Александр Васькин

Разгадай Москву. Десять исторических экскурсий по российской столице

© А. А. Васькин, 2019

© ООО «Издательство «Этерна», оформление, 2019

* * *

1. Усадьба Льва Толстого в Хамовниках: от любви до ненависти

Откуда пошло название Хамовников – Храм Николы Чудотворца – Хамовники – свидетели отступления французской армии – «Москва есть зараженная клоака» – «Мне дом не нужен; покажите мне сад» – Толстой в роли прораба – Как научиться сапожному делу – Толстовство – Софья Андреевна в роли домашнего секретаря – «Только перепишешь, а он опять все перемарает!» – Куда уходят деньги – «…Если б Левочка не был так несчастлив в Москве» – Сложные отношения с детьми – Ванечка, последний и самый любимый сын – Лев Толстой как поклонник здорового образа жизни: вегетарианство, общество трезвости, велосипед и коньки – Гости в Хамовниках: Бунин, американская переводчица и другие – Путешествия Толстого по Москве и его общественная деятельность – «Воскресение» – Прощание с Хамовниками – «Два царя у нас: Николай Второй и Лев Толстой» – Создание музея Льва Толстого – Попытка поджога – Бомбежка 1941 года

Хамовники – какое замечательное московское слово! В древней Хамовнической слободе в 1882 году приобрел дом Лев Толстой, чтобы провести здесь без малого два десятка лет. С Хамовниками связан наиболее драматичный период творческой и личной жизни писателя.

Откуда пошло такое название – Хамовники? Предположения высказываются разные. Якобы давным-давно здесь стоял двор крымского хана, у стен которого торговали маленькими зверьками – «хамами». Что это были за звери и на кого они похожи, неясно и сегодня. Есть и более поздняя гипотеза, согласно которой слово «хамовники» произошло от голландского слова ham – рубашка, белье. Да и у других соседних народов тоже есть похожие слова: например, у шведов (ham – рубашка), финнов (hame – белье, сорочка). Наводнившие в XVII веке Москву иноземцы обучали ткачей своему ремеслу, возможно, от них и осталось такое название. Ходило даже такое выражение – продать «хаму три локти». Вот почему версия эта кажется более правдоподобной – ведь слобода могла называться и Ткацкой.

Жители слободы занимались хамовным промыслом или, как говаривали в те времена, «белой казной». Обретавшиеся в слободе ткачи, полотнянщики, скатерщики изготавливали для царского двора различные ткани и материи (льняные и конопляные), скатерти и прочее. Интересно, что «государево хамовное дело» было одним из наиболее старых в Москве и из всех казенных мануфактур отличалось наибольшим размахом. В Замоскворечье была еще Кадашевская слобода, также поставлявшая в казну ткань, но более тонких, дорогих сортов, чем Хамовническая.

Слобода эта была переведена в Москву из Твери, поэтому в «Переписной книге города Москвы 1638 года» она именуется как слобода Тверская Хамовная, у церкви Николы Чудотворца. Насчитывалось в ней на тот момент 65 «тяглых дворов», четыре «вдовьих двора», три «пустых двора», да еще и «двор попа», «двор дьякона» и «двор нищего». Деревянная церковь Николы, что упомянута в переписи, выстроена была еще в 1624 году на деньги хамовников.

Почему храм освятили в честь Николы? Любили московские жители этого православного святого, так много стояло храмов Николы в Москве, что заморские гости в своих записках называли московитов «николаитами». Позднее, в конце XVII века, был сооружен и каменный храм Николая Чудотворца, сохранившийся до нашего времени. Стоит он в самом начале бывшего Долгохамовнического переулка (сегодня ул. Льва Толстого, д. 2), притягивая взоры своим удивительным и красочным обликом. Конечно, Лев Толстой не мог не бывать здесь, он являлся прихожанином этого храма и увековечил его в своих произведениях.

