу военного искусства, — как и в кинематографе вообще. Нация радостно глупеет. Снова в ходу поучительный академизм, наглядный пример, лакировка действительности и общенародное чванство. Такое впечатление, что фильм «Если завтра война» мог бы выйти прямо сейчас.

Как правило, это значит, что ждать недолго[33].

За хвост и к потолку

К 35-летию фильма «Место встречи изменить нельзя»

Были сумерки, закат социализма, о котором не знал никто, даже сам социализм. Народ, любящий Сталина, шансон и смертную казнь, учили чтить уголовный кодекс, мягкую улыбку Пал Палыча Знаменского и труд уборщиц. Народ скучал и лыбился, как подследственный на крошку-адвоката.

Вошел Жеглов, согнал со своего места Гришу Шесть-на-Девять и отчеканил:

— Здесь МУР, а не институт благородных девиц!

— Не дави из меня слезу, Маня.

— Отдел борьбы с бандитизмом — бандитизмом, понимаете? — поэтому вы нам не только контрамарку, вы нам билеты с местами, еще там, где мы вам укажем. — Грраждане бандиты! Ваша банда полностью блокирована, поэтому советую вам сдаться — по-хорошему.

Даже осклабленное «Здесь, милый, не фронт, нам языки без надобности» звучало как: пленных не бррать!

А и то: был он в трех задержаниях — на складе, на набережной и у продмага — и ни с одного не ушел без жмуров и зарубок на нагане. Да здравствует советский суд, самый справедливый суд в мире! — главное, скорый.

Это были скрижали, и русские зазубрили их, как новый катехизис, как вернувшийся в Россию беспощадный Ветхий завет.

А между прочим. Своим пацанячеством, шерифскими ухватками Жеглов запорол следствие, злобой к интеллигентскому гонору Груздева едва не оборвал ниточку к банде, да и вывел упырей под винтовки конвоя Шарапов, а не он. А слава была его, и любовь нации его, и страсть к эротичному черному реглану. Ибо любят командира, а не комиссара, кураж, а не правоту, Чапая, а не Фурманова. Так из романа про Шарапова «Эра милосердия» и вышел фильм про Жеглова «Место встречи изменить нельзя». «Эра милосердия Михал Михалыча — она ведь когда еще наступит».

Говорухин в интервью поминал, что пробовал на Шарапова Бортника, но верхи не разрешили на главные роли двух актеров с Таганки; темнит, похоже. Не больно-то и упирался. У тертого, приземистого, стреляного Бортника в роли комроты разведки совсем бы иначе звучали слова «Я, между прочим, в это время не на продуктовой базе подъедался, а воевал!» и «Что такое офицерская честь, я не хуже твоего знаю — на фронте этому быстро учили». И в банде бы такому скорее поверили, и с Варей Синичкиной не смотрелись бы они студенческой парой между лекциями.

Но Говорухину в спорах с Жегловым не нужен был равный, он сам жил и работал под девизом «Пусть знают мощь закона враги!» — и потому сослал бывалого Бортника играть Промокашку. А Жеглову дал просто партнера, второго номера, белого клоуна с рукавами длиннее рук. Книжный Шарапов, заходя в малину, подталкиваемый шпалером в поясницу, помнится, подумал: «Мне б сюда гранату и автомат с полным диском — и мы бы еще поговорили на понял-понял». Представить такие мысли у Шарапова-Конкина как-то трудно — несмотря на биографию и желтые метки тяжелых ранений.

Снайпер из анекдота на Пушкинской площади удивлялся: «Попал Дантес — а памятник почему-то Пушкину!»

Удивимся и мы: взял «Кошку» Шарапов — а памятник зачем-то Жеглову.

Наш. Нерукотворный. Выше Александрийского столпа.

Памятник воле, злому ремеслу и последней правоте, которую мы снова всей страной ощутили за собой в 2014 году, к тридцать пятой годовщине фильма «Место встречи изменить нельзя».

Вот у памятника и встретимся. У правой ноги.

Будет небесам жарко. Сложат и о нем песни

Умер Кобзон

Конферансье Апломбов в «Необыкновенном концерте» объявлял: «У вокала — Сидор Сидоров-Сидорини, у рояля — то же, что было и раньше». И уничижительно пялился на скорченное гражданской судорогой еврейское недоразумение у рояля.

