Бенхамин Лабатут

Когда мы перестали понимать мир

© 2019 Benjamín Labatut

All rights reserved by and controlled through Suhrkamp

Verlag Berlin on behalf of Puentes Agency.

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2022

* * *

Мы поднимаемся, мы падаем. Мы можем подняться после падения. Кто мы – определяет поражение.

Мудрость приходит с потерей. Ее узнаешь слишком поздно и только если проиграл.

Гай Давенпорт

Прусская синь

За несколько месяцев до Нюрнбергского процесса в ходе медицинского обследования врачи обратили внимание на то, что ногти на руках и ногах у Германа Геринга окрашены в насыщенный красный цвет. Медики ошибочно связали изменение цвета ногтей с употреблением дигидрокодеина – Геринг принимал более ста таблеток этого обезболивающего в сутки. Уильям Берроуз утверждал, что препарат оказывает на человека эффект, подобный героину. Он по меньшей мере вдвое более слабый, чем от употребления кодеина, но с тем же ощущением тока по телу, как от кокаина. Американские врачи были вынуждены лечить Геринга от наркозависимости, прежде чем он смог предстать перед судом. Это далось им непросто. В момент задержания Геринг держал при себе чемодан, а внутри, помимо лака для ногтей, которым генерал пользовался, когда переодевался в Нерона, более двадцати тысяч доз его любимого наркотика – почти всё, что осталось от объема производства дигидрокодеина в Германии под конец Второй мировой войны. Зависимость Геринга не исключительный случай. В рацион практически всех солдат вермахта входили метамфетамины. Солдатам выдавали препарат под названием «первитин», который помогал им не спать по несколько недель подряд, пребывая в абсолютно невменяемом состоянии. Военные впадали то в маниакальное неистовство, то в полнейшее оцепенение. Из-за такого напряжения многие переживали неконтролируемые приступы эйфории. В воспоминаниях пилота люфтваффе читаем: «Царит звенящая тишина. Всё такое незначительное и нереальное. Чувствую себя невесомым, будто лечу над самолетом». Кажется, он описывает какое-то сладостное видение, а вовсе не тяготы войны. Немецкий писатель Генрих Бёлль несколько раз просил родственников прислать немного первитина. Девятого ноября 1939 года он обратился к родителям: «Здесь тяжко. Надеюсь, вы поймете, почему могу писать только раз в два-три дня. Сегодня пишу, чтобы попросить еще первитина. Люблю вас. Генрих». Двадцатого мая 1940 года он написал другое длинное и пламенное письмо, которое закончил той же просьбой: «Достаньте для меня еще первитина, чтобы было про запас». Спустя два месяца родители писателя получили новую весточку от сына. В письме всего одна робкая строка: «Если можно, пришлите первитин». Сегодня известно, что топливом для неудержимого блицкрига стали именно метамфетамины. Когда на языке таял горьковатый кристаллик вещества, многие солдаты впадали в состояние аффекта. Командование рейха тоже не брезговало наркотиками и ядами. План молниеносной войны провалился под шквальным огнем союзных войск, лютые русские морозы намертво сковали немецкие танки, фюрер приказал разрушить всё, что имеет ценность в стране, только бы не оставить противнику ничего, кроме выжженной земли. Руководство рейха потерпело сокрушительное поражение. Под впечатлением от того ужаса, которым они наводнили мир, командующие пошли по легкому пути: разгрызли по капсуле с цианидом и умерли, утопая в характерном для этого яда сладковатом аромате миндаля.

В последние месяцы войны по Германии прокатилась волна самоубийств. В апреле 1945 года в Берлине покончили с собой 3800 человек. Жители городка Деммин в трех часах езды к северу от столицы впали в массовую панику, когда в ходе отступления немецкие войска взорвали мосты, соединявшие город с другими частями страны. Деммин оказался изолирован тремя реками. Жители были беззащитны перед наступавшей Красной армией. За три дня с собой покончили сотни мужчин, женщин и детей. Целые семьи шли топиться в реке Толлензе, перевязавшись одной веревкой, словно собирались играть в перетягивание каната. Младшие дети набивали школьные ранцы камнями. В городе царил такой хаос, что советским войскам приказали остановить поголовные самоубийства, хотя до сих пор красноармейцы грабили немецкие города, жгли дома и насиловали женщин. Трижды пришлось спасать горожанку, которая хотела повеситься на раскидистом дубе во дворе дома. Под деревом она успела похоронить троих детей: присыпала крысиным ядом печенье, последнее угощение для малышей. Женщина выжила. А вот девочку, перерезавшую себе вены тем же ножом, которым она вскрыла вены отцу с матерью, спасти не удалось – она умерла от потери крови. Точно такое желание смерти завладело и партийной верхушкой социал-националистической партии: с собой покончили пятьдесят три генерала пехоты, четырнадцать генералов авиации и одиннадцать военачальников ВМФ. Кроме того, та же участь постигла министра образования Бернгарда Руста, рейхсминистра юстиции Отто Тирака, фельдмаршала Вальтера Моделя, «Лиса пустыни» Эрвина Роммеля и, разумеется, самого фюрера. Другие, вроде Германа Геринга, колебались, их арестовали, однако арест лишь отсрочил неизбежное. Когда медики сообщили о том, что Геринг готов предстать перед трибуналом, его судили на Нюрнбергском процессе и приговорили к повешению. Осужденный попросил его расстрелять – не хотел умирать, как обыкновенный преступник. Узнав о том, что ему намерены отказать в последнем желании, он разгрыз ампулу с цианидом, которую прятал во флаконе с помадой для волос. В предсмертной записке бывший рейхсмаршал объяснил: он решил лишить себя жизни, «как великий Ганнибал». Союзники попытались скрыть все следы той ампулы. Удалили осколки изо рта Геринга и отправили его одежду, личные вещи и тело в городской крематорий при Мюнхенском восточном кладбище. Там в одной из печей тело рейхсмаршала предали огню, и его прах смешался с останками тысяч политических заключенных и оппозиционеров нацистского режима, обезглавленных в Мюнхенской тюрьме, с прахом детей-инвалидов и пациентов психиатрических клиник, умерших в ходе программы «Т-4», и останками бессчетного количества жертв концлагерей. В полночь горстку его пепла развеяли над ручьем Венцбах. Место выбрали наугад, чтобы потомки не смогли поклониться могиле Геринга. Однако все усилия союзников оказались тщетными. Коллекционеры и по сей день обмениваются предметами, принадлежавшими последнему выдающемуся лидеру нацистов, главнокомандующему люфтваффе и преемнику Гитлера. В июне 2016 года один аргентинец приобрел пару шелковых носков рейхсмаршала за 3000 евро. Несколько месяцев спустя он же заплатил 26 000 евро за гильзу из меди и цинка, в которой хранилась ампула с цианидом – та самая, которую Геринг раскусил 15 октября 1946 года.

Представители национал-социалистический партийной элиты получили похожие капсулы в финале последнего концерта Берлинской филармонии 12 апреля 1945 года, накануне штурма столицы. Организатором концерта стал рейхсминистр вооружения и военного производства, личный архитектор Гитлера Альберт Шпеер. В программу вечера вошли «Концерт для скрипки с оркестром до-мажор» Бетховена, Симфония № 4 («Романтическая») Брукнера, а завершилось выступление арией Брунгильды из третьего действия «Гибели богов» Рихарда Вагнера. По сюжету оперы валькирия бросается в погребальный костер, огонь разгорается, и его пламя охватывает Валгаллу, сжигая весь пантеон богов. Зрители, всё еще под впечатлением от возгласов Брунгильды, отправились к выходу, где члены юнгфолька, десятилетние мальчишки (подростки тем временем погибали на баррикадах) раздавали капсулы с цианидом. Ампулы держали в плетеных корзинках, как Святые Дары на литургии. Такими ампулами воспользовались Геринг, Геббельс, Борман и Гиммлер, но многие партийные лидеры предпочли вдобавок выстрелить себе в голову – вдруг яд не подействует? Вдруг это и не яд вовсе? Вместо мгновенной смерти их ждала медленная агония, какую они заслужили. Гитлер был настолько уверен в том, что яд в его ампуле подменили, что решил сначала проверить его на своей обожаемой собаке Блонди. Эта немецкая овчарка отправилась со своим хозяином в бункер, спала в изножье его кровати и пользовалась всеми привилегиями. Фюрер решил убить питомицу; не хватало еще, чтобы она попала в руки советских солдат, которые уже окружили Берлин и с каждым днем приближались к его подземному убежищу. Однако убить собаку у Гитлера не поднялась рука. Он попросил одного из своих врачей разбить ампулу о морду Блонди. Только что ощенившаяся овчарка сдохла мгновенно, как только молекула синильной кислоты, состоящая из одного атома азота, одного атома углерода и одного атома калия, попала в кровоток. Дыхание остановилось.

Цианид убивает настолько молниеносно, что есть всего одно описание вкуса этого яда, которое в начале XIX века оставил индийский ювелир М. П. Прасад. Ему было тридцать два года. Проглотив яд, он успел написать такие строчки: «Врачи, цианистый калий. Я выпил. Жжет язык, вкус горький». Эту предсмертную записку нашли рядом с его телом в номере отеля, где он покончил с собой. Жидкая форма яда, известная в Германии как синильная кислота, или Blausäure, – крайне летучее вещество с температурой кипения 26 градусов по Цельсию и тонким ароматом цветов миндаля, сладким с горчинкой. Этот запах различают немногие, поскольку за его распознавание отвечает особый ген, которого нет у 40 % людей. В результате такого каприза эволюции очень вероятно, что большинство узников Освенцима, Майданека и Маутхаузена, убитые при помощи «Циклона Б», даже не заметили, как запах цианида проник в газовые камеры, а некоторые из них погибли, вдыхая тот же аромат, что позднее их палачи.

За несколько десятилетий до Второй мировой войны «Циклоном А» – предшественником яда, который нацисты использовали в лагерях смерти, – опрыскивали апельсины и обрабатывали от паразитов вагоны поездов, на которых в США нелегально попадали десятки тысяч мексиканских иммигрантов. На деревянных стенах вагонов оставался голубоватый налет – даже сегодня такой можно увидеть на кирпичах в Освенциме. Этот красивый цвет напоминает о происхождении цианида. Его синтезировали из первого современного синтетического пигмента, прусской сини, в 1792 году.

Появление прусской сини произвело революцию в европейском искусстве. Благодаря низкой стоимости всего за пару лет пигмент полностью вытеснил ультрамарин, который со времен Возрождения использовали для написания ангельских одежд и покрова Богородицы. Ультрамарин был более дорогим и сложным с точки зрения производства. Его получали, измельчая ляпис-лазурь – минерал, который добывали на берегах реки Кокча в Афганистане. Перемолотая в порошок ляпис-лазурь давала насыщенный синий цвет оттенка индиго. Повторить этот оттенок удалось лишь в XVIII веке, когда изготовитель красок, швейцарец Иоганн Джакоб Дисбах, случайно получил новый пигмент – прусскую синь. Он хотел воссоздать кармин – его получают из кислоты, которую вырабатывают самки кошенили, насекомые, паразитирующие на кактусах в Мексике, Центральной и Южной Америке. Кошениль настолько хрупкое насекомое, что с ней нужно обращаться еще осторожнее, чем с шелкопрядом. Пушистые белые тельца этих насекомых могут запросто разрушить ветер, дождь и заморозки, их могут сожрать крысы, птицы и гусеницы. Во времена, когда испанские конкистадоры грабили американские племена, алая кровь кошенили ценилась не меньше золота и серебра. На несколько столетий испанская корона установила монополию на кармин. Дисбах хотел покончить с этим. Его помощник, алхимик Иоганн Конрад Диппель, приготовил настой из кошенили, Дисбах добавил к нему sale tartari (поташ), но вместо рубинового оттенка кошенили получился такой насыщенный синий, что химик решил, будто открыл церулеум – легендарный цвет неба, которым в Древнем Египте расписывали кожу богов. Формула этого пигмента веками передавалась от одного жреца другому, пока ее не похитил какой-то грек, и с падением Римской империи секрет производства был утрачен. Дисбах назвал новый цвет прусской синью, хотел подчеркнуть тесную связь между своим случайным открытием и империей, чья слава превзойдет древние царства. Наверняка он был гораздо более одаренным и обладал даже даром предвидения, поскольку предчувствовал скорое банкротство. Дисбаху не хватило не только воображения, но и базовых способностей к переговорам и торговле. Он не смог насладиться успехом своего открытия. Все лавры достались его финансисту – орнитологу, лингвисту и энтомологу Иоганну Леонарду Фришу, – который сколотил состояние на торговле прусской синью.

Оптовая торговля новым пигментом велась в магазинах Парижа, Лондона и Санкт-Петербурга. На деньги, полученные от продажи прусской сини, Фриш купил участок в несколько сотен гектаров в Шпандау и засеял его шелковицей для последующего разведения шелкопряда. Фриш был увлеченным натуралистом. В письме к королю Фридриху Вильгельму Первому он расхваливал удивительные свойства тутового шелкопряда и в подробностях расписывал амбициозный проект преобразований в сельском хозяйстве, который увидел во сне. Ему приснилось, что во всех церковных дворах страны росла шелковица. На изумрудно-зеленых листьях кормились личинки шелкопряда. Король Фридрих локально воплотил этот план, а во времена Третьего рейха, более двух столетий спустя, задумка Фриша достигла монструозных масштабов. Нацисты засеивали шелковицей все пустыри и жилые районы, школьные дворы, кладбища, территории больниц и санаториев, придорожные земли по всей новой Германии. Среди владельцев мелких фермерских хозяйств распространялись инструкции и справочники, где подробно описывались одобренные правительством методы сбора и обработки шелкопряда. Более трех часов насекомых нужно держать над кастрюлей с кипящей водой – пар убивает их медленно, не повреждая ценнейшую оболочку, которую они себе сплели. Фриш описывает этот метод в одном из приложений к своему magnum opus из тринадцати томов, созданию которого посвятил последние двадцать лет жизни. В этом труде с педантичностью, граничащей с безумием, он описал триста видов насекомых, проживающих на территории Германии. В последнем томе описан жизненный цикл полевого сверчка: куколка становится взрослой особью, чье пронзительное стрекотание напоминает детский плач; насекомые спариваются, самка откладывает яйца такого же цвета, как и пигмент, который озолотил ученого и которым поспешили воспользоваться европейские художники.

Впервые в монументальной живописи прусскую синь использовал Питер ван дер Верфф в картине «Погребение Христа» (1709). Тучи низко висят на горизонте, лик Богородицы скрыт синим покрывалом. Оно оттеняет скорбные лица учеников, собравшихся вокруг тела Спасителя. Его кожа настолько бледная, что ее сияние подсвечивает лицо женщины, припавшей губами к тыльной стороне ладони Христа. Она преклонила колени, будто хочет устами прижечь раны от гвоздей, которыми был распят Христос.

Железо, золото, медь, олово, свинец, фосфор, мышьяк – в начале XVIII века людям были известны только несколько чистых элементов. Химия еще не успела отделиться от алхимии, и такие соединения, как bismuto, vitriolo, cinabrio и амальгама, получились в результате несчастных случаев и счастливых случайностей. Прусская синь не исключение. Ее бы не было, если бы не один молодой алхимик, работавший в художественной мастерской. Йохан Конрад Диппель называл себя теологом pietista, философом, художником и врачом, однако недоброжелатели считали его обыкновенным мошенником. Он родился в небольшом замке Франкенштейн, неподалеку от Дармштадта на западе Германии. С детства он отличался поразительным обаянием. Люди, проводившие слишком много времени в его присутствии, неизбежно поддавались его очарованию. Благодаря силе убеждения Диппель сумел войти в доверие к одному из величайших ученых своего времени – шведскому мистику Эммануилу Сведенборгу. Сначала Сведенборг увлеченно учился у Диппеля, но со временем превратился в его злейшего врага. Ученый говорил, будто у Диппеля дар, он умеет отлучить человека от веры, а потом лишить разума и доброты, «бросая одного в состоянии, подобном бреду». В одной из наиболее пламенных обвинительных речей Сведенборг даже сравнил Диппеля с Сатаной: «Нет демона страшнее его. Он не признает никакие принципы. Напротив, все они ему чужды». Эти слова нисколько не тронули Диппеля. У него сформировался иммунитет к критике любого рода, ведь семь лет химик провел в тюрьме, куда его упрятали за еретические суждения и практики. По окончании заключения он и вовсе отринул всякую человечность: стал проводить опыты над мертвыми и живыми животными, расчленял с пугающим азартом. Диппель хотел увековечить свое имя в анналах истории как первый человек, сумевший перенести душу из одного тела в другое. Однако прославила его особая жестокость и извращенное удовольствие, с которыми ученый разделывал туши своих жертв. Под псевдонимом Христианус Демокритус Диппель написал книгу «Жизнь плоти. Недуги и исцеления». В ней он сообщал, что создал эликсир жизни – жидкую форму философского камня – способный исцелить любую болезнь и подарить бессмертие всякому, кто выпьет этот напиток. Изобретатель собирался обменять формулу эликсира на право собственности замка Франкенштейн, однако использовать приготовленное им зелье можно было только в качестве инсектицида и репеллента. Автор смешал кровь, кости, опилки и гниющие рога и копыта, из-за чего жижа омерзительно смердела. Столетия спустя тягучую жидкость, похожую на гудрон, воссозданную по этой формуле, взяли на вооружение немецкие войска. В годы Второй мировой войны ее заливали в колодцы с питьевой водой в Северной Африке. Женевский протокол[1] не запрещал использование несмертельных химических соединений, поэтому с помощью эликсира Диппеля нацисты пытались остановить наступление генерала Паттона, чьи танки преследовали их в пустыне. В составе зловонного зелья Диппель использовал ингредиент, из которого и получился тот самый синий оттенок. Цвет неба на картине Ван Гога «Звездная ночь», цвет воды на гравюре Хокусая «Большая волна в Канагаве». Цвет униформы прусских пехотинцев. Будто сама структура химических элементов подталкивала к насилию; будто в ней навсегда застыла тень, скверна, суть опытов того алхимика, который расчленял животных и собирал из частей новых страшилищ, а потом силился вернуть их к жизни, пуская разряды электричества через их тела. Эти чудовища послужили источником вдохновения для Мэри Шелли. В своем главном произведении «Франкенштейн, или Современный Прометей» она предостерегала от бездумного развития науки – опаснейшего из искусств, созданных человеком.

Первооткрыватель цианида на собственном опыте убедился, чем опасно бездумное развитие науки. Это произошло в 1782 году. Карл Вильгельм Шееле перемешал прусскую синь в котле ложкой с остатками серной кислоты и получил главный яд современности. Новое соединение он назвал «прусской кислотой». Ученый сразу понял: из-за высочайшей химической активности у соединения огромный потенциал. Однако он и представить себе не мог, что два столетия спустя, в ХХ веке, его изобретение найдет множество применений в промышленности, медицине и химии, а производить его станут в таких количествах, что хватило бы отравить всех людей на планете до единого. Удача совсем не баловала Шееле, и гений его забыт совершенно незаслуженно. Хотя химик и открыл больше природных элементов, чем кто бы то ни было (девять, включая кислород, который он назвал «огненным воздухом»), авторство открытий пришлось делить с менее талантливыми учеными – они успели опубликовать похожие результаты изысканий до него. Редактор Шееле более пяти лет откладывал публикацию книги, которую химик создавал с большой любовью и невиданной педантичностью. Он был настолько увлечен, что нередко нюхал и даже пробовал на вкус открытые соединения и элементы. И хотя прусскую кислоту пробовать он не стал – она бы убила его в считаные секунды, – эта дурная привычка стоила ему жизни. Шееле умер в возрасте сорока трех лет: печень у него разложилась, всё тело покрылось гнойными язвами; он едва мог двигаться из-за скопления жидкости в суставах. Те же симптомы наблюдались у сотен детей, чьи игрушки и сладости были окрашены цветом, созданным Шееле с добавлением мышьяка. Химик не знал, что создал яд – зеленый оказался настолько глубокого и притягательного оттенка, что полюбился самому Наполеону.

Англичане отправили императора в ссылку на остров Святой Елены, где он прожил шесть лет в резиденции Лонгвуд-Хаус – мрачном, сыром особняке, кишащем пауками и крысами. Стены в комнатах украшали обои зеленого цвета – того самого оттенка Шееле. Через двести лет после смерти Наполеона ученые взяли пробу волос императора и обнаружили в них высокую концентрацию мышьяка. Вероятно, этот яд вызвал раковую опухоль – в желудке у императора зияла дыра размером с теннисный мяч. В последние недели жизни Наполеон угасал так же быстро, как его войска когда-то захватывали одну европейскую страну за другой: кожа приобрела землистый трупный оттенок, глаза потускнели и ввалились, в жидкой бороде скопились ошметки рвоты. Мускулы на руках стали дряблыми, а ноги покрылись множеством шрамов, словно кожа вдруг вспомнила каждую царапину и ссадину, что император получил за всю жизнь. Однако в ссылке страдал не только Наполеон. С ним на острове пребывала его свита, слуги жили с императором под одной крышей. Они оставили множественные воспоминания о том, как он мучился от боли в животе и поноса, страдал от чудовищных отеков и жажды, которую ничем нельзя было утолить. У многих слуг появились те же симптомы, что у их покровителя. Тем не менее врачи, садовники и прочая обслуга едва ли не передрались из-за простыней, на которых скончался Наполеон, – пусть они и были перепачканы кровью, экскрементами, мочой и наверняка пропитаны ядом, постепенно отравившим покойного.

Мышьяк – терпеливый убийца. Он прячется в тканях организма и копится там годами. Цианид, напротив, убивает быстро, не дает дышать. Достаточно высокая концентрация яда стимулирует химические рецепторы каротидных телец, возникает рефлекс, который буквально останавливает дыхание. В английской медицинской литературе этот рефлекс описывают как «шумный вдох». Следом наступает тахикардия, апноэ, конвульсии и остановка сердца. Из-за быстрого действия цианид полюбился многим убийцам. Например, враги Григория Распутина попытались спасти последнюю русскую царицу Александру Федоровну от чар безумного монаха, нашпиговав цианидом пирожные. До сих пор неизвестно, почему яд не подействовал. Пришлось стрелять: трижды в грудь и контрольный в голову. Потом тело Распутина перемотали железными цепями и сбросили в прорубь на Неве. Из-за неудавшейся попытки отравления слава Распутина только крепла, а императрица с четырьмя дочерями была настолько предана ему и после смерти, что отправила верных слуг на поиски тела и построила для него склеп в лесу. Там оно пролежало до тех пор, пока представители Временного правительства не велели избавиться от него навсегда, после чего оно было сожжено.

Цианид привлекал не только наемников и убийц. Гений математики и основатель современной компьютерной науки Алан Тьюринг покончил с собой после того, как британское правительство подвергло его химической кастрации в качестве меры наказания за гомосексуализм и у него выросла грудь. Он съел яблоко, начиненное цианидом. По легенде, Тьюринг хотел повторить сцену из его любимого фильма о Белоснежке. За работой он частенько бормотал себе под нос строчки из сказки: «С зельем сонным этот плод. Кто откусит – тот уснет». Однако никто не взял пробу яблока и не проверил версию самоубийства. Да, яблочные семечки выделяют цианид естественным путем, но чтобы убить человека, потребовалось бы полчашки семян. По некоторым данным, Тьюринга убили сотрудники британской разведки, несмотря на то что именно он возглавлял команду криптографов, расшифровавших код, который нацисты использовали для передачи сообщений в годы Второй мировой войны. Это достижение стало решающим для победы союзных войск. По версии одного из биографов Тьюринга, математик сам спланировал некоторые детали собственной смерти, например, в его домашней лаборатории стояла склянка с цианидом, на тумбочке лежал список покупок на следующий день. Ученый сделал это, чтобы его мать поверила в случайную кончину сына и не корила себя за его самоубийство. То была последняя причуда человека, смотревшего на все жизненные перипетии по-своему. Тьюрингу не нравилось, что товарищи пьют из его любимой кружки, и он приковал ее к батарее, а на цепь повесил амбарный замок. Кружка до сих пор висит там, где он ее оставил. В 1940 году, когда Англия готовилась к вторжению немецких войск, Тьюринг на все сбережения купил два серебряных слитка и зарыл их в лесу недалеко от места работы. Он составил подробную карту и зашифровал ее, чтобы позже найти слитки, но спрятал их так надежно, что после войны не смог отыскать даже с металлоискателем. В свободное время он любил играть в «необитаемый остров» – изобретал столько предметов быта, сколько сможет. Тьюринг сам изготовил стиральный порошок, мыло и инсектицид, да такой мощный, что у соседей завяли сады. Во время войны он добирался до центра криптографии в Блетчли-парк на велосипеде со сломанной цепью. Чинить велосипед Тьюринг не хотел. Он рассчитал, сколько оборотов цепь успевает сделать до того, как велосипед упадет, и спрыгивал с него в нужный момент. Весной, когда терпеть аллергию на пыльцу становилось невозможно, он носил противогаз – британское правительство раздавало их населению в начале войны. Своим внешним видом Тьюринг сеял панику среди горожан – глядя на него, людям казалось, что нападение неизбежно.

Англичане верили: рано или поздно немцы устроят газовую атаку. По мнению одного из представителей британского правительства, в этом случае только за первую неделю погибло бы двести пятьдесят тысяч человек, поэтому даже младенцам полагались специально спроектированные маски. Школьникам выдавали противогазы модели «Микки-Маус». Им нарочно дали такое название, чтобы дети меньше пугались, когда металлический голос из громкоговорителя потребует перекинуть резинки на голову, закрыть лицо вонючим каучуком и следовать инструкциям Военного министерства: «Задержите дыхание. Поднесите противогаз к лицу. Проденьте большие пальцы под резинки. Наденьте противогаз на подбородок. Оттяните резинки, насколько это возможно. Расправьте противогаз пальцем по лицу. Проверьте, чтобы резинки не перекрутились».

На английскую землю не упало ни одной газовой бомбы. Дети узнали, что, если дуть в противогаз, звук получается, как когда смачно пукнешь. Однако ужас солдат, переживших газовые атаки с применением зарина, иприта и хлора в окопах Первой мировой, проник в подсознание целого поколения. Лучшее доказательство того, какой ужас вызвало первое в истории оружие массового поражения – отказ всех стран использовать его в годы Второй мировой. США держали наготове огромный арсенал, до войны англичане проводили испытания с применением антракса на удаленных островах Шотландии, где жили только овцы да козы. Гитлер без колебаний использовал газ в лагерях смерти, но даже он отказывался применять ОМП на поле боя. Тем временем ученые Третьего рейха создали порядка семи тысяч тонн зарина – этой партии достаточно, чтобы стереть с лица земли население, в тридцать раз большее, чем в Париже на момент начала войны. Однако фюрер по себе знал, что такое газовая атака – в Первую мировую он попал на фронт рядовым солдатом и на собственной шкуре прочувствовал агонию, которую вызывает газ.

Первая в истории газовая атака произошла близ бельгийского городка Ипр. Ее жертвами стали французские солдаты. Рано утром 22 апреля 1915 года военные увидели на горизонте огромное зеленоватое облако. Оно ползло по направлению к ним по ничьей земле, густое, как зимний туман. В высоту оно в два раза превышало человеческий рост, а в длину тянулось на шесть километров. На его пути увядала листва, падали замертво птицы, а трава окрашивалась в серый металлический цвет. Газ попал на слизистую, и солдаты почувствовали запах ананаса и отбеливателя – так пахнет соляная кислота. Газ опускался всё глубже в окопы, сотни солдат валились на землю в конвульсиях, захлебывались слизью; изо рта у них шла оранжевая пена, а кожа посинела от нехватки кислорода. «Метеорологи оказались правы: день выдался чудесный, солнечный. На полях зеленела сочная трава. Нам бы собраться на пикник, а не делать то, что мы собирались сделать» – так писал Вилли Сиберт, один из немецких солдат, распыливших в то утро под Ипром шесть тысяч баллонов хлора. «Вдруг французы закричали. Не прошло и минуты, как раздались оглушительные залпы – палили из винтовок и автоматов. Я никогда не слышал ничего подобного. Французы, кажется, палили из всех пушек, ружей и пулеметов сразу. В жизни своей не слышал такого грохота. Шквал пуль со свистом пролетал у нас над головами, но газ было не остановить. Ветер гнал облако вперед, на позиции французов. Мы услышали, как мычат коровы и ржут лошади. Французы всё стреляли. Они не могли видеть, куда целятся. Спустя минут пятнадцать огонь начал стихать. Через полчаса раздавались только одиночные выстрелы. Затем опять наступила тишина. Вскоре дымка рассеялась, и мы пошли вперед, оставляя позади пустые баллоны с газом. Перед нами была только смерть. Никто не уцелел. Все животные повылезали из нор и лежали мертвые: поле было усеяно тушками кроликов, кротов, мышей и крыс. В воздухе еще витал запах газа. Мы дошли до окопов – пусто, а в полумиле по земле разбросаны тела. Невероятно! Среди погибших мы нашли несколько англичан. На лицах и шеях у солдат следы ногтей – они царапали кожу, пытаясь снова задышать. Некоторые застрелились. Лошади так и подохли в стойлах; коровы, куры – все издохли. Все, даже насекомые».

Спланировал газовую атаку в Ипре создатель нового способа ведения войны немецкий химик еврейского происхождения Фриц Габер. Он был настоящим гением и наверняка единственным человеком, способным понять сложные молекулярные взаимодействия, из-за которых у полутора тысяч погибших в Ипре солдат почернела кожа. Награда за успешно выполненную миссию не заставила себя ждать: Габер удостоился капитанского чина, повышения до руководящей должности в Химическом департаменте Военного министерства и получил приглашение отужинать с самим королем Вильгельмом II. Однако дома в Берлине его ждал конфликт с женой. Мало того что Клара Иммервар – первая женщина, получившая докторскую степень по химии в Германии, – своими глазами видела, какой эффект газ оказывает на лабораторных животных. К тому же она едва не овдовела, когда во время учений ветер вдруг подул в другую сторону и понес облако газа прямиком на пригорок, с которого Габер руководил своими войсками верхом на коне. Фриц чудом уцелел, но ядовитое облако настигло одного из его помощников. Клара видела, как он умирает, извиваясь на земле, будто под мундир ему заползли легионы голодных муравьев. После бойни в Ипре Габер вернулся домой, чувствуя себя триумфатором, однако жена обвинила его в том, что он предал науку, создал способ массового уничтожения людей. Фриц пропустил слова жены мимо ушей. Для него война – всего лишь война, а смерть – это просто смерть, и неважно, как она наступает. Габер взял два выходных и устроил пышный праздник, на который пригласил всех своих друзей. Вечеринка продлилась до утра, и под конец жена виновника торжества вышла в сад, сняла туфли и выстрелила себе в грудь из служебного пистолета мужа. Она умерла на руках у тринадцатилетнего сына – мальчик сбежал по лестнице в сад, услышав звук выстрела. Габер не успел оправиться от шока; на другой день его командировали на Восточный фронт руководить газовой атакой. До конца войны он совершенствовал метод распыления токсичных веществ, стараясь добиться наибольшей эффективности, но дух жены преследовал его. «Мне на пользу бывать по несколько дней на линии огня, под пулями. Здесь имеет значение всего один миг. Здесь у тебя лишь один долг – сделать всё, что можешь, внутри своего окопа. Потом я возвращаюсь на командный пункт, и там, прикованный к телефону, в сердце своем я слышу слова, которые однажды сказала мне покойная жена. Я так измотан, что среди телеграмм вижу ее лицо. Я мучаюсь».

После подписания мира в 1918 году союзники объявили Фрица Габера военным преступником, хотя сами использовали газ едва ли не с таким же остервенением, что и страны Оси. Ученому пришлось бежать в Швейцарию, где его настигла новость о том, что ему присудили Нобелевскую премию по химии за открытие, которое он сделал незадолго до начала войны и которое в следующие десятилетия изменит судьбу человечества.