Первое упоминание о деревянном храме относится к 1625 году. В 1657-м он был уже каменный, а в 1677 году храм именовали как «церковь Николая Чудотворца у митрополичьих конюшен». Ныне существующая церковь заложена несколько в стороне от первоначальной в 1679 году при царе Федоре Алексеевиче, освящение основного храма состоялось в 1682 году. Одностолпная трапезная палата с приделами и колокольня были пристроены позднее. Церковь пострадала в 1812 году – был частично разрушен ее интерьер, который восстановили к 1849 году. В 1845 году храм был расписан, а в начале XIX века возведены ограда и ворота. Храм реставрировался в 1896, 1949 и 1972 годах. В 1992 году на колокольню водрузили колокол весом в 108 пудов.

Еще один свидетель тех давних времен – Хамовный двор (ул. Льва Толстого, д. 10, стр. 2), государственная текстильная мануфактура, действовавшая здесь в XVII веке, палаты Хамовного двора реставрировались в 1970-х годах. Трудились государевы хамовники нередко на дому, а в 1709 году в Хамовниках была открыта полотняная казенная фабрика, разросшаяся в 1718–1720 годах до полотняной мануфактуры. А тем временем росло население слободы, но не за счет хамовников, а по причине привлекательности этой земли для московской знати. Начиная с XVII века здесь строятся загородные дачи с обширными садами и огородами. Представители столичной аристократии уже не помещались в границах Земляного города. Один из таких служивых людей и владел землей, на которой стоит теперь усадьба Толстого. В конце XVII века хозяином здесь был стряпчий, а затем стольник Венедикт Яковлевич Хитрово (стряпчий – судебный чиновник, доверенное лицо в суде; стольник – придворный смотритель за царским столом). А соседями его были Голицыны, Лопухины, Урусовы… Фамилии владельцев хамовнической недвижимости – Олсуфьева, Оболенского, Пуговишникова – сохранились до сих пор в названиях близлежащих переулков.

Любопытны аналогии с сегодняшним временем: «…а ныне около Москвы животинных выпусков не стало, потому их заняли бояре и ближние люди и Московские дворяне и дьяки под загородные дворы и огороды, а монастыри и ямщики те животинные выпуски распахали в пашню…» – говорится в челобитной 1648 года на имя царя Алексея Михайловича. В тот год власти вынуждены были ограничить столь бурное увеличение строительства загородной недвижимости, в том числе и в Хамовниках. В конце XVIII века Хамовническая слобода занимала район между Зубовским бульваром, Большой Пироговской улицей, Москвой-рекой и болотами близ стен Новодевичьего монастыря.

Перед тем как принять семью Толстых, усадьба побывала в руках у дюжины владельцев. История главного дома начинается с начала XIX века, когда усадьбой распоряжался князь Иван Сергеевич Мещерский. При нем, очевидно, в 1805–1806 годах и был построен дом.

С 1811 по 1829 год хозяевами здесь числились Масловы – отец, «действительный камергер» Иван Николаевич, а затем и сын, «гвардии капитан» Алексей Иванович. При Масловых усадьба пережила Отечественную войну 1812 года. В тот год, когда пожар не пощадил Москву, спалив три четверти ее домовладений, Хамовники стали свидетелями отступления французской армии, уводившей за собой и пленных русских. «По переулкам Хамовников пленные шли одни со своим конвоем, повозками и фурами, принадлежавшими конвойным и ехавшими сзади… Проходя через Хамовники (один из немногих несгоревших кварталов Москвы) мимо церкви, вся толпа пленных вдруг пожалась к одной стороне, и послышались восклицания ужаса и омерзения. “– Ишь мерзавцы! То-то нехристы! Да мертвый, мертвый и есть… Вымазали чем-то”. Пьер тоже подвинулся к церкви, у которой было то, что вызвало восклицания, и смутно увидел что-то прислоненное к ограде церкви (…) Это что-то – был труп человека, поставленный стоймя у ограды и вымазанный в лице сажей», – читаем мы в романе «Война и мир» об отступлении из Москвы французов с пленными 7 октября 1812 года, среди которых был и Пьер Безухов.