Кобзон ломал шаблон — будучи тем самым, что не у рояля, а «у вокала». Цыкнуть на него не посмел бы и самый разудалый конферансье. С грудной клеткой тяжеловеса Иосиф Давыдович заполнял пространство, а голосом даже и слегка раздвигал его. В таких случаях национальный вопрос благоразумно уходит в тень, хоть и продолжает назойливо оттуда маячить.

В шоу-бизнесе был столь же уникален, как в мире — озвученная им сверхдержава. Народные исполнители — как академические (Карузо, Ланца), так и шансонье (Синатра, Монтан), обычно имеют голоса более высокого регистра и непременно «утепленный», доверительный репертуар. Боги русской сцены Лемешев, Утесов и Магомаев вполне вписывались в мировой стандарт, действуя на качественно схожую аудиторию, и славу имели объяснимую и декодируемую. Сравнить Кобзона по занимаемой им нише не с кем, кроме Шаляпина, которого тоже сравнить не с кем.

Именно Федор Иванович разгоняет миф о какой-то особенно советской природе кобзоновской славы. Русские, видимо, особенно тяготеют к низким, трубным голосам — неслучайно у нас столько баек о пьющих регентах церковных хоров, от которых рюмки в буфете звенят. Мощью Кобзон импонировал нации — весомо, гулко и яростно утверждая новые рубежи. Взвивал над страною ветры яростных атак, трубил солдату сбор, приближал день Победы, с кличем «Куба — любовь моя» и в полевой форме команданте выводил на подиум «Голубых огоньков» взвод амазонок-автоматчиц. Учил недотыкомок, с чего начинается Родина. Был спокойным и упрямым. Готовился к великой цели — и слава его нашла. В энциклопедических словарях народный артист Украины Кобзон шел сразу вслед за кобзарем.

Притом в трехтомнике Л. Парфенова «Намедни. 19611991» у Кобзона нет даже персональной главы: непонятно, к чему было привязывать феномен по времени. С 1963-го и песни «А у нас во дворе» Кобзон был всегда и символизировал государственный вокал вообще. Неформалы в 80-м рифмовали: «За смерть Джона убьем Кобзона». Нашли равноценную ответку.

Непривычно лирическая тональность первого хита неслучайна: все же до конца, до упора любая аудитория отдает сердце только необщим эмоциям. Хороша монументальность, высока честь и слава — а все ж лучше девушки весной. По прошествии грозовых лет сильней всего помнятся за Кобзоном тихие баллады из «Семнадцати мгновений» — сами «Мгновения» и «Где-то далеко». Берег мой, покажись вдали краешком, тонкой линией. Течет с небес вода обыкновенная. И ведь не хотели ж его, со всем шлейфом коммунистических бригад, грусти-лирики хотели, но лишь за его грустью стержнем угадывалась стальная воля офицера Генерального штаба.

Да и школу никуда не денешь. Тот же Парфенов поминал записи новогодних шоу на НТВ: «Смена. Запар, гон, просадка сроков. Все звезды. Дубли, сбои, срывы, капризы, прилюдный ор на аккомпаниаторов. К назначенному часу приезжает Кобзон. Вопрос звуковику, два слова оркестру, листок с текстом вполглаза, отмашка. Стоп, снято. Спето в такт, в лад, впопад, как хотел режиссер. Складывает листок, уезжает. Опять начинается свара, склока, разнобой. Да, думаешь, народных артистов встарь кому попало не давали…»

Он был неспешной выделки монолитом, кому с первого взгляда можно доверять обком, дивизию, сибирскую стройку, ностальгию закордонного разведчика и пафос поминального гимна. «Журавли», «Алеша», «Огромное небо», «Безымянная высота» — тоже ведь из его репертуара.

Казалось, его время тает вместе с его канувшим государством — но так только казалось. Ибо не той державе он служил. Даже в классовых «Комсомольцах-добровольцах» пел: «Очень вовремя мы родились. Где б мы ни были — с нами Россия».

После упадка и смуты застал новый всплеск национальной энергетики.

Умер под санкциями, как подлинно государственный деятель.

На Кубе и Донбассе, в Афгане и Берлине годами концентрировал народную волю и имперский кураж — и все у него сбылось.