В 1907 году Габер впервые в истории получил из воздуха азот – главный питательный элемент, необходимый для роста растений. Так в одночасье решилась проблема, связанная с нехваткой удобрений, – а ведь в начале ХХ века мир стоял на грани страшного голода. Если бы не Габер, от голода погибли бы сотни миллионов человек, до сих пор удобрявших сельскохозяйственные культуры природными компонентами вроде гуано[2] и селитры. В прежние времена, чтобы удовлетворить спрос на удобрения в Европе, банды английских мародеров отправлялись в Египет, где грабили гробницы фараонов. Искали не золото, не драгоценности и не предметы старины. Искали азот, содержащийся в костях множества слуг, которых хоронили вместе с египетским царем, чтобы те прислуживали ему и после смерти. Английским расхитителям гробниц больше нечем было поживиться в континентальной Европе. Из-под земли они достали более трех миллионов скелетов, включая останки сотен тысяч солдат и лошадей, павших на полях сражений в Аустерлице, Лейпциге и Ватерлоо. Затем кости на кораблях доставляли в порт Халл на севере Англии, а оттуда в Йоркшир, где перемалывали и удобряли зеленые поля Альбиона. По другую сторону Атлантики, в США, крестьяне и бедные индейцы собирали черепа забитых бизонов, а потом продавали в Костяной синдикат штата Северная Дакота. Там черепа складывали в кучу высотой с церковь, а потом отвозили на фабрику, где перемалывали и делали из них удобрения и пигмент «костяная чернь» – самый темный для того времени. Открытие Габера усовершенствовал Карл Бош, главный инженер крупнейшего немецкого химического концерна BASF. Благодаря ему стало возможным промышленное производство азота на фабрике размером с небольшой город, где работали более пятидесяти тысяч рабочих. Процесс Габера – Боша стал важнейшим открытием ХХ века в области химии. Количество доступного азота выросло вдвое, что привело к демографическому всплеску – меньше чем за сто лет население планеты выросло с 1,6 до 7 миллиардов человек. Сегодня в нашем организме около пятидесяти процентов атомов азота синтезированы искусственно, и более половины населения Земли нуждается в удобрениях, созданных благодаря Габеру. Невозможно представить современный мир без человека, который, как писали в газетах того времени, «получил хлеб из воздуха». Однако первое применение его чудесного открытия было далеко не гуманным. Технологию синтеза азота использовали не для того, чтобы накормить голодных, а чтобы обеспечить Германию необходимым сырьем для производства пороха и взрывчатки в годы Первой мировой войны. Английский флот перекрыл немцам доступ к селитре из Чили. Из-за открытия, которое сделал Габер, европейский военный конфликт растянулся на два года, унося жизни нескольких миллионов человек.

Война всё не кончалась. Среди тех, кто пострадал из-за продолжения Первой мировой, был один юноша, будущий художник. Он всеми правдами и неправдами старался избежать военной службы, но в январе 1914 года за ним пришли в дом номер 34 на Шлейсхеймер-штрассе. Под угрозой тюремного заключения его отправили на медкомиссию, но врачи заключили, что молодой человек «не годен к военной службе. Слишком слаб и не способен держать оружие». В августе того же года тысячи немцев добровольцами отправились на фронт – так сильно было их желание воевать, и юный художник вдруг передумал. Он подал прошение лично королю Баварии Людовику Третьему, чтобы его, австрийца, приняли в баварскую армию. Соизволение пришло на другой день.

В полку Листа его ласково называли Ади. Новобранца отправили прямиком под Ипр, где он участвовал в сражении, вошедшем в историю как «ипрское избиение младенцев», Kindermord bei Ypern: всего за двадцать дней в бою погибло сорок тысяч новобранцев. Из двухсот пятидесяти товарищей Ади по роте уцелели только сорок. Его наградили Железным крестом, повысили в звании до капрала и назначили полковым связным. Следующие несколько лет он провел подальше от линии фронта: читал книги о политике, играл со своим фокстерьером по кличке Фуч, «лисенок». В свободное время он рисовал воздушные акварели и делал наброски углем: зарисовки полковой жизни, его питомец. Пятнадцатого октября 1918 года Ади бездельничал, дожидаясь новых приказов, как вдруг началась газовая атака – англичане применили иприт, и молодой человек на некоторое время ослеп. Последние недели войны он провел в госпитале городка Пазевальк в Померании. Глаза у него горели, как раскаленные угли. Узнав о поражении Германии и об отречении кайзера Вильгельма Второго, Ади снова ослеп, но это была совсем другая слепота. «У меня перед глазами всё потемнело. Я вернулся в палату на ощупь, весь дрожа, и рухнул на койку, зарывшись головой в подушку. Голова горела», – вспоминал он, находясь в Ландсбергской тюрьме, где отбывал наказание за измену и неудавшийся государственный переворот. Он провел в заключении девять месяцев, снедаемый ненавистью, униженный из-за условий, навязанных его новой родине державами-победителями, из-за трусости военных генералов, которые сдались, хотя должны были сражаться до последнего солдата. В тюрьме Ади планировал месть. Он написал книгу о собственной борьбе, подробно описал, каким образом планирует собственноручно превратить Германию в сверхдержаву, если придется. В период между войнами, пока Ади шел по карьерной лестнице к верхушке Национал-социалистической рабочей партии, пока выкрикивал расистские и антисемитские лозунги, благодаря которым и стал фюрером, Фриц Габер тоже прилагал усилия по возрождению былой славы своей родины.

Синтезировав азот, Габер поверил в свои силы. Он вызвался восстановить Веймарскую республику и даже придумал, как оплатить военные репарации, погубившие экономику. Химик предложил не менее амбициозный проект, чем тот, за который получил Нобелевскую премию. Ученый хотел добывать золото из морской воды. Чтобы не вызывать подозрений, он отправился в путешествие под чужим именем, взял пять тысяч проб морской воды со всего света, привез фрагменты льда с Северного полюса и образцы айсбергов из Антарктиды. Он твердо верил, что сможет добыть растворенное в воде золото, однако спустя несколько лет тяжелой работы был вынужден согласиться с тем, что на несколько порядков переоценил содержание драгоценного металла в воде. Габер вернулся на родину ни с чем. В Германии ученый нашел спасение в работе. Возглавил Институт физической химии и электрохимии имени Кайзера Вильгельма. Тем временем антисемитские настроения только крепли. Под временной защитой академической среды Габер с помощниками создали несколько новых соединений. В составе одного из них был цианид, и получился настолько мощный пестицид, что его окрестили «Циклоном» – это немецкое слово обозначает ураганный ветер. Впервые этот пестицид применили для травли вшей на корабле, курсировавшем между Гамбургом и Нью-Йорком. В письме Габеру энтомологи расхваливали средство за его «исключительную элегантность в процессе травли насекомых». Габер основал Национальный комитет по борьбе с вредителями, члены которого травили на подводных лодках военно-морского флота клопов и блох, а в бараках пехоты – крыс и тараканов.

Комитет также возглавил борьбу с легионами моли, облюбовавшей запасы муки, которые по приказу правительства хранились в зернохранилищах по всей стране. Своему руководству Габер описал эту напасть как «библейскую чуму, грозившую благосостоянию германской земли». Ученый не знал, что правительство начало преследование немцев еврейского происхождения, таких же как и он.

Фриц принял христианство в двадцать пять лет. Он настолько впитал в себя немецкие традиции и привычки, что его дети узнали о своих корнях, лишь когда он велел им бежать из Германии. Габер бежал следом за ними и попросил убежища в Англии, но получил жесткий отказ – британские коллеги знали, какую роль ученый сыграл в химической войне. Не успел он прибыть на остров, как пришлось уезжать. Химик скитался по разным странам в надежде попасть в Палестину, страдая от сильной боли в груди – кровеносные сосуды не доставляли достаточно крови в сердце. Габер умер в Базеле в 1934 году в обнимку с баллоном, который использовал для расширения коронарных артерий. Всего через несколько лет пестицид, созданный с его участием, взяли на вооружение нацисты. В газовой камере среди других евреев погибли сводная сестра Габера, его деверь и племянники. Погибли в корчах, с одеревенелыми мышцами, покрываясь красными и зелеными пятнами. Из ушей у заключенных текла кровь, изо рта шла пена. Те, что помоложе, давили под собой стариков и детей – только бы взобраться повыше по горе из голых тел, только бы дышать всего несколько минут, несколько секунд – «Циклон Б» запускали в камеры через щели в потолке, и он опускался на пол. Когда облако цианида рассеивалось через вентиляционные отверстия, тела перетаскивали в печи и сжигали. Прах сбрасывали в братские могилы, вываливали в пруды и реки или удобряли близлежащие поля.

У покойного Фрица Габера с собой было немного вещей. Среди них – письмо жене, в котором химик признается: его терзает невыносимое чувство вины. Но не за то, какую роль, прямо или косвенно, он сыграл в гибели стольких людей, а за то, что изобретенный им способ синтезирования азота из воздуха нарушил равновесие в природе. Габер опасался, что будущее отныне принадлежит не человеку, а растениям. Достаточно лишь, чтобы население Земли уменьшилось до значений, зафиксированных в XIX веке, и всего через пару десятков лет из-за избытка питательных веществ, созданных человеком, растения покроют всю планету целиком, похоронят все прочие формы жизни под всепоглощающей зеленью.

Сингулярность Шварцшильда

Двадцать четвертого декабря 1915 года Альберт Эйнштейн сидел дома в Берлине и пил чай, когда почтальон доставил ему письмо с фронта Первой мировой войны.

Конверт пересек объятый пламенем континент: он был измят и перепачкан грязью. Один угол почти полностью оторван, а имя отправителя залито кровью. Эйнштейн надел перчатки, взял нож и вскрыл конверт. Внутри он нашел письмо с последним свидетельством гениальности Карла Шварцшильда – астронома, физика, математика и лейтенанта немецкой армии.

«Как видите, война обошлась со мной довольно любезно: хотя стрельба стоит знатная, мне удалось отвлечься от всего и побродить по земле, где обитают ваши размышления» – такими словами завершалось письмо. Эйнштейн не мог поверить своим глазам, но поразило его вовсе не то, что один из самых блестящих умов Германии командует артиллерийским отрядом на русском фронте. И даже не зашифрованные дружеские предупреждения о грядущей катастрофе. Ученого потрясло другое. На обороте листа таким мелким почерком, что пришлось читать с лупой, Шварцшильд предложил первое точное решение уравнений общей теории относительности.

Эйнштейн перечитал письмо несколько раз. Как давно он опубликовал теорию? Месяц назад? Или меньше? Не мог Шварцшильд так быстро решить сложнейшие уравнения. Даже сам автор смог найти лишь приблизительные ответы. Однако ответы Шварцшильда оказались точными: он блестяще объяснил, каким образом масса звезды искажает пространство и время вокруг нее.

Эйнштейн держал решение в руках и не мог поверить своим глазам. Он знал: наработки Шварцшильда необходимы, чтобы подогреть интерес научного сообщества к его теории. Пока коллеги-ученые принимали его открытие без особого энтузиазма – теория слишком сложная. Эйнштейн уже смирился с тем, что никому не под силу найти удовлетворительное решение, во всяком случае не при его жизни. Однако Шварцшильд справился, хотя вокруг него грохотали мортиры и витали облака ядовитого газа. Разве это не чудо? Чуть успокоившись, Эйнштейн написал ответ: «Я и представить себе не мог, что истинное решение уравнения можно выразить столь легко!» Он пообещал как можно скорее представить эти изыскания в Академию наук, не зная, что пишет покойнику.

Чтобы решить уравнение, Шварцшильд применил простую хитрость. Он представил себе идеально круглую звезду, не вращающуюся и не заряженную. Затем, используя уравнения Эйнштейна, он вычислил, как масса такой звезды искажает пространство, подобно пушечному ядру, положенному на матрац.

Его метрика оказалась настолько точной, что астрономы до сих пор используют ее, когда отслеживают движение звезд и орбит планет, а также рассчитывают отклонение солнечных лучей, проходящих вблизи объектов с большой гравитацией.

Однако в выводах Шварцшильда было и кое-что очень необычное.

Его решение описывало свойства пространства и времени вокруг обычной звезды. Как и предсказывал Эйнштейн, пространство плавно изгибается, и звезда повисает в углублении, точно ребенок, свернувшийся клубочком в гамаке. Сложности возникают, когда в маленьком пространстве скапливается слишком большая масса – так бывает, если гигантская звезда истощает запас своего топлива и коллапсирует. Согласно вычислениям Шварцшильда, в этом случае пространство и время не искажаются, а разрываются. Звезда всё уменьшается и уменьшается, ее плотность стремительно растет. Сила гравитации становится настолько большой, что пространство бесконечно закручивается, замыкаясь на самом себе. В итоге в нем формируется провал, из которого невозможно выбраться, что навсегда отделяет его от остальной Вселенной.

Эту особенность времени-пространства назвали сингулярностью Шварцшильда.

Сначала даже сам Шварцшильд решил, что его выкладки – математическая ошибка. В конце концов, сколько в физике таких открытий, которые навсегда остаются на бумаге? Сколько далеких от реального мира абстракций или ошибок в расчетах? Конечно, сингулярность его метрики – всего лишь просчет, странность, метафизический бред.

Невозможно представить себе обратное. На некотором расстоянии от его идеальной звезды расчеты Эйнштейна выходили за рамки разумного: время останавливалось, пространство сворачивалось кольцами, как змея. В центре умирающей звезды вся ее масса сжималась в одну бесконечно плотную точку. Непостижимо! Разве такое возможно? Это не только противоречит здравому смыслу и ставит под вопрос верность общей относительности, но и грозит пошатнуть основы физики как науки: в сингулярности сами понятия времени и пространства теряют смысл. Карл Шварцшильд попытался найти логическое решение загадки, которую сам же открыл. Может, всему виной его собственное дарование? Неподвижных и незаряженных звезд идеально круглой формы не существует. Аномалию создали идеальные условия, которые ученый навязал миру, но воссоздать их в реальности невозможно. Сингулярность, убеждал он себя, это вымышленное чудовище, как бумажный тигр или китайский дракон.

Однако метрика никак не шла у него из головы. Даже среди хаоса войны она пятном накладывалась на ужасы сражений; Шварцшильд видел ее в пулевых ранениях своих товарищей, в глазах лошадей, околевших в грязи, в стеклах противогазов. Воображение попалось в ловушку собственного открытия. Ученый с ужасом осознал: если бы его сингулярность существовала на самом деле, она длилась бы до конца времен. Благодаря идеальным условиям она становилась вечным объектом, который не растет и не уменьшается, а остается неизменным. В отличие от любого другого явления, сингулярность не меняется с наступлением будущего. От нее не убежать, как ни старайся: она создает причудливую геометрию пространства и находится одновременно в обоих концах времени. Можно убегать от нее в самое далекое прошлое или вперед в будущее, но в любом случае снова встретишься с ней. В последнем письме с русского фронта, адресованном жене, которое Карл Шварцшильд написал в тот же день, когда поделился своим открытием с Эйнштейном, он посетовал на то, что у него внутри появилось какое-то странное чувство. «Не знаю, как это назвать или описать, но сдерживать этого не могу, оно омрачает все мои мысли. Пустота, не имеющая ни формы, ни размеров; тень, которую я не могу увидеть глазами, но чувствую сердцем».

Вскоре недуг поразил его тело.

Сначала в уголке рта у него вскочило два волдыря. Через месяц руки, ноги, горло, губы, шея и гениталии покрылись такими же язвами. Через два месяца Шварцшильд скончался.

Военные врачи поставили диагноз: пузырчатка, заболевание, при котором тело не узнает собственные клетки и атакует их. Пузырчаткой часто болели евреи-ашкеназы, и, по мнению военврачей, болезнь развилась после газовой атаки, которую Шварцшильд пережил несколькими месяцами ранее. В дневнике Карл написал: «Луна так быстро плыла по небу, что казалось, будто время побежало быстрее. Мои солдаты держали орудия наготове и ждали приказа. Но в таком быстром движении Луны они усмотрели плохое предзнаменование, и я заметил страх у них на лицах». Карл попытался объяснить солдатам, что Луна осталась такой же, какой и была, а то, что видят они – обман зрения. Луна выглядит больше, и кажется, будто она движется быстрее, из-за тонкой дымки облаков, что проходит мимо спутника Земли. И хотя командир говорил с солдатами ласково, как с родными детьми, переубедить их ему не удалось. Да и сам Шварцшильд не мог отделаться от ощущения, будто с начала войны всё происходит намного быстрее, будто катится под гору. Когда разведрилось, Карл увидел двух всадников. Они гнали коней во весь опор, а за ними, как морская волна, поднималось облако. Оно тянулось вдоль горизонта и возвышалось, словно отвесная скала. Издалека казалось, что облако не движется, но вскоре оно окутало ноги одного коня, и он вместе с наездником упал замертво. Над окопами завизжала сирена. Карлу пришлось помогать двум солдатам – они никак не могли управиться с завязками противогазовых масок. Не успел он надеть маску на себя, как окоп накрыло газовое облако.

Когда началась Первая мировая война, Карлу Шварцшильду было за сорок, и он руководил самой авторитетной обсерваторией в Германии – его вполне могли освободить от службы. Однако астроном был человеком порядочным и любил свою страну; как и тысячам других немецких евреев, ему не терпелось проявить патриотизм. Он пошел на фронт добровольцем, не слушая ни советов друзей, ни предостережений собственной жены.

Понюхать пороху и на собственной шкуре ощутить все ужасы современной войны астроному довелось не сразу; сначала он будто помолодел – так на него подействовал дух товарищества на фронте. После первого развертывания батальона Карл нашел способ улучшить прицел танка, хотя его об этом никто не просил. Оптику он собирал в свободное время, с тем же энтузиазмом, с каким когда-то соорудил свой первый телескоп. Казалось, репетиции и маневры, в которых он участвовал несколько месяцев во время учений, вернули ему неуемное детское любопытство.

В детстве Карл был одержим светом. В семь лет он разобрал отцовские очки, свернул газету в трубу и вставил туда стекла. С помощью этого самодельного телескопа он показывал брату кольца Сатурна. Ночи напролет мальчик смотрел на небо, даже если его затягивали облака. Увидев, как сын вглядывается в черный небосвод, отец с тревогой спросил, что он там высматривает. Карл ответил: за облаками прячется звезда, которую может видеть только он.

С тех пор как маленький Карл научился говорить, он говорил только о звездах. Стал первым ученым в семье коммерсантов и художников. В шестнадцать лет Шварцшильд опубликовал исследование об орбитах звезд бинарной системы в престижном журнале по астрономии Astronomische Nachrichten. Ему не было и двадцати, когда он описал эволюцию звезды с момента возникновения в виде облака газа до катастрофического взрыва, а также изобрел систему измерения яркости звездного света.

Шварцшильд твердо верил: математика, физика и астрономия – единая область знаний, которую необходимо понимать как одно целое. Он знал: Германия способна превратиться в цивилизацию, подобную Древней Греции, но для этого нужно поднять науку на ту же высоту, какой уже достигли немецкое искусство и философия. Ведь только «посмотрев целостно, как смотрят святые, безумцы или мистики, можно разгадать устройство Вселенной».

У маленького Карла были близко посаженные глаза и большие уши, нос-пуговка, тонкие губы и острый подбородок. У сорокалетнего Шварцшильда был высокий и гладкий лоб, редкие волосы, залысины на висках, глубокомысленный взгляд и озорная улыбка, которую астроном прятал за имперскими усами, густыми, как у Ницше.

Родители отдали его в еврейскую школу, где он испытывал терпение раввинов, задавая всевозможные вопросы, на которые никто не мог ответить. Что означает стих из Книги Иова, в котором сказано, что Яхве «распростер север над пустотой и ни на чем подвесил землю»? На полях в тетради, рядом с задачками по арифметике, которые доводили до отчаяния одноклассников, Карл рассчитал равновесие жидких тел при вращении – он был одержим стабильностью колец Сатурна, которые то и дело рассыпались у него в кошмарах. Чтобы хоть немного утихомирить сына, отец заставил его посещать уроки фортепиано. В конце второго урока Карл открыл крышку пианино и отвязал струны, чтобы понять, как инструмент извлекает звук. Он прочитал книгу «Harmonice Mundi» Иоганна Кеплера, где говорилось, будто каждая планета, проходя вокруг Солнца, играет собственную мелодию, музыку сфер; ее не различает человеческое ухо, но способен расшифровать разум.

Шварцшильд никогда не переставал удивляться. В студенческие годы он наблюдал полное затмение с вершины горы Юнгфрауйох, и хотя астроном понимал, какие небесные движения вызывают этот феномен, ему всё равно не верилось, что такое маленькое небесное тело, как Луна, может погрузить всю Европу в непроницаемую темноту. «До чего удивителен космос и до чего капризны законы оптики и перспективы, – ведь даже маленький ребенок может одним пальцем закрыть Солнце», – писал он брату Альфреду, художнику из Гамбурга.

В докторской диссертации Шварцшильд рассчитал, как деформируются спутники из-за силы гравитации планет, вокруг которых они обращаются. Масса Земли вызывает «прилив» на поверхности Луны, подобный тому, что Луна вызывает на морях и океанах. Этот приливный горб высотой четыре метра распространяется по всей коре спутника. Из-за притяжения периоды вращения двух небесных тел синхронизируются идеальным образом: поскольку Луна затрачивает то же время на оборот вокруг собственной оси, что и на оборот вокруг нашей планеты, одна ее сторона всё время скрыта от наших глаз. Никто не видел другую сторону Луны с зарождения человечества вплоть до 1959 года, когда советский космический аппарат «Луна» впервые сфотографировал ее обратную сторону.

Когда Шварцшильд проходил практику в обсерватории Кюффнер, двойная звезда из созвездия Возничий над плечом у Ориона вспыхнула, как новая. Несколько дней она сияла ярче всех остальных небесных тел. Белый карлик из этой двойной системы проспал целую вечность, израсходовав запас топлива, но потом начал питаться веществом второй звезды, красного гиганта, и вернулся к жизни, пережив сильнейшую вспышку. Три дня и три ночи Шварцшильд провел без сна, наблюдая за звездой; он считал необходимым для будущего выживания нашего вида понять катастрофическую гибель звезд: если подобная звезда взорвется поблизости от Земли, то сотрет нашу атмосферу, уничтожая все формы жизни.

На другой день после своего двадцать восьмого дня рождения Шварцшильд стал профессором университета, самым молодым во всей Германии. Его назначили директором обсерватории Гёттингенского университета, хотя он отказался принимать христианство – не пошел на условия, необходимые для этой должности.

В 1905 году Карл Шварцшильд отправился в Алжир наблюдать полное солнечное затмение, но слишком долго смотрел на солнце и повредил роговицу левого глаза. Несколько недель ему пришлось носить повязку, а когда ее сняли, он заметил пятно размером с монету в две марки, которое не исчезало, даже когда он закрывал глаза. Врачи сказали, роговицу уже не вылечить. Друзья боялись, что ученый ослепнет и его карьера в астрономии закончится, но Шварцшильд отшучивался: мол, он пожертвовал одним глазом, чтобы другим видеть еще острее, в точности как скандинавский бог Один.

В тот год ученый публиковал одну статью за другой, будто старался доказать, что травма глаза никак не сказалась на его способностях, и работал как одержимый. Изучил лучистый перенос, исследовал равновесие солнечной атмосферы, описал распределение звездных скоростей и предложил механизм моделирования лучистого переноса. Его разум перескакивал с одной темы на другую, не в силах сдержаться. Английский астрофизик Артур Эддингтон сравнил Шварцшильда с главой отряда повстанцев: «он бросался туда, где его меньше всего ждешь, а сила его интеллекта не знала границ и охватывала все области знания». Коллег Шварцшильда тревожило то, с каким маниакальным азартом он относился к своей академической производительности, и его просили умерить пыл, опасались, что ученый быстро сгорит. Карл не слушал. Физики ему было мало. Он стремился к тому же знанию, которого искали алхимики; в работе его направляла необъяснимая жажда: «Я часто изменял небесам. Никогда мой интерес не сводился лишь к телам, расположенным в космосе, там, за Луной. Я шел по ниточкам, натянутым извне, в самые темные уголки человеческой души – ведь именно туда мы должны донести новый свет науки».

Чем бы Шварцшильд ни занимался, он привык во всём заходить слишком далеко. Как-то раз во время альпийской экспедиции, куда его пригласил брат Альфред, Карл велел проводникам ослабить страховки на самом крутом участке перехода через ледник, чем поставил под угрозу всех участников похода. Ему понадобилось немедленно подойти к двоим коллегам, они стояли в паре метров от пропасти, и решить уравнение, над которым бились все вместе. Решение он нацарапал на льду острием кирки. Эта крайняя степень безответственности ужасно разозлила Альфреда, и он больше никогда не брал Карла в походы, хотя в студенческие годы братья проводили вместе едва ли не каждые выходные – покоряли горы Шварцвальда. Альфред знал, каким одержимым бывает старший брат. Когда он учился на последнем курсе, они оказались отрезаны от цивилизации на горе Броккен – в национальном парке Гарц начался буран. Чтобы не умереть от холода, братьям пришлось построить укрытие и спать в обнимку, как в детстве. На двоих у них был всего один мешок с орехами, а когда закончились вода и спички и больше нечем было топить снег, им пришлось спускаться с горы ночью в темноте. Их путь освещали только звезды. Альфред спускался, перепуганный до смерти, у него заплетались ноги, но вернулся невредимым. Карл не оступился ни разу, словно в полной темноте ясно видел тропу, но застудил нервы правой руки. В укрытии он то и дело снимал перчатки, чтобы проверить расчеты эллиптической кривой.

Та же импульсивность была присуща Шварцшильду как экспериментатору: он имел обыкновение снимать детали с одного инструмента и крепить их на другой, не фиксируя, что и куда переставил. Если ему срочно нужна была диафрагма, он просто делал дыру в крышке объектива. Когда ему предложили пост директора обсерватории в Потсдаме и настала пора покидать Гёттинген, его сменщик едва не уволился, пока принимал дела. Он проводил полную инвентаризацию, хотел понять, насколько оборудование обветшало при Шварцшильде, когда в фокальной плоскости самого большого телескопа увидел диапозитив с изображением Венеры Милосской. Звезды созвездия Кассиопея заменяли ей руки.

Карл совершенно не умел вести себя с женщинами. Хотя ученицы не давали ему прохода и называли «профессором с сияющими глазами», поцеловать он осмелился только будущую жену, Эльзу Розенбах, когда во второй раз попросил ее руки. В первый раз Эльза ему отказала – побоялась, что его в ней интересует только ее интеллект. Карл был таким застенчивым, что за всё продолжительное время ухаживаний прикоснулся к ней всего лишь раз, и то – случайно. Помогал Эльзе навести домашний телескоп на Полярную звезду и случайно потрогал за грудь. Они поженились в 1909 году, у них было трое детей: Агата, Мартин и Альфред. Дочь изучала классическую литературу и стала экспертом в греческой филологии, старший сын преподавал астрофизику в Принстоне, а младший родился с необычным шумом в сердце, зрачки у него были всё время расширены, не раз за свою жизнь он страдал от нервных срывов и покончил с собой, когда в Германии начались гонения на евреев, а он не смог бежать.

По мере приближения Первой мировой войны Шварцшильд, как и многие разумные люди, испытывал чувство неминуемой катастрофы. Оно проявлялось в конкретном страхе. Ученый боялся, что физика не сможет объяснить движения звезд и найти порядок во Вселенной. «Есть ли хоть что-нибудь неподвижное, вокруг чего строится остальная Вселенная? Или нам совсем не за что ухватиться в бесконечной череде движений, в которой, кажется, заключено всё? Поймите же, насколько мы неуверенные, если человеческое воображение не находит ни одного места, куда можно бросить якорь, и ни одного камня, который можно смело назвать неподвижным!» Шварцшильд мечтал о появлении нового Коперника: ученого, который бы смоделировал запутанное движение светил и нашел бы закономерность, определяющую сложность орбит, по которым они перемещаются на небосводе. Невыносимо допустить обратное. Будто бы звезды – всего лишь газовые шары, наугад разбросанные во Вселенной, «подобные газовым молекулам, что летают туда-сюда как попало, и их собственный хаос суть начало – не больше, но и не меньше». В Потсдаме Шварцшильд собрал огромную команду, чтобы отслеживать и фиксировать с наибольшей точностью движение более двух миллионов звезд. Он надеялся не просто понять логику их перемещений, но и как-нибудь расшифровать, куда же эти перемещения нас приведут. Законы Ньютона позволяют с точностью рассчитать движение двух тел, связанных гравитацией, но добавим к ним третье тело, и траектория становится непредсказуемой. Это позволило Шварцшильду допустить, что в долгосрочной перспективе наша Солнечная система в высшей степени нестабильна. Хотя в таком виде, в каком мы ее знаем, она существует уже миллион или даже миллиард лет, с течением времени планеты сойдут с орбит, газовые гиганты поглотят своих соседей, а Землю выбросит из Солнечной системы, и до конца времен она будет блуждать где-то на задворках одинокой звездой, если только космос не плоский сам по себе. В письме к Эйнштейну Шварцшильд выдвинул гипотезу о том, что Вселенная – не просто трехмерная коробка. Она может деформироваться и меняться. В статье «Допустимое искривление космоса» он предположил, что наша Вселенная полукруглая, что порождает удивительный мир, похожий на древнего змея, пожирающего самого себя, Уробороса. «В таком случае мы наблюдали бы геометрию страны фей или зеркальной галереи: человеческий разум, привыкший избегать и отвергать всё непонятное, не способен выдержать игру ее пугающих отражений». В 1910 году Шварцшильд обнаружил, что звезды разных цветов. Он первым измерил их, применив для этого специальный фотоаппарат, который собрал вместе с консьержем Потсдамской обсерватории, тоже евреем (других евреев в обсерватории не было), с которым любил выпивать ночи напролет. Фотоаппарат закрепили на швабре, которая неуверенно вращалась, чтобы можно было фотографировать светила с разных углов. С помощью него Шварцшильд доказал существование красных гигантов – звезд, в сотни раз больше Солнца. Его любимица, звезда Антарес, была рубинового цвета. Арабы прозвали ее Kalb al Akrab, «сердце скорпиона», а греки почитали единственной соперницей Марса. В апреле Шварцшильд организовал экспедицию на Тенерифе, хотел заснять возвращение кометы Галлея, которую всегда считали дурным предзнаменованием. В 66 году историк Иосиф Флавий описал ее как «звезду, подобную шпаге», которая несла весть о разрушении Иерусалима римлянами. В 1222 году ее появление воодушевило Чингисхана завоевать Европу. Шварцшильда занимал один нюанс: огромный след от ее хвоста, который в тот раз Земля пересекала шесть часов подряд, всегда расположен против Солнца. «Что за ветер раздувает его так стремительно, как падает с небес ангел? Всё падает и падает».

Когда четыре года спустя началась война, Шварцшильд записался в добровольцы одним из первых.

Его распределили в батальон, который осаждал тысячелетний бельгийский город Намюр, чтобы усилить бомбардировки немецких войск и прорвать кольцо окружающих город оборонительных фортов. Карл проходил подготовку на метеорологической станции, поэтому его поставили в авангард. Наступлению немецких войск помешал внезапно опустившийся туман, да такой густой, что в темноте было невозможно вести атаку – солдаты боялись выстрелить по своим. «Что-то есть в погоде этой страны, что противится нашему контролю и познанию. Что же это?» – писал он жене. Целую неделю он искал способ разогнать туман или хотя бы предсказать его появление. Ему не удалось, и командующие перебросили войска на безопасное расстояние, откуда открыли шквальный огонь: боеприпасов не жалели, гражданских не щадили, стреляли снарядами калибра 420 мм из огромной пушки, которую на фронте прозвали Большой Бертой. От города, простоявшего со времен Римской империи, остались одни руины.