От всепоглощающего московского пожара усадьбу, как и прочие дома Хамовников, уберегло желание французов найти для себя зимние квартиры, впрочем так им и не понадобившиеся. Но они все же успели здесь освоиться. На Девичьем поле в доме Нарышкиной стоял штаб маршала Даву, в дом Всеволожского водворился генерал Компан, а типография Всеволожского превратилась в «Императорскую типографию Великой армии».

С 1832 года дом «зачислен за Авдотьею Новосильцевой», которая владела им до 1837 года, когда усадьба перешла в новые руки: «зачислен дом сей за майоршею Анною Николаевною Новосильцевою». С 1842 года зданием владела дочь асессора Елизавета Похвистнева, затем в 1858 году, после смерти ее, усадьба переходит по наследству к ее двоюродному племяннику штабс-капитану Николаю Васильевичу Максимову. В 1867 году Максимов продал дом А. В. Ячницкому за 10 тысяч рублей, у которого, в свою очередь, его в 1874 году купил коллежский секретарь Иван Александрович Арнаутов. У Арнаутова Толстой и приобрел дом в Долгохамовническом переулке.

Долгохамовнический переулок, 1900-е годы

Покупке предшествовали поиски нового жилья, которыми писатель занимался в конце апреля – начале мая 1882 года. Сему предшествовал разговор с супругой, которой он заявил: «Москва есть… зараженная клоака», потребовав от Софьи Андреевны согласия на то, что больше они в Москве жить не будут. Прошло несколько дней, и Лев Николаевич, по ее словам, «вдруг стремительно бросился искать по всем улицам и переулкам дом или квартиру». «Вот и пойми тут что-нибудь самый мудрый философ», – сетовала на непоследовательность мужа Софья Андреевна в письме к сестре от 2 мая 1882 года.

Лев Николаевич придавал огромное значение выбору дома. Ведь особняк Волконского в Денежном переулке (д. 3, не сохранился), в котором они жили с осени 1881 до весны 1882 года, его не устраивал, да и не одного его. Дом был «весь как карточный, так шумен, и потому ни нам в спальне, ни Левочке в кабинете нет никогда покоя», – жаловалась супруга писателя.

Но дело было не только в конкретном адресе, сам переезд Толстого в город негативно отражался на его мировосприятии и самочувствии. Москва ему представлялась Содомом и Гоморрой: «Вонь, камни, роскошь, нищета. Разврат. Собрались злодеи, ограбившие народ, набрали солдат, судей, чтобы оберегать их оргию, и пируют», – писал он 5 октября 1881 года.

«Я с ума сойду, – изливала душу Софья Андреевна своей сестре 14 октября 1881 года. – Первые две недели Левочка впал не только в уныние, но даже в какую-то отчаянную апатию. Он не спал и не ел, сам a la letter (буквально – с фр.) плакал иногда». Толстому требовалось уединение, его он ищет вне дома, уходя на Девичье поле, на Воробьевы горы, где пилит и колет дрова с мужиками. Только там «ему и здорово, и весело».

Но как ни раздражала Льва Николаевича городская жизнь, семейные заботы вынуждали его думать о том, как получше обосноваться в Москве. И, обозвав Москву клоакой, он тем не менее заставил себя в этой клоаке остаться. «Мы не отдавали себе тогда отчета, какой это было для него жертвой, принесенной ради семьи», – писала уже гораздо позднее дочь Толстого Татьяна Львовна.