Абсолютно все.

Первертоц

«Одесский пароход», 2019. Реж. Сергей Урсуляк по мотивам произведений Жванецкого

Праздничная общественность долго выясняла, чем же ее так отвратил «Одесский пароход», но не пришла к единому выводу.

Так я ж объясню, для того меня и держат.

Еврейской русскоязычной субкультуры, понимаемой большинством под словом «Одесса», больше нет и не будет никогда. Она была легитимирована Советской властью путем повышения статуса малого народа и предоставления высоких трибун особо одаренным носителям помеси идиш с русским и малороссийской тараторкой — и стала отмирать в начале 70-х вместе с разрешением на выезд и переходом еврейства на противоположную Советам сторону улицы. Если с погромами, губЧК, звездой Героя и подвигами черноморцев у одесского мифа был вес, то на Брайтоне он выглядит бедненько и местечково. Все-таки Бабель писал не про ламцу-дрицу, а про восторг и трагедию инородца в чужой среде, способной размазать по морде голубиные потроха, но чувствительной к оригинальному построению фразы. И Ильф с Петровым тоже были не про ламцу-дрицу, а про золотое окно возможностей веселого жлоба в молодой стране с низкой финансовой дисциплиной. Сам Жванецкий уже подметал последние поскребыши того восторга и той трагедии, замечая про себя, что без трагедии жлобство как-то выпирает и его все труднее лакировать оригинальным построением фразы. Михмих прожил долгую жизнь, тысячекратно отпев ту Одессу, которую помнил. Он следил за собой, часто бывал на воздухе и дожил до времен, когда она стала никому не нужна.

Одесса отличалась от других городов тем, что родила массу великих и просто выдающихся людей, которые все сбежали с нее куда глаза глядят и долго хвалили издалека, не собираясь возвращаться. Утесов, Бабель, Катаев, Багрицкий, Бернес, Олеша, Ильф, Говорухин, Кирсанов, Тодоровский и Карцев с Ильченко, как один, умерли в Москве, и там же умрет Жванецкий, даже не споря с будущим фактом — ибо возвращаться некуда. Главной отличкой Одессы-91 было категорическое отсутствие людей в очках — и не потому, что там благоприятный для зрения йодистый воздух, а потому что там больше некому читать книжки, причем давно. Это город про тараньку, про фрухту, про портвейн «Черные глаза», но не про еврейскую школу русской словесности, из деликатности именуемую южной, — и ничего великого он не родит больше никогда, потому что по-русски говорить не хочет, по-украински не умеет и не научится, а идиш весь уехал до последнего человека.

Диаспора так долго доказывала свою особость и иноприродность русской культуре, причем на землях, убежденных в своей вторичной иноприродности русской культуре, что русский мир однажды сказал: принято. Мы разошлись, оставив за вами традиционный рынок сбыта ваших плачей, приколов, абрикосы колеровки и авто «Запорожец-ушастый», — первым отпал материальный рынок, за ним пришел черед художественного. Как-то больше не теребят эти жилые курятники с удобствами во дворе, это бесконечное итальянское кино с вечным граем за папины сандалии, это «Я куплетист, я из Одессы, здрасьте». Былой центр уникальной речи стал городом торжествующего погрома с небольшим вкраплением «Масок-шоу» для движухи и хайпа.

Последним архивистом уходящего лайнера стал Валерий Тодоровский с фильмом «Одесса» — ну так он же снимал про себя (мальчик Степа Середа из фильма совершенно одно лицо с когдатошним семилетним Валерой), про родного папу в белых штанах и про обобщенного еврейского дедушку Ярмольника с животом вперед и шварком сандалий по асфальту — так ходил Ростислав Янович Плятт и другие дедушки, когда еще были живы. Но и он с великим умом и тактом показал Одессу чемоданом без ручки, который нести тяжело, а выбросить жалко, — хотя уже и не жалко.

А вот Урсуляк взялся приделывать к чемодану ручку. Собрал дюжину больших русских артистов, которые стали на старой школе симулировать все — говор, интонацию, кураж, сердечность и чувства к безразличному им городу из прошлого давно усопших писателей. Эту умело организованную добрую фальшь мы ежегодно видим в новогодних «Голубых огоньках».