Оттуда Шварцшильда перевели в артиллерийский полк Пятой армии Германской империи, в окопы в Аргоннском лесу на французском фронте. Когда он представился командирам, ему приказали рассчитать траекторию двадцати пяти тысяч снарядов с ипритом, которые планировали выпустить по французским войскам среди ночи. «Они хотят, чтобы я помог им спрогнозировать ветра и грозы, но ведь именно мы разжигаем огонь, который оживляет стихии. Хотят узнать идеальную траекторию, по которой снаряды настигнут врага, и не видят затмения, что тащит всех нас в пропасть. Надоело слышать, как командиры говорят, что с каждым днем победа всё ближе, конец войны не за горами. Разве они не понимают, что за взлетом всегда наступает падение?»

И даже попав в мясорубку войны, Шварцшильд не оставлял своих исследований. На груди, под кителем, он носил тетрадку с записями. Получив звание подполковника, воспользовался служебным положением и попросил, чтобы ему прислали из Германии последние публикации из области физики. В ноябре 1915 года он прочитал статью об уравнениях общей теории относительности в 49-м номере журнала Annalen der Physik и начал работать над решением, которое несколько месяцев спустя отправил Эйнштейну. С того момента в нем произошла перемена, поменялся даже его стиль ведения записей. Почерк становился с каждым разом всё мельче, и его конспекты было практически не разобрать. В дневнике и в письмах к жене патриотический энтузиазм уступил место горьким жалобам на бессмысленность войны, нарастающему презрению в адрес офицерского состава, и это чувство становилось тем сильнее, чем ближе Шварцшильд подходил к сингулярности в своих расчетах. Найдя решение, он не мог думать ни о чем другом: ученый настолько погрузился в свои мысли и витал в облаках, что во время вражеской атаки забыл принять меры, и снаряд из мортиры разорвался в нескольких метрах от его головы. Он уцелел чудом.

В конце осени Шварцшильда перебросили на Восточный фронт. Солдаты, с которыми он встречался по пути, передавали ему слухи о жестоких расправах над гражданскими, о насилии, о массовых депортациях. О городах, от которых за ночь оставались только руины. С лица земли исчезали города, не имеющие никакой стратегической ценности, как не бывало их и вовсе. Зверства не поддавались никакой военной логике, и зачастую было не разобрать, кто из враждующих сторон за них в ответе. Однажды Шварцшильд увидел, как его подчиненные тренируют меткость: в качестве мишени они выбрали тощую собаку, что дрожала вдалеке, чуть живая от страха. Что-то внутри него надломилось. В начале войны Карл делал зарисовки военного быта или рисовал пейзажи, которые день ото дня становились всё более холодными и мрачными, а теперь целые страницы были изрисованы жирными угольными линиями или спиралями, выходившими за границы листа. В конце ноября его батальон присоединился к Десятой армии неподалеку от белорусского Коссова. Карла поставили во главе небольшой артиллерийской бригады. Оттуда он отправил письмо с черновиком сингулярности Эйнару Герцпрунгу, коллеге из Потсдамского университета. В письме рассказал про язвы на теле и много писал о пагубных последствиях войны для Германии, которую он любил, хотя и понимал, что она стоит на краю пропасти: «Мы достигли вершины цивилизации. Остается только падать».

Пузырчатка, острый язвенно-некротический гингивит. Из-за волдырей на пищеводе он не мог глотать твердую пищу. Язвы во рту и горле горели огнем, когда пытался выпить воды. Карла отправили в отставку, врачи сказали, надежды нет, но он всё равно решал уравнения общей теории относительности, не в состоянии угнаться за собственными мыслями – чем дальше развивалась болезнь, тем быстрее работал мозг. За свою жизнь он опубликовал сто двенадцать статей – больше, чем любой другой ученый XX века. Последние статьи он редактировал так: листы бумаги лежали на полу, а Шварцшильд на кровати, перевернувшись на живот и свесив руки; всё его тело покрывали язвы и коросты от вскрывшихся волдырей, и оно напоминало модель Европы в миниатюре. Пытаясь отвлечься от боли, он фиксировал форму и расположение волдырей на теле, поверхностное натяжение жидкости в них, среднюю скорость разрыва, но избавиться от пустоты, которую создали уравнения в его голове, оказалось невозможно.

Он исписал три тетради новыми расчетами, искал способ обойти сингулярность, искал ошибку в собственных рассуждениях. В последней тетради Шварцшильд рассчитал, что любое тело может создать сингулярность, если его вещество будет сжато в достаточно малом пространстве: Солнцу хватит и трех километров, Земле – восемь миллиметров, среднестатистическому телу человека – 0,000000000000000000000001 сантиметра.

Внутри дыры, которую предсказывала его метрика, основные параметры Вселенной обменивались свойствами: пространство текло, как время, время расширялось, как пространство. Это искривление меняло принцип причинности. Карл рассчитал: если гипотетический путешественник сможет пережить путь к центру этой необыкновенной зоны, он увидит свет и информацию о будущем, что позволит ему видеть то, чего еще не случилось. Если он попадет в центр пропасти и сила гравитации при этом не разорвет его на тысячи кусочков, он сможет различить два образа, наложенные один на другой. Они будут одновременно отображаться в небольшом круге у путешественника над головой, как те, что мы видим в калейдоскопе. На одном изображении он увидит всю будущую эволюцию Вселенной на немыслимой скорости, а на другом – прошлое, застывшее в моменте.

Но странности не ограничивались внутренним пространством пропасти. Вокруг сингулярности существует предел, граница, точка невозврата. Если объект, будь то целая планета или крохотная субатомная частица, пересечет эту черту, назад он уже не вернется. Исчезнет из Вселенной, будто провалился в бездонный колодец.

Десятилетия спустя этот предел назвали радиусом Шварцшильда.

Эйнштейн написал элегию на смерть Шварцшильда и зачитал ее на похоронах ученого. «Он боролся с трудностями, которых избегали другие. Любил находить связи между многочисленными гранями природы, но источником поиска для него всегда было удовольствие: радость, которую переживает художник, головокружение, которое испытывает визионер, способный различить ниточки, из которых сотканы будущие дороги». Эти слова он сказал перед небольшой группой людей, собравшихся у могилы Шварцшильда, однако никто не мог себе представить, как сильно покойного ученого терзало его величайшее открытие. Даже Эйнштейн не понимал, что бывает, когда уравнения превращаются в сингулярность, единственным решением которой становится бесконечность.

Молодой математик Рихард Курант последним говорил с Карлом Шварцшильдом с глазу на глаз, и он один мог подтвердить, насколько сильно сингулярность повлияла на разум астрофизика.

Курант был ранен под Равой-Русской, в военном госпитале он познакомился с Шварцшильдом. До войны он работал помощником Давида Гильберта, одного изнаиболее влиятельных математиков своего времени, и узнал Карла сразу же, несмотря на то что лицо астрофизика было сильно обезображено язвами. Он робко подошел к ученому, не понимая, как такой уважаемый и значимый для мира науки человек оказался в настолько опасном месте. В дневнике Курант записал, что взгляд подполковника Шварцшильда, затуманенный на полях сражений, вдруг засиял, стоило ему рассказать о гипотезах Гильберта. Они проговорили ночь напролет. На рассвете Шварцшильд поделился своим открытием.

Карл утверждал: хуже всего в концентрированной массе не то, что она искажает пространство, и даже не то, какой странный эффект она оказывает на время. Самое страшное, сказал он, в том, что сингулярность – это слепая зона, совершенно непознаваемая. Оттуда не выходит свет, значит, мы не сможем увидеть ее человеческим глазом. Понять ее разумом мы тоже не сможем, потому что расчеты общей теории относительности теряют силу в сингулярности. Физика теряет всякий смысл.

Курант слушал его как завороженный. Незадолго до того, как за ним пришли медбратья и погрузили в конвой на Берлин, Шварцшильд задал ему вопрос, который мучал молодого ученого до конца его дней, хотя тогда Куранту показалось, что астрофизик бредит, у умирающего начались галлюцинации, безумие завладело им, пользуясь усталостью и отчаянием.

Дрожащим голосом он сказал: «Если эти монстры – возможное состояние материи, есть ли в человеческом разуме что-либо, соотносимое с ними? Достаточное скопление характеров, миллионы людей, добивающиеся одной цели, их разумы, сжатые в одном психическом пространстве. Разве они не рождают нечто похожее на сингулярность?» Шварцшильд не просто верил, что такое возможно, – он знал, что это произойдет в его отечестве. Курант старался его успокоить. Сказал, что ничего не предвещает беды, которой боится Шварцшильд, и хуже той войны, что идет сейчас, быть не может. Он напомнил, что человеческая психика – загадка намного более сложная, чем любая математическая задача, и переносить гипотезы из физики на столь далекие области, как психология, не мудро. Шварцшильд был безутешен. Он бормотал что-то о черном солнце, встающем на горизонте, готовом поглотить весь мир, и сокрушался, что уже ничего не поделать. Его сингулярность ни от чего не предостерегала. Точка невозврата – граница, из-за которой не выбраться, – никак не обозначена. У того, кто пересек черту, нет будущего, его судьба предрешена, пути назад нет; все дороги приведут его напрямую в сингулярность. Если это так, спросил у Куранта Шварцшильд, как понять, что мы пересекли черту?

Курант вернулся в Германию. Шварцшильд умер тем же вечером.

Прошло более двадцати лет, прежде чем научное сообщество приняло идеи Шварцшильда как неизбежное продолжение теории относительности.

На борьбу с демоном, которого вызвал Карл, больше всех сил положил Альберт Эйнштейн. В 1939 году он опубликовал статью под названием «О стационарной системе со сферической симметрией нескольких гравитационных масс», в которой объяснял невозможность существования сингулярностей, подобных той, что открыл Шварцшильд. «Сингулярность невозможна: материя не может сжиматься самопроизвольно, потому что в таком случае ее частицы достигнут скорости света». С присущей ему интеллигентностью Эйнштейн призывал увидеть логику в своей теории, чтобы залатать дыры пространства-времени и спасти Вселенную от разрушительного гравитационного коллапса.

Однако расчеты главного физика ХХ столетия оказались ошибочными.

Первого сентября 1939 года, в тот самый день, когда немецкие танки пересекли границу с Польшей, Роберт Оппенгеймер и Хартланд Снайдер опубликовали статью в 56-м номере журнала Physical Review. В статье американские физики без тени сомнения доказывали следующее: «…когда источники термоядерной энергии истощаются, достаточно тяжелая звезда коллапсирует, и, если только ее масса не уменьшается в результате расщепления, радиации или взрыва, сжатие продолжается до бесконечности», образуется черная дыра, появление которой предсказывал Шварцшильд. «Она сминает пространство, как клочок бумаги, и растягивает время, как пламя свечи», и никакая физическая сила, никакой закон природы не поможет избежать ее появления.

Сердце сердца

Рано утром 31 августа 2012 года японский математик Синъити Мотидзуки опубликовал четыре поста в своем блоге. На более чем пятистах страницах он доказал одну из самых главных гипотез теории чисел: a + b = c.

До сих пор это не удавалось никому.

Мотидзуки работал в полном одиночестве долгие годы, развивал новейшую математическую теорию.

Опубликовав ее в своем блоге, он не стал делать рекламу. Не отправил ее в журналы, не презентовал на конгрессах. Одним из первых о существовании этой теории узнал его коллега из Физико-математического института Университета Киото, Акио Тамагава. Он же отправил публикацию Ивану Фесенко, специалисту по теории чисел из Университета Ноттингема. В теле письма Тамагава задал лишь один вопрос: «Неужели Мотидзуки доказал abc-гипотезу?»

Фесенко едва мог усидеть на месте от нетерпения, пока четыре тяжеленных файла загружались на компьютер. Десять минут он смотрел, как зеленеет строка загрузки, а потом на несколько недель заперся в кабинете, изучал решение, еду заказывал на дом, спал, когда силы совершенно его покидали. В ответном письме Тамагаве он написал: «Понять невозможно».

В декабре 2013 года, спустя год после публикации решения Мотидзуки, несколько выдающихся математиков собрались в Оксфорде, чтобы изучить его. Первые дни все участники семинара были полны энтузиазма. Доводы японца начали проясняться, на третий день по сети пошел слух: вот-вот произойдет величайший прорыв в математике. Научное сообщество приготовилось.

На четвертый день всё посыпалось.

В какой-то момент никто уже не мог уследить за ходом мысли автора. Лучшие умы планеты оказались в замешательстве, и никто не мог им помочь. Мотидзуки отказался принимать участие в обсуждении.

Новая ветвь математики, которую создал японец, чтобы доказать гипотезу, была такой смелой и абстрактной, так опережала свое время, что у одного теоретика из Висконсинского университета в Мадисоне создалось впечатление, будто он читает научную работу из будущего. Он сказал: «Все, кто брался за эту вещь, люди разумные, но как только они начинают анализировать ее, то не могут сказать ни слова».

Те немногие, кто смог в достаточной степени проследить за логикой новой системы Мотидзуки или за какой-то частью его рассуждений, говорят, что он предложил ряд отношений, лежащих за пределами чисел, скрытых от простого взгляда. «Чтобы понять мою работу, нужно отключить паттерны мышления, которые вы внедрили себе в мозг и столько лет принимали как должное», – написал Мотидзуки в блоге.

Синъити родился в Токио и с раннего возраста отличался уникальным умением сосредотачиваться, которое его ровесники считали сверхчеловеческим. В детстве он страдал приступами немоты, в подростковом возрасте они только усилились, так что услышать, как он говорит, было настоящим событием. Еще он не выносил, когда на него смотрят, и поэтому ходил, опустив взгляд в пол, из-за чего у него развилась сутулость, никак не сказавшаяся, однако, на его внешней привлекательности. Высокий лоб, напомаженные черные волосы, массивные очки, в которых он был удивительно похож на Кларка Кента, альтер эго Супермена.

Он поступил в Принстон в шестнадцать, а в двадцать три защитил докторскую. После провел два года в Гарварде, откуда вернулся в Японию и получил место преподавателя в Физико-математическом институте Университета Киото с условием, что будет заниматься только исследованиями, а преподавать не будет. В начале 2000-х он перестал участвовать в международных конференциях. Дальше область его перемещений только сужалась. Сначала он путешествовал только по Японии, потом перестал выезжать за пределы префектуры Киото и, наконец, стал изо дня в день ходить только на работу и домой.

Из окна его небольшого университетского кабинета, где всегда царил идеальный порядок, как в храме, виднеется гора Даймондзи. На склоне раз в год во время фестиваля Бон монахи сжигают огромную фигуру в форме кандзи 大, напоминающего человека с вытянутыми в стороны руками. Этот кандзи значит «огромный, высокий, монументальный» и выражает величие, подобное тому, с которым Мотидзуки придумал название своей ветви математики. Без ложной скромности и без тени иронии он назвал ее Межуниверсальной теорией Тейхмюллера.

Abc-гипотеза затрагивает основы математики. Она заявляет о существовании глубокой и неожиданной связи между аддитивными и мультипликативными свойствами чисел. Если гипотеза верна, что она бы превратилась в мощнейший инструмент, способный автоматически дать ответы на огромное количество самых разных загадок. Однако Мотидзуки метил гораздо выше: ему хотелось не просто доказать гипотезу, но создать новую геометрию, которая заставила бы людей взглянуть на числа с радикально новой точки зрения. Юйтиро Ямасита, один из немногих людей, хвастающихся, что поняли настоящий масштаб Межуниверсальной теории, утверждает, якобы Мотидзуки создал полную Вселенную, в которой он сам пока единственный обитатель.

Математик отказывался давать интервью, не хотел представлять результаты своих изысканий ни на каком языке, кроме японского, и поползли слухи. Одни говорили, что его теория – всего лишь хитрый обман. Другие – будто у Мотидзуки психическое расстройство. Как иначе объяснить его усиливающуюся социофобию и стремление изолироваться от всех?

В 2014 году наметилось некоторое улучшение. Мотидзуки объявил о том, что в ноябре этого года представит свою работу на семинаре в Университете Монпелье во Франции. Места закончились моментально, ректор университета принял математика по-королевски, но семинар так и не состоялся. Мотидзуки не явился. Он исчез на целую неделю, и никто не знал куда, а за день до начала семинара охранники выпроводили его из кампуса из-за одного странного происшествия.

По возвращении в Японию Мотидзуки удалил публикацию своей гипотезы из блога и пригрозил судом любому, кто попытается опубликовать ее снова. Самые непримиримые критики обрушили на него волну обвинений, а коллеги предположили, что он обнаружил серьезную ошибку в логике собственного доказательства. Мотидзуки всё отрицал, но никаких комментариев не давал. Он уволился из Университета Киото и написал последний пост в блоге, упомянув о том, что некоторые стороны математики должны оставаться скрытыми от нас «ради нашего же блага». Этот непонятный и, очевидно, капризный поступок лишь подтвердил страхи многих современников: Мотидзуки стал жертвой проклятия Гротендика.

Александр Гротендик – один из важнейших математиков прошлого столетия. В порыве вдохновения он полностью перевернул научный взгляд на геометрию и пространство не один, а целых два раза – беспрецедентный случай в истории науки! Международная слава пришла к Мотидзуки в 1996 году, когда он смог доказать одну из гипотез, предложенных Гротендиком. Знакомые Мотидзуки утверждали, что японец считал его своим учителем.

Гротендик – автор, обязательный к прочтению у математиков во всём мире. Он возглавлял команду ученых, оставивших после себя целые многотомники – колоссальное и ужасающее наследие. Большинство студентов читают ровно столько, сколько нужно, чтобы развиваться в своей специальности, но даже на эту работу у них уходят годы. Мотидзуки же начал читать первый том полного собрания сочинений Гротендика еще в бакалавриате и не успокоился, пока не дочитал последний.

Минён Ким, сосед Мотидзуки по комнате в общежитии Принстона, вспоминал, как тот бредил по ночам, изводя себя учебой без еды и сна. Он был совершенно измотан и обезвожен; с расширенными, как у филина, зрачками бормотал что-то бессвязное. Что-то о «сердце сердца», некой единице, которую Гротендик обнаружил в центре всей математики и которая совершенно лишила его рассудка. На следующее утро Ким попросил Мотиздуки объясниться, но тот наградил его непонимающим взглядом. Он ничего не помнил о прошлой ночи.

С 1958 по 1973 год Александр Гротендик царил в мире математики, привлекая на свою орбиту лучшие умы поколения. Ученые откладывали собственные исследования, чтобы принять участие в его амбициозном и смелом проекте, целью которого было выявить структуры, скрывающиеся за всеми математическими объектами.

Гротендика отличал исключительный подход к работе. Хотя он мог решить три из четырех гипотез Веля, основных загадок его времени, сложные задачи его интересовали мало, равно как и итоговый результат. Гротендик стремился к абсолютному пониманию основ и потому строил сложные теории вокруг простейших задач, окружал их легионами новых понятий. Под мягким и настойчивым давлением его рассуждений решения будто бы открывались сами собой, «как скорлупа ореха раскалывается, проведя несколько месяцев под водой».

Его подход можно назвать генерализацией; это своего рода zoom out, уменьшение, доведенное до пароксизма. Любая задача становится простой, если посмотреть на нее с достаточного расстояния. Гротендика не интересовали числа, кривые, прямые и другие математические объекты. Его интересовали только отношения между ними. Люк Иллюзи, один из его учеников, вспоминал: «Гротендик чувствовал гармонию вещей исключительным образом. Он не просто изобрел новые техники и доказал великие теоремы. Он изменил наш взгляд на математику».

Александр Гротендик был одержим пространством и сделал гениальное открытие: расширил понятие точки. Под действием его взгляда простая точка из положения без измерений переполнилась сложными внутренними структурами. Там, где одни видели нечто плоское, безразмерное и банальное, Александр разглядел целый мир. Со времен Евклида в математике не делалось настолько смелых открытий.

Много лет он посвящал математике всё свое время: двенадцать часов в день, семь дней в неделю. Он не читал газет, не смотрел телевизор, не ходил в кино. Ему нравились некрасивые женщины и клоповники вместо квартир. Он работал, запершись в холодном кабинете, где со стен осыпалась облупившаяся краска, усевшись спиной к единственному окну. В кабинете было всего четыре предмета: посмертная маска матери, фигурка козы из проволоки, сосуд с испанскими оливками и портрет отца, сделанный в концентрационном лагере в Ле-Верне.

Александр Шапиро, Александр Танаров, Саша, Петр, Сергей – настоящего имени его отца не знал никто. В начале прошлого века Европу сотрясали многочисленные движения анархистов, а у их участников прозвищ было множество. Он был евреем-хасидом из Украины. В пятнадцать его вместе с товарищами арестовала царская полиция, всех приговорили к смерти. Выжил он один. Три недели подряд его выводили из камеры на тюремный двор и у него на глазах одного за другим расстреливали его приятелей. Из-за возраста его помиловали и сменили меру пресечения: вместо смертной казни пожизненное заключение. Десять лет спустя, во время русской революции 1917 года, его освободили, и он с головой окунулся в подпольную борьбу, тайные заговоры и партийные страсти. Он потерял левую руку, однако почему – доподлинно неизвестно. То ли неудачная попытка убийства, то ли – самоубийства, а может, бомба разорвалась у него в руке раньше времени. Он зарабатывал на жизнь уличной фотографией. В Берлине познакомился с матерью Александра, и вместе они перебрались в Париж. В 1939 году его арестовали по приказу вишистского правительства и увезли в Ле-Верне. Оттуда в 1942 году депортировали в Германию, где он умер от удушья «Циклоном Б» в газовой камере Освенцима.

Александр унаследовал фамилию матери, Йоханны Гротендик. Она писала всю свою жизнь, но опубликовать свои стихи и романы так и не смогла. Когда Йоханна встретила отца Александра, она работала журналисткой в одной газете левого толка. Ушла от мужа и вступила в революционную борьбу вместе с новым возлюбленным. Когда Александру было пять, мать оставила его на попечение пастора-протестанта, а сама отправилась в Испанию сражаться бок о бок с анархистами во времена Второй республики, а потом бороться со сторонниками Франко. Когда республиканцы потерпели поражение, Йоханна с мужем нашли убежище во Франции и оттуда начали поиски сына. Французское правительство посчитало Александра с матерью «неугодными». Их вместе с «подозрительными иностранными гражданами» из интербригад и беженцами, спасавшимися от испанской Гражданской войны, отправили в лагерь для интернированных Рьёкро близ Манда, где Йоханна заболела туберкулезом. Когда война закончилось, Александру исполнилось шестнадцать. Они с матерью едва сводили концы с концами и зарабатывали на хлеб сбором винограда в окрестностях Монпелье – города, где Гротендик начал свое высшее образование. С матерью у него были болезненно-близкие отношения. Она умерла от рецидива туберкулеза в 1957 году.

Гротендик еще учился на бакалавриате Университета Монпелье, когда профессор Лоран Шварц показал ему свою недавнюю публикацию. В ней он привел четырнадцать до сих пор не решенных математических задач. Он предложил Александру выбрать одну для диссертации. Паренек ужасно скучал на занятиях и не умел следовать инструкциям, поэтому снова он появился в классе лишь три месяца спустя. Шварц спросил, какую задачу он выбрал для диссертации и как далеко смог продвинуться в ее решении. Гротендик посмотрел на него непонимающим взглядом. Он решил все четырнадцать.

Хотя на его талант обращали внимание все знакомые, найти работу во Франции ему было непросто. Из-за постоянных перемещений родителей у Александра не было гражданства. Его единственный документ – «нансеновский» паспорт. В паспорте значится, что Гротендик беженец, апатрид.

Выглядел Александр величественно: высокий, стройный и спортивный. Квадратная челюсть, широкие плечи, массивный нос, как у быка. Уголки губ загибаются кверху, придавая выражению лица некоторое ехидство, словно Гротендик знает какую-то тайну, о которой не догадываются окружающие. Как только он начал лысеть, то побрил голову наголо. На фотографиях его вполне можно принять за брата-близнеца французского философа Мишеля Фуко.

Он мастерски боксировал, обожал Баха и последние квартеты Бетховена, любил природу, особенно оливковые деревья, «скромные, многолетние, напитанные солнцем и жизнью». Однако самой большой его страстью, даже больше математики, стало писательство – Гротендику даже думалось лучше, если он записывал свои мысли. Он писал с такой прытью, что на некоторых рукописных страницах оставались дыры от карандаша. Делая расчеты, он записывал уравнения в тетради, а потом снова и снова обводил каждую цифру; они становились всё жирнее, потом их и вовсе было не разобрать – а ему просто нравилось чувствовать, как графитовый грифель скребет лист.

В 1958 году французский миллионер Леон Мотшан основал Институт высших исследований в окрестностях Парижа. Его детище было подобно костюму, сшитому ровно по меркам амбиций Гротендика. Именно там тридцатилетний Александр заявил о своей рабочей программе, в которой намеревался пересмотреть основы геометрии и объединить все направления математики. Благодаря этой мечте он поработил целое поколение профессоров и студентов: он вещал, а они записывали за ним, развивали его доводы, решали что-то в черновиках, а на другой день исправляли свои же записи. Самым преданным последователем Гротендика стал Жан Дьёдонне. Он вставал до восхода солнца, приводил в порядок записи, сделанные накануне, и шел в класс, куда ровно в восемь врывался Гротендик, продолжая беседу с самим собой, которую завел еще в коридоре. По итогам семинаров было издано несколько томов объемом более чем двадцать тысяч страниц, где удалось объединить геометрию, теорию чисел, топологию и комплексный анализ.

Унифицировать математическую науку – мечта, к которой стремились лишь самые амбициозные умы человечества. Декарт первым в истории доказал, что геометрическую фигуру можно описать через уравнение. x^2 + y^2 = 1 соответствует идеальной окружности. Любое из возможных решений этого уравнения – это круг, нарисованный на плоскости. Однако если принять во внимание не только настоящие числа и картезианскую систему координат, но и причудливые системы координат сложных чисел, получится несколько кругов разных размеров; они двигаются, как живые, растут и меняются со временем. Отчасти гениальность Гротендика заключается в том, что он признал существование чего-то большего за любым алгебраическим уравнением. Это что-то он назвал «схемой». Из таких общих схем рождались частные решения – тени, иллюзорные проекции, возникающие подобно «очертаниям скалистого берега, которые по ночам выхватывает из темноты прожектор маяка».

Александр мог создать целую математическую вселенную всего для одного уравнения. Взять, к примеру, его «топосы» – безграничные пространства, превосходящие любые грани воображения. Их Гротендик сравнивал с руслом реки – «таким широким и глубоким, что все кони всех царей могли бы пить из этой реки вместе». Чтобы представить себе такое, нужно иначе воспринимать пространство. Пятьдесят лет спустя Альберт Эйнштейн тоже опередил свое время.

Он обожал подбирать le mot juste[3] для только что открытых понятий. Так он приручал их, узнавал, прежде чем понять во всей полноте. Его «эталоны», например, по звучанию напоминают робкие тихие волны отлива, когда море похоже на неподвижное зеркало, расправленное крыло или простыню, в которую пеленают новорожденного.

Гротендик сам решал, сколько часов ему проспать, чтобы потом посвятить всё свое время работе. Он мог сесть за стол рано утром и не вставать до следующего утра, напрягая глаза в свете старой керосиновой лампы. «Работа с гением зачаровывает», – вспоминал его друг Ив Ладегельери. «Не люблю это слово, но никакое другое тут не подойдет. Гротендик зачаровывал и пугал одновременно, потому что был не таким, как другие люди».

Он мог бесконечно переходить от одной абстракции к другой. Незаметно перепрыгивал на категории более высокого порядка, работал с величинами такого масштаба, какой не решался исследовать никто до него. Он формулировал задачи, снимая слой за слоем, упрощая и абстрагируя, пока, казалось, не оставалось ничего. Вдруг в очевидной пустоте Гротендик находил те структуры, которые искал.

«Я пришел к нему на лекцию. Первое впечатление – будто его прислали с другой планеты, будто он – инопланетянин из далекого уголка Солнечной системы, посланный сюда, чтобы ускорить наше интеллектуальное развитие», – сказал о Гротендике один профессор из Калифорнийского университета в Санта-Крусе. И тем не менее, несмотря на всю радикальность подхода, математические пейзажи, которые он открывал, упражняясь в абстракции, не выглядели искусственными. Взору математиков они представали как нечто естественное, потому что Александр не навязывал свое мнение, он давал зароненным семенам взойти самим, и получалась органическая, будто нерукотворная, красота.

В 1966 году он стал лауреатом Филдсовской премии[4], известной также как Нобелевская премия по математике, но ехать за ней в Москву отказался в знак протеста против ареста советских писателей Юлия Даниэля и Андрея Синявского.

Два десятилетия подряд Гротендик единолично царил в мире математики. Рене Том, другой не менее выдающийся лауреат Филдсовской премии, даже признался, что бросил чистую математику, потому что чувствовал на себе давление авторитета Гротендика. Он был повержен и переживал отчаяние. Том занялся разработкой теории катастроф, которая описывает семь способов расшатать равновесие любой динамической системы, будь то река, тектоническая плита или человеческий разум, резко сломать ее и погрузить в хаос.

«Мной движет не амбиция и не жажда власти. Я остро предчувствую нечто большое, настоящее и хрупкое одновременно». Гротендик продолжал всё шире раздвигать границы абстрактного. Он еще толком не закрепился на завоеванной территории, а уже готовился к новому наступлению. Вершиной его исследований стала категория «мотивов»: луч света, способный озарить все возможные воплощения математического объекта. «Сердце сердца» – так он назвал единицу, расположенную в центре математической вселенной. До сих пор мы видели лишь ее короткие вспышки.

Даже ближайшие соратники решили, что Гротендик зашел слишком далеко. Он хотел поймать солнце одной рукой, достать из-под земли тайный корень, способный объединить все бесчисленные теории без какой-либо очевидной связи. Ему сказали – это невозможно. Больше похоже на бред человека с манией величия, чем на серьезное научное исследование. Он так глубоко погрузился в основы, что его разум сорвался в пропасть.

В 1967 году он совершил двухмесячное путешествие в Румынию, Алжир и Вьетнам, где провел несколько семинаров. Позже американские войска ударили по одной из школ, где Гротендик читал лекции. Погибли двое преподавателей и десятки учеников. Во Францию Гротендик вернулся другим человеком. Майские протесты 1968 года оказали на него сильное влияние, и однажды на мастер-классе в Университете Париж-Юг он призвал более сотни студентов отказаться от «опасной и жестокой науки» математики из-за угрозы, которую она несет человечеству. Мир уничтожат не политики, сказал он, а такие ученые, как они, которые, «сами того не осознавая, приближают апокалипсис».

С того дня он участвовал в конгрессах при одном условии: ему позволят говорить об экологии и пацифизме не меньше, чем о математике. На лекциях он раздавал инжир и яблоки из собственного сада и предупреждал о разрушительной силе науки: «…атомы, уничтожившие Хиросиму и Нагасаки, делили не генералы своими сальными пальцами, а физики, вооружившись несколькими уравнениями». Гротендик постоянно думал о своем влиянии на мир. Если прийти к полному пониманию, которого он так искал, какие новые ужасы можно породить? На что способен человек, постигший сердце сердца?

В 1970 году, на пике славы, популярности и продуктивности, он ушел из Института высших исследований, узнав о том, что его финансирует военное министерство Франции.

В последующие годы он бросил семью, закрылся от друзей, отверг коллег и спрятался от всего мира.

«Великий поворот» – так называл сам Гротендик перемену, приключившуюся с ним в сорок два года. Его вдруг охватил дух времени: он увлекся экологией, был одержим военно-промышленным комплексом и распространением ядерного оружия. Прямо у себя дома, к огромному разочарованию жены, он основал коммуну, где жили бродяги, университетские преподаватели, хиппи, пацифисты, революционеры, воры, монахи и проститутки.