А семья была большая и в самом деле требовала подобной жертвы. Девятнадцатилетнему старшему сыну Сергею нужно было продолжать учебу в Московском университете, Льву (13 лет) и Илье (16 лет) – в гимназии Поливанова на Пречистенке, семнадцатилетней старшей дочери Татьяне – в Училище живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой. А еще были Мария (1871 г.р.), Андрей (1877), Михаил (1879) и самый маленький – Алексей (1881). И всех нужно было воспитывать, образовывать. Дом требовался большой, удобный, с подсобной территорией, чтобы Льву Николаевичу можно было бы пилить и колоть дрова прямо во дворе. И такой дом нашелся, объявление о его продаже прочитал в газете московский приятель Толстого М. П. Щепкин.

В один из тех удивительных майских дней 1882 года, когда природа неистовствует свежей зеленью и яркими красками распускающихся цветов, на пороге усадьбы в Долгохамовническом переулке появилась фигура «в поношенном пальто и в порыжелой шляпе». Это пришел по объявлению Лев Николаевич. Заявился он под вечер, и на сожаление владелицы дома Т. Г. Арнаутовой о том, что уже темнеет и не удастся как следует осмотреть дом, Толстой ответил: «Мне дом не нужен – покажите мне сад». При этом он не представился.

Усадьба в Хамовниках

Толстому показали то, что он хотел увидеть. Кущи фруктовых деревьев и ягодных кустов, столетняя липовая аллея, расположенная буквой «Г», курган, окруженный тропинками, колодец с родниковой водой, беседка, цветочная клумба. «Густо, как в тайге», – подытожил неназвавшийся гость. А сам дом стоял на отшибе этой «тайги», окнами на дорогу. И не было в нем никаких чудес цивилизации – электричества, водопровода, канализации.

В последующие дни Лев Николаевич не раз приходил сюда в сопровождении детей и жены. Чем приглянулась усадьба, «более похожая на деревенскую, чем на городскую», взыскательному взгляду Толстого? Ему «нравилось уединенное положение этого дома и его запущенный сад размером почти в целую десятину. К этому саду прилегал большой восьмидесятинный сад Олсуфьевых, так что из окон арнаутовского дома были видны не крыши и стены соседних домов, а только деревья, кусты и глухая стена пивоваренного завода. Владение было похоже на помещичью усадьбу. Густой сад произвел на нас самое приятное впечатление; там было много цветущих кустов, яблонь и вишневых деревьев; листья на деревьях недавно распустились и блестели свежей зеленью», – припоминал Сергей Толстой, вместе с отцом оглядывавший дом.

При осмотре дома Толстой заметил, что яблони, растущие вдоль стены пивоваренного завода, будут «великолепно развиваться именно на этом припеке». Арнаутов не преминул продемонстрировать потенциальному покупателю и его семье подтверждение того факта, что дом был построен еще до московского пожара, году этак в 1806-м, и не сгорел в 1812-м. Он оторвал несколько досок с обшивки здания и, ударив звенящим топором по бревнам сруба, продемонстрировал, что бревна настолько крепкие, будто «окостенели».

Горячее желание продать дом подвернувшемуся покупателю владело Арнаутовым. Еще бы, ведь всех, кто приходил до Толстого, отпугивало неудачное окружение усадьбы: напротив стояла фабрика шелковых изделий, принадлежавшая французским капиталистам братьям Жиро, а рядом – пивоваренный завод, стена которого граничила с садом. Завод создавал неприятную, как сегодня сказали бы, экологическую обстановку: летом жидкие отбросы пивоварни во время дождя владелец завода сбрасывал прямо на мостовую, и все это текло по Долгохамовническому переулку. Но Толстого эти подробности мало интересовали, главное – заросший сад!

Если оперировать современными терминами, то можно сказать, что Толстой прикупил дом в промзоне. И в самом деле – кругом заводы и фабрики, построенные настолько капитально, что сохранились до нашего времени, к тому же в соседней усадьбе Олсуфьевых в конце 1880-х годов Варвара Морозова учредила психиатрическую клинику, в которую пососедски заглядывал Лев Николаевич. Сегодня территория усадьбы больше напоминает колодец, окруженный с трех сторон массивными непроходимыми преградами.