А после блогеры взялись рядить, что же не удалось в фильме. Все удалось. Давно не видел столь безапелляционного приговора всему одессизму русской жизни, всей этой искусственной межнациональной теплоте и остаточным шуткам про пьянь, болезни, Привоз и колбасу.

Фира, закройте этот сквозняк, всё.

«М&М». Тайное оружие России

«Машу и Медведя» посчитали

Сама Times объявила «Машу с Медведем» мягкой силой и ползучей угрозой.

Дожили.

Сбылось.

Не они нас разлагают, а мы их — и чем?? Прыгучей девочкой-грызуном с глазами навыкате. «Это просто праздник какой-то», — говорил Карабас-Барабас.

Тему тотчас обшутили до донышка. Сказали, что корпус Чебурашек прорвался по флангу, и утенки Дональды держатся из последних сил. Что Винни-Пух давно с нами, бьется в интербригаде камрада Карлсона. Что Белоснежке несдобровать.

Радость понятна. Еще полвека назад вся мягкая сила была на той стороне глобуса.

Белозубый президент, изменявший красавице-жене со всей женской половиной человечества. Широкомордые авто на хайвеях. Загорелые атлеты на серфах. Лучшая музыка рок-н-ролл, сносившая с бошек шляпы. Она и сейчас лучшая, только очень ретро. От Hound Dog в новом «Индиане Джонсе» кубарем катятся врассыпную суслики.

Пальмы и жвачка, джинсы и кола, твист и Микки-мышь, ядерный гриб и воздушная кукуруза — снятые широкоугольным объективом для журнала «Америка», они показывали, чей cool.

И где все?

Президента им теперь выбираем мы, причем рыжего и жеваного. «Оскар» теряет аудиторию пятый год, ибо не всем интересно, победит ли фильм «Сто лет рабства» или кино про трансгендеров, не всем. Элвис разъелся и умер. Брандо разъелся и умер. Кеннеди затрахал Мэрилин до смерти и тоже умер. ОПЕК и нефтяные котировки убили жрущий прорву бензина американский автопром. Кола оказалась диабетическим лимонадом, бейсболки ужасны, как сам бейсбол, «музыка ваша американская говно», как сообщил Брат («Да и сами вы», — добавил он, подумав). Даже под «Гончего пса» в «Индиане» зажигают русские диверсанты.

Вой по планете стоит от наших демаршей, а не от их триумфов. Путинский голый торс. Зеркальная экспансия Russia Today. Фан-зона на Никольской. Бородатая хоккейная сборная мечты без гимна, флага и прописки, но с песней «Славься, отечество наше свободное». Зеленые человечки.

Теперь вот эта Маша с медведем.

Безродный кукушонок из вагона «Москва — Пекин», крикливый и прожорливый.

Совокупная аудитория исчисляется миллиардами.

Все ищут секрет — вот он. «Маша и Медведь» — классическая, всему миру знакомая модель отношений моторного ребенка с покладистым отцом. 28 вопросов в минуту. Прыжки воскресным утром по самой хребтине, довольно увесистые. Раздвоение, расчетверение, раздесятерение доставучей девочки с гиком, бантом и зелеными глазами хищника. «Поделись с ребенком!» «Опять он спит!» Бессмертное «Кто эта тетя??» А теперь ей надо в кустики. А теперь на каток. А теперь спать с языком набок, и сразу долгожданный мир и покой, минуты на четыре. Толстой писал, что все счастливые семьи счастливы одинаково — так «М&М» транслирует миру наше частное и такое общепонятное медведьское счастье. Когда чудовище с волшебно отросшей снегуркиной косой чувствует себя самой охренительной красавицей Земли. Скачет во двор в твоей дембельской фуражке. Растянувшись на льду, смотрит вполглаза, все вокруг собрались ее жалеть или надо поорать еще. Словесная конструкция «Может, уже покатаемся уже?» и «Может, уже поужинаем уже?» обессмертит имя сценариста Олега Кузовкова в веках. Волк с Медведем и чаном остывшей каши, воющие на Луну под «Лунную сонату», — это наше ноу-хау, и пусть кто-то сможет лучше.