Все прелести мещанской жизни опротивели ему. Он выбросил из дома все ковры, посчитав, что это бессмысленное украшательство. Начал шить одежду сам, делал сандалии из переработанных автомобильных покрышек, шил брюки из мешковины. Он перестал спать в постели; кровать ему заменяла старая дверь, сорванная с петель. Ему было хорошо только среди бедняков, молодежи и маргиналов. Тех, у кого нет ни государства, ни страны.

Для других он не жалел ничего своего. Но и ничего чужого тоже. Как-то раз его приятель из Чили, Кристиан Майоль, пошел с женой в ресторан. Вернувшись домой, он увидел, что дверь открыта, окна распахнуты настежь, в камине горят дрова, отопление включено на полную мощность. Гротендик спит в ванной абсолютно голый. Два месяца спустя Майоль получил от Александра чек на три тысячи франков за причиненный ущерб.

Несмотря на привычную приветливость и кротость, у него бывали приступы жестокости. Во время демонстрации за мир в Авиньоне он подбежал к заграждению и нокаутировал двоих полицейских, мешавших движению колонны. На него набросились человек десять правоохранителей, поколотили дубинками и без чувств доставили в отделение. Жена часто слышала, как дома он пускается в долгие монологи на немецком, переходя на истошный крик, да так, что стекла дрожали. Вслед за такими приступами он мог молчать несколько дней подряд.

«Заниматься математикой – всё равно что заниматься любовью», – писал Гротендик. Либидо у него соперничало с увлечением духовными практиками. За свою жизнь он соблазнил немало женщин и мужчин; с женой Мирей Дюфур у них было трое детей, еще двое родилось у него вне брака.

Он основал группу под названием «Жить и выживать», которой отдавал всё свое время и деньги. С товарищами они издавали журнал, в котором продвигали идеи защиты окружающей среды и самообеспечения, хотя авторство едва ли не всех статей принадлежало Гротендику. Он пытался вовлекать тех, кто слепо следовал за ним, в математические исследования, но ничего не вышло. Никто не успевал за ним, когда предметом его интереса стали не величайшие абстрактные загадки чисел, а будущее общества, никто не захотел терпеть его максимализм. К решению новых задач Гротендик подходил с наивностью, граничащей с глупостью.

Он твердо верил: у природы есть собственное сознание, и именно он призван его защитить. Он подбирал даже самые хилые росточки, пробившиеся через трещину в асфальте, и потом укоренял и сажал у себя дома.

Сначала он голодал раз в неделю, потом два, а потом настолько привык истязать свое тело, что практически перестал чувствовать физическую боль. Во время поездки в Канаду отказался надевать ботинки и ходил по снегу в самодельных сандалиях, как пророк, несущий благую весть, по замерзшей пустыне. Однажды он попал в аварию на мотоцикле, его пришлось оперировать, а он отказался от анестезии, попросив заменить ее иглами для акупунктуры. Все эти выходки сыграли на руку тем, кто хотел дискредитировать его и распускал сплетни. Эти же выходки помогали людям защищаться от желчных выпадов Гротендика в их сторону. Самая невероятная небылица, которую рассказывали о нем, была такой. Поговаривали, якобы он справляет большую нужду в ведро – вот как заботится об экологии, а потом ходит по окрестным полям и рассыпает свои экскременты как удобрение.

В 1973 году домашняя коммуна Гротендика, которая задумывалась как место, открытое любому, превратилась в полный хаос. Сначала полицейские арестовали двух монахов японского ордена Лотосовой Сутры – у них закончилась виза, а Гротендика обвинили в том, что он укрывает незаконных иммигрантов. На той же неделе его любовница попыталась повеситься на занавесках в своей комнате. Вернувшись с ней из больницы, хозяин дома обнаружил во дворе огромный костер, вокруг которого плясали члены коммуны. В огонь подбрасывали его рукописи. Александр распустил коммуну и переехал в Вилькун – деревеньку с дюжиной домов.

Там он жил без электричества и водопровода в лачуге, которая кишмя кишела блохами, но был счастлив, как никогда в жизни. Чтобы ездить по делам, он купил себе старый катафалк, а когда мотор у машины отказал, сменил ее на еще более жалкую. У второй в днище было полно дыр, так что через них можно было разглядеть дорогу – Гротендик гонял на бешеной скорости, не имея ни прав, ни других документов.

Пять лет он занимался физическим трудом, крупных проектов не брал, жил практически отшельником. Дети не навещали его, любовниц у него не было, он даже с соседями не знался, кроме одной двенадцатилетней девочки, которой помогал с домашними заданиями по арифметике. Когда Гротендик истратил все сбережения, он начал преподавать математику в Университете Монпелье, чтобы покрыть расходы на свою спартанскую жизнь. Студенты бакалавриата даже не предполагали, что их учитель, больше похожий на бродягу, которого они иногда заставали спящим в кабинете, если приходили на урок слишком рано, живая легенда.

В период жизни в Вилькуне он направил свои недюжинные аналитические способности на собственный разум. В итоге с ним произошла еще более сильная перемена, чем та, что отдалила его от математических изысканий. Несколько лет спустя он попытался зашифровать информацию о ней, составив некий список, понятный лишь немногим, который позволяет отследить, как проходил его духовный путь, уводя математика всё дальше от здравого смысла.

май 1933: желание умереть

27–30 декабря 1933: рождение волка

лето (?) 1936: захоронение

март 1944: существование Бога-создателя

июнь – декабрь 1957: зов и предательство

1970: грабеж – начало миссии

1–7 апреля 1974: момент истины, начало духовного пути

7 апреля 1974: вступление в орден Ниппондзан Мёходзи, соприкосновение с божественным

июль – август 1974: недостаточность Закона. Ухожу из отеческой Вселенной

июнь – июль 1976: пробуждение Инь

15–16 ноября 1976: крах имиджа, открытие медитации

18 ноября 1976: новая встреча с моей душой, пришествие Мечтателя

август 1979 – февраль 1980: знакомлюсь с родителями (клевета)

март 1980: открытие волка

август 1982: встреча с Мечтателем – возвращение детства

февраль 1983 – январь 1984: новый стиль (по следам полей)

февраль 1984 – май 1986: Урожаи и посевы

25 декабря 1986: «жертвоприношение» РеС

25 декабря 1986: первые эротико-мистические сны

28 декабря 1986: смерть и возрождение

1–2 января 1987: мистически-эротическое «похищение»

27 декабря 1986 – 21 марта 1987: метафизические сны, интеллект снов

8 января, 24 января, 26 февраля, 15 марта 1987: вещие сны

28 марта 1987: Ностальгия по Богу

30 апреля 1984 – …: Ключ к снам

В период с 1983 по 1986 год он написал «Урожаи и посевы: размышления и факты из прошлой жизни математика». Книга получилась настолько странной, что никто во Франции не захотел ее опубликовать. Один коллега описал ее как «математическую фантасмагорию». Гротендик растянул на тысячи страниц погружение в собственную психику, стараясь постичь всё, выставляя напоказ огромный и пугающий интеллект, едва балансирующий на грани озарения и паранойи и всё больше теряющий связь с реальностью.

В книге «Урожаи и посевы» Гротендик снова и снова, как по кругу, возвращается к основным мыслям, тем же самым точкам зрения в надежде добиться полнейшей точности. Он разбирает то, что только что написал, потом отвергает или заново утверждает с бóльшим пылом, стараясь закрепить слова в определенной форме, а они противятся. На одной странице можно заметить резкие скачки перспективы, перескоки с темы на тему, с одного тона изложения на другой – всё это породил разум, борющийся с ограничениями здравого смысла, жаждущий увидеть всё и сразу. «Точка зрения ограничивает саму себя. Предлагает нам единственный взгляд на предмет. Лишь сочетание дополнительных взглядов на один и тот же предмет дает более полный доступ к знанию о вещах. Чем сложнее постигаемое, тем важнее иметь несколько пар глаз, чтобы лучи света преломлялись, и за множеством мы бы разглядели Одно. Такова природа истинного зрения: оно собирает известные точки зрения и показывает те, на которые мы до сих пор не обращали внимания, позволяя понять, что все они на самом деле часть одного и того же».

Он жил, как отшельник: читал, медитировал, писал. В 1988 году едва не умер от истощения. Он хотел походить на Марту Робен, мистика и стигматика, которая прожила пятьдесят лет, питаясь только одной гостией в день. Гротендик попытался повторить сорокадневный пост Христа в пустыне, и несколько месяцев ел только суп из одуванчиков, что росли у него в палисаднике и вокруг дома. Соседи привыкли видеть, как он ползает на карачках, собирая цветы. Они же спасли его от голодной смерти: ходили к нему, носили пироги и домашние блюда, не уходили до тех пор, пока он не соглашался поесть.

Он верил в то, что сны – не продукт деятельности мозга человека. Сны нам посылает некто внешний – Le Rêveur, чтобы через них мы могли познать свою истинную сущность. Он записывал все свои сны на протяжении более двадцати лет. Этот труд он назвал «Ключ к снам» и благодаря ему смог постичь природу сновидца: Le rêveur n’est autre que Dieu[5].

В июле 1991 года он попытался оборвать все связи с внешним миром. Сжег двадцать пять тысяч страниц рукописей и портрет отца, подарил кому-то посмертную маску матери. Записи последнего периода – неудачную попытку пролить свет на понятие мотива, эту темную материю, которая, подобно сердцу, пульсирует в глубине математики, – передал своему другу Жану Мальгуару, чтобы тот пожертвовал их альма-матер, Университету Монпелье. С тех пор и до конца своих дней он бежал: из одного городка перебирался в другой, избегал встреч с журналистами и студентами, которые хотели с ним встретиться, отправлял, не распечатывая, назад письма от родственников и друзей.

Более десяти лет о нем ничего не было слышно. Поговаривали, что он умер, сошел с ума, скрывается в лесу, где никто и никогда не найдет ни его самого, ни его останки.

Он скитался по Южной Франции, нигде не задерживаясь подолгу, а потом поселился в деревеньке под названием Ласер, в Арьеже, у самых Пиренеев, всего в часе езды от концлагеря, в котором его отец провел последние месяцы жизни перед тем, как его отправили в газовую камеру. А сам Гротендик еще в детстве бежал из лагеря Рьёкро, где оказался вместе с матерью. Бежал он ночью, твердо намеревался дойти до Берлина и своими руками убить Гитлера. Надзиратели нашли его пять дней спустя чуть живого. Он лежал без сознания внутри ствола трухлявого дерева и дрожал от холода.

По ночам он играл на пианино, чем немало удивлял соседей. Жители Ласера знали: он не выносит гостей. Так откуда тогда льются эти прекрасные полифонии? Неужели в своем уединении Гротендик научился монгольскому горловому пению и теперь может петь сразу несколько нот? Александр объясняет, что происходило тогда, в своих дневниках. По ночам ему являлась двуликая дама. Флорой звалась ее светлая сторона, а Люциферой – темная. Они пели вместе, чтобы заставить Бога явиться, но «Он молчал, а когда говорил, то его тихий голос понять не мог никто».

В 2001 году те же соседи увидели, как дым валит из его дома. По словам мэра Ласера Алена Бари, Гротендик всячески мешал пожарным тушить огонь, просил, чтобы они дали дому сгореть.

В 2010 году его друг Люк Илюзи получил письмо от Александра. К письму прилагалась «Декларация о запрете публикации». В ней Гротендик запрещал продажу своих произведений в будущем и требовал изъять все свои труды из университетов и библиотек. Он угрожал любому, кто попытается продать, распечатать или распространить его произведения, изданные и неизданные. Хотел избавиться от своего наследия, раствориться в тишине, стереть все свои следы до последнего. «Сделайте так, чтобы всё исчезло раз и навсегда!»

Американский математик Лейла Шнепс – одна из немногих людей, с кем Гротендик общался в последние годы. Она искала его несколько месяцев. Переезжала из города в город, где мог бы жить Александр, показывала прохожим его старую фотографию, спрашивала, не встречали ли они этого человека, но она и не подозревала, как сильно он изменился. Она сбилась с ног, разыскивая его, и провела несколько дней, сидя на скамейке возле единственного продуктового рынка в округе, надеялась, что Гротендик появится. Наконец она увидела, как какой-то старик покупает фасоль. Он опирался на палку, одет был в монашеское платье, на голове капюшон, а лицо скрывала длинная, как у Мерлина, борода. Однако Лейла узнала его по глазам.

Она вкрадчиво заговорила с ним – понимала, что он может от нее сбежать. К ее удивлению, он ответил ей очень любезно, но сразу предупредил, что не хочет, чтобы кто-нибудь еще его нашел. Едва сдерживая волнение, она рассказала ему, что одна из важнейших гипотез, предложенных им в молодости, наконец-то решена. Гротендик едва улыбнулся. Он ответил, что потерял всякий интерес к математике.

Вечер они провели вместе. Шнепс спросила, почему он выбрал отшельничество. Александр сказал, что людей не ненавидит и от мира не отворачивается. Его уединение – не бегство и не отказ. Напротив: так он защищает людей. Не хочет, чтобы из-за его открытий кто-нибудь пострадал. Однако он так и не объяснил, что имеет в виду, говоря о l’ombre d’une nouvelle horreur[6].

Пару месяцев они переписывались. Шнепс живо интересовалась его теориями в области физики, над которыми, если верить слухам, он работал перед уходом из науки. Гротендик пообещал всё ей рассказать, если она ответит на один вопрос: что такое метр?

Шнепс тянула с ответом месяц, а потом отправила Гротендику письмо на пятидесяти страницах, которое он вернул ей, не распечатав, как и все последующие.

На склоне лет его точка зрения настолько отдалилась, что видел он лишь целое. От его личности остались одни обрывки, ниточки, обрезанные за годы непрерывной медитации. «У меня есть неоспоримое и, быть может, кощунственное чувство, будто я знаю Бога намного ближе, чем любое другое существо, хотя Он – загадочный и непостижимый и бесконечно превосходит любое создание из плоти и крови, что когда-либо жило на Земле».

Он умер в больнице Сен-Жирон в четверг, 13 ноября 2014 года. Причина смерти неизвестна. Он попросил сохранить ее в тайне.

О его последних днях известно немногое. Медсестра, которая ухаживала за Гротендиком в больнице, рассказала, что он отказался встречаться с родными и принял всего одного посетителя – высокого робкого японца, который не решался войти в палату до тех пор, пока его не пригласили.

Медсестра описала посетителя как красивого, но сутуловатого мужчину. Пять дней он сидел у койки в часы, разрешенные для посещений, скорчившись в неудобной позе, чтобы быть как можно ближе к голове больного, и записывал что-то в тетрадь. Он был рядом с Александром до последней минуты и молчал; так же молча он сидел возле тела покойного, пока того не забрали в морг.

Два дня спустя охранники Университета Монпелье задержали этого японца или человека, очень на него похожего. Он сидел на коленях возле двери в кабинет, где хранились рукописи Гротендика, подаренные университету с условием, что никто не откроет четыре коробки с мятыми бумагами и салфетками, исписанными уравнениями, которые сам автор пренебрежительно называл «пустой писаниной».

В руке японец держал спичечный коробок, а в сумке лежал флакон с жидкостью для розжига, но охранники не стали вызывать полицию. Ограничились тем, что выставили его из кампуса, решив, что это просто сумасшедший, хотя он, не поднимая взгляда с пола, всё повторял тихонько, чтобы его отпустили, ему нужно вести важный семинар на факультете математики.

Когда мы перестали понимать мир?

Чем больше я размышляю о физической составляющей уравнения Шрёдингера, тем большее отторжение она у меня вызывает. Он написал полную бессмыслицу. Короче говоря – это чушь собачья!

Из письма Вернера Гейзенберга Вольфгангу Паули

Пролог

В июле 1926 года австрийский физик Эрвин Шрёдингер отправился в Мюнхен, где собирался презентовать одно из самых красивых и необычных уравнений, когда-либо созданных разумом человека.

Он в одночасье стал мировой знаменитостью, найдя простое описание процессам, протекающим внутри атомов. Шрёдингер взял за основу формулы, подобные тем, при помощи которых веками вычисляли движение морских волн, и совершил невозможное: навел порядок в хаотичном мире квантовой физики, пролил свет на орбиты электронов вокруг ядра, предложив уравнение настолько мощное, элегантное и странное, что самые большие энтузиасты сразу же окрестили его трансцендентальным.

Однако больше всего в уравнении Шрёдингера привлекала не его красота и не количество природных явлений, которые можно объяснить с его помощью. Научное сообщество подкупила возможность представить, что происходит на самом маленьком уровне реальности. Для тех, кто ставил перед собой цель докопаться до основ материи, уравнение Шрёдингера стало своего рода прометеевым огнем, способным рассеять непроницаемую тьму царства субатомных частиц и открыть ученым мир, до сих пор скрытый за завесой тайны.

Согласно теории Шрёдингера, элементарные частицы ведут себя подобно волнам. Если их природа на самом деле такова, то они подчиняются уже известным и понятным законам. С этими законами согласится любой физик.

Любой, кроме одного.

Вернер Карл Гейзенберг был вынужден взять денег в долг, чтобы попасть на семинар Шрёдингера в Мюнхене, а когда купил билеты на поезд, ему едва хватило на оплату убогой комнатушки в студенческом общежитии. Однако Гейзенберг был не так прост. Ему едва исполнилось двадцать три, а его уже считали гением: он сформулировал ряд правил, объяснявших то же, что и Шрёдингер, но на полгода раньше.

Трудно представить себе две более непохожие теории. Шрёдингер вывел всего одно уравнение, которое объясняло почти все явления в современной физике и химии, в то время как Гейзенберг предложил исключительно абстрактные формулы, революционные с точки зрения философии науки, в которых черт ногу сломит. Всего несколько ученых смогли разобраться в уравнениях Гейзенберга, но даже им пришлось попотеть.

В конференц-зале в Мюнхене не было свободных мест. Гейзенберг слушал доклад Шрёдингера, сидя в проходе, и грыз ногти. До конца не досидел. В середине лекции вскочил с места и вышел к доске. Присутствующие недоуменно посмотрели на него. Он воскликнул, что электроны – не волны, а мир субатомных частиц нельзя просто себе представить.

– Всё совсем не так, как вы думаете!

Публика освистала его, и Шрёдингеру пришлось просить зрителей позволить ему высказаться. Однако никто не захотел слушать паренька, который требовал забыть всё, что они знали об атоме. Никто не хотел взглянуть на предмет глазами Гейзенберга. Как только он начал писать на доске свои возражения на теорию Шрёдингера, его вытолкали из зала. Он требовал слишком многого. Зачем отказываться от здравого смысла ради знания о самой маленькой частице материи? Парень наверняка просто завидует. Его можно понять. В конце концов, идеи Шрёдингера затмили собой открытие Гейзенберга, отняв у него надежду войти в историю.

Однако Гейзенберг знал: все ошибаются. Электроны – не волны и не частицы. Субатомный мир не похож ни на что, до сих пор известное ученым. Он абсолютно уверен в этом, и убеждение это так сильно, что его пока невозможно облечь в слова. Кое-что ему открылось. Кое-что, что не поддается объяснениям. Гейзенбергу было предчувствие: в центре всего есть темное ядро. И если он ошибся, значит, все былые страдания оказались напрасными. Неужели так и есть?

1. Ночь на острове Гельголанд

За год до конференции в Мюнхене Гейзенберг превратился в чудовище.

В июне 1925 года он еще работал в Гёттингенском университете. Весной из-за аллергии на пыльцу его лицо изменилось до неузнаваемости. Губы опухли так, что, казалось, кожа на них вот-вот лопнет. Веки вздулись, и в оставшуюся между ними щелку едва можно было видеть. Он больше не мог оставаться на континенте ни дня, поэтому сел на корабль и отправился прочь от терзающих его микроскопических частиц пыльцы.

Прочь на остров Гельголанд – единственный немецкий остров в открытом море. Рельеф там настолько плоский, что деревья с трудом поднимают стволы от земли, а между камней не растет ни одного цветочка. По пути он не выходил из каюты – его укачивало и рвало. Ступив на красную землю острова, он почувствовал себя таким жалким, что с трудом отогнал желание броситься вниз с отвесного утеса, – а утес поднимался на семьдесят метров над его головой. Прыгни он сейчас, и все его телесные и духовные муки, начавшиеся с тех пор, как он решил найти решение загадке квантового мира, закончатся сами собой.

Коллеги Гейзенберга наслаждались золотым веком физической науки. Сколько сложных и точных расчетов делается день за днем! Как усложняется наука! Однако Гейзенберг мучился. По его мнению, произошла серьезная ошибка в том, что касается основ физики: прежние законы, открытые еще Исааком Ньютоном, прекрасно работали в мире макрочастиц, а внутри атомов действовать переставали. Гейзенберг хотел понять, что из себя представляют элементарные частицы, и пролить свет на то, что объединяет все природные явления. Он был одержим и отдавался своей одержимости без ведома своего научного руководителя, но она сжигала его без остатка.

Он нанял комнату в небольшом пансионе. Его встретила хозяйка. Увидев гостя, она с трудом сдержала чувства. Уговаривала его вызвать полицию, решив, что по пути на остров его избил пьяный матрос. Гейзенберг убедил фрау Розенталь, что это всего лишь аллергия. Тогда она пообещала вылечить его и взялась за дело с таким рвением, будто он ее кровный сын: без стука входила в комнату в любое время, заставляла пить вонючую жижу, которая, по ее словам, творит чудеса, а Гейзенберг делал вид, что пьет, едва сдерживая рвотные позывы, и как только хозяйка оставляла его одного, выплевывал эту гадость в окно.

В первые дни на Гельголанде Гейзенберг придерживался строгого графика тренировок: проснувшись, он отправлялся на море и доплывал до огромной скалы, под которой, по словам хозяйки пансиона, были спрятаны несметные сокровища Германии. Вернер выходил на берег, когда совершенно выбивался из сил, – эту привычку он приобрел еще в детстве; они с братом частенько соревновались в том, кто больше кругов сделает по пруду неподалеку от отцовского дома. К работе он подходил с таким же упорством: мог трудиться днями напролет, погружаясь в глубокий транс и забывая даже поесть и поспать. Если результат исследований его не устраивал, Гейзенберг оказывался на грани нервного срыва, а если устраивал, ученый впадал в состояние экзальтации, подобное религиозному экстазу, и, по мнению друзей, это состояние со временем начало вызывать у него привыкание.

Из окна комнаты ничто не мешало ему любоваться океаном. Он смотрел, как волны убегают всё дальше за горизонт, и то и дело вспоминал слова своего наставника, датского физика Нильса Бора: тот, кто может смотреть на головокружительный океанский простор, не закрывая глаз, способен постичь часть вечности. Прошлым летом они ездили в горы близ Гёттингена. Гейзенберг считал, что его научная карьера по-настоящему началась только после длительных прогулок в горах с Бором.

Нильс Бор был величиной в современной физике. Единственный равный ему ученый по степени влияния в первой половине XX века – Альберт Эйнштейн, друг и соперник. В 1922 году Бор уже получил Нобелевскую премию и развил способность открывать новые таланты и брать их под свое крыло. Именно так он познакомился с Гейзенбергом. Во время горных походов он убедил молодого физика в том, что, говоря об атомах, язык можно использовать лишь как поэзию. Во время прогулок с Бором Гейзенберг впервые уловил, что мир субатомных частиц не похож ни на что другое. Во время подъема в горах Гарц он сказал наставнику: «В одной-единственной пылинке содержатся миллиарды атомов. Как можно здраво рассуждать о чем-то настолько маленьком?»

Физик, как и поэт, не должен описывать явления окружающего мира. Его задача – создавать метафоры и связи между мыслями. Тем летом Гейзенберг понял: применять к субатомной частице такие понятия классической физики, как радиус-вектор, скорость и момент силы, совершенно бессмысленно. Для описания субатомных частиц нужен новый язык.

Уединившись на Гельголанде, Гейзенберг решил радикальным образом ограничить себя. Что можно узнать о процессах внутри атома на самом деле? Когда один из электронов, двигаясь вокруг ядра, переходит на другой энергетический уровень, испускается фотон – частица света. Этот свет можно зафиксировать на фотопластинке. Только этот свет, рожденный внутри атома, несет информацию о его устройстве и может быть измерен напрямую. Гейзенберг решил отказаться от всего остального. Он вычислит законы, управляющие этим явлением, используя лишь те немногие сведения, которыми располагает.

Достаточно оправившись от аллергии, он привел все известные данные в ряд бесконечных граф и таблиц, составив сложную сетку матриц. Днями напролет он крутил их и так и сяк. Играл, как ребенок, когда пытается собрать пазл, но потерял крышку от коробки и не может угадать, какой должна быть картинка. Постепенно он начал различать слабые взаимосвязи, способы сложения и умножения своих матриц, правила нового типа алгебры – намного более абстрактного. Он бродил по извилистым дорогам, изрезавшим остров, глядел себе под ноги и не думал, куда идет. Чем больше он продвигался в своих расчетах, тем дальше уходил от реального мира. Чем сложнее становились действия с матрицами, тем более туманными были его доказательства. Какая связь может быть между листами с числами и молекулами, из которых состоят камни у него под ногами? Как от таблиц, которые больше походили на бухгалтерские журналы, чем на изыскания ученого, вернуться к чему-то, хоть немного похожему на современную ему концепцию атома? Ядро – это маленькое солнце, а электроны обращаются по его орбите, как планеты. Гейзенберг считал этот образ наивным и детским. Он всё представлял себе иначе. Прошлое представление об атоме испарялось, крохотное солнце угасало, электрон переставал обращаться по кругу и растворялся в тумане. Оставались только числа. Бесплодный пейзаж, подобный равнине, что разделяла две оконечности острова.

Табуны диких коней пронеслись по ней галопом, отбивая копытами землю. Гейзенберг никак не мог понять, как они выживали в этой пустоши. По их следам он добрел до гипсового карьера, где взялся ломать породу – искал окаменелости, которыми остров славился во всей Германии. Всю вторую половину дня он провел, бросая камни на дно карьера, и они разбивались на тысячи кусочков, как предзнаменование силы, с которой англичане обрушились на Гельголанд после Второй мировой войны. Собрав всё оставшееся вооружение, торпеды и мины, они устроили на острове самый мощный неатомный взрыв в истории. В домах за шестьдесят километров от эпицентра взрывной волной выбило стекла, а в небо над островом поднялся столб черного дыма высотой три тысячи метров. Склон, по которому за двадцать лет до этого Гейзенберг поднимался, чтобы полюбоваться закатом, покрылся слоем пепла.

Он почти дошел до обрыва, как вдруг на остров опустился густой туман. Гейзенберг решил вернуться в пансион, обернулся и не увидел тропу – она испарилась. Он протер стекла очков и посмотрел по сторонам. Куда ступить, чтобы не сорваться с обрыва? Он потерял все ориентиры. Когда туман немного рассеялся, ему показалось, что перед ним та огромная скала, на которую он пытался взобраться накануне, но не успел он и шага ступить, как туман окутал его снова. Всякий любитель гор знает множество историй о походах, закончившихся трагедией: всего один неверный шаг, и вот человек уже свернул себе шею. Гейзенберг такие истории тоже знал. Он старался сохранять спокойствие, но всё вокруг него переменилось. Дул ледяной ветер, пыль взметалась с земли и колола глаза, солнце никак не могло прорваться сквозь пелену тумана. То немногое, что Гейзенберг смог разглядеть вокруг себя – сухая коровья лепешка, скелет чайки, мятый фантик от конфеты, – показалось ему удивительно враждебным. От холода болели ладони, хотя всего полчаса назад ему стало так жарко, что он снял пальто. Идти было некуда, тогда он сел и принялся листать свои записи.

Всё, сделанное до сих пор, показалось ему бессмыслицей. Он придумал нелепые ограничения: если держать атом в такой темноте, то как тогда пролить на него свет? В груди у него начала подниматься волна сострадания к самому себе, как вдруг порыв ветра на миг отбросил завесу тумана, показалась тропа, ведущая со скалы в городок. Он вскочил и побежал к тропе, но туман опустился вновь так же быстро, как рассеялся. Я знаю, где тропа, сказал он себе, мне лишь нужно идти к ней шаг за шагом, ориентироваться по тому, что вижу на земле возле себя. До того расколотого камня десять метров, двадцать – до осколков бутылки, сто – до перекрученных корней сухого дерева. Однако ему хватило одного взгляда вокруг, чтобы понять: он не знает, идет ли он в сторону тропы или прямо к пропасти. Он уже собирался снова присесть, как услышал вокруг себя глухой стук. Задрожала земля, гул всё нарастал, и даже камни под ногами будто ожили и заплясали. Ему показалось, что он видит сгусток теней, они проносятся мимо там, вдалеке. Это лошади, сказал он себе, стараясь унять грохот сердца. Просто лошади несутся опрометью в тумане. Когда разведрилось, их следов нигде не было, как он ни искал.

Следующие три дня он работал, не зная отдыха, не выходил из комнаты и даже зубы не чистил. Он бы и дальше там сидел, если бы не фрау Розенталь: она вытолкала его на улицу, посетовав на то, что в комнате запахло мертвечиной. Гейзенберг отправился в порт, обнюхивая свою одежду. Когда он в последний раз надевал свежую рубашку? Он смотрел себе под ноги и так старался не встречаться глазами с туристами, что чуть было не налетел на девушку, которая отчаянно старалась привлечь его внимание. Он так долго не видел других людей, кроме хозяйки пансиона, что не сразу понял, что хочет эта кучерявая девица с блестящими глазами. А она всего лишь хотела продать ему значок в помощь бедным. Гейзенберг пошарил по карманам – у него не было ни марки. Девушка раскраснелась, улыбнулась ему и сказала, ничего страшного, а у Вернера сжалось сердце. Что она забыла на этом чертовом острове? Он проводил ее взглядом. Вот она подошла к группе пьяных денди – они только что сошли с лодки и идут, обняв своих подруг. Наверняка он единственный одинокий мужчина на всем острове. Он отвернулся, и на него нахлынуло неконтролируемое удивление. Лавки вдоль набережной вдруг показались ему обугленными руинами, будто здесь был сильнейший пожар. На телах у прохожих Гейзенберг различал ожоги от пожара, видимого ему одному. Бегали дети, и волосы у них полыхали. Влюбленные пары горели, как погребальные костры, и смеялись; их руки сплетались, точно языки пламени, вырываясь из тела и стремясь куда-то ввысь. Гейзенберг ускорил шаг, стараясь унять дрожь в ногах, как вдруг его оглушил страшный грохот, молния расчертила небо и ударила ему прямо в череп. Он бегом побежал в пансион; в глазах побелело, как всегда перед приступом мигрени; его мутило, от центра лба к ушам расползалась боль, еще немного, и голова расколется. С трудом поднявшись по лестнице, он без чувств упал на постель, его лихорадило, он дрожал.

После каждого приема пищи его выворачивало наизнанку, но он не захотел отказываться от прогулок. Он, как зверь, метил территорию, усаживаясь на корточки где-нибудь в сторонке, а потом закапывал свое дерьмо и всё боялся, что однажды кто-нибудь обязательно застукает его с голым задом. Он твердо верил: хозяйка пытается его отравить, заставляя пить свое снадобье, – с каждым разом ложка, которой она его поит, всё больше. Из-за поноса и рвоты Гейзенберг таял на глазах. Когда он больше не мог встать с постели, на которой едва помещался, если выпрямит ноги, то надел всю свою одежду, укутался пятью одеялами и решил «пропотеть» – так всегда делала мать, и он не сомневался, что ее метод работает. Уж лучше потерпеть, чем обращаться к врачу.