Стоит ли говорить, как обрадовались Толстому Арнаутовы. Близкая и дальняя родня, также обрадованная, что Льву Николаевичу, еще недавно хотевшему бежать из ненавистной Москвы, теперь вдруг хоть что-то понравилось, спешила отозваться: «Роз больше, чем в садах Гафиза; клубники и крыжовника бездна. Яблонь дерев с десять, вишен будет штук 30, 2 сливы, много кустов малины и даже несколько барбариса. Вода – тут же, чуть ли не лучше Мытищинской. А воздух, а тишина. И это посреди столичного столпотворения. Нельзя не купить», – одобрял решение Толстого дядя Софьи Андреевны, К. А. Иславин.

Приняв решение о покупке дома Арнаутова, 27 мая 1882 года Толстой уезжает в Ясную Поляну, размышляя о том, как перестроить здание, приспособив его для своей разросшейся семьи и не менее многочисленной прислуги. «Дом, в том виде, в котором он был куплен, был мал для нашей семьи, и отец решил сделать к нему пристройку, к чему и приступил немедленно, пригласив архитектора. Нижний этаж и антресоли остались в прежнем виде, а над первым этажом были выстроены три высокие комнаты с паркетными полами, довольно просторный зал, гостиная и за гостиной небольшая комната (диванная) и парадная лестница. Для своего кабинета отец выбрал одну из комнат антресолей с низким потолком и окнами в сад. Отец следил за еще не оконченными плотницкими и штукатурными работами, за оклейкой стен обоями, за окраской дверей и рам, покупал мебель на Сухаревском рынке», – писал Сергей Толстой. Архитектор, упоминаемый С. Толстым, – М. И. Никифоров.

Но всю мебель не пришлось покупать. Часть обстановки перевезли в новый дом с прежней квартиры. Кое-что Толстой прикупил у Арнаутова. «Я старину люблю», – сказал он бывшему владельцу, показывая на гарнитур из красного дерева. В занимающем почти две страницы перечне предметов обстановки главного дома, составленном в 1890 году Софьей Андреевной со свойственной ей педантичностью, встречаются и «24 легких стула красного дерева, 6 кресел красного дерева, 2 дивана красного дерева, 1 обеденный раздвижной стол красного дерева, 3 стола красного дерева – маленьких» и многое другое.

Фактом, удостоверяющим перестройку дома, служит прошение, поданное бывшим хозяином в Московскую городскую управу: «Покорнейше прошу (…) разрешить мне произвести в принадлежащем мне доме, состоящем Хамовнической части, 1 участка, по Долго-Хамовническому переулку под № 15, ремонтные работы в зданиях, а именно: подвести новые венцы №№ 1, 3, 5, 6 и 4, исправить печи, потолки и крыши. 1882 года июля 2 дня. Коллежский секретарь И. Арнаутов». Покупатель и продавец сошлись на сумме в 27 тысяч рублей, уплаченной Толстым в несколько приемов. Эпопея с перестройкой «Арнаутовки», как нарекли усадьбу Толстые, длилась все лето и обошлась новому хозяину еще в 10 тысяч. Документы гласят, что на территории усадьбы были снесены: сарай, выходящий фасадом на улицу (в левом углу владения), левая пристройка главного дома с его жилой и нежилой частями и оба крыльца дома. А вот садовые беседка и будка, два колодца, две помойки и все крупные постройки остались на своих местах.