А рояль в кустах? А «Завтрак туриста»? А Дед Мороз на дрезине с песней «Из-за острова на стрежень», которую с той же удалью пели в лодке Жужа с Махой из «Волшебного кольца»? А клюшка «Чемпион 1242» (1242 — год Ледового побоища, если кто забыл)? Ловкой нюансировкой Кузовков отрабатывает всю нашу историю и культурный бэкграунд. Серию, где волки украли ребенка, вполне можно было назвать «Вождь краснокожих» — так хохотал Медведь над письмом о выкупе.

А что «Таймс» по ним проехалась — так там просто детей терпеть не могут. За сутки в Глазго встречал на каждом шагу: «Не больше одного ребенка зараз» (лавка оловянных солдатиков), «Дети без сопровождения родителей могут быть выведены на фиг» (книжный), «Никаких детей ни в какое время суток» (паб). Стоит ли удивляться, что именно у них родился панк?

Воевать с рисованной девочкой, находя в ней черты Путина, — лучшее, что могли придумать англичане для нашей самооценки. Иметь в недругах идиотов — и Мишке в кайф, и Машке приятно.

Может, уже подразнимся уже, а?

Хорошее отношение к медведя́м

«Особенности национальной охоты в осенний период», 1995.

Реж. Александр Рогожкин

С берегов Похъёлы милой

Приезжает финн в Россию

Поучаствовать в охоте

И залить немножко зенки,

Он охоту представляет

В соболях и бранденбурах,

В терпком воздухе морозном

И с медведем на цепочке,

Вьются кони, мчатся кони,

И божественные звуки

Издает рожок обильный

В глубине его мечтаний…

Что же видит он воочью,

Сын скалистых перелесков,

Правнук снайперов-кукушек

И отважных мореходов?

То березка, то рябина

Сиро высятся из топи,

И убогие пейзажи

Не похожи на Россию

Из седых преданий предков

И рассказов очевидцев —

Глушь, болото, бездорожье

И романтики ни грамма.

Только водка открывает

Дверь к обещанной России,

И встают перед посланцем

Синих скал, глухих фиордов

Все чудес двенадцать света

Да с обильною закуской.

Здесь медведи глушат водку

Под гармонь и хруст баранок,

Здесь ученые коровы

Вплавь по воздуху летают,

С похмела Венеру видно,

И стоят в кустах зеленых

Устрашающих размеров

Краснозвездные машины…

День и ночь перемешались

Для младого турмалая,

И седые фолианты

Распахнули переплеты,

И горячие объятья

Пышных розовых доярок,

Что сошли в земную юдоль

Прямо с Рубенса полотен,

Раскрывались для героя,

Как восточные сказанья

Про верблюдов и алмазы,

Про гюзелей-гюльчатаев,

Про Омар-сахиб-шарифов

И бездонные зинданы.

Черный ворон разлетался,

Пистолеты утонули,

И ушли в глубины моря

Предостереженья мамы.

«Почему же это пьянство

Егерей, коров и мишек,

Генералов и доярок,

Местных летчиков отважных,

Грозных милиционеров,

И орлов, и куропаток

Называется охотой?» —

Вопрошал наивный финик,

Чуть рыгая с перепою

И тихонечко врубаясь

В красоту Отчизны милой,

В боль и даль ее крылечек,

В михалковские картины

Про ургу, рабу и солнце,

В дым, что сладок и приятен,

В дружбу теплую с медведем,

И со снежным человеком,

И со всем огромным миром,

Несмотря на генералов,

Ибо что они — не люди?

Ничего не отвечает

Захмелевшему герою

Золотая наша рыбка,

Уплывая в сине море.

Разве только на прощанье

Синим вздохом из пучины

Вдруг разносится далёко:

— ТЕПЕРЬ ПОНИМА-А-А-ЕШЬ?

— ТЕПЬЕРЬ ПОНИМАЮ!

P. S. Фильм поставил А. Рогожкин,

Прежде делавший «Чекиста»,

«Караул», «Акт» и другие

Зело страшные картины.

Вот какие пируэты

Могут выдать ленинградцы,

Если им не ставить палки

И давать немножко денег.

Примечания

1

Выходные данные фильмов исполнены в разной стилистике: одни тексты писались для газет коротко, телеграфным стилем, другие — для журналов альбомным. Отсюда и разнобой, который решено сохранить.