Он лежал в постели, с ног до головы покрытый испариной, и учил наизусть стихи из сборника Гёте «Западно-восточный диван», который прошлый постоялец оставил в комнате. Снова и снова перечитывал стихи вслух. Некоторые строфы вырывались за пределы его комнаты и эхом отдавались в пустынных коридорах пансиона, пугая остальных постояльцев – им казалось, будто с ними говорит призрак. Гёте написал этот сборник в 1819 году. Его вдохновил мистик и шейх Хамсуддин Мухаммад Хафиз Ширази, он же просто Хафиз. Гений немецкой поэзии прочитал никудышный перевод на немецкий стихов персидского мудреца XIV века и решил, что книгу ему сам Бог послал. Гёте настолько отождествлял себя с Хафизом, что его поэтический голос полностью переменился, сливаясь с поэтом, прославлявшим Бога и вино более четырехсот лет тому назад. В вине он черпал и удовольствие, и основу для мистицизма. Он молился, писал стихи и пил, а когда ему исполнилось семьдесят, начертил круг посреди пустыни, сел внутри него и поклялся не вставать, пока не прикоснется к разуму всемогущего Аллаха, единственного Бога. Сорок дней он сидел в тишине, опаляемый солнцем и обдуваемый ветром, но разума Аллаха так и не коснулся. Он был в шаге от смерти, когда проезжающий мимо человек сжалился над ним и дал глотнуть вина. Так Хафиз нарушил свой пост и почувствовал, как в нем пробуждается второе сознание, более сильное, чем его собственное, и оно надиктовало ему более пятисот стихов. У Гёте был свой источник вдохновения при написании «Дивана» – нет, отнюдь не вино, а жена приятеля, Марианна фон Виллемер, такая же большая поклонница Хафиза, как и он сам. Они писали этот сборник вместе, правили черновики, обмениваясь длинными письмами, пропитанными эротизмом: Гёте фантазировал, как будет кусать ее соски и ласкать пальцами ее лоно, а Марианна мечтала содомировать его, хотя виделись они всего лишь раз, и нет свидетельств того, что смогли воплотить свои фантазии. Марианна написала песнь Восточному ветру от имени Зулейки, возлюбленной Хатема, однако ее соавторство держалось в тайне. Она призналась в этом лишь на смертном одре, когда читала те же строки, что Гейзенберг, охваченный лихорадкой: «Укрывшись в облака печали, / Оделся тьмой лазоревый зенит; / Как слезы сердца тусклы стали…»[7]

Даже будучи больным, Гейзенберг не хотел бросать работу с матрицами. Фрау Розенталь делала ему холодные компрессы, чтобы сбить температуру, уговаривала послать за врачом, а он всё твердил ей об осцилляторах, спектральных линиях и гармонических связях между электронами. Он верил: нужно потерпеть еще пару дней, тело победит болезнь, и тогда разум найдет выход из лабиринта, в который его заточил ученый. Однако стоило ему пролистать свои записи, как он возвращался к чтению стихов Гёте, и каждая строка ранила его, как стрела: «Всё живое я прославлю, / Что стремится в пламень смерти. ‹…› Ты – не пленник зла ночного! / И тебя томит желанье / Вознестись из мрака снова / К свету высшего слиянья»[8]. Когда Гейзенбергу удавалось уснуть, ему снилось, будто дервиши кружатся в его комнате. Голый пьяный Хафиз ползет за ними на четвереньках и лает, как собака. Он бросает в них сначала тюрбан, потом бокал вина, следом летит кувшин, но дервиши не уходят с глаз его. Он не может вырваться из транса, и тогда начинает мочиться на одного дервиша за другим, оставляя желтый узор на белых одеяниях, и в этом узоре Гейзенберг, кажется, узнает секрет матриц. Вернер тянет руки, стараясь ухватить этот орнамент, но пятна превращаются в длинную нитку из цифр, пляшут вокруг него, кольцами обвивают шею, сдавливают так сильно, что не вдохнуть. Эти кошмары давали ему передохнуть от эротических снов. Чем слабее становился ученый, тем настойчивее становились его сны, и он, как подросток, перепачкал все простыни. Как он ни старался помешать фрау Розенталь сменить постельное белье, не проходило и дня, чтобы она не делала генеральную уборку в его комнате. Гейзенберг сгорал со стыда, но мастурбировать не хотел: нельзя понапрасну трать силы, которые предназначены для работы.

По ночам разум, утомленный лихорадкой, устанавливал странные связи, благодаря которым удавалось прийти к решению напрямую, не делая промежуточных шагов. Когда бессонница одолевала его, Гейзенберг чувствовал, что мозг разделился надвое и каждое полушарие работает само по себе, им не нужно сообщаться. Матрицы нарушали все алгебраические законы. Они подчинялись логике сновидений, где всё возможно: складываем два порядка и, в зависимости от того, какое слагаемое стоит первым, получаем то один результат, то другой. Три плюс два – пять, но два плюс три может быть и десять. Он был слишком измотан, чтобы проверять результаты собственных вычислений, он работал дальше, пока не дошел до последней матрицы. Когда он решил и ее, то перебудил весь пансион криками: «Никаких наблюдений! Созерцание! Непостижимость!» Не успела Фрау Розенталь войти к нему, как он упал на пол ничком. Все штаны у него были перепачканы испражнениями. Она успокоила его, уложила в постель и бегом побежала за доктором, не слушая причитаний Гейзенберга – он то бредил, то снова приходил в сознание.

В изножье кровати сидел Хафиз. Он протянул Гейзенбергу бокал вина, и тот выпил его залпом, замарав подбородок и грудь, как вдруг понял, что в бокале не вино, а кровь поэта. Тем временем тот активно ублажал себя, а по рукам у него текла кровь.

– Ты столько ел и пил, что стал толстым и глупым, – бросил ему Хафиз. – Но ты можешь исправиться, если откажешься от еды и сна. Чего сидишь, задумался? Иди и погрузись в Божье море! Намочив волосок, мудрым не стать. Кто видел Бога, тот не сомневается. Кто видел Бога, у того ясный разум и взор.

Гейзенберг хотел было сделать так, как велит призрак, но болезнь обездвижила его, зубы стучали. Он пришел в себя и почувствовал укол: вот врач, а вот хозяйка, стоит позади и плачет, а он обещает ей, что всё будет хорошо; это всего лишь запущенная простуда. Никто из них не видит, что верхом на обескровленном теле Хафиза сидит Гёте и дует на эрегированный член поэта, будто старается разжечь угасающий огонь.

Гейзенберг проснулся среди ночи. Температура прошла, туман в голове рассеялся. Он встал и машинально оделся, тело не слушалось, как чужое. Он подошел к столу, открыл свои записи и увидел, что закончил решение всех матриц, сам не понимая как. Он взял пальто и вышел на улицу.

Звезд не было, только облака, подсвеченные луной. Он столько дней провел взаперти, что глаза привыкли к темноте, и он шел уверенно. Он поднялся по тропе к обрыву, не чувствуя холода, и с самой высокой точки острова разглядел сияние на горизонте, хотя до рассвета оставалось несколько часов. Свет излучало не небо, а земля, и Гейзенберг решил, что это свет какого-нибудь огромного города, хотя он знал: до ближайшего города сотни километров. Этот свет не доходил до Вернера, однако он ясно видел его. Подставив лоб холодному ветру, что поднимался с моря, он открыл свои записи и начал проверять. Он так волновался, что ошибался снова и снова, и приходилось начинать всё сначала. В первой матрице всё сошлось, и он снова почувствовал собственное тело. Когда проверял вторую, руки дрожали от холода. Карандаш оставлял следы то над его вычислениями, то под ними, как будто он писал не цифры, а символы неведомого языка. Все матрицы оказались верными. Гейзенберг смоделировал квантовую систему, отталкиваясь лишь от того, что можно было наблюдать напрямую. Метафоры он заменил числами и открыл законы, управляющие процессами внутри атомов. Его матрицы позволили описать положение электронов в каждый момент времени и их взаимодействие с другими частицами. Для мира субатомных частиц он сделал то же, что Ньютон для Солнечной системы, используя при этом только математику, не прибегая ни к каким образам. Хотя он сам не понимал, как получил все эти результаты, они были на бумаге, он записал их собственной рукой. И если они верны, наука сможет не просто понять реальность, но и начать управлять ее основами. Гейзенберг представил себе, какие последствия это знание принесет человечеству, и у него так сильно закружилась голова, что пришлось сдержать желание сбросить тетрадь со скалы. Он почувствовал, как за явлениями мира атомов видит новую красоту. Он был так взволнован и совсем не хотел спать. Тогда он подошел к скале, что нависала прямо над океаном, запрыгнул на нее, подполз к краю и сел ждать рассвета, свесив ноги над пропастью. Он слушал, как волны разбиваются о скалы.

Вернувшись в Гёттингенский университет, Гейзенберг принялся доводить свои изыскания до ума – хотел опубликовать их. Результат показался ему по меньшей мере слабым, если не сказать прямо, абсурдным. В получившейся статье не было ни слова об орбитах и траекториях, положениях и скоростях. Вместо этого – сложная сетка, забитая цифрами и настолько путаными математическими правилами, что становилось тошно. Чтобы упростить расчеты, нужно приложить титанические усилия, и даже сам автор с трудом выводил из них связь с реальностью. Но вычисления были верны! Гейзенберг боялся публиковать их, поэтому отдал Нильсу Бору. У него на столе работа пролежала несколько недель.

Бор пролистал ее как-то утром, когда не смог придумать себе другого занятия, а потом многократно перечитывал с нарастающим удивлением. Вскоре он настолько проникся открытием Гейзенберга, что перестал спать по ночам. Его юный подопечный совершил беспрецедентное открытие. Как если бы он вычислил все правила теннисного турнира Уимблдон, от белой униформы, которую должны носить теннисисты, до натяжения сетки, увидев лишь несколько мячей, взлетающих над стеной теннисного корта, но никогда не видя самой игры. Как Бор ни старался, ему не удавалось понять странную логику Гейзенберга, хотя ему было ясно: юноша сделал фундаментальное открытие. Первым делом он написал Эйнштейну: «Скоро Гейзенберг опубликует кое-что новое. Я ошеломлен! Выглядит как труд мистика, но в нем всё верно; очень глубокая работа».

В декабре 1925 года в 33-м номере журнала Zeitschrift für Physik Гейзенберг опубликовал статью под названием «Новое толкование кинематических и механических отношений с точки зрения квантовой теории», где впервые сформулировал теорию квантовой механики.

2. Волны герцога

Работа Гейзенберга вызвала ступор в научном сообществе.

Хотя сам Эйнштейн изучил «механику матриц» вдоль и поперек, словно карту затерянных сокровищ, что-то в этой теории вызывало у него неподдельное отвращение. В письме другу Мишелю Бессо он писал: «Теория Гейзенберга – самая интересная из новых работ. Там сложнейшие расчеты с множеством детерминант, а вместо координат матрицы. Блестяще! К тому же ее трудно признать ошибочной: там всё так запутано, что попробуй разберись». Однако Эйнштейна выводили из себя не герметичные формулы, а кое-что посерьезнее: Гейзенберг обнаружил мир, несопоставимый со здравым смыслом. Механика матриц описывала не обычные, пусть и невообразимо маленькие, объекты, а те аспекты реальности, для которых в классической физике не существовало терминов и понятий. По мнению Эйнштейна, это существенный недостаток. Создатель теории относительности виртуозно владел навыками визуализации; все его представления о времени и пространстве появились благодаря способности представлять себе предельные физические условия. По этой причине он не мог принять ограничения, которых требовал молодой физик, будто выколовший себе оба глаза, чтобы дальше видеть. Эйнштейн чувствовал: если довести предложенную линию рассуждений до самого конца, физику может поглотить тьма. Если Гейзенберг победит, основная часть явлений окружающего мира будет поддаваться правилам, которых мы никогда не сможем узнать, как если бы в сердце науки поселился неуправляемый авось. Кто-то должен его остановить. Кто-то должен достать атом из черного ящика, в котором его запер Гейзенберг. По мнению Эйнштейна, таким человеком был молодой француз, робкий, воспитанный и экстравагантный Луи-Виктор Пьер Раймон, седьмой герцог де Бройль.

Он родился в одной из наиболее титулованных семей во Франции, его воспитанием занималась сестра Полин. Она души не чаяла в младшем брате и в своих мемуарах описала его как тонкого стройного мальчика, «кудрявого, как пудель, с маленьким сияющим личиком и шкодливыми глазами». Он рос в роскоши, пользовался всеми привилегиями, однако совершенно не знал родительской ласки. Нехватку их любви восполняла сестра, она радовалась любым мелочам, связанным с ним: «За столом он болтал без умолку. На него шикали и кричали, а он всё равно не мог удержать язык за зубами. И какие смешные вещи говорил! У него не было друзей, он много читал и жил в совершенно нереальном мире. У него была феноменальная память, он мог цитировать сцены из классических пьес наизусть, сколько угодно, но трясся от страха из-за самых безобидных вещей. До смерти боялся голубей, пугался собак и кошек, а звук отцовских шагов на лестнице доводил его до настоящей паники». В детстве он проявил особый интерес к истории и политике (когда ему было десять, он мог назвать всех министров Третьей республики по памяти), и родные решили, что он станет дипломатом. Однако в конце концов лаборатория старшего брата, физика-экспериментатора Мориса де Бройля, оказалась ему милее.

Сначала лаборатория занимала бо́льшую часть одного из фамильных особняков, а потом разрослась и разместилась во флигеле дома на рю Шатобриан. В стойлах, где прежде отдыхали чистокровные скакуны, теперь жужжали огромные генераторы рентгеновских лучей; с лабораторией их связывали толстые провода, которые проходили сквозь плитку на стенах в ванной для гостей и через бесценные гобелены на стенах в кабинете у Мориса – именно он занялся воспитанием маленького герцога после смерти отца. Луи увлекся науками и проявил такие же способности к теоретической физике, какие были у его брата к экспериментальной. Он еще не поступил в институт, когда наткнулся на записи брата из области квантовой физики – заметки, сделанные в бытность секретарем на Сольвеевском конгрессе, самом важном событии для европейского научного сообщества. Такая удача навсегда изменила не только направление всей его жизни, но и его характер. С ним случилась престранная перемена, и сестра Полин едва узнала его по возвращении из поездки в Италию. «Моего petit prince, который веселил меня в детстве, не стало. Днями напролет он сидел, запершись в маленькой комнате, и читал учебник по математике, как цепями прикованный к жесткому распорядку дня. Ужасно быстро он превращался в угрюмого человека, живущего по-монашески, и даже правое веко, которое всегда чуть нависало над глазом, теперь почти полностью закрывало его. Брата это не красило, и я огорчилась: теперь его рассеянность и женственность стали только заметнее».

В 1913 году он совершил ошибку: перед самым началом Первой мировой войны пошел добровольцем в инженерные войска, хотел служить в армии. Его распределили телеграфистом на Эйфелеву башню, где он прослужил до конца войны, обслуживал аппаратуру для перехвата вражеских сигналов. От природы Луи был трусоват и миролюбив, потому война оказалась испытанием ему не по силам. Позднее он не раз горько сетовал на то, как европейская трагедия отразилась на нем; по его словам, голова у него больше не работала, как раньше.

Из всех товарищей по оружию де Бройль продолжил общаться лишь с одним – с художником Жаном-Батистом Васеком, его первым настоящим другом. Их общение стало единственной отдушиной в страшное военное время, которое они провели на башне, а когда их отправили в отставку, тесная дружба продолжилась. Васек рисовал, а еще собирал обширную коллекцию предметов art brut[9]. В коллекцию вошли стихи, скульптура, рисунки и полотна, выполненные пациентами психиатрических лечебниц, бродягами, умственно отсталыми детьми, наркоманами, извращенцами и пьяницами. В их искаженном ви́дении мира Васек находил плодородную почву, на которой вырастут мифы будущего. Де Бройль не верил, что можно найти применение тому, что Васек называл «чистой творческой энергией», но друг отдавался искусству с такой же страстью, с какой Луи занимался физикой, и они могли часами говорить, сидя в одном из залов фамильного особняка де Бройлей или молчать, не замечая, как проходит время, и не зная, что творится вокруг.

Луи в полной мере понял, как сильно любил своего друга, лишь когда тот покончил с собой. Васек никак не объяснил свой поступок. В предсмертной записке он лишь попросил своего «обожаемого Луи» сохранить коллекцию и по возможности продолжить ее. Луи выполнил его волю.

Де Бройль бросил науку, а своим недюжинным способностям к концентрации нашел другое применение: продолжил дело погибшего возлюбленного. Он потратил часть наследства и объездил все сумасшедшие дома во Франции и почти во всей Европе. Он скупал всё подряд, что делали пациенты клиник для душевнобольных. Увозил не только готовые работы, но и приплачивал за новые, раздавал материалы директорам больниц, а любое недовольство устранял посредством денег или драгоценностей из шкатулки матери. Однако на этом он не остановился. Когда из домов для умалишенных взять было уже нечего, он создал фонд помощи детям с проблемами развития, а когда и этот ресурс себя исчерпал, учредил грант для особо опасных преступников и насильников. Наконец, он обратился в благотворительные организации при католической церкви и профинансировал строительство ночлежки для бездомных, где им давали еду и ночлег в обмен на рисунок или набросок музыкального произведения. Когда во дворце, где он хранил все свои находки, не осталось места, он организовал грандиозную выставку под названием «La Folie des Hommes»[10] и приписал ее авторство покойному другу.

На открытие собралось столько гостей, что полицейским пришлось разгонять людей, толпившихся в дверях, чтобы никого не раздавили. Критики разделились на два непримиримых лагеря: одни обличали полный упадок современного искусства, другие ликовали, ведь родилась новая форма самовыражения, по сравнению с которой эксперименты дадаистов – детский утренник. Даже во Франции, привычной ко всему эксцентричному, выставку не поняли. Несколько месяцев ходили слухи о том, что герцог де Бройль растратил семейное состояние, чтобы почтить память одного из любовников. Когда Луи прочитал газетную статью, автор которой безжалостно насмехался над картинами Жан-Батиста (его работы де Бройль повесил в отдельном зале), он заперся в особняке вместе с картинами всех европейских сумасшедших и не впускал никого, кроме сестры Полин. Она приносила ему еду, которую он оставлял за дверью, даже не притронувшись.

Полин решила, что Луи морит себя голодом, и умоляла старшего брата вмешаться. Двадцать минут Морис стучал в дверь особняка. Ему не открыли. Тогда он прострелил замок и вошел в дом вместе с пятью слугами. Собирался силком увезти брата на лечение. Он шел по коридорам и залам, уставленным статуями из мусора, и звал брата; впервые видел сцены из ада, нарисованные пастелью, а потом дошел до главного помещения выставки, где стояла точная копия собора Нотр-Дам, настолько детальная, что можно было различить черты каждой гаргульи. Собор был целиком сделан из экскрементов. Морис пришел в ярость и едва ли не бегом ринулся в спальню верхнего этажа, где ожидал увидеть истощенного неумытого брата или, того хуже, – его бездыханное тело. Каково же было его удивление, когда в спальне он обнаружил Луи, одетого в бархатный синий костюм, по фигуре, со свежей стрижкой и аккуратно уложенными усами. Он курил тонкую сигарету и широко улыбался, глядя на брата блестящими, как в детстве, глазами.

– Морис, – сказал он, протягивая брату стопку бумаг, как ни в чем не бывало. – По-твоему, я сошел с ума?

Два месяца спустя Луи де Бройль презентовал теорию, которая сделала его знаменитым. Свои открытия он описал в докторской диссертации 1924 года, которую назвал со свойственной ему скромностью «Исследования квантовой теории». Члены комиссии пришли в недоумение. На защите он говорил монотонно, убаюкивающим голосом, а как только закончил, сразу же покинул аудиторию, так и не узнав, защитился или нет – экзаменаторы не нашлись что сказать в ответ на услышанное.

– В современной физической науке есть ложные доктрины, которые напускают темные чары на наше воображение, – заявил де Бройль тонким гнусавым голосом. – Больше века мы делим все явления на два лагеря: атомы и частицы твердой материи и бестелесные световые волны, которые распространяются по морю проводящего свет эфира. Но больше нельзя разделять эти два лагеря. Пора объединить их, создав одну теорию, которая бы объяснила множество форм их взаимодействия. Первый шаг к такой теории сделал наш коллега Альберт Эйнштейн; уже двадцать лет назад он заявил, что свет – не просто волна; в нем содержатся частицы энергии, те самые фотоны, концентрированная энергия, которая перемещается на волнах света. Одни сомневались в достоверности этой гипотезы, другие захотели закрыть глаза и не видеть новый путь, который она открыла нам. Долой самообман; свершилась настоящая революция. Речь идет о самом ценном предмете физики, о свете, который позволяет не просто увидеть формы, в которых предстает этот мир, но и указывает нам на звезды, рассыпанные по рукам галактик, и на сердце внутри каждого предмета. Однако это явление имеет не единичную, а двойную природу. Свет существует в двух формах. Поэтому нельзя применять к нему те же критерии, какие мы применяем к другим явлениям окружающего мира. Свет – это и волна, и частица, он существует в двух режимах, и две его сущности так же противоположны друг другу, как лики двуликого Януса. Свет, как древнеримское божество, сочетает в себе противоположные свойства: в нем есть и продолжительное, и рассеянное; отдельное и частное. Противники этого открытия утверждают, якобы новая вера требует отказаться от здравого смысла. Вот что я скажу: любая материя дуальна! Двойственность характерна не только свету, но каждому атому, из которого Бог сотворил Вселенную. В своей диссертации я доказал, что каждой частице материи, будь то электрон или протон, соответствует своя волна, которая переносит ее в пространстве. Знаю, что многие не поверят моим доводам. Признаюсь: я работал над диссертацией в одиночку. Я понимаю, она покажется странной, и готов понести наказание, если моя теория окажется ошибкой. Но сегодня я могу с полной уверенностью сказать, что все предметы существуют в двух формах, всё не то, чем кажется. Камень в руках у мальчишки, который целится в воробья на ветке, может утечь, как вода сквозь пальцы.

Де Бройль свихнулся.

Когда в 1905 году Эйнштейн сделал предположение о том, что свет – это «частица и волна одновременно», все решили, что он зашел слишком далеко. Критики рассудили, что свет нематериален, поэтому может существовать в такой необычной форме. Однако материя твердая. Непостижимо, чтобы она вела себя как волна. Невозможно найти более противоположные явления. Частица материи, если посудить, подобна крохотному золотому слитку: существует в определенном пространстве и занимает только одно место. Смотришь на нее и знаешь, где она в каждый момент времени, потому что ее масса сконцентрирована. По этой же причине частица материи отскочит от поверхности, если ее бросить, и упадет в конкретную точку. Волны, напротив, подобны морской воде: большие и широкие, растягиваются по поверхности. Потому они могут одновременно существовать в разных положениях. Если волна ударится о камень, то обогнет его и продолжит свой бег. Если две волны столкнутся, то могут уничтожить друг друга и исчезнуть, а могут пройти насквозь, и ничего им не будет. Когда волна разбивается о берег, она накрывает его в нескольких местах, и везде в свое время. Два этих явления имеют противоположную и противоречащую природу. Они антагонисты. И тем не менее де Бройль утверждал, что все атомы, как и свет, имеют двойственную природу. Иногда ведут себя как волны, а иногда – как частицы.

Гипотеза де Бройля настолько противоречила знанию, принятому в его время, что члены комиссии не понимали, как оценивать ее. Не может одна диссертация заставить их радикально сменить взгляд на материю. В комиссии, помимо приглашенного профессора Коллеж де Франс Поля Ланжевена, сидели три светила Сорбонны: Нобелевский лауреат по физике Жан-Батист Перрен, знаменитый математик Эли Картан и кристаллограф Шарль-Виктор Можен. Однако ни один из них не понял революционную гипотезу де Бройля. Можен отказался принимать на веру факт существования волн в материи. Перрен написал Морису, которому не терпелось узнать, получит ли брат докторскую степень: «Твой брат весьма умен – это всё, что я могу сказать». Ланжевен ничего не сказал, но отправил копию диссертации Альберту Эйнштейну – вдруг корифей науки сможет разобраться в теории этого заносчивого французского герцога.

Ждать ответа от Эйнштейна пришлось несколько месяцев.

Ожидание затягивалось, и Ланжевен уже было решил, что письмо потерялось по пути. Университет торопил членов комиссии с решением, и тогда он отправил еще одно письмо, в котором интересовался, удалось ли взглянуть на диссертацию и не бессмыслица ли это.

Ответ пришел через два дня. Правоту де Бройля признали. Эйнштейн увидел в его диссертации начало нового пути для всей физической науки. Он написал: «Я приподнял уголок огромного занавеса. Это первый луч света среди неопределенности квантового мира, самого ужасного для нашего поколения».

3. Жемчуг в ушах

Через год диссертация де Бройля попала в руки одного умнейшего, но невезучего физика. Он тоже верил в то, что материя может быть волной, и эти волны достигали чудовищных размеров в его голове.

В годы между Первой и Второй мировыми войнами на долю Эрвина Рудольфа Йозефа Шрёдингера выпали все возможные напасти, от которых страдали европейцы: он обанкротился, переболел туберкулезом, всего за два года потерял отца и деда и вдобавок пережил ряд профессиональных и личных унижений, которые сильно повредили его карьере.

На фоне тех событий годы Первой мировой могли показаться на удивление спокойными. В 1914 году он в чине офицера отправился служить, его откомандировали в Италию и поставили во главе австро-венгерской артиллерийской части. Он отправился в Италию с двумя пистолетами, которые купил на собственные деньги, но так ими и не воспользовался. Его перебросили на север, в горную крепость в Альто-Адидже, где он наслаждался высокогорным воздухом, пока внизу, в двух километрах от него, бессчетное количество солдат рыли окопы, в которых им предстояло умереть.

Лишь раз он по-настоящему испугался. Шрёдингер нес десятидневный караул в одной из крепостных башен. Он любовался звездами и уснул, а как только проснулся, сразу увидел на склоне горы цепочку огней. Огни двигались наверх. Он вскочил на ноги и быстро посчитал: судя по тому, как далеко растянулись огни, там человек двести, в три раза больше, чем у него в роте. Он так перепугался, что может начаться настоящий бой, что забегал по комнате, пытаясь вспомнить, какой сигнал нужно подать остальным. Он уже собирался ударить в колокол, как вдруг заметил, что огни не шевелятся. Взял бинокль; оказалось, это огни святого Эльма, коронный разряд на острие шипов колючей проволоки, образовавшийся из-за скорой грозы. Шрёдингер глядел на них как завороженный, пока последний пучок света не погас. Он вспоминал то загадочное свечение до конца своих дней.

На войне ему было некуда себя деть. Он ждал приказов, но они не поступали; писал рапорты, которые никто не читал, а потом впал в сильнейшую апатию. Подчиненные жаловались: Шрёдингер спит до обеда, а потом может проспать еще и весь вечер. Он чувствовал сонливость двадцать четыре часа и не мог простоять на ногах и пяти минут. Кажется, он позабыл имена всех своих товарищей, как если бы разум отравил ядовитый миазм и память заржавела. Хотя в свободное время он пытался почитывать научные статьи, которые присылали ему коллеги из Австрии, сосредоточиться он не мог, мысли спотыкались друг о друга, и он решил, что набившая оскомину война спровоцировала у него развитие психоза. Спишь, ешь, играешь в карты. Спишь, ешь, играешь в карты. Что это за жизнь такая? Так он писал в дневнике: «Мне уже неинтересно, когда закончится эта война. Закончится ли она вообще когда-нибудь?» Когда в ноябре 1918 года Австрия подписала перемирие, Шрёдингер вернулся в Вену. В столице свирепствовал голод.

В последующие годы он увидел, как рушится мир, в котором он вырос. Императора сместили, Австрия стала республикой, мать доживала свои дни в крайней нищете, сгорая от рака, выедавшего ее грудь. Шрёдингеру не удалось спасти от банкротства семейную фабрику по производству линолеума – она обанкротилась из-за эмбарго; налеты французов и англичан прекратились, а экономические санкции остались. Державы-победители безучастно наблюдали за тем, как Австро-Венгерская империя распадается, а миллионы людей пытаются выжить, не имея ни еды, ни угля, чтобы перезимовать. Улицы Вены заполонили солдаты-калеки, призраки с полей битвы: лица перекошены – последствия газовых атак, мускулы дергаются из-за конвульсий, медали на заношенных кителях подрагивают и звенят, как колокольчики на прокаженных. Солдат прислали надзирать за горожанами, но они были не намного здоровее тех, кого должны были усмирять. В день выдавали меньше ста граммов мяса, в котором кишели жирные белые черви. Когда военные раздавали скудное продовольствие, которое ввозили из Германии, воцарялся настоящий хаос. Как-то раз во время беспорядков Шрёдингер увидел, как толпа выбила полицейского из седла. Через пять минут от его коня ничего не осталось: около сотни женщин столпились возле туши и разорвали ее на куски.

Сам Шрёдингер едва сводил концы с концами, получая крохотное жалованье за редкие уроки в Венском университете. В остальное время ему было совершенно нечем заняться. Тогда он начал читать Шопенгауэра, а через него познакомился с философией веданты. Оказалось, что у расчлененного коня и полицейского, оплакивающего его смерть, одни на двоих перепуганные глаза; зубы, впивающиеся в сырое мясо, и те, что жуют траву на лужайке, – одни и те же зубы; а кровь на лицах у женщин, вырвавших сердце коня, их собственная, – ведь все проявления личного суть отражения Брахмана, абсолютной реальности, лежащей в основе мира.

В 1920 году он женился на Аннемари Бертель, однако счастье, переполнявшее влюбленных до свадьбы, не продлилось и года. Шрёдингер не мог найти достойную работу, а жена, работая секретаршей, в месяц получала больше, чем он за год преподавания. Он заставил ее уволиться и стал приходящим профессором, менял одно плохо оплачиваемое место на другое и везде возил жену с собой: из Йены в Штутгарт, из Штутгарта во Вроцлав, а оттуда в Швейцарию. Удача улыбнулась Шрёдингеру, когда его назначили заведующим кафедрой теоретической физики в Цюрихском университете, однако ему пришлось отменить занятия, отработав всего один семестр: он тяжело заболел бронхитом, позже оказалось, это был дебют туберкулеза. Пришлось на девять месяцев переехать в горы, на свежий воздух. Их с женой отправили в санаторий доктора Отто Гервига в альпийской коммуне Ароза. Он не раз возвращался туда в последующие годы, когда здоровье ухудшалось. В свой первый приезд Шрёдингер проходил лечение высотой в тени пика Вайсхорн. От болезни не осталось и следа, однако пребывание в санатории дало необычный побочный эффект, который не мог объяснить никто из врачей: у него развилась практически сверхъестественная слуховая гиперчувствительность.

В 1923 году Шрёдингеру исполнилось тридцать семь, он обосновался в Швейцарии и наконец зажил спокойно. У них с Аннемари было много любовников, но супруги принимали неверность друг друга и жили в мире. Мучило Шрёдингера лишь одно: он понапрасну растрачивает свой талант. Его интеллектуальное превосходство проявилось уже в раннем детстве: в школе он всегда получал самый высокий балл, и не только по любимым предметам, а по всем без исключения. Шрёдингер знает всё – одноклассники принимали это как должное. Много лет спустя один из товарищей ученого вспоминал: лишь на один вопрос учителя Эрвин не смог ответить – не назвал столицу Черногории. Слухи о его гениальности ходили, даже когда он поступил в Венский университет, там товарищи называли его не иначе как «тот самый Шрёдингер». Он с жадностью впитывал любые знания из всех областей науки, включая биологию и ботанику, а еще с одержимостью изучал живопись, театр, музыку, филологию и классическую философию. Благодаря его неудержимому любопытству, помноженному на очевидные способности к точным наукам, преподаватели предрекали ему блестящее будущее. Однако со временем «тот самый Шрёдингер» превратился в самого заурядного физика. Он не опубликовал ни одной выдающейся статьи. У него не было братьев, детей у них с Анне тоже не было, и если он умрет сейчас, его родовое имя исчезнет навсегда. Биологическое и интеллектуальное бесплодие заставило его задуматься о разводе. Что, если он всё бросит и начнет заново? Что, если бросит пить и перестанет гоняться за каждой юбкой? Что, если бросит физику и посвятит себя другой своей страсти? Почему бы и нет? Он думал об этом бо́льшую часть года, но дальше ссор с женой, которые становились всё более ожесточенными, не заходило. Шрёдингер пользовался тем, что она крутила головокружительный роман с его коллегой из университета, голландским физиком Петером Дебаем. От будущего Шрёдингер ничего не ждал, жизнь казалась ему серой и однообразной, и тогда он снова впал в апатию, которая чуть не добила его в годы войны.