С 10 по 20 сентября и с 28 сентября по 10 октября 1882 года Толстой проводит в Москве, неотрывно занимаясь руководством ремонтом дома. По сути, Лев Николаевич взял на себя обязанности прораба, что следует из его письма к супруге от 12 сентября: «Нынче все могу написать обстоятельно. Архитектор вчера к ужасу моему объявил, что до 1-го октября он просит не переезжать. Ради бога не ужасайся и не отчаивайся. К 1-му он ручается, да я и сам вижу, что все будет готово так, что можно будет жить удобно. Предложу тебе прежде мой план нашей жизни в эти две недели с половиной, а потом напишу подробности. План такой: я пробуду здесь до конца недели, перевезу мебель вниз, в сарай и приму Илюшу, которого ты пришлешь ко мне, если он окреп, и налажу его в гимназии и побуду с ним, и приеду к вам 2-го. Пробуду с вами неделю и или опять уеду через неделю, дня за 4 до вас или с вами. Так ты не будешь скучать долго, и Илюша пробудет без нас не долго. Дом вот в каком положении: ко вторнику будут готовы 4 комнаты: мальчикова, столовая, Танина и спальная. Они оклеены, только не докрашены двери и подоконники. В них я поставлю всю мебель хорошую; похуже в сарай. Остальные три комнаты внизу не готовы, потому что в них начали красить пол. Я остановил краску – они загрунтованы (желтые, светлые), и я решил так и оставить. Согласна ты? Комнаты эти и передняя дня через три тоже будут готовы. Штукатурная работа вчера кончена, последняя в доме. Штукатурить остается кухню. Это дня на три. В больших комнатах штукатурка почти просохла; сыра она, и дольше всего будет сыра в верхнем коридоре. Я там велел топить жарче. Лестницу начнут ставить завтра. Она вся сделана, только собрать и поставить. То же и с паркетом. Он готов, и завтра начнут стелить. Ватер-клозеты еще не совсем готовы, крыльца, в передней пол. Верхние комнаты старые и девичья не оклеены. Я велел все белить. Согласна? Пол в передней архитектор советует обтянуть солдатским сукном и лестницу не красить. Площадку и лестницу, и стены не оклеивать, а выкрасить белой краской. Вообще дом выходит очень хорош. А уж покой – чудо. Мне выходить из флигеля не хочется, – так тихо, хорошо, деревья шумят… Целую тебя, душенька, будь покойна и любовна, особенно ко мне. Детей целую».

Двор усадьбы

«Я рада, что всем занимаешься ты, а не я; мне от этого так легко», – отвечала Софья Андреевна 14 сентября, выражая свою искреннюю радость от захвативших супруга забот по переустройству их нового семейного гнезда. В ее глазах Лев Николаевич буквально преобразился.

8 октября 1882 года Толстые наконец-то вселились в собственную усадьбу в Долгохамовническом переулке. Проделанная главой семейства работа была оценена одним словом: «Чудесно!» «Мы приехали в Арнаутовку вечером… Первое впечатление было самое великолепное, – везде светло, просторно, и во всем видно, что папа все обдумал и старался все устроить как можно лучше, чего он вполне достиг. Я была очень тронута его заботой о нас, и это тем более мило, что это на него не похоже. Наш дом чудесный. Я не нахожу в нем никаких недостатков, на которые можно было бы обратить внимание. А уж моя комната в сад – восхищение!» – отмечала дочь Татьяна в первые дни жизни в новом доме, все шестнадцать комнат которого готовы были принять своих постояльцев.

Хлопотливое дело размещения в новом пристанище всех десяти домочадцев и прислуги разрешилось не за день и не за два. Всех поселили по плану нового главного дома, согласно которому на нижнем этаже были передняя, столовая, комната старших сыновей, детская с няней, комнаты гувернантки и девичья. На втором этаже – зал, гостиная, спальня Софьи Андреевны и Льва Николаевича, его кабинет и рабочая комната, лакейская комната, комнаты экономки и двух дочерей. Вместе с господами в доме поселились буфетчик, лакей, экономка, няня и две горничных, из которых одна была и домашней портнихой. При детях проживали постоянно гувернантка и гувернер.

Другая часть прислуги размещалась в остальных постройках усадьбы. Так, в кухне жили повар, готовивший на всю семью, и людская кухарка, стряпавшая на всех слуг. В сторожке у ворот обретались кучер и два дворника – старший и младший. Прислугу нанимать в Москве не стали, а взяли с собой из Ясной Поляны. Поэтому, когда каждое лето семья Толстых отъезжала в родную Тульскую губернию, усадьба в Хамовниках пустела – слуг брали с собой.