2

1857 г. — начало издания «Колокола».

3

Людям, помнящим «Сталинград», рецензия вряд ли будет понятна. Автор видел картину еще на монтажном столе в, как теперь принято говорить, режиссерской версии.

Начиналась она, как и прокатный вариант, землетрясением в Японии и руинами, в которых немолодой русский спасатель с бородкой и космами Спасителя заговаривал зубы заваленной в цокольном этаже европейской туристке. Говорил ей, что у нее папа и мама живы, а у него аж пять отцов, и все легли в Сталинграде задолго до его рождения. О разведгруппе «Калуга», закрепившейся летом 42-го на правом берегу в одном подвале с его маленькой мамой и ехидно интересовавшейся, как она выжила здесь при немцах. А ровно так, как вы и подумали, сердито отвечала мама, снаряжая отцов на бой. Вопрос, кто же из них отметился, так и остался непроясненным — пока в самом конце сын взвода не оборачивался в кадр полвека спустя лицом немецкого офицера. Он был плодом насилия, но так и не узнал об этом — воспитанный матерью как потомок героев-разведчиков.

Такой конец, безусловно, заслуживал «Оскара» (фильм выдвигался), но и обещал бурные проклятия поверхностных сограждан — о чем авторам и было сообщено.

Я ж говорил, сказал продюсер Роднянский, и решение обкорнать двусмысленный финал было принято. Внешность, унаследованную от оккупанта, вырезали к чертям.

Фильм стал первым сверхчемпионом проката, вернул военному кино зрителя, но с оригинальным концом был, конечно, и глубже, и художественнее.

Потому и рецензия написана на него, а не на триумфального инвалида, попавшего на экран.

4

Текст написан в соавторстве с Георгием Мхеидзе.

5

Законный вопрос: почему победитель нацизма СССР и через три года после триумфа не удостоился приглашения на господские игры? Все просто: в 1948-м нас по-прежнему не держали не только за людей, но и за весомого международного игрока. Казалось, после пары лет несостоятельного управления подмандатными странами СССР уйдет в свои границы – частично от атомной угрозы США, частично из-за краха социализированных экономик. И можно будет и дальше относиться к нему как к ошибке природы на периферии рассеянного взгляда. Но: именно за 48–49 гг. Сталин провел в Европе контролируемые выборы с ожидаемой победой дочерних компартий; в 49-м покраснел Китай; новообразованный Израиль выбрал социалистический путь развития; Вест-Индия распалась на Пакистан и собственно Индию, которая стала активно дрейфовать в союзники СССР. Москва взорвала тестовую ядерную бомбу, что автоматически выводило ее из-под шантажа США. Советский блок захватывал страну за страной на западе и востоке – и надменный игнор неправильной идеологии грозил превратить Олимпиаду из планетарного в региональное развлечение. Допуск Империи зла на соревнования был вынужденной капитуляцией – за которую они отыгрываются сейчас своим антидопинговым террором.

6

Текст написан в 2009-м.

7

Первая роль: играл старосту школьного драмкружка, изображавшего в сатирическом скетче попа с бородой-мочалкой и говорившего специальным архиерейским голосом.

8

Книга «Кто-нибудь видел мою девчонку?» использовала название американской комедии 1952 года, где впервые на 2 минуты мелькнул на экране Джеймс Дин. Экранизирована Ангелиной Никоновой и в этом виде раскатана в лепешку питерско-московским кинокритическим бомондом, тепло относившимся к покойному Сереже.

9

Название не авторское. Так в 1991-м на одной из афиш представляли «Дикую орхидею».

10

Текст написан в 2007 году.

11

То есть сейчас.

12

Начать с того, что это имя до г-на Кирсанова носил император Павел Первый – предельно скомпрометированный в дворянской среде. Назвать так героя – все равно что в ХХ веке Леонидом Ильичом или Михаилом Андреевичем.