В тот момент декан факультета пригласил его провести семинар на тему гипотезы де Бройля. Шрёдингер взялся за подготовку с не меньшим энтузиазмом, чем в годы студенчества. Он изучил диссертацию французского коллеги вдоль и поперек и, как Эйнштейн, сразу же признал ее потенциал. Наконец Эрвин нашел, куда направить свою энергию, и во время выступления распустил хвост перед профессорами кафедры физики, как если бы защищал собственную диссертацию. Квантовая механика вызывает много проблем, но ее можно усмирить по классической схеме, объяснил он. Не нужно менять основы дисциплины, чтобы исследовать другие явления. Не нужно выдумывать одну физику для больших объектов, а другую для маленьких. Тогда никому из нас не придется применять ужасные расчеты этого проклятого вундеркинда Вернера Гейзенберга! – сказал Шрёдингер, рассмешив коллег. Если де Бройль прав, у явлений атомного уровня есть кое-что общее, или даже, осмелился предположить Эрвин, они могут быть проявлением вечного субстрата. Шрёдингер уже заканчивал выступление, как вдруг Дебай прервал его. Этот взгляд на волны, сказал он, довольно тупой. Одно дело – сказать, что материю можно представить в виде волн, а другое – описать их. Ели герр Шрёдингер претендует на то, что его доказательства точны, нужна формула. Без нее диссертация де Бройля, как французская аристократия, – очаровательна, но бесполезна.

Шрёдингер вернулся домой как в воду опущенный. Может, Дебай и прав, но повел он себя грубо и напыщенно, и сделал это нарочно. Чертов голландец! Шрёдингер никогда его не любил. А как он смотрит на Анне! Ладно он, она-то как смотрит на него… «Подонок! – закричал Эрвин, запершись в кабинете. – Leckmich am Arsch! Friss Scheiße und krepier![11]» Он бил ногами мебель и швырялся книгами, пока приступ кашля не повалил его на колени. Шрёдингер тяжело дышал, опустив голову к самому полу и зажав во рту носовой платок. Когда он достал платок, то увидел пятно крови, огромное, как роза с раскрывшимися лепестками. Ошибки быть не может: у него рецидив туберкулеза.

Шрёдингер приехал в санаторий «Вилла Гервиг» незадолго до Рождества и поклялся не возвращаться в Цюрих без уравнения – нужно заткнуть за пояс Дебая.

Он разместился в той же комнате, где и обычно – по соседству с дочерью директора Отто Гервига. Директор разделил санаторий на два крыла: в одном располагались тяжелые больные, в другом – такие как Шрёдингер. Доктор Гервиг в одиночку растил дочь, его жена умерла при родах. Девочка болела туберкулезом с четырех лет, и отец не мог себе этого простить: она выросла, ползая между больными. Теперь она была подростком и успела повидать сотни смертей от того же недуга, каким страдала сама. Быть может, поэтому от нее исходило нечеловеческое спокойствие, прозрачная и совершенно неземная аура, которая менялась лишь во время приступов, когда бактерия расцветала у нее в легких. Тогда девушка превращалась в собственную тень в перепачканных кровью платьях, а ключицы так сильно выступали, что, казалось, вот-вот прорвут кожу, как молодые оленьи рога, когда растут по весне.

Шрёдингер познакомился с дочерью доктора, когда ей было всего двенадцать, но даже в столь юном возрасте она его покорила. В этом Эрвин ничем не отличался от остальных пациентов; все были точно околдованы ею, и течение заболевания у них будто синхронизировалось с ее состоянием. Отец находил такое совпадение самым загадочным из всех, что он наблюдал за свою карьеру. Ему было с чем сравнивать. В мире животных достаточно загадок: мурмурация скворцов, подобное оргии появление цикад из-под земли, внезапное перевоплощение саранчи, робкого насекомого-одиночки, которое меняет внешний облик и повадки и превращается в прожорливую тучу, способную стереть с лица земли целые области, а потом умирает, подарив экосистеме столько питательных веществ, что голуби, вороны, утки, сороки и дрозды объедаются до отвала. Когда дочь была здорова, доктор был готов побиться об заклад, что не потеряет ни одного пациента, но когда ей становилось хуже, он знал: скоро в лечебнице освободятся койки. Болезнь в одночасье меняла облик девочки: она таяла на глазах, теряя едва ли не половину своего веса, светлые волосы истончались, как у новорожденной, а кожа, и без того мертвенно-бледная, становилась практически прозрачной. Она блуждала между миром живых и мертвых, из-за чего лишилась всех радостей детства, но приобрела мудрость, несвойственную детям ее возраста. Девочка проводила в постели долгие месяцы и прочитала все научные книги из отцовской библиотеки, а заодно книги, которые оставляли пациенты после выписки, и те, что ей дарили хроники. Благодаря чтению самых разных книг и постоянному заточению у нее развился необыкновенно живой ум и неутомимое любопытство. Когда Шрёдингер приезжал в санаторий в прошлый раз, она докучала ему расспросами о последних достижениях в теоретической физике, о которых, кажется, знала всё, хотя никакого контакта с внешним миром не поддерживала и ни разу не покидала территорию лечебницы. В свои шестнадцать мадемуазель Гервиг имела ум, повадки и манеры зрелой женщины. Шрёдингер был ее полной противоположностью.

В свои неполные сорок лет он выглядел молодо и держал себя как подросток. В отличие от ровесников, предпочитал неформальный стиль и одевался скорее как студент, а не как профессор. Из-за этого случались неприятности: как-то раз консьерж в отеле в Цюрихе отказался заселить его в номер, забронированный на его имя, потому что принял за бродягу; в другой раз охранники не пустили его на важную научную конференцию, куда он был приглашен, из-за внешнего вида – в волосах пыль, на ботинках толстый слой грязи. Шрёдингер не поехал на поезде, как порядочный человек, а перешел через горы пешком. Доктор Гервиг прекрасно знал: Шрёдингер не такой, как все. Он имел обыкновение приводить своих любовниц в лечебницу, но, несмотря на его нрав, а может быть и благодаря ему, доктор питал к ученому безграничное уважение, и, если здоровье пациента позволяло, они подолгу катались на лыжах или гуляли по горам вокруг санатория. В тот год параллельно с приездом Эрвина доктор захотел, чтобы его дочь наконец стала жить более активной светской жизнью. Он определил ее в самый престижный женский пансион в Давосе, но она не сдала вступительный экзамен по математике. Только Шрёдингер переступил через порог санатория, как доктор стал упрашивать его позаниматься с дочерью хотя бы пару часов, разумеется, если состояние здоровья и занятость ему это позволят. Шрёдингер насколько мог вежливо отказался и побежал вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки зараз. Что-то неясное подталкивало его вперед; оно начало обретать форму в его воображении, как только он вдохнул разреженный горный воздух, и он знал: стоит ему хоть немного отвлечься, как чары рассеются.

Он вошел в комнату и сел за стол, как был – в пальто и шляпе. Достал тетрадь и начал записывать свои мысли; сначала писал медленно и беспорядочно, потом – с непостижимой скоростью; его концентрация росла, а всё вокруг, казалось, исчезло. Он работал, не поднимаясь со стула несколько часов подряд, по спине то и дело пробегала дрожь, и лишь когда солнце показалось на горизонте, а из-за усталости перед глазами стояла белая пелена, он рухнул на кровать и уснул, не снимая ботинки.

Проснулся, не понимая, где он. Рот открыт, в ушах звон, голова болит так, словно он всю ночь пил. Открыл окно, чтобы впустить свежий воздух, и сел за стол. Не терпелось перечитать плоды вчерашнего озарения. Пролистал записи, и ему подурнело. Что за чепуха? Перечитал от начала до конца, потом от конца до начала – бессмыслица какая-то. Он не понимал ход собственной мысли, не понимал, как от одного довода перешел к другому. На последней странице нашел наметки формулы, которую искал, но так и не смог выяснить, откуда она взялась. Как он ее вывел? Казалось, что кто-то проник в комнату, пока он спал, и оставил эту непостижимую загадку – только бы его помучить. То, что вчера ночью показалось ему самым главным интеллектуальным достижением всей его жизни, сегодня оказалось лишь бредом физика-любителя, печальным проявлением мании величия. Он потер виски: нужно успокоиться и прогнать из головы образ насмехающихся над ним Дебая и Анне, но на сердце было тяжело. Он швырнул тетрадь об стену, да так сильно, что листы разлетелись по комнате. Он стал сам себе противен. Переоделся, спустился в столовую, потупив взгляд, и сел на первый свободный стул.

Когда подозвал официанта, чтобы заказать кофе, то понял: он пришел в столовую во время обеда тяжелых больных.

Напротив сидела пожилая дама, и первое, что он заметил, – ее длинные холеные, знавшие лишь богатство и достаток пальцы, которыми она держала чашку чая. Нижняя часть лица у нее была совершенно обезображена из-за туберкулеза. Шрёдингер силился скрыть отвращение, но не мог отвести глаз; его поразил страх: вдруг и его тело окажется среди того небольшого процента больных, чьи лимфатические узлы раздуваются, как виноградины? Даме стало неловко, и ее неловкость перекинулась на всех, кто сидел за столом; миг, и половина сотрапезников, такие же обезображенные и уродливые, как она, смотрят на Шрёдингера так, будто он – собака, усевшаяся гадить посреди церкви. Он уже собирался уйти, как вдруг кто-то положил руку ему на колено под пологом белой скатерти. Ничего эротического в прикосновении не было, но по телу пробежал электрический разряд, и физик мгновенно пришел в себя. Он посмотрел на ту, чья рука еще лежала у него на колене, словно бабочка со сложенными крыльями, и увидел дочь доктора Гервига. Шрёдингер не смел улыбнуться, чтобы не напугать ее, но поблагодарил взглядом и продолжил пить свой кофе, стараясь не шевелиться, а вокруг разливался покой, словно девушка прикоснулась ко всем пациентам за столом сразу. Как только стало слышно лишь робкое позвякивание блюдец и приборов, мадемуазель Гервиг убрала руку, разгладила складки на платье и направилась к выходу. Она остановилась лишь раз, чтобы поздороваться с двумя ребятишками; они бросились обниматься, повисли у нее на шее, а она расцеловала их. Шрёдингер попросил еще кофе, но не сделал ни глотка. Он остался сидеть в зале, пока пациенты не разошлись, а потом пошел к стойке регистрации, попросил бумагу и карандаш и написал записку доктору Гервигу. Он готов помочь его дочери. Мало того, сделает это с огромным удовольствием.

Чтобы не мешать Шрёдингеру работать, доктор Гервиг предложил проводить занятия в комнате дочери, куда из комнаты гостя вела дверь в стене. Перед самым первым уроком Шрёдингер всё утро приводил себя в порядок. Принял ванну, гладко побрился, сначала решил не причесываться, но передумал: лучше выглядеть более официально, тем более что, как он знал, женщинам нравится его высокий и гладкий лоб. После легкого обеда в четыре часа он услышал, как с другой стороны щелкнул замок, а потом в дверь чуть слышно постучали два раза. У него началась эрекция, так что пришлось сесть и подождать пару минут, после чего он взялся за ручку двери и вошел в комнату мадемуазель Гервиг.

Не успел он переступить через порог, как в нос ударил древесный запах. Однако дубовые панели, украшавшие стены, было не разглядеть за сотнями жуков, стрекоз, бабочек, сверчков, пауков, тараканов и светлячков, посаженных на булавки или укрытых стеклянными колпаками, а под стеклом была воссоздана их естественная среда обитания. Посреди этого огромного инсектария за столом сидела мадемуазель Гервиг и смотрела на него как на новый образец своей коллекции. Она выглядела настолько властной, что Шрёдингер на секунду почувствовал себя робким школьником, которого учительница уже заждалась, и сделал глубокий реверанс, а она не смогла сдержать улыбку. Физик заметил, что у нее маленькие зубы со щербинкой между резцами, и лишь тогда увидел ее настоящую – юную девочку. Он устыдился своих фантазий, которые подогревал с той встречи в столовой, схватил стул, и они сразу же начали разбирать задания из вступительного экзамена. Девочка быстро соображала. Удивительно, как ему хорошо с ней, даже несмотря на то, что страсть улеглась. Они провели два часа практически в полной тишине, а как только она решила последнюю задачу, назначили время следующего занятия, и она предложила ему чашку чая. Шрёдингер пил чай, а мадемуазель Гервиг показывала ему свою коллекцию насекомых: отец ловил их, а она расставляла и хранила. Когда она намекнула, что не смеет дольше задерживать его, он понял, что уже стемнело. Шрёдингер простился с ней у порога, сделав точно такой же реверанс, как в начале урока, и хотя мадемуазель Гервиг снова улыбнулась, вернувшись в комнату, Эрвин почувствовал себя набитым дураком.

Он обессилел, но уснуть не мог. Закрывал глаза и видел мадемуазель Гервиг: вот она сидит за столом ссутулившись, морщит нос, проводит кончиком языка по губам. Нехотя встал и собрал с пола листы, которые разбросал прошлым утром. Попробовал разложить их по порядку, но даже это потребовало немало сил. Он никак не мог разобраться, каким образом от одного утверждения пришел к другому. Удалось понять лишь уравнение на последней странице, то, которое идеальным образом описывало движение электрона внутри атома, хотя никакой очевидной связи с предыдущими решениями физик не видел. С ним такое впервые. Вроде сам написал, а что – загадка. Абсурд! Шрёдингер сунул листы внутрь обложки и спрятал в ящик стола. Сдаваться не хотелось, поэтому он взялся за статью, которую начал писать полгода назад, об одном необычном звуковом явлении, которое наблюдал во время войны. После сильного взрыва звуковая волна угасает по мере удаления от источника взрыва. Однако на расстоянии около пятидесяти километров волна вдруг опять набирает силу, возрождается и становится мощнее, чем в начале, как будто в пространстве движется вперед, а во времени – назад. Иногда Шрёдингер слышал, как бьется сердце у того, кто стоит рядом с ним, поэтому такой необъяснимый всплеск тающего звука завораживал его, однако как он ни старался, сосредоточиться на работе больше двадцати минут не мог – мыслями постоянно возвращался к мадемуазель Гервиг. Он опять лег в постель и выпил побольше снотворных таблеток. Ему снились кошмары. В первом огромная волна выбила окна в комнате и затопила всё до самого потолка. Во втором Шрёдингер плавал в штормящем море в нескольких метрах от берега. Он выбился из сил и едва мог удержать нос над водой, но выходить не решался: на берегу его ждала прекрасная женщина, кожа у нее была чернее угля; она танцевала, а у ног лежало тело ее мужа.

Несмотря на тяжелые сны, он проснулся в хорошем настроении и был полон сил; он знал, в одиннадцать его ждет мадемуазель Гервиг. Однако, увидев ее, он понял: она не выдержит урока. Девушка была бледная, с большими темными кругами под глазами. Она объяснила, что почти всю ночь помогала отцу наблюдать, как у тли вылупляется потомство. Самое удивительное и ужасное, сказала она, что, не прожив и несколько часов, личинки готовы к дальнейшему размножению. Крохотные насекомые производят потомство, находясь во чреве собственной матери. Мать, дочери и внучки походили на жуткую матрешку – одно поколение внутри другого; получился суперорганизм, доказательство того, что природа тяготеет к чрезмерному изобилию. Эта же тенденция заставляет птиц высиживать больше птенцов, чем они могут прокормить, толкая старшего птенца на братоубийство, вынуждая его выбрасывать остальных из гнезда. У некоторых видов акул бывает и того хуже, продолжала мадемуазель Гервиг. Когда акулята вылупляются у матери в животе, у них уже достаточно развитые зубы, поэтому они пожирают тех, кто появляется на свет позже, и получают достаточно питательных веществ, чтобы в первые недели жизни не стать добычей тех самых рыб, которыми будут питаться, когда подрастут. Отец велел мадемуазель Гервиг рассадить три поколения насекомых в стеклянные банки, а потом опрыскал пестицидом. Стенки банок окрасились в изумительный оттенок голубого, точно в банках было само небо. Жучки подохли мгновенно, и всю ночь девушке снились их лапки с голубоватым налетом, и она совсем не отдохнула. Она не сможет сосредоточиться на уроке, но не будет ли герр Шрёдингер так любезен прогуляться с ней у озера? Быть может, свежий воздух вернет ей силы.

На улице царила зима. Вдоль берега на озере стоял лед, и Шрёдингер занимал себя тем, что отламывал льдинки и наблюдал, как они тают в его горячих руках. Они огибали дальний берег озера, когда мадемуазель Гервиг спросила, над чем он работает. Шрёдингер рассказал ей о гипотезах Гейзенберга и диссертации де Бройля, а потом описал мнимое озарение, которое случилось с ним по приезде в санаторий, и странное уравнение. На первый взгляд оно походило на формулы, которые используют для анализа морских волн или для расчета распространения звуковых волн в воздушной среде. Однако чтобы уравнение было верным для пространства внутри атома, чтобы его можно было применить к движению электронов, Шрёдингеру пришлось включить в него комплексное число, квадратный корень из минус единицы. На практике это значит, что волна, которую описывает его уравнение, выходит за пределы трехмерного пространства. Ее гребни и ложбины ходят в разных измерениях; это в высшей степени абстрактное царство, которое можно описать только чистой математикой. Волны Шрёдингера, конечно, прекрасны, но они не из этого мира. Ему-то ясно, что его уравнение описывает электроны как волны. Да только как понять, что их образует?! Пока он говорил, мадемуазель Гервиг села на деревянную скамью у озера, открыла книгу, которую всё это время держала в руках, и прочитала вслух: «Духи следуют один за другим, как волны воображаемого моря жизни и смерти. В течении жизни нет ничего, лишь взлеты и падения материальных и ментальных форм, а реальность остается непостижимой. В каждом живом существе дремлет безграничное знание, неизвестное и сокрытое, но ему предначертано пробудиться, разорвать невидимую сеть чувственного разума, разбить телесную оболочку и покорить время и пространство». Шрёдингер узнал мысли, которые не давали ему покоя долгие годы, а она рассказала ему о том, что в санатории лечился один писатель. Он прожил в Японии несколько десятков лет и принял буддизм; это он познакомил ее с восточной философией. Остаток дня Шрёдингер и мадемуазель Гервиг обсуждали индуизм, веданту, Великую колесницу Махаяны, да так живо, будто вдруг обнаружили, что у них есть общий секрет. Когда вспышка света озарила горы, мадемуазель Гервиг сказала, что нужно немедленно возвращаться, иначе их застанет буран. Шрёдингер хотел найти любой повод, только бы не расставаться с ней. Он и раньше увлекался молоденькими девушками, но что-то в мадемуазель Гервиг обезоруживало его, он робел, и как только они подошли к лестнице, ведущей в санаторий, он замешкался: подать ей руку или нет? Потом поскользнулся, оступившись о край ступеньки, и вывихнул лодыжку. В комнату его несли на носилках, а нога так распухла, что мадемуазель Гервиг пришлось самой снимать с него ботинки, прежде чем уложить в постель.

Следующие дни она была ему медсестрой и ученицей. Приносила еду и утреннюю газету, заставляла пить лекарства, которые прописал отец, подставляла плечо, чтобы он мог дойти до туалета. Шрёдингер с томлением ждал этих минут и начал выпивать в день до трех литров воды, чтобы лишний раз побыть рядом с ней, и даже не замечал боли, вызванной излишними телодвижениями. По вечерам они продолжали занятия. В первый день она села на стул в изножье кровати. Шрёдингеру пришлось извернуться, чтобы смотреть, что она пишет в тетради, поэтому дальше она садилась прямо на постель, так близко, что он чувствовал тепло ее тела. Он едва сдерживался, чтобы не дотронуться до нее, и старался лежать неподвижно, чтобы не напугать, хотя такая чрезмерная близость нисколько не смущала ее. Шрёдингер мастурбировал, стоило ей выйти из комнаты; закрывал глаза и представлял, как она сидит рядом, но после чувствовал сильнейшую вину. Он не мог дойти до туалета сам, и приходилось вытираться полотенцем, которое потом он прятал под кроватью – как будто опять живет дома у родителей. Всякий раз он обещал себе, что завтра поговорит с доктором Гервигом и попросит отменить занятия. Потом позвонит жене, путь заберет его отсюда, и ноги его больше не будет в этом санатории. Он даже готов сдохнуть на улице, задыхаясь от кашля, как бродяга, только бы не чувствовать эту детскую влюбленность, которая становилась тем сильнее, чем больше времени они проводили вместе. Она подарила ему прекрасное издание «Бхагават-Гиты», и тогда он решился рассказать ей повторяющийся сон, который одолевает его с тех пор, как он увлекся Ведами.

В кошмарах ему являлась величественная богиня Кали. Она садилась ему на грудь подобно огромному жуку, и он не мог шевельнуться. Ее грудь украшало ожерелье из человеческих голов, а в руках она держала мечи, топоры и ножи и поигрывала ими; с кончика языка богини капала кровь, а из грудей сочилось молоко. Она гладила Шрёдингера между ног, и когда он уже не мог сдерживать возбуждение, отрубала ему голову и съедала гениталии. Его рассказ нисколько не тронул мадемуазель Гервиг. Это не кошмар, сказала она, а благословение. Женская сторона божественного принимает разные обличья; из них богиня Кали – самая сострадательная, она дарует своим детям мокшу, освобождение; она любит своих детей любовью, далекой от нашего понимания. Ее черная кожа – символ пустоты, превосходящей все формы жизни, космическая матка, в которой зарождаются все явления. Гирлянда из черепов – символ эго, которое она отделила от основного объекта определения, то есть от тела. Темная Мать кастрировала Шрёдингера во сне; это лучший подарок, – ведь пока не лишишься чего-то, не появится новое осознание.

Шрёдингер часами лежал в постели, не имея возможности отвлечься, и сильно продвинулся в решении уравнения. Чем ближе он подходил к окончательной версии, тем очевиднее для него становилась сила и область действия уравнения, хотя его значение с точки зрения физики с каждым разом казалось ему всё более странным и загадочным. Согласно его расчетам, электрон – своего рода облако вокруг ядра, и оно покачивается вверх и вниз, как волна, запертая внутри бассейна. Это настоящая волна? Или всего лишь уловка, чтобы рассчитать положение электрона в определенный момент времени? Еще меньше поддавалось пониманию вот что: уравнение не описывало волну, соответствующую каждому электрону. Оно описывало огромное количество волн, которые накладываются друг на друга. Они относятся к одному и тому же объекту или каждая соответствует отдельному миру? Шрёдингер решил придерживаться второй догадки. Эти многочисленные волны – первые ласточки чего-то совершенно нового, каждая – свет вселенной, что рождается, когда электрон перепрыгивает из одного состояния в другое, разветвляется, заполняя собой бесконечность, подобно сети Индры и самоцветам в ней. Это немыслимо. Он всю голову сломал, но так и не понял, как ему удалось так далеко уйти от первоначального замысла. Он собирался упростить мир субатомных частиц, найти что-то общее у всех явлений, но вместо этого создал еще большую загадку. Работать дольше он не мог, почувствовал разочарование. Единственное, что занимало его мысли, помимо больной ноги, – тело мадемуазель Гервиг. Она не приходила заниматься уже два дня, помогала отцу готовиться к рождественским праздникам.

В сочельник все пациенты санатория, вне зависимости от их состояния, участвовали в празднике, который с годами становился только пышнее. География рождественских традиций, представленных на нем, не ограничивалась Европой, а простиралась далеко за пределы Леванта. Тут можно было увидеть и затерянные во времени языческие ритуалы, прославлявшие не пришествие Христа, а зимнее солнцестояние, возвращение света после самой длинной и темной ночи в году, которая в Северном полушарии наступает 21 декабря. От жесткого распорядка дня, предписанного пациентам, отступали, и, словно во время древнеримских Сатурналий, по коридорам лечебницы бегали полуобнаженные люди, свистели в свистульки и били в барабаны, а потом нарядные приходили на торжественный банкет. Шрёдингеру праздник совсем не понравился, и, как только мадемуазель Гервиг пришла к нему на урок, он тут же пожаловался: ужасный шум этого карнавала дураков не давал ему уснуть всю ночь. Тогда, к его удивлению, она сняла жемчужные сережки, поднесла их ко рту и откусила жемчужины от основы; вытерла их о подол платья, склонилась над физиком и положила жемчужины ему в уши. Она сказала, что делает так, когда мучается от мигрени, и настояла на том, чтобы он оставил их себе в благодарность за уделенное ей время. Эрвин спросил, собирается ли она участвовать в этом году, вообразил ее обнаженной, в маске, хотя и знал – она не станет этого делать. Она призналась, что терпеть не может Рождество. В эту пору в санатории умирает больше всего пациентов, и ни пьянки, ни праздник, ни веселые танцы не дают ей забыть столько смертей. Шрёдингер собирался ответить, как вдруг она повалилась на постель, словно ей выстрелили в грудь.

– Знаете, что я сделаю первым делом, как только выйду отсюда? – спросила она, и улыбка озарила ее лицо. – Напьюсь и пересплю с самым некрасивым мужчиной, какой только мне встретится.

– Почему же с самым некрасивым? – Шрёдингер достал жемчужины из ушей.

– Хочу, чтобы этот первый раз был только моим, – ответила она, заглянув ему в глаза.

Шрёдингер удивился: неужели она ни разу не была с мужчиной?

– Ни с мужчиной, ни с женщиной, ни с животным, ни с птицей, ни со зверем, ни с богом, ни с дьяволом; ни с вещью, ни с бестелесным духом; ни с тем, ни с этим, ни с чем вообще. – Мадемуазель Гервиг медленно поднялась с постели, будто мертвец вернулся к жизни.

Шрёдингер больше не мог сдерживаться. Сказал ей, что в жизни не встречал более удивительного создания, чем она; с того момента, как она коснулась его в столовой, он будто одержим ею. Пусть они провели вместе совсем немного времени, он никогда не был счастливее за последние десять лет, и лишь мысли о ней придают ему сил. Ему страшно от одной мысли о том, что придется вернуться в Цюрих, потому что он твердо верит: она сдаст вступительные экзамены, скоро уедет в интернат и он больше никогда не увидит ее снова. Мадемуазель Гервиг ничем не выдала своего удивления и, не отводя взгляда, смотрела в окно; за стеклом бесконечная цепочка огоньков поднималась по серпантину от подножия до самой вершины Вейсхорна – тысячи факелов горели тем ярче, чем дальше шла процессия и чем ниже садилось солнце.

– В детстве я панически боялась темноты, – наконец произнесла она. – По ночам я читала при свете свечей, которые мне дарил дедушка, и засыпала только с рассветом. Тогда я была такой слабой, что папа не наказывал меня. Он сказал, что свет – ограниченный ресурс; если я буду использовать его слишком много, он закончится, и тогда над миром воцарится темнота. Я испугалась, что наступит беспросветная ночь, и перестала жечь свечи, но тогда у меня появилась другая странная привычка: я стала ложиться спать до темноты. Летом это было нетрудно – солнце заходит поздно, в моем распоряжении был весь световой день, однако зимой приходилось отправляться в постель через несколько часов после обеда, и бо́льшую часть дня я спала, а не бодрствовала. День зимнего равноденствия я не любила больше других. В санатории было немного детей, но они играли допоздна, танцевали, гонялись по коридорам, а мне приходилось ждать утра – только тогда я могла собрать сладости, которые кто-то растерял в темноте, сплести венки из мишуры, по которой накануне кто-то потоптался. Когда мне было девять, я решила посмотреть в глаза своему страху. Я стояла у этого окна, в этой самой комнате, и смотрела, как солнце падает за горизонт так быстро, словно его тянет туда сила помощнее гравитации, словно оно решило исчезнуть раз и навсегда, устав от собственного сияния. Я уже собиралась залезть под одеяло и расплакаться, как вдруг увидела факелы на тропе. Подумала, мне кажется, – тогда я частенько путала сны с реальностью, но огни двигались наверх, и я разглядела силуэты людей. Когда подожгли огромное деревянное чучело, я увидела, как вокруг танцуют мужчины и женщины. Я открыла окно, и прозрачный морозный воздух принес мне звуки их песен. Я оделась так быстро, как только смогла, и стала упрашивать папу отвести меня к тому костру. Папа так сильно удивился, увидев меня среди ночи, что бросил все свои дела, и мы пошли, взявшись за руки. Несмотря на холод, у меня потели ладони. Каждый год мы ходили на гору, несмотря на погоду и мое состояние здоровья, как будто такой у нас с ним был уговор, и мы подтверждали его год за годом. Сегодня мы не пойдем туда впервые. Больше незачем. Тот огонь теперь горит во мне, сжигая всё, чем я была раньше. Теперь я всё чувствую по-другому. Нет прежних связей с остальными, нет дорогих воспоминаний, нет мечтаний, которые бы заставляли меня идти вперед. Отец, санаторий, страна, горы, ветер, слова, которые я говорю, – всё это такое же чужое, как сны какой-нибудь женщины, умершей миллионы лет назад. Вы видите тело; оно ест, растет, ходит, говорит, улыбается, но внутри ничего нет, только прах. Я больше не боюсь ночи, герр Шрёдингер. Вам тоже нужно перестать бояться.

Мадемуазель Гервиг поднялась с постели и пошла в свою комнату. На пороге она задержалась на миг, навалившись на притолоку, словно силы покинули ее. Шрёдингер попросил ее остаться и хотел было встать, чтобы прикоснуться к ней, но не успел и шага ступить, как она закрыла за собой дверь.

Остаток ночи Шрёдингер провел с жемчужинами в ушах, не мог забыть, как она положила их в рот. Как сжала губы, откусив белые сферы. Как блестела ее слюна на жемчуге. Ему стало стыдно из-за того, что признался ей в своих чувствах, а бессонница доводила до отчаяния, и тогда он достал бусины из ушей и начал ублажать себя, спрятав их в ладони. Когда он кончил, за стеной мадемуазель Гервиг разразилась сильнейшим кашлем, приступ всё никак не проходил, и Шрёдингер поковылял к умывальнику. Ему было тошно от самого себя. Он старательно намывал жемчужины, и вода возвращала им былой блеск, а потом он снова вложил их в уши, но не праздничное веселье мешало ему уснуть, а бесконечные хрипы соседки. Он слышал ее кашель всю ночь и не мог понять: это болезненное стаккато в самом деле вырывается из груди его любимой женщины или это плод его воображения? На следующее утро он всё так же слышал тот частый, сводящий с ума кашель, как звук капели, только этот кашель пробрался в его собственное тело. Шрёдингер не мог шевельнуться, чтобы не кашлянуть, и начал задыхаться.

Он сдался на волю врачей и стал делать то же, что и другие пациенты.