На первом этаже флигеля усадьбы устроилась «Контора изданий» С. А. Толстой, которой ведал артельщик М. Н. Румянцев, проживавший много лет со своей семьей рядом с конторой – внизу (верх флигеля часто сдавался в аренду под жилье квартирантам). Склад книг Софья Андреевна устроила в левой части старого сарая, середину которого занимал каретник, а правую часть три лошади и одна корова.

Как протекала жизнь Льва Толстого в его хамовническом доме? Помимо, собственно, творчества, он не изменял и любимым привычкам. И размеры усадьбы этому способствовали. Теперь ему не надо было отправляться на Девичье поле или Воробьевы горы, чтобы следовать выработанному для себя принципу: «Одно из самых худших зол человека – недостаток физической работы». Дрова он колол обычно по утрам в сарае (поскольку случалось это зимою), затем носил их через черный ход дома к печке своего кабинета (в кабинет Толстого можно было пройти через особый, так называемый черный ход). «Много работаю руками и спиною в Москве. Вожу воду, колю, пилю дрова. Ложусь и встаю рано, и мне одиноко, но хорошо», – писал он В. Г. Черткову в 1885 году. Из садового колодца зимой на санках, а осенью на тележке писатель возил воду в десятиведерной бочке для хозяйственных нужд. Софья Андреевна рассказывала сестре: «Встанет в семь часов, темно. Качает на весь дом воду, везет огромную кадку на салазках, пилит длинные дрова и колет и складывает в сажень. Белый хлеб не ест; никуда, положительно, не ходит». Француженка Анна Сейрон, гувернантка, рассказывала, что, когда в колодце не оказалось воды, Толстой, «бедно одетый, подобно всем прочим водовозам», спустился «к самой Москве-реке. Он употребил на этот путь целый час и вернулся домой смертельно утомленный».

Толстой расширяет свои познания в ремеслах. Уже несколько лет лелеет он надежду научиться шить сапоги. Учитель его детей В. И. Алексеев, появившийся в Ясной Поляне в 1877 году, рассказывал, что Толстой признавался ему в «зависти» к его способности к сапожному делу.

Он учится сапожному делу у запомнившегося его сыну Илье «скромного чернобородого человека», приходившего регулярно к писателю, который «накупил инструментов, товару и в своей маленькой комнатке, рядом с кабинетом, устроил себе верстак». Сапожник садился рядом с Львом Николаевичем «на низеньких табуретках, и начиналась работа: всучивание щетинки, тачание, выколачивание задника, прибивание подошвы, набор каблука и т. д.», «научившись шить простые сапоги, отец начал уже фантазировать: шил ботинки и, наконец, брезентовые летние башмаки с кожаными наконечниками, в которых ходил сам целое лето».

Однажды «заказывать сапоги» к Толстому пришел Афанасий Фет. Заказ был выполнен Львом Николаевичем собственноручно. Фет, заплатив Толстому шесть рублей, сочинил следующее «удостоверение»: «Сие дано 1885-го года Января 15-го дня, в том, что настоящая пара ботинок на толстых подошвах, невысоких каблуках и с округлыми носками, сшита по заказу моему для меня же автором “Войны и мира” графом Львом Николаевичем Толстым, каковую он и принес ко мне вечером 8-го января сего года и получил за нее с меня 6 рублей. В доказательство полной целесообразности работы я начал носить эти ботинки со следующего дня. Действительность всего сказанного удостоверяю подписью моей с приложением герба моей печати. А. Шеншин[1]».