13

Тургенев, подобно герою своему Николаю Петровичу, прижил от крепостной дочку, держал в прислугах и восьми лет сплавил в Париж к Виардо. Когда гостевали весной 61-го у Фетов, Толстой, вероятно раззадоренный февральской отменой крепостничества, поинтересовался судьбой ребенка. Тургенев ответил, Л. Н. съязвил насчет барского позерства. Отношения у обоих были натянутые, характер, по отзывам современников, прескверный, да и не Толстому с его сыном от крепостной в этом случае морализировать. И. С. вспылил, заявив, что заставит обидчика замолчать, – сказано это было офицеру, пять лет как вернувшемуся с фронта. Разговор тотчас перешел к дуэли, причем на ружьях, то есть до серьезного результата. Унять задир удалось, но те обменялись письменными оскорблениями и состояли в ссоре 17 лет.

14

За Толстого Быков рассерчал на англичан крайне. Рецензия его называлась «В жанре кала» – по названию нетрудно судить о смысле. Когда своих трогают, русский интеллигент берегов не знает – а Толстой всем свой, а Быков к тому же и Львович.

15

«Красные поляны» (1966) – «Лаутары» (1971) – «Табор уходит в небо» (1976).

16

В год постановки исполнителю главной роли Стебунову было 26.

17

Юбилей грянул в последефолтном 99-м. Ранние фильмы А. Х. уже не подпадали под полувековой ценз авторских прав.

18

Антисоветских картин у Хичкока будет всего две, причем обе на излете творческой формы: «Разорванный занавес» (1966) и «Топаз» (1969). По необъяснимой закономерности, антисоветизм неизменно обращает великих в бракоделов. Самый позорный фильм Казана – «Человек на канате», у Хьюстона – «Кремлевское письмо», у Вайды – «Бесы», «Катынь» и «Человек из железа»: тема не вытанцовывается. Хичкок не стал исключением: и «Занавес», и «Топаз» из его фильмографии лучше изъять, чтоб не марать фамилию.

19

В 1960-м на экраны у нас вышла «Бабетта» – отсюда датировка.

20

…Больше разума-ума – и полюбишься сама.

21

Впрочем, ничего существенного, кроме самого факта статьи о Бонде в рептильном 69-м, в тексте не было.

22

Белые дамы. Молочный шоколад. Старый Турку. Кофик. Алый рассвет. Добро пожаловать (эст.).

23

Писано в конце 1997 года.

24

За 4 дня до Дианы умер Никулин. В тот же день нашли на лавочке лучшего кинокритика страны Сергея Добротворского.

Четырьмя днями ранее сожгла себя Елена Майорова.

За два с половиной месяца до того скончался Окуджава.

Еще неделей раньше – Ирина Метлицкая.

Было по ком вздохнуть и без принцессы.

25

«Известия» при публикации отважились включить письмо только в региональный выпуск. В московском, где оно только и могло дойти до адресата, на место воззвания встала мини-заметка «Кино для Папы» – о фильме к приезду на Украину Иоанна Павла II. Пошутили так, засранцы.

26

Писано в 2011 году.

27

В жопки играют так: ложатся навзничь вокруг водящего и поднятыми ногами пытаются отбрыкаться от мяча, которым следует попасть в пятую точку. Лучших игроков ждут в секции гандбола.

28

Пересказать «слона» невозможно – но это нечеловечески веселая, хоть и слегка дикарская забава.

29

Нет, не Павлу Семеновичу, а папе его Семену Львовичу, автору «Мичмана Панина», «Внимание, черепаха!» и «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен».

30

Именно этому фильму предполагалось вручить Гран-при, а не какому-то там Феллини.

31

ММКФ-79, Гран-при фильму «Да здравствует Мексика!». Начиная с нового регламента-1969 один из трех главных призов был зарезервирован за нашим участником конкурса – но фильм «Взлет» о Циолковском с Е. А. Евтушенко показался жюри столь безнадежным, что ему дали только Серебряный приз. Режиссер Кулиш дулся на председателя жюри Ростоцкого годами.