Плавал в бассейне, спал на свежем воздухе, укрывшись меховыми шкурами, сжигал себе легкие сначала ледяным воздухом в горах, а потом огненным в саунах; подставлял спину для массажей с маслами и давал истязать себя банками, переходя из кабинета в кабинет вместе с остальными пациентами и чувствуя успокоение оттого, что вся его жизнь свелась к однообразному повторению лечебных процедур. Лечение дало единственный положительный эффект: лодыжка зажила как по волшебству. Вскоре он начал ходить без трости и смог проводить как можно больше времени за пределами своей комнаты. Какое облегчение! Он слышал, как соседка жалобно стонет и вздыхает, так ясно, словно она лежала с ним в одной постели. Он проводил ночи с девушкой, спасателем из бассейна. Шрёдингер и другие пациенты спали с ней за деньги, а доктор Гервиг закрывал на это глаза. Днем, когда не нужно было идти на процедуры, Шрёдингер бродил по санаторию, как лунатик, ходил по коридорам из конца в конец, только бы не думать о мадемуазель Гервиг, об уравнении, о собственной жене. Она-то наверняка все последние недели только и делает, что сношается, как крольчиха, пока он фантазирует о девочке-подростке. Он подумал о том, что придется снова вернуться в университет, как только он выздоровеет; опять повторять одно и то же, видеть ненавистные тупые взгляды студентов, чувствовать, как крошится мел между пальцами. Вдруг он будто увидел всю свою будущую жизнь, она замелькала чередой параллельных картин из самых разных сценариев: вот они с мадемуазель Гервиг сбегают и начинают новую жизнь; вот здоровье резко ухудшается, и он умирает в санатории, захлебываясь собственной кровью; вот жена бросает его, но карьера идет в гору. Однако в большинстве этих сценариев Шрёдингер жил, как раньше: всё так же женат на Анне, работает преподавателем до самой смерти, которая застигает его в каком-нибудь неизвестном европейском университете. Депрессия сломила его, и он вышел на улицу подышать свежим воздухом. Снаружи он увидел поразительную пустоту. Казалось, будто кто-то стер весь мир. Там, где прежде было озеро, окруженное деревьями на фоне далеких гор, теперь повис траурный полог; шел такой густой снег, что было не различить ни единой черты окружающего пейзажа. Все дороги наверняка засыпало. При всем желании Шрёдингер не сможет уехать из санатория. Он вернулся; его будто заперли, загнали в угол – он терпеть не мог это чувство.

Чем быстрее приближался новый год, тем хуже чувствовал себя Шрёдингер. Из-за лихорадки пришлось перестать гулять и вернуться к постельному режиму. Он чувствовал, как кожа горит огнем, и даже прикосновения одеял причиняют беспокойства. Когда он закрывал глаза, то слышал, как звенят ложками в столовой, как переставляют шахматные фигуры в игровой, как свистит пар на кухне. Он не старался отвлечься от этих звуков, а наоборот, сосредотачивал на них свое внимание, чтобы приглушить шум дыхания мадемуазель Гервиг, тонкую струйку воздуха, едва сочившуюся через воспаленное горло и неспособную насытить легкие. Эрвину приходилось сдерживаться, чтобы не выбить разделявшую их дверь и не заключить девочку в объятия, но он не мог собраться с силами, даже чтобы придумать заголовок для статьи, в которой сформулировал свое уравнение. Он решил опубликовать статью как есть, и пусть остальные сами вникают в ее смысл, если докопаются до него. Откровенно говоря, ему было всё равно. Когда мадемуазель Гервиг кашляла, его самого скручивало пополам. Кажется, у всех пациентов санатория одновременно случилось обострение. В его комнате не убирали два дня, и когда он позвонил и пожаловался, ему ответили, что весь персонал занят более тяжелыми больными. Тем утром умерли близнецы, те ребятишки, которые обнимали мадемуазель Гервиг в столовой. Шрёдингер был вне себя от ярости, но лишь попросил предупредить его, когда дороги снова будут свободны. Он хотел уехать как можно скорее.

На другой день разразилась метель. Шрёдингер провел утро в постели, смотрел, как на подоконнике растет слой снега, и задремал. Его разбудили два удара в дверь. Физик встал – волосы всклокочены, пижама перепачкана едой, но человек, стоявший за дверью, выглядел намного хуже. Доктор Гервиг походил на солдата, только что вернувшегося из окопов. Шрёдингер помнил своих однополчан с пеленой от иприта в глазах. Директор попросил прощения за непростительный беспорядок в его комнате. В санатории наступил настоящий кризис. Ему сообщили о желании гостя покинуть лечебницу, однако он лишь зашел передать просьбу дочери. Не мог бы уважаемый преподаватель дать ей последний урок перед отъездом? Говоря эти слова, доктор потупил взгляд, будто просил о чем-то постыдном и непростительном. Шрёдингер с трудом скрыл оживление. Доктор говорил, что ни в коем случае не желает стеснять гостя и поймет, если просит слишком многого, а Шрёдингер тем временем судорожно одевался. Никаких неудобств! Скорее наоборот! Он будет только рад и готов дать урок прямо сейчас, незамедлительно, разве что причешется – пять минут, или того меньше, и ботинки отыщет. Куда же они запропастились?! Доктор равнодушно смотрел, как он натыкается на всё подряд в комнате; по его виду можно было подумать, будто он лишился чего-то, что любил больше всего на свете. Эрвин не придал этому значения до тех пор, пока не увидел, в каком состоянии была мадемуазель Гервиг.

Исхудавшая бескровная девушка лежала в окружении подушек, словно устрашающего вида цветок. Она показалась ему такой тоненькой, что он подумал: вдруг время шло для каждого из них по-разному? Не может человек так перемениться всего за два дня. Кожа у нее на шее стала совсем прозрачной, вены проступили, и Шрёдингер мог измерить ее пульс, не прикасаясь к ней. Лоб усыпали капельки пота, руки дрожали из-за жара, а вся она словно усохла и теперь походила на девочку девяти лет. Шрёдингер не решался войти в комнату. Он так и стоял на пороге, а доктор Гервиг ждал позади него. Девушка открыла глаза и посмотрела на гостя с тем же упреком, что и в день первого урока. Она попросила отца оставить их наедине и велела Шрёдингеру сесть.

Эрвин хотел было взять стул, но она похлопала ладонью по матрасу, приглашая его сесть на постель. Шрёдингер не знал, куда смотреть; как примирить образ девушки, о которой он столько мечтал, с той, что он видит сейчас? Она попросила его проверить упражнения, и у него будто камень свалился с души. Она решила последнюю задачу. Шрёдингер смотрел ее записи и сначала ничего не мог разобрать; он был настолько поражен, что не мог решить простейшие школьные уравнения, которые сам же придумал для нее. Выглядеть профаном не хотелось, и он попросил ее объяснить, как она решила одно, самое сложное, уравнение. Мадемуазель Гервиг ответила ему, что объяснить не может; решение появилось в голове, а ей пришлось приложить немало сил, чтобы вернуться к началу. Шрёдингер признался, что с ним тоже такое бывало, но он бросил этот интуитивный способ решения задач, чтобы поступить в университет и потрафить своим учителям. Только теперь он начал снова отпускать интуицию и зашел так далеко, что не может найти обратный путь. Мадемуазель Гервиг спросила, удалось ли ему продвинуться с его уравнением. Шрёдингер встал с постели и заходил из угла в угол, рассказывая ей о самой необычной черте его формулы.

На первый взгляд, сказал он, всё просто. Если применить формулу к физической системе, можно узнать, как она будет развиваться в будущем. Применимо к частице вроде электрона формула показывает все его возможные состояния. Главная загвоздка в центральной части уравнения, в самом его сердце. Шрёдингер передал ее греческой буквой Ψ, пси, и назвал «функцией волны». Вся информация, какую только можно узнать о квантовой системе, закодирована в функции волны. Однако Шрёдингер не знает, что она такое. У нее форма волны, но она не может быть реальным физическим явлением, потому что движется за пределами этого мира, в многомерном пространстве. Быть может, она лишь математическое изобретение. В одном сомневаться не приходится: у нее неограниченная сила. Во всяком случае, в начале работы Шрёдингер мог применить уравнение ко всей Вселенной. В итоге получилась функция волны, в которой заключена эволюция всех объектов. Но как убедить остальных в том, что нечто подобное реально существует? Ψ невозможно вычислить, она не оставляет следов, ее не запечатлеешь никаким, даже самым совершенным, прибором и не смоделируешь в ходе самого точного эксперимента. Это нечто абсолютно новое, и ее природа совсем не похожа на явления мира, который она описывает с пугающей точностью. Шрёдингер знал: он сделал такое долгожданное великое открытие, но не умеет описать его. Он не вывел свое уравнение из более ранних формул. Не работал на базе чего-то уже известного. Его уравнение – само по себе начало, и он пришел к нему с нуля, из ниоткуда. Когда он обернулся, чтобы посмотреть, уловила ли мадемуазель Гервиг суть его тирады, он увидел, что она забылась глубоким сном.

Она показалась ему прекрасной, как прежде. Он раздвинул подушки, хотел убрать прядь волос, упавшую на лицо, и не смог устоять, чтобы не прикоснуться к ней. Провел рукой по ее шее, плечам, ключицам; по бретельке ночной рубашки дошел до небольшой ложбинки на груди, обвел то место, где должны быть соски. Вот ее пупок, а вот его рука застыла в нескольких миллиметрах от лобка девушки. Он дрожал, не смея шевельнуться. Закрыл глаза и не дышал, слушая прерывистое дыхание мадемуазель Гервиг, а когда открыл глаза, откинул одеяло и увидел, как девушка превращается в богиню из его кошмаров. В мертвеца с черной кожей, покрытой язвами и гнойными ранами. Изо рта, искривившегося в улыбке, высовывается язык, а руками она раздвигает половые губы, где огромный жук шевелит лапками – он не может выбраться из клубка белых волос. Видение длилось всего миг, а потом одеяло снова укрыло мадемуазель Гервиг, она спала, как и прежде, но Шрёдингер уже бежал куда глаза глядят. Он собрал свои бумаги и спешно покинул санаторий, не заплатив. Тащил за собой чемодан, а в лицо бил ветер со снегом. Он шел на железнодорожную станцию и не знал, сможет ли уехать из-за метели.

4. Царство неопределенности

В Цюрихе Шрёдингер не просто восстановился после болезни. Создавалось впечатление, что в него вселился гений.

Он развил свое уравнение и превратил его в полноценную механику, описанную в пяти статьях, которые написал всего за полгода, и каждая новая статья была гениальнее предыдущей. Первым о существовании квантов энергии заявил Макс Планк. Он написал Шрёдингеру, что прочитал его статьи «с тем удовольствием, с каким ребенок узнает ответ к загадке, которая много лет не дает ему покоя». Поль Дирак пошел еще дальше: эксцентричный и гениальный англичанин, о чьих математических способностях слагали легенды, сказал, что уравнение австрийского коллеги заключает в себе практически всё, что на тот момент известно о физике и, во всяком случае в начале, все знания о химии. Шрёдингер почувствовал вкус славы.

Сначала никто не решался оспаривать важность новой волновой механики, однако стали появляться точно такие же вопросы, как те, что задавал себе Шрёдингер в санатории доктора Гервига. «Красивая теория. Одна из самых совершенных, точных и прекрасных, что когда-либо открыл человек. Однако есть в ней кое-что странное. Она будто предупреждает нас: «Не принимайте меня всерьез. Мир, который я показываю, совсем не похож на тот, который представляете себе вы, когда используете меня», – писал Роберт Оппенгеймер. Он одним из первых усомнился в том, что волновая функция сообщает о реальности. Шрёдингер отправился в путешествие по Европе: презентовал свою теорию, повсеместно срывал овации, а потом столкнулся с Вернером Гейзенбергом.

В Мюнхене австриец не успел толком закончить свою презентацию, когда на подиум поднялся его молодой соперник и начал стирать с доски его расчеты, а вместо них чертить свои ужасные матрицы. Гейзенберг считал, что формула Шрёдингера – непростительная деградация. Нельзя пытаться объяснить квантовый мир, используя методы классической физики. Атомы – это вам не стеклянные шарики! Электроны – не капельки воды! Пусть уравнение Шрёдингера красивое и практичное, но в его сути кроется ошибка: оно не признает крайнюю странность этой шкалы материи. Гейзенберга выводила из себя не сама волновая функция (хотя поди разбери, что это за чертовщина такая). Для него делом принципа было доказать: пускай научное сообщество околдовано новым инструментом, который ученым подарил австриец, он-то знает, что это тупик, они идут вслепую и только удаляются от истинного понимания. Никто из них не отважится сделать то, что удалось Гейзенбергу во время его хождения по мукам на Гельголанде: он не просто всё рассчитал, он научился мыслить квантовым образом. Гейзенберг кричал всё громче и громче, стараясь перекричать шиканье толпы. Безуспешно. Шрёдингер, напротив, сохранял спокойствие. Впервые в жизни он чувствовал полный контроль над собой. Он был настолько уверен в несомненной ценности своей работы, что гнев молодого немца не заставил шевельнуться ни один волосок у него на теле. Прежде чем организатор вытолкал Гейзенберга за дверь под улюлюканье толпы, Шрёдингер сказал ему: без сомнения, в мире есть вещи, о которых нельзя рассуждать, используя метафоры и здравый смысл, но внутренняя структура атома к ним не относится.

Гейзенберг вернулся домой поверженным, но не сдался. Следующие два года он критиковал все публикации и все выступления Шрёдингера, однако на его оппонента словно снизошла божественная благодать. В смертельной схватке двух ученых Шрёдингер нанес сокрушительный удар: опубликовал статью, в которой доказал, что их с Гейзенбергом взгляды на проблему математически эквивалентны. Если решать задачу с использованием их теорий, ответы получаются абсолютно одинаковыми. Это два взгляда на один и тот же предмет, только гипотеза Шрёдингера имеет преимущество: она позволяет понимать процессы интуитивно. Он частенько говорил молодому Гейзенбергу: не нужно выкалывать себе глаза, чтобы увидеть субатомные частицы, достаточно закрыть их и представить. В конце статьи, словно смеясь Гейзенбергу в лицо, Шрёдингер написал: «Обсудив теории о субатомных частицах, вполне можно остановиться только на одной».

Матричная механика Гейзенберга была обречена. Озарение, которое он пережил на Гельголанде, не останется даже в анналах науки. Казалось, каждый день кто-нибудь публикует новую статью, выполнив расчеты по его матрицам, но переводит свои изыскания на изящный язык волн Шрёдингера. Когда сам Гейзенберг не смог вывести даже тень атома водорода, используя собственные матрицы, и был вынужден использовать теорию соперника, его ненависть достигла точки кипения. Он делал вычисления, скрипя зубами, словно ему выдергивали их один за другим.

Пусть он был довольно молод, родители всё равно давили на него: сколько можно понапрасну растрачивать свой талант? Лучше устроиться в какой-нибудь немецкий университет и стать профессором. Гейзенберг уехал в Данию, где работал ассистентом Нильса Бора и жил в крохотной мансарде на последнем этаже Института Нильса Бора при Копенгагенском университете. Из-за наклонного потолка в мансарде у него выработалась привычка ходить, опустив голову, и каждый день эта привычка служила напоминанием того, что он лишь суррогат датчанина, как говаривал его отец.

У Гейзенберга и Бора было много общего: учитель, подобно ученику, прославился благодаря едва ли не намеренной непрозрачности своих аргументов, и, хотя он пользовался огромным уважением, многие говорили, что в его гипотезах больше философии, чем физики. Бор одним из первых принял постулаты Гейзенберга, однако стал неизменным источником разочарований своего ассистента, поскольку предлагал учитывать также и волны Шрёдингера, объединить две гипотезы в один принцип, который назвал комплементарностью.

Вместо того чтобы разрешить противоречия между двумя видами механики, Бор хотел их объединить. Он верил: атрибуты элементарных частиц возникают из некоторых связей, они имеют значение в строго определенном контексте. Не может быть одной точки зрения на вопрос. Если измерять их с помощью одного эксперимента, то у частиц наблюдались свойства волны; если провести другой эксперимент, то – свойства частицы. Два подхода исключают и в то же время дополняют друг друга: ни один из них не отражает мир в совершенстве, но предлагает взглянуть на возможную модель мира. Гейзенберг ненавидел комплементарность. Он знал: нужна единая система понятий, а не две дополняющие друг друга, и готов был пойти на всё, только бы создать такую систему. Если для того, чтобы постичь квантовую механику, придется разрушить концепцию реальности, он сделает это.

Когда он не работал, закрывшись в комнате, где ходил из угла в угол, повесив голову и скруглив плечи, то до рассвета спорил с Бором. Их споры длились несколько месяцев и становились с каждым разом всё более ожесточенными. Однажды Гейзенберг так кричал на Бора, что потерял голос, и тогда датчанин решил продлить зимний отпуск, хотел отдохнуть от своего взбеленившегося ученика, чье упрямство вступало в конфликт с его собственным, да и характер ассистента физику порядком надоел. Больше спорить было не с кем, Гейзенберг остался один на один со своими демонами и вскоре стал себе злейшим врагом. Пускался в длинные монологи, в ходе которых как бы раздваивался: сначала аргументировал свою точку зрения, потом Бора. Он так увлекался, что научился в точности повторять невыносимо педантичную манеру своего учителя говорить, как если бы у него было расщепление личности. Интуиция предала его, и он решил представить себе электрон как связку волн. Что описывает уравнение Шрёдингера применимо к электрону, обращающемуся вокруг ядра? Не настоящую волну – в этом нет никаких сомнений; у электрона есть несколько «лишних» измерений. Может, оно описывает все возможные состояния электрона? Его уровни энергии, скорости, координаты. И в то же время они – как несколько фотографий, наложенных одна на другую. Что, если это волна из возможностей? Статическое распространение? Название волновой функции перевели на французский язык так: densité de présence[12]. Вот всё, что показывает механика Шрёдингера: нечеткие образы, призрачное присутствие, неопределенное и размытое, следы чего-то не из этого мира. Однако что будет, если одновременно использовать эту точку зрения и его собственную? Ответ показался ему настолько абсурдным, что стало интересно. Электрон – одновременно частица, заключенная в одной точке, и волна, растягивающаяся во времени и пространстве. Парадоксально настолько, что голова кругом. Бесит невозможность опровергнуть гипотезу Шрёдингера. Гейзенберг вышел в парк возле университета – пройтись.

Он осознал, что уже полночь, когда совсем замерз, и пришлось зайти в единственное место, открытое в это время суток, – бар, где собирались самые маргинальные представители столичной богемы; художники, поэты, преступники и проститутки покупали там кокаин и гашиш. Гейзенберг придерживался едва ли не пуританского принципа соблюдать трезвость, и хотя он практически каждый день проходил мимо этого заведения, а некоторые из его коллег постоянно проводили там время, сам он не заглядывал туда никогда. Как только он открыл дверь, в лицо, как пощечина, ударила сильная вонь. Если бы не холод, он бы немедленно вернулся в свою комнату. Он прошел вглубь зала и сел за единственный свободный стол. Поднял руку – хотел подозвать официанта, за которого принял мужчину в черном. Однако мужчина не принял у него заказ; он сел напротив и посмотрел на гостя горящими глазами.

– Что вам предложить сегодня, профессор? – спросил он, вынимая из внутреннего кармана пиджака флакон. Он оглянулся и устроился так, чтобы владелец заведения не видел, как Гейзенберг робко пытается привлечь его внимание. – За него не волнуйтесь. Здесь всем рады, даже таким, как вы. – Он подмигнул и поставил флакон на стол. Гейзенберг сразу почувствовал отвращение к этому незнакомцу. С какой стати он ведет себя так высокомерно? На вид он всего на десять лет старше Гейзенберга. Гость продолжал подавать знаки официанту, но плечи незнакомца, нависшего над столом, как огромный пьяный медведь, закрывали обзор. – Вы не поверите, профессор, но еще совсем недавно на этом самом стуле сидел мальчик семи лет. Сидел и всё плакал, плакал. Самый грустный мальчик на свете! Его плач до сих пор стоит у меня в ушах. А как тут сосредоточиться, если пишешь? Вы пробовали гашиш? Нет, как же. Сегодня ни у кого нет времени для вечности. Только у детей. У детей и у пьяниц, но не у вас, серьезных людей, которые вот-вот изменят этот мир. Или я не прав, профессор?

Гейзенберг не ответил. Он решил не отвечать на провокации и уже собирался встать и уйти, как заметил – что-то металлическое блеснуло у незнакомца в руке.

– Торопиться некуда, профессор. Вся ночь впереди. Расслабьтесь, давайте я вас угощу. Хотя, по-моему, вам лучше выпить чего покрепче. Я прав? – Он вылил жидкость из флакона в стакан, где оставалось немного пива, и пододвинул его к Гейзенбергу. – Выглядите уставшим. Вам нужно лучше себя беречь. Вы знаете, что первый признак психологических проблем – неспособность распоряжаться собственным будущим? Подумайте об этом, и вы поймете, до чего невероятно, что мы вообще можем контролировать хотя бы час собственной жизни. Как трудно следить за своими мыслями! По вам, например, видно: вы одержимый. Вы одержимы собственным интеллектом, как извращенец женским лоном. Вы околдованы, профессор; вам высосали мозг. Пейте. Не заставляйте себя уговаривать.

Гейзенберг отпрянул, но незнакомец схватил его за плечо и поднес стакан к его губам. Физик озирался по сторонам, искал, кого бы позвать на помощь, но все посетители смотрели на него без толики удивления, как если бы лицезрели ритуал, который должен пройти каждый. Он открыл рот и залпом выпил зеленую жижу. Незнакомец улыбнулся, отклонился на спинку стула и заложил руки за голову.

– А теперь можем поговорить, как цивилизованные люди. Вы уж мне поверьте, я в этом понимаю. Пусть пространство и время ткутся из одной нити, профессор; нужно постоянно двигаться. Разве можно всю жизнь оставаться на одном месте? Только камни так могут, но не такой человек, как вы. Вы радио слушаете? Я делаю программу, она может вас заинтересовать. Программа для детей, но только для таких любознательных, как вы. В ней я рассказываю обо всех крупных катастрофах нашего времени. Обо всех трагедиях, убийствах и ужасах. Вы знали, что в прошлом месяце во время наводнения в Миссисипи погибло пятьсот человек? Вода хлынула с такой силой, что сносила плотины на своем пути, а люди захлебывались во сне. Некоторые думают, что детям не стоит рассказывать такое, но я другого мнения. Ужас не в том, что тела гниют в воде, раздуваются, мясо отходит от костей. Нет. Самый ужас в том, что я узнал об этом практически мгновенно. На другом конце света я узнал, что мой дорогой дядюшка Вилли и дражайшая тетушка Клара, эти чертовы старики, спаслись, поднявшись на крышу магазинчика, где торгуют конфетами. Конфетами! Если это не черная магия, то что тогда? Какая разница, кто погиб, а кто выжил, профессор? Мы все сейчас жертвы. Вы слишком умны, вы должны понимать. Прекрасно помню, как мне впервые позвонили по телефону. Я был дома у моего деда, а мать позвонила из отеля, куда она ездила отдохнуть от меня. Только я услышал звонок, как сорвал трубку и поглубже вложил в нее свою голову, чтобы ничто не мешало этому насилию; я отдался голосу, который доносился из трубки. Я, беспомощный, так страдал, наблюдая, как рушится мое понимание времени, моя твердая решимость, чувство долга и пропорции! Кто повинен в существовании этого ада, если не вы, ученые? Скажите, профессор, когда началось это безумие? Когда мы перестали понимать мир? – Незнакомец положил ладони на лицо и потянул кожу к ушам, а потом рухнул на стол, будто больше не мог держаться под весом собственного тела. Гейзенберг воспользовался моментом и сбежал.

В тумане он не видел дороги, вытянул перед собой руки, щупал воздух, а когда ноги свело судорогой, упал на корни огромного дуба и почувствовал, что сердце вот-вот разорвется. Он забежал в глубь парка и потерял из вида свет фонарей. Что этот урод ему налил? Он дрожал от холода, язык сухой, перед глазами пелена, адреналин по всему телу, и до смерти хочется плакать. Всё, что сейчас ему нужно, – дойти до своей мансарды, но его так мутит, что на ноги не встать. Он было поднялся, но картинка начала вращаться так быстро, что он обхватил ствол дуба и закрыл глаза.

Когда он открыл глаза, крохотные языки пламени парили в воздухе, мерцая, как стайка светлячков. Ему больше не было холодно, ноги не дрожали. В голове прояснилось, но в то же время он не знал, где находится, как если бы проснулся во сне. Лес изменился до неузнаваемости. Корни деревьев пульсировали, как вены, ветки качались без ветра, земля под ним вздымалась, будто дышала, но тревоги он не чувствовал. Гейзенберга охватило чувство покоя, и ему оно показалось настолько ненормальным, учитывая обстоятельства, что он испугался: как бы этот покой не сменился паникой. Чтобы не запаниковать, он стал наблюдать за игрой света: огоньки заполняли всё пространство, спадали с крон, появлялись из-за листьев, заслонявших небо. Бо́льшая часть мгновенно исчезала, а некоторые горели дольше, оставляя маленький след. У него расширились зрачки, и он заметил, что этот след – не непрерывная линия, а серия точек. Как если бы огоньки вдруг запрыгали с места на место, не проходя через промежуточное положение. Галлюцинации загипнотизировали ученого, и он почувствовал, как разум сливается с тем, что он видит: каждая точка в цепочке появляется без причины, а полный след существует только в его голове, разум переплетает точки между собой. Гейзенберг сосредоточился на одной, но как ни старался сфокусироваться, она всё больше расплывалась. Он на четвереньках пополз за огоньком, стараясь его поймать, и смеялся, как ребенок, бегущий за бабочкой. Еще немного, и он поймает искорку, но тут он увидел, что его окружил легион теней.

Мужчины и женщины с раскосыми глазами тянули к нему руки, хотели дотронуться до него, тела у них перепачканы сажей и пеплом. Они толпились вокруг и не могли сделать ни шага вперед, гудели, как пчелиный рой, застрявший в невидимой сети. Гейзенберг протянул руки к малышу, который будто разорвал невидимую преграду и пополз ему навстречу, но раздался гром, и фигуры обратились в прах, а он так и стоял на коленях, рылся в опавшей листве, искал следы привидений, хоть что-нибудь. Нашел крохотный огонек, единственный уцелевший. Гейзенберг взял его с невероятной осторожностью, прижал к груди и пошел в обратный путь, домой, а порывистый ветер трепал его волосы и фалды пиджака. Гейзенберг не хотел, чтобы этот огонек погас, ни за что на свете. Он нашел выход из парка и повернул к институту. Увидев окно своей комнаты, он почувствовал, как что-то огромное идет по пятам. Посмотрел через плечо, позади черный силуэт, от которого исходит тьма. Он испугался и побежал, но споткнулся и понял: тень отбрасывает его тело, а источник света у него в руках. Он обернулся, чтобы посмотреть в лицо своему призраку, вытянул руки и разомкнул ладони. Свет и тень исчезли одновременно.

Когда Бор вернулся из отпуска, Гейзенберг сказал ему: существует абсолютный лимит того, что мы можем узнать о мире.

Не успел его руководитель переступить порог университета, как Гейзенберг взял его под руку и потащил в парк, не дав ему даже оставить чемоданы и стряхнуть снег с пальто. Гейзенберг сказал, что смог объединить свою гипотезу с теорией Шрёдингера. Они с Бором шли всё глубже в парк, он нес чемодан своего шефа и не обращал внимания на его жалобы. Объединив эти две теории, он понял, что у квантовых частиц нет какой-то одной идентичности, они живут в пространстве возможностей, которые накладываются друг на друга. Электрон, объяснил Гейзенберг, не существует только в одном месте, а сразу в нескольких; у него не одна скорость, а множество. Волновая функция показывает все эти возможности, наложенные одна на другую. Гейзенберг забыл проклятые споры между волнами и частицами и снова сосредоточил внимание на числах, чтобы найти направление. Проанализировал вычисления Шрёдингера и свои и обнаружил, что некоторые свойства квантового объекта – положение, количество движения – существуют парами и вступают в престранную связь. Чем четче становится одна идентичность электрона, тем более размывается другая. Например, если электрон занимает только одно положение, с абсолютной уверенностью можно сказать, что, как только он замрет на орбите, как насекомое, приколотое булавкой к стене, его скорость станет совершенно неопределенной. Он может быть неподвижным, может перемещаться со скоростью света, но этого не узнать. Справедливо и обратное! Если у электрона есть точное количество движения, его положение становится таким же неопределенным: он может быть и у тебя в ладони, и на другом конце Вселенной. Эти две переменные абсолютно математически комплементарны. Зафиксируй одну, и растворишь другую.

Гейзенберг остановился перевести дух. До сих пор он говорил без остановки и так перенапрягся, влача чемоданы Бора по снегу, что покрылся испариной. Он настолько увлекся собственными мыслями, что не заметил, как Бор отстал от него на несколько метров и крайне сосредоточенно смотрел себе под ноги. Гейзенберг, кажется, даже слышал, как работают шестеренки у его учителя в голове, перемалывают мысли, извлекают из них суть. Когда он подошел к Бору, тот спросил: такие двойственные связи справедливы только для этих двух переменных? Не успев отдышаться, Гейзенберг ответил, что нет: эти отношения определяют разные аспекты квантового мира, например время, которое электрон провел в этом состоянии, заряд, который у него был в тот момент. Бор хотел понять, возникают ли эти отношения на всех уровнях материи или только на уровне субатомных частиц. Гейзенберг заверил его: они есть и между электронами, и между ним и Бором; влияние на макроскопические объекты неощутимое, зато на частицы – колоссальное.

Гейзенберг достал листы, на которых делал свои новые вычисления, Бор уселся в снегу и начал читать. Он молча смотрел записи, и Гейзенбергу показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он досмотрел и попросил помочь ему подняться. Они продолжили прогулку, чтобы согреться. Бору было интересно, можно ли проверить эту теорию? Быть может, это сделают будущие поколения ученых, когда появятся более совершенные технологии. Нет, ответил Гейзенберг. Речь идет об основном свойстве материи, о принципе, который лежит в основе устройства вещей; из-за него у явлений не может быть несколько совершенно определенных свойств одновременно. Его первое предчувствие оказалось верным: «увидеть» квантовую частицу невозможно по той простой причине, что у нее не одна природа. Подсветить одно ее свойство – значит скрыть другое. Лучше всего описывает квантовую систему не образ и не метафора, а комбинация цифр.

Они вышли из парка и пошли по улицам города, живо обсуждая последствия открытия Гейзенберга, которое Бор назвал краеугольным камнем в основании по-настоящему новой физики. Говоря философскими категориями, добавил он, беря ученика под руку, налицо конец детерминизма. Принцип неопределенности Гейзенберга вдребезги разбил надежды тех, кто верил в физику Ньютона, которая обещала понятный, как часовой механизм, мир. Детерминисты считали, что достаточно открыть законы, по которым существует материя, чтобы узнать самое давнее прошлое и заглянуть в самое далекое будущее. Если всё, что происходит, – прямое следствие более раннего состояния, то нужно лишь посмотреть в настоящее, поскорее всё рассчитать, и тогда обретешь знание, подобное божественному. В свете открытия Гейзенберга прежние предположения превращались в химеры: то, до чего нам не дотянуться, – не будущее. Но и не прошлое. Это настоящее. Даже состояние одной крохотной частицы нельзя постичь до конца. Как бы мы ни разглядывали основы под лупой, всё равно что-нибудь останется размытым, неопределенным, неточным; реальность будто позволяет нам всегда видеть мир четко лишь одним глазом.

Гейзенберга пьянило вдохновение, и он заметил, что они с Бором проделали практически тот же самый путь, что и той ночью, когда ему было озарение, только в обратном направлении. Наставник сразу же ответил ему в тему беседы: если мы не можем одновременно знать столь простые вещи, как положение и траектория движения электрона, то предугадать путь от одной точки до другой не сможем и подавно – можем иметь в виду только множество возможных путей. Вот в чем гениальность уравнения Шрёдингера: он сумел приметать бесконечное множество жизней частицы, все ее состояния и траектории к одному полотну – к волновой функции, которая показывает их наложение друг на друга. Там, где прежде каждой причине соответствовало следствие, теперь раскрылся целый веер возможностей. По сути своей физика не нашла прочную и безошибочную реальность, о которой грезили Шрёдингер и Эйнштейн; ту, где правит рациональный бог и дергает за ниточки мироздания. Они нашли царство странностей и чудес, детище капризной многорукой богини, которая играет со случаем.

Они проходили мимо того бара, откуда Гейзенбергу удалось сбежать, и Бор сказал, что его открытие стоит отпраздновать за бокалом пива. Хозяин только что открыл заведение, внутри было пусто, но при мысли о том, чтобы снова сесть там, Гейзенбергу стало тошно. Он предложил найти какое-нибудь кафе и выпить чего-нибудь горячего. Датчанин возразил: кто же празднует за кофе? И подтолкнул своего подопечного внутрь.

Они сели за тот же столик, который Гейзенберг занял той ночью. Бор заказал два пива, и они неспешно смаковали. Потом еще два, которые выпили залпом. Потом взяли еще, и Гейзенберг рассказал учителю о событиях той ночи: как незнакомец чем-то его напоил, как было страшно, как он поставил бутылку на стол, какие у него были ручищи, ну точно медвежьи лапы, и как сверкнуло лезвие ножа. Вспомнил горький вкус зеленого пойла, россказни того незнакомца, хлеставшие через край эмоции и свой позорный побег. Рассказал, что на улице стоял мороз, а у него начались завораживающие галлюцинации; корни деревьев пульсировали, в воздухе танцевали светлячки, он спрятал в ладонях одного, а потом огромная тень шла за ним по пятам до самого университета. Он рассказал всё о той ночи и о том, как провел следующие недели, как предчувствовал будущие события; как в голове вдруг началась настоящая буря идей и как с той ночи его одолевает неудержимое воодушевление. Однако почему-то кое-чего он так и не смог объяснить ни Бору, ни себе. Десятилетия спустя он поймет, а пока не может признаться, что видел мертвого ребенка у своих ног, а вокруг него в лесу стояли сотни темных фигур, словно предупреждали о чем-то, а потом вспышка света превратила их в пепел.

5. Бог и кости

Утром 24 октября 1927 года под серым брюссельским небом двадцать девять физиков пересекли парк Леопольда по заиндевевшему газону и вошли в одну из аудиторий Института физиологии, не подозревая, что через пять дней пошатнут основы науки.

Промышленник Эрнест Сольве построил институт с четкой целью: доказать, «что феномен жизни можно и дóлжно объяснить законами физики, которые управляют Вселенной и которые познаваемы через наблюдения и объективные исследования явлений этого мира». На пятый Сольвеевский конгресс, самое престижное научное событие своего времени, съехались и признанные мастера, и молодые революционеры от науки со всех концов Европы. Ни до, ни после него столько гениев больше не собиралось под одной крышей. Шестнадцать участников конгресса уже получили или готовились получить Нобелевскую премию, среди них Поль Дирак, Вольфганг Паули, Макс Планк и Мария Кюри – у нее уже было две премии, и она возглавляла комитет конференции вместе с Хендриком Лоренцем и Альбертом Эйнштейном.

Хотя конгресс назывался «Фотоны и электроны», все знали: главная цель мероприятия – проанализировать положения квантовой механики, области знания, которая немало пошатнула теоретическую часть, а ведь на теории строилась вся физическая наука.

В первый день выступали все. Все, кроме Эйнштейна.

Утром второго дня Луи де Бройль представил свою новую теорию «пилотных волн», согласно которой электрон движется как бы на гребне волны, как серфингист. И Шрёдингер, и физики из Копенгагена раскритиковали де Бройля в пух и прах. Он не смог постоять за себя и посмотрел на Эйнштейна, но тот промолчал, и робкий герцог не проронил ни слова до конца конгресса.

На третий день встретились две версии квантовой механики.

Исполненный уверенности Шрёдингер представил свои волны. Он объяснил, что его уравнение прекрасно объясняет поведение электрона, хотя ему пришлось признать, что, чтобы представить хотя бы два из них, понадобится как минимум шесть измерений. Шрёдингер смог убедить себя в том, что его волна может оказаться настоящей, она – не просто серия возможностей, но внушить то же самое остальным ему не удалось. В конце его выступления Гейзенберг сказал:

– Герр Шрёдингер верит в то, что может объяснить и понять результаты своей многомерной теории, используя лишь три измерения, нужно лишь, чтобы наши знания стали глубже. Я же не вижу, чтобы его расчеты оправдывали подобные надежды.

После обеда Гейзенберг и Бор представили свою версию квантовой механики, которая стала известна как «копенгагенская интерпретация».

Реальность, сказали они присутствующим, не существует отдельно от акта наблюдения. У квантовой частицы нет характерных свойств. Электрон не находится ни в каком конкретном месте до тех пор, пока его не измерят; он появляется лишь в момент измерения. До того у него нет никаких свойств; невозможно даже думать о нем, пока не начнешь наблюдать его. Он существует определенным образом, когда его обнаруживает определенный инструмент. Нет смысла размышлять о том, как он двигается, где находится и что он такое, в момент между измерениями. Он, как Луна в буддизме: измерение делает его реальным.

Разразилась громкая сенсация. Физика теперь должна заботиться не о реальности, а о том, что можно о ней рассказать. Атомы и их элементарные частицы – не то же самое, что предметы бытовой жизни. Они обитают в мире потенциальных возможностей. Переход от «возможного» к «реальному» происходит в момент наблюдения или измерения. Таким образом, никакая квантовая реальность не может существовать сама по себе. Если электрон измерять как электрон, таковым он и будет. Если его измерять как частицу, он примет ее форму.

Они пошли еще дальше.

Ни одно из этих ограничений не является теоретическим: нет ошибки в моделировании, нет ограничений в экспериментах или технической проблемы. Просто «реального мира», который могла бы изучать наука, нет.

– Говоря о современной науке, – объяснил Гейзенберг, – мы рассуждаем о своих отношениях с природой не как независимые и объективные наблюдатели, а как участники игры между миром и человеком. Наука больше не может сталкиваться с реальностью по-старому. Метод анализа, объяснения и классификации признал собственные ограничения. Они связаны с тем, что метод меняет предмет исследования. Свет, который наука проливает на мир, меняет не только наш взгляд на реальность, но и поведение фундаментальных единиц реальности.

Научный метод больше нельзя отделять от объекта.

Создатели копенгагенской интерпретации завершили выступление на абсолютистской ноте:

– Мы считаем, что квантовая механика – закрытая теория, а ее предполагаемые физики и математики не восприимчивы ни к каким изменениям.

Эйнштейн не выдержал.

По большей части иконоборец, он отказался принимать столь радикальную перемену. Чтобы физика перестала исследовать объективный мир – это не просто смена точки зрения, это предательство самой сути науки. По мнению Эйнштейна, физика должна говорить о причинах и следствиях, а не только о вероятностях. Он отказывался верить в то, что мироустройство подчиняется логике, настолько противоречащей здравому смыслу. Нельзя превозносить случай и отказываться от понятий естественных законов. Должно же быть что-то более глубокое. Что-то до сих пор неизвестное. Какая-то скрытая переменная, которая рассеет туман, пришедший из Копенгагена, и покажет, что за порядок лежит в основе переменчивого мира субатомных частиц. Корифей был в этом убежден и в следующие три дня предложил несколько гипотетических ситуаций, которые, казалось, нарушали принцип неопределенности Гейзенберга, лежавший в основе теории физиков из Копенгагена.

По утрам за завтраком, одновременно с официальными переговорами, Эйнштейн составлял свои загадки, а по вечерам Бор приходил к нему с ответом. Их дуэль привлекла всеобщее внимание, и участники разделились на два непримиримых лагеря, однако в последний день Эйнштейну пришлось сдаться. Он не нашел ни одной неувязки в рассуждениях Бора. Он неохотно признал поражение и выразил всю свою злость касательно квантовой механики в одной фразе, которую то и дело повторял в последующие годы и которую едва ли не выплюнул в лицо датчанину, прежде чем покинуть зал:

– Бог не играет в кости со Вселенной!

Эпилог

Эйнштейн вернулся в Париж вместе с де Бройлем. Выйдя из вагона, он обнял герцога и попросил не отчаиваться, развивать свою теорию дальше; вне всякого сомнения, он на правильном пути. Однако за те пять дней де Бройль кое-что потерял. Хотя в 1929 году он получил Нобелевскую премию за докторскую диссертацию о волнах материи, он сдался на милость теории Гейзенберга и Бора, а остаток карьеры проработал заштатным профессором, отгородившись от всех невидимой завесой – границей между миром и физиком, которую не смогла стереть даже его любимая сестра.

Эйнштейн стал злейшим критиком квантовой механики. Он предпринял множество попыток найти обратный путь к объективному миру, искал потайной порядок, который бы позволил объединить его теорию относительности с квантовой механикой, чтобы искоренить элемент случайности, просочившийся в самую точную из наук.

«Эта теория квантовой механики немного напоминает мне бред уж очень умного параноика. Там настоящий коктейль из несостоятельных мыслей», – писал он другу. Он сделал всё возможное, чтобы найти великую единую теорию, но умер, так и не сделав этого, совершенно отдалившись от молодых поколений ученых, которые, казалось, приняли как аксиому ответ Бора Эйнштейну тогда, на Сольвеевском конгрессе. Услышав горькое восклицание о Боге и костях, Нильс Бор возразил:

– Не нам указывать Ему, что делать.

Шрёдингер тоже возненавидел квантовую механику. Он придумал сложный мысленный эксперимент, Gedankenexperiment, в результате которого получилось немыслимое существо: кот, одновременно живой и мертвый. Физик хотел доказать абсурдность этого образа мысли. Сторонники датчан ответили Шрёдингеру, что он совершенно прав: результат его эксперимента не просто абсурдный, он еще и парадоксальный. Но верный. Кот Шрёдингера, как и любая элементарная частица, живой и мертвый (во всяком случае, до того, как его измерят), и с тех пор имя австрийца навсегда связано с неудачной попыткой оспорить идеи, которые он сам помогал культивировать. Шрёдингер внес вклад в развитие биологии, генетики, термодинамики и общей теории относительности, но так и не создал ничего и близко похожего на открытие, родившееся на вилле Гервиг, куда он больше не возвращался.

Слава тянулась за ним до самой смерти, пока приступ туберкулеза не оборвал его жизнь в Вене в январе 1961 года. Ему было семьдесят три года.

Его формула остается краеугольным камнем современной физики, хотя за сто лет никто так и не смог разгадать загадку волновой функции.

Гейзенберг получил назначение профессором Лейпцигского университета и в двадцать пять лет стал самым молодым профессором в истории Германии. В 1932 году он получил Нобелевскую премию за создание квантовой механики, а в 1939 году от нацистской верхушки страны поступил приказ рассмотреть возможность создания ядерной бомбы. Два года спустя он заключил: Германии, как и ее врагам, еще очень далеко до создания подобного оружия. Тем более во время войны. Он не мог поверить своим ушам, когда узнал об атомном взрыве в Хиросиме.

До конца своих дней Гейзенберг развивал провокационные теории, и его считают одним из самых влиятельных физиков ХХ столетия.

Его принцип неопределенности выдержал все испытания, каким его подвергали потомки.

Эпилог. Ночной садовник

1. Эта зараза распространяется от дерева к дереву. Неумолимая, тихая, невидимая. Скрытая от глаз всего мира гниль. Откуда она взялась? Из-под черной земли? Или ее вынесли на поверхность самые маленькие микроорганизмы? Может, грибы? Нет, она перемещается быстрее, чем споры, прорастает, таится в корнях деревьев, гнездится в их деревянных сердцах. Это древний демон, он расползается повсюду. Убейте его. Убейте огнем. Сожгите и смотрите, как он горит. Принесите в жертву зараженные буки, ели и дубы; этих великанов, прошедших проверку временем, их стволы, изъеденные челюстями миллионов насекомых. Они умирают прямо сейчас, больные и несчастные, у них агония. Пусть горят. Смотрите, как языки пламени лижут небо, иначе эта зараза поглотит мир, сожрет его посеревшую зелень. Молчите. Слушайте. Слушайте, как она растет.

2. Я познакомился с ним в небольшой горной деревушке, которая оживает только на два летних месяца. Ночью я вышел погулять с собакой и увидел, как он копает в саду. Моя собака подползла под кустами, что росли по периметру его участка, и побежала к нему – белое пятнышко в лунном свете. Хозяин наклонился, погладил ее по голове, встал на одно колено и почесал брюхо, которое она ему подставила. Я попросил прощения за вторжение, он сказал: ничего страшного, он обожает животных. Я спросил, неужели он работает в саду в такое время. Да, ответил он. Более подходящего времени не найти: растения спят и всё чувствуют менее остро. Им не больно, когда их пересаживаешь; они – как пациент под анестезией. Нам стоит больше заботиться о растениях, сказал он. В детстве его ужасно пугал один дуб. Его бабка повесилась на том дереве. Тогда, рассказал хозяин, дуб был здоровый, крепкий и раскидистый, а сейчас, почти семьдесят лет спустя, ствол весь изъеден паразитами, дерево гниет изнутри, так что скоро его придется спилить – он нависает над крышей, того и гляди обрушится зимой в непогоду. Однако садовнику всё не хватает смелости взять топор и повалить великана, ведь этот дуб – одно из немногих уцелевших деревьев, что остались от девственного темного прекрасного и страшного леса. Первые поселенцы вырубили его и построили здесь свои дома. Он показал мне дуб, но в темноте я разглядел лишь его необъятную тень. Дерево наполовину сгнило, но все равно растет, сказал хозяин. Он объяснил, что в стволе живут летучие мыши, а колибри пьют нектар алых цветов растения-паразита Tristerix corymbosus, которое в народе называют кинтраль, кутре или нипе; оно растет на верхних ветках дуба. Каждый год бабушка обрезала его, но оно расцветало с новой силой, питаясь соками дуба, и давало нектар, пьянящий стаи птиц и насекомых. До сих пор не знаю, почему она повесилась. Мне никто не сказал, что она убила себя; родственники хранили этот секрет, а я был тогда ребенком лет пяти или шести. Но позже, несколько десятилетий спустя, когда уже у меня родилась дочь, няня, растившая меня, пока мать работала, сказала: «Твоя бабушка повесилась на дубе среди ночи. Это было ужасно, настоящий кошмар. Нам не давали снимать ее тело до приезда полиции. Сказали: не снимайте, оставьте ее там. Но твой отец не мог так поступить. Он полез на дуб, взбирался всё выше и выше, чтобы снять удавку с ее шеи, и никто не мог понять, как она сумела взобраться так высоко. Бабушкино тело полетело вниз через крону дуба, с глухим звуком упало на землю, словно после смерти она весила двое больше, чем при жизни. Твой отец схватил топор и начал рубить ствол, но дед ему не позволил. Сказал: бабушка всегда любила это дерево. Она видела, как оно растет, ухаживала за ним и удобряла, поливала, подрезала, дрожала над каждым листочком, над каждым пятнышком, пупырышком, болячкой и паразитом, одолевавшим дуб». Дерево пощадили, так оно и стоит, хотя рано или поздно его придется спилить. Скорее рано, чем поздно.

3. На следующее утро мы с семилетней дочерью пошли гулять в лес и набрели на двух мертвых собак. Их отравили. Никогда прежде я не видел ничего подобного. Я видел щенков с оторванными конечностями, погибших под колесами машин на трассе. Я видел кота, запутавшегося в собственных кишках после нападения своры собак. Однажды я сам зарезал ягненка: всадил нож ему в горло по самую рукоятку; гаучо привязали его к распоркам возле костра, чтобы потом приготовить асадо. Однако все эти смерти, какими бы отвратительными они ни были, блекли в сравнении с последствиями отравления. Тело первой собаки, немецкой овчарки, лежало на тропе, проходившей через лес. Пасть открыта, десны почернели и набухли, язык вываливается, и он раз в пять больше обычного, сосуды раздулись. Я осторожно приблизился и велел дочери не ходить за мной, но она не удержалась, прижалась к моей спине, зарылась лицом в складки куртки и выглядывала из-за меня. Окоченевшие лапы собаки смотрели в небо, брюхо распирало от газов, кожа натянулась так сильно, как у беременной. Казалось, что ее живот того и гляди лопнет и внутренности разлетятся во все стороны, в том числе и на нас, но больше всего меня напугало выражение нескрываемой боли, полностью исказившее ее морду. Собака перенесла страшную агонию, и казалось, продолжала выть даже после смерти. В двадцати метрах, сбоку от тропы, лежала вторая собака, ее немного закрывала сорная трава. Она была беспородная, помесь бигля с гончей; черная голова, белое тело. Хотя она наверняка отравилась той же гадостью, что и овчарка, яд никак не изменил ее тело. Если бы не мухи, залепившие ей глаза, можно было подумать, что она спит. Овчарку мы не знали, а со второй собакой дружили, моя дочь играла с ней, когда ей было четыре, собака ходила с нами гулять, скреблась к нам в дверь, чтобы попросить еды. Дочь называла ее Кляксой. Малышка не заплакала, узнав собаку, но стоило нам сойти с тропы и выйти на опушку, как она разрыдалась у меня на руках. Я обнял ее изо всех сил. Она сказала, что боится за своего питомца, и я тоже боялся; это самая милая, добрая и ласковая собака, что я знаю. «Почему? Почему их отравили?» – спросила она. Я ответил, что не знаю; наверняка это несчастный случай. Есть яды для крыс, для улиток и слизняков – существует множество смертельно опасных химических веществ, которые люди используют у себя в саду, а в деревеньке много красивых садов. Может, собаки случайно съели что-то ядовитое или поймали крысу, которая сгрызла восковой кубик, начиненный ядом, – люди раскладывают такие вокруг дома. Одного я не сказал дочери: это происходит год за годом. Раз или два в год можно набрести на дохлую собаку. Иногда на одну, в другой раз их намного больше, но в начале лета и в конце осени это случается всегда. Местные знают, что собак травит кто-то из них, кто-то из деревенских, но кто – не известно. Он или она разбрасывает цианид, и в течение пары недель на улицах и на дорогах появляются дохлые собаки. Почти всегда это дворняги или щенки – многие жители окрестностей едут в горы, чтобы оставить там нежеланных питомцев, но погибают и домашние собаки. Есть пара подозреваемых – раньше они угрожали расправой над собаками. Один сосед, который живет на той же улице, что и я, как-то раз сказал моему другу, что мне нужно держать свою собаку на поводке. Разве я не знаю, что летом в деревне травят собак? Он живет в трех домах от меня, но я никогда не говорил с ним, да и видел его всего пару раз – он стоял перед машиной и курил. Он здоровается со мной, а я с ним, но мы не разговариваем.

4. Я в отчаянии. Мой сад растет слишком медленно. Зимы в горах суровые, лето и весна короткие и сухие, а почва в саду скудная, под слоем земли много мусора. Прежний хозяин участка построил дом и продал мне его; ему пришлось смешивать землю с мусором, и всякий раз, когда я копаю клумбу или ямку, чтобы посадить дерево, натыкаюсь на крышки из-под бутылок, куски цемента, провода и обломки пластика. Я бы мог воспользоваться множеством удобрений, и хотя мои деревья невысокие, я люблю их такими, какие есть. Корням некуда расти; под тонким слоем почвы, который мне удалось устроить поверх мусора, известняк и спрессованная глина, поэтому большинство из деревьев так и останутся карликовыми, красивыми, как экзотический бонсай, но недоразвитыми во всех отношениях. Ночной садовник рассказал мне, что ученый, изобретатель современных азотных удобрений, немецкий химик по имени Фриц Габер, был первым создателем оружия массового поражения – хлора, который распыляли над окопами в Первую мировую войну. Зеленоватый яд убил тысячи людей, бесчисленное количество солдат царапали себе горло, а газ пузырился у них в легких, они захлебывались в собственной слизи и рвоте. Однако удобрение, которое Габер получил из азота – газа в составе атмосферы, спасло сотни миллионов людей от голода и до сих пор кормит перенаселенную планету. Сегодня азота полным-полно, но в прошлые века за экскременты летучих мышей и птиц велись настоящие войны, грабители разоряли могилы фараонов не в поисках золота и драгоценностей – им нужен был азот из костей мумий фараонов и двух тысяч рабов, захороненных вместе с ними. По словам ночного садовника, индейцы мапуче перемалывали скелеты врагов и удобряли этим порошком свои хозяйства; на земле работали всегда по ночам, когда деревья спят глубоким сном. Они верили: некоторые деревья, особенно корица и араукария, могут увидеть душу воина, похитить ее сокровенные тайны и передать их через корни дальше по лесу туда, где бледные грибницы начнут шептаться с корнями растений, сплетничая о нем и пороча его репутацию. Воин утратит свою личную жизнь, о ней узнают, она окажется на виду у всего мира, и тогда он начнет медленно увядать, сохнуть без видимой на то причины.

5. Этот городок устроен очень странно. Неважно, каким путем идешь, – все дороги неизменно ведут к клочку леса на краю низины. Только этот клочок уцелел после разрушительного пожара, который стер с лица земли бо́льшую часть местности в конце девяностых, угрожая погубить и сам городок. Огонь бушевал, пока не поглотил всё. Он погас, когда нечему уже было гореть. Лес, простоявший нетронутым более двухсот лет, исчез за две недели. Лес был в основном хвойный, некоторые эндемики исчезли навсегда, остался только этот оазис в миниатюре. Его дикая необузданная природа очень выделялась на фоне стриженых лужаек и ухоженных садиков. Этот кусочек леса манит меня, как магнит, тянет вниз, на старую дорогу, которая ведет к пруду. Я мог гулять здесь целыми днями напролет в полном одиночестве, потому что местные сюда не ходят, сам не понимаю почему, а приезжие, зажиточные семьи, которые снимают дома на лето, появляются крайне редко, в основном осматривают лесок издалека или проездом. В самом центре есть небольшой грот, выдолбленный в скале. Ночной садовник рассказал мне, что много лет назад в городке был питомник, а хозяин хранил семена у входа в грот, в полной темноте. Сейчас грот пустует. Туда ходят только подростки и оставляют там упаковки от презервативов, да туристы – а я убираю за ними грязную туалетную бумагу. За леском пруд; там, на берегу небольшого водоема, отдыхают семьи. Он искусственный, больше похож на заводь, чем на настоящее озеро, но выглядит как настоящий – даже десяток уток выращивает там свое потомство. Краснохвостый сарыч обходит пруд с южного берега, а белый журавль обитает на противоположном, более тенистом и заболоченном. В летние месяцы ручьи, питающие пруд, журчат и поют, но потом высыхают, их русла зарастают сорняками и пропадают, как будто и вовсе их не было. Пруд не замерзает зимой вот уже несколько десятилетий. Я слышал, в последний раз, когда пруд замерзал, один мальчик провалился под лед и утонул; было это, когда Пиночет только пришел к власти. Имени мальчика никто назвать не смог. Может, это всего лишь байка, выдуманная, чтобы дети не подходили к пруду по ночам; она выжила несмотря на то, что погода изменилась и водоем больше не замерзает.

Городок основали европейские иммигранты. Здесь совершенно чужая атмосфера – в других частях страны такого не увидишь, хотя в некоторых городах можно встретить голубоглазых девочек со светлыми волосами, играющих с нашими, такими похожими друг на друга, метисами, родившимися от браков между испанцами и мапуче. Городок построили как убежище, скрытое высоко в горах. Что меня всегда удивляло в Чили, так это наша нелюбовь к горам. Мы там не живем. Анды – как шпага, врезавшаяся нам в хребет, однако мы не замечаем ее одноглазые вершины, селимся на побережье или в долинах, словно у всей страны разом началось головокружение, мы все разом стали бояться высоты и не можем наслаждаться самым величественным видом окружающего пейзажа. Всего в часе езды отсюда, там, где съезжаешь с трассы на неасфальтированную дорогу, что карабкается в горы, стоит огромная военная часть. Дом, что я купил, построил отставной военный. Я поискал информацию о нем из чистого любопытства и нашел несколько газетных статей, в которых его обвиняют в исчезновении нескольких политических заключенных во время диктатуры. Я видел его дважды: когда он показывал мне участок и когда мы подписывали бумаги. Я узнал не сразу, хотя и догадался, что старик тяжело болел. Не прошло и года, как он умер. Ночной садовник говорил мне, что того человека все ненавидели. Он ходил по городу, не расставаясь со своим служебным револьвером, и никогда не платил рабочим за ремонт в доме. Когда мы переехали, в одной из комнат на столе я нашел гранату без бойка. Никак не могу вспомнить, что я с ней сделал.

6. Ночной садовник был математиком и теперь говорил о своей страсти, как бывшие алкоголики о выпивке: с нежностью и страхом. Он рассказал, что его карьера началась блестяще, но он бросил науку, познакомившись с работами Александра Гротендика, настоящего гения, совершившего революцию в геометрии в семидесятые годы, чего не происходило со времен Евклида. Потом в сорок лет, в зените международной славы, он ни с того ни с сего отрекся от математики, оставив после себя уникальное и ошеломляющее наследие, эхо которого до сих пор раздается по всем направлениям этой науки, хотя сам автор отказался обсуждать свои открытия с кем-либо и запретил даже просто ссылаться на них до самой своей смерти, а умер он более сорока лет спустя. Как и ночной садовник, прожив полжизни, Гротендик оставил дом, семью, работу и друзей и, подобно монаху, укрылся где-то в Пиренеях. Это как если бы Эйнштейн бросил физику, открыв теорию относительности. Или Марадона поклялся бы никогда не касаться мяча после победы в Кубке мира. Решение ночного садовника стать затворником лишь отчасти связано с его восхищением Гротендиком. Он пережил тяжелый развод, остался ни с чем, отдалился от единственной дочери, у него диагностировали меланому, однако мой собеседник повторял: какими бы болезненными ни были события его жизни, они блекнут перед одним внезапным откровением. Вовсе не атомные бомбы, компьютеры, биологическое оружие или климатическая катастрофа, а простая математика меняет мир до такой степени, что совсем скоро, всего через пару десятков лет максимум, мы не сможем понять, что значит – быть человеком. Мы и прежде не понимали, сказал он, только теперь всё становится хуже. Мы умеем расщеплять атомы, как завороженные смотрим на свет, умеем предсказывать апокалипсис с помощью нескольких уравнений, каракулей и оккультных символов, не понятных ни одному нормальному человеку, хотя бы он и мог распоряжаться своей жизнью до мелочей. И так не только с обычными людьми. Даже ученые больше не понимают мир. Взять хотя бы квантовую механику. Жемчужина нашего вида, самая точная физическая теория, самая изящная и широкая из тех, что когда-либо создал человек. Она стоит за интернетом и превосходством наших мобильных телефонов, обещает наделить нас властью над вычислениями, сравнимую с божественной. Она до неузнаваемости изменила наш мир. Мы знаем, как пользоваться ею, она работает каким-то чудесным образом, и всё равно ни одна душа на планете, ни живая, ни мертвая, не понимает ее по-настоящему. Парадоксы и противоречия квантовой механики не укладываются ни в одной голове. Она будто свалилась на Землю, как астероид из космоса, а мы ползаем вокруг него на карачках, как обезьяны, играем с ним, бросаем в него камни и палки, но так и не можем понять по-настоящему.

Так что теперь мой знакомый разводит свой сад, ухаживает за ним, работает на участках у соседей. Насколько мне известно, друзей у него нет, соседи считают его белой вороной, а мне нравится думать, что мы с ним всё-таки друзья, потому что иногда он оставляет возле моего дома ведро с компостом, в подарок для моих растений. Самое старое дерево у меня – лимон с густо переплетенными ветвями. Недавно ночной садовник спросил, знаю ли я, как умирают цитрусовые. Когда дерево старится, если ему удалось пережить засухи, болезни и бесчисленные атаки грибов и паразитов, оно начинает обильно плодоносить. В конце жизненного цикла дерево дарит последний богатый урожай лимонов. Наступает последняя весна, и цветы распускаются огромными гроздьями, наполняя воздух такой дурманящей сладостью, что в горле першит и зудит в носу за два квартала до дерева. Плоды созревают одновременно, и ветки ломаются под их тяжестью, а через пару недель земля под деревом покрывается гнилыми лимонами. Странно, сказал он, видеть такое изобилие перед самой смертью. То же происходит и в мире животных: лосось спаривается, пока не умрет; тысячи миллионов сельдей окрашивают воды Тихого океана в белый – этот след из икры растягивается на сотни километров. Однако деревья – не животные, а буйство плодовитости – свойство не растений, а скорее излишества нашего вида, который бесконтрольно растет во все стороны. Я спросил, сколько проживет мое лимонное дерево. Кто его знает, ответил он. Можно, конечно, срубить его и посчитать кольца, но кто же до такого додумается?

Благодарности

Хочу поблагодарить Констансу Мартинес за неоценимый вклад в создание этой книги и за то, что боролась со мной за каждую мелочь. Перед вами художественное произведение, основанное на реальных событиях. Объем художественного вымысла растет по ходу повествования. В главе «Прусская синь» я выдумал всего один абзац, в последующих главах позволял себе больше свободы, стараясь придерживаться научных гипотез, о которых говорится в книге. Большинство исторических и биографических данных, использованных здесь, можно найти в книгах и статьях следующих авторов, которым я очень признателен (хотя полный список тех, кому я обязан, получился бы слишком длинным): Джереми Бернштейн («Упрямый отец черных дыр»), Вернер Гейзенберг («Физика и философия: революция современной науки»), Джон Гриббон («Эрвин Шрёдингер и квантовая революция»), Александр Гротендик («Урожаи и посевы»), Иоганн Конрад Диппель, он же Христианус Демокритус («Болезни и исцеления жизни плоти»), В. Г. Зебальд («Кольца Сатурна. Английское паломничество»), Ян Кершоу («Гитлер»), Манжит Кумар («Квантум: Эйнштейн, Бор и великий спор о природе реальности»), Дэвид Линдли («Неопределенность: Эйнштейн, Гейзенберг, Бор и борьба за душу науки»), Артур И. Миллер («Эротика, эстетика и волновая функция Шрёдингера»), Уолтер Мур («Шрёдингер: жизнь и идеи»), Винфрид Шарлау («Кто такой Александр Гротендик? Анархия, математика, духовность, одиночество», перевод Мелиссы Шнепс), Карл Шварцшильд (все сочинения), Эрвин Шрёдингер («Мой взгляд на мир»).

Сноски

1

Женевский протокол о запрещении применения на войне удушливых, ядовитых и других подобных газов и бактериологических средств – международный документ, запрещающий применение химического и бактериологического токсичного оружия. Подписан 17 июня 1925 года. – Здесь и далее – примечания переводчика.

2

Гуано – разложившийся помет морских птиц, который использовали в качестве удобрения.

3

Точное слово (франц.).

4

Филдсовская премия и медаль вручается раз в четыре года на Международном математическом конгрессе нескольким математикам в возрасте до сорока лет за особые достижения в науке.

5

Сновидец – не кто иной, как Бог (франц.).

6

Мрак нового ужаса (франц.).

7

Пер. В. Левика. См.: Гёте И. В. Западно-восточный диван. М.: Наука, 1988. С. 90.

8

Пер. Н. Вильмонта. См.: Гёте И. В. Западно-восточный диван. М.: Наука, 1988. С. 18.

9

Ар-брют (франц.) – букв. грубое, непрофессиональное искусство.

10

«Безумие человеческое» (франц.).

11

«Пошел он на хрен! Пусть подавится дерьмом!» (нем.)

12

Плотность присутствия (франц.).

Content

Бенхамин Лабатут
Когда мы перестали понимать мир

Прусская синь

Сингулярность Шварцшильда

Сердце сердца

Когда мы перестали понимать мир?

Пролог

1. Ночь на острове Гельголанд

2. Волны герцога

3. Жемчуг в ушах

4. Царство неопределенности

5. Бог и кости

Эпилог

Эпилог. Ночной садовник

Благодарности

Сноски