32

Тем, кто не в курсе. Германия в тот раз впервые выставила на турнир команду мирового класса, которая снесла на пути к финалу всех претендентов, включая Канаду. Олимпийское «золото» само шло к ним в руки – но русская сборная была вконец выбешена беспрецедентными допинговыми репрессиями: последний раз выступать под национальным флагом на Олимпиаде было запрещено именно немцам за грехи мировой войны. Допинг таким образом приравняли к гитлеризму – и на лед в космополитических свитерах выкатилось настоящее бородатое зверье. Первую шайбу они загнали по-канадски за секунду до сирены на перерыв. Немцы сквитались. 54 минуты игрового часа завершились вничью. За 6 минут до конца Россия опять вышла вперед. За 5 немцы опять отыгрались. За 4 забили третью и приготовились к чемпионству. За 2 минуты до сирены у проигрывающей России удалили игрока. Тренер снял вратаря и бросил в бой первую пятерку при пустых воротах – и она сравняла счет, а в дополнительное время добила игру. Впервые в истории неизвестная команда без опознавательных знаков стала олимпийским чемпионом, раскатав по льду весь мировой хоккей. Перепоказ триумфального финала «наши с немцами» стал традицией канала «Матч» в День Победы. Смотреть в праздник всю игру готовы только ценители. Последние 6 минут и доигровку – включает вся страна.

33

Последняя фраза крайне распотешила пользователей сети. Они оставляли под материалом ехидные комменты весь 2013 год.

А в 2014-м почему-то перестали.

Content

Дмитрий Горелов
Державю: Россия в очерках и кинорецензиях

Благодарности

Наша старина

1762. Екатерина

1812. Нашествие

1812. Эмансипация

1814. Лицей

1825. Декабризм

1857. Колокол

1895. Трон/Террор

1911. Реформизм/Народовольчество

1914. Первая

1917. Абсолютизм

1917. Вождь

1918. Красные/Белые

1918. Чапай

1919. Колчак

1920. Новый мир

1934. Шоу-биз

1940. НКВД

1941. Немцы/Наши

1942. Тыл

1943. Волга

1943. Убей немца

1944. Блокада

1944. Смерш

1945. Железный занавес

1951. Спорт

1956. Ха-ха

60-е. Ветер в голове

1961. Разведка

1962. Смута

1964. Пионерия

1964. Хрущизм

1965. Студенты

1966. Обуржуазивание

1968. Десант

1969. Волк/Заяц

60-е. Конец советского мифа

70-е. Тяжелая лира

70-е. Чувства

70-е. Юмор

70-е. Поэзия

70-е. Аристократизм

70-е. Инакомыслие

70-е. Честь

70-е. Исход

1984. Совесть

1984. Капитал

1986. Дружба народов

1991. Всё

1995. Раздел имущества

2000. Дудка крысолова

Наша классика

Ай да Прошкин, ай да сукин сын!

Сказка о Пете, толстом ребенке, и Андрюше, который тонкий

За Базарова ответишь

В компании с толстяком

Как поссорились Анна Аркадьевна с Алексеем Александровичем

Каренин, я скрывать не стану

Экзорцизм сегодня

Русская рулетка

Умри, несчастная!

У шалуньи Насти сердце полно страсти

Дунин Бунин

Явление кота народу

Высота птичьего помета

Кому на Руси жить хорошо

Черный принц

Там книжку человеку в обиду не дают

Наша заграница. Сливки

1814. Бонапарт

1911. Фантомас

1936. Хичкок

1937. Дисней

1954. Король

1960. ББ

1962. 007

1962. ММ

1962. Хэм

1965. Польша

1975. Финляндия

1997. Ди

2001. Амели

Наша заграница. Пенки

1911. «Титаник»

1936. ФДР

1951. Bandiera Rossa

1961. Куба

1961. Даллес

1961. Стена

1973. Чили

Наше детство

Принцы и нищие

Папа у Васи силен в математике

Матки-матки, чьи заплатки?

Школьный словарь-памятка

Но покамест рано Жить без барабана — Я его не брошу, нет, нет, нет!

В 12 лет человек понимает все

Атаманы сыпучих оврагов

«Девочка, хочешь сниматься в кино?»

От чистого истока Крылатые качели В прекрасное далеко Летят-летят-летят

Наше все

Страна Ы

Алла на шее

Одна сатана

Ну, за гуманизм!

Мечтай о великом

Бабушка-бабушка, а почему у тебя такой большой хвост?

Новая бразильская бабка

Сдоба с изюмом

«Я — Шарли!»

Нас бросала молодость на канадский лед

Кто с мячом к нам придет

Лучшие годы нашей жизни

За хвост и к потолку

Будет небесам жарко. Сложат и о нем песни

Первертоц

«М&М». Тайное оружие России

Хорошее отношение к медведя́м

Примечания