В Хамовниках писатель увлекся сапожным ремеслом

Помимо сапожного дела, Толстой решил обучиться древнееврейскому языку, для чего уже в октябре 1882 года позвал к себе раввина Соломона Минора. В это время граф принялся изучать Библию и Талмуд. Жена сего занятия не одобрила. Совмещая столько разных занятий, писатель строго следовал выработанной им формуле «четырех упряжек»: «Лучше всего бы было чередовать занятия дня так, чтобы упражнять все четыре способности человека и самому производить все четыре рода блага, которыми пользуются люди, так, чтобы одна часть дня – первая упряжка – была посвящена тяжелому труду, другая – умственному, третья – ремесленному и четвертая – общению с людьми».

Не случайно, что переезд в Москву совпал с пересмотром жизненных ценностей Толстого. Переоценка мировоззрения в итоге привела к появлению нового религиозного учения – толстовства, нашедшего немало сторонников. Это новое христианское учение должно было, по мысли Льва Николаевича, объединить людей идеями любви и всепрощения. Он стал активно проповедовать непротивление злу насилием, считая единственно разумными средствами борьбы со злом его публичное обличение и пассивное неповиновение властям. Путь к грядущему обновлению человека и человечества он видел в индивидуальной духовной работе и нравственном усовершенствовании личности, что и стал осуществлять на собственном примере.

Неприемлемая для Толстого московская среда во многом способствовала пришедшему к нему озарению, что все, что он делал и писал до этого, во многом было бесполезным. На творчестве это отразилось в первую очередь. Он стал писать «что нужно», а не что хочется. «Хочется писать другое, но чувствую, что должен работать над этим… Если кончу, то в награду займусь тем, что начато и хочется». «Что нужно» – это статьи и трактаты философско-религиозного содержания. «В награду» – роман «Воскресение» и повести.

Как подсчитали биографы Толстого, в Хамовниках он создал около шестидесяти произведений из сотни написанных в Москве. Среди них – «О переписи в Москве» (1882), «В чем моя вера» (1883–1884), «Так что же нам делать?» (1884–1886), «Сказка об Иване-дураке» (1886), «Записки сумасшедшего» (1884), «Смерть Ивана Ильича» (1884–1886), «Власть тьмы» (1886), «О жизни» (1886–1887), «Плоды просвещения» (1889), «Крейцерова соната» (1889), «Воскресение» (1889–1899) и другие.

Работал он истово, не жалея ни себя, ни других – тех, кому предстояло неоднократно переписывать его сочинения. «Я не понимаю, как можно писать и не переделывать все множество раз», – говорил он. Писал Толстой обычно на дешевой бумаге размером в одну четвертую листа, крупным «веревочным» почерком. За день набиралось до двадцати страниц. Если бумага кончалась, то он продолжал строчить на том, что имелось под рукой, – на счетах, на письмах и т. п. Часто за работой разговаривал сам с собою.

Как и в Ясной Поляне, сидел он на низком стуле, ножки которого были укорочены – чтобы ему было лучше видно, так как Лев Николаевич, будучи близоруким, очков не носил. Судя по всему, писать, сидя на таком стуле, было не очень удобно, ведь роста Толстой был высокого. Иногда после долгих часов сидения за столом он вставал и подходил к пюпитру, ставя его к окну, продолжал писать на нем. Любил писать при одной свече.

Лев Толстой в кабинете за столом

А потом… «Только перепишешь все – опять перемарает, и опять снова», – стонала Софья Андреевна. Но если в прошлые десятилетия переписка по нескольку раз «Войны и мира» составляла для нее трудность чисто физическую (объем-то какой!), то теперь появились трудности иного рода. Она была не согласна с тем, что переписывает: «Я не могу полюбить эти не художественные, а тенденциозные и религиозные статьи: они меня оскорбляют и разрушают во мне что-то, производя бесплодную тревогу».

Богато ли жили Толстые в Хамовниках? Жили в достатке, и во многом благодаря опять же Софье Андреевне. Чтобы кормить большую семью и содержать многочисленную челядь, нужны были деньги. Мы не зря при описании усадьбы упомянули о «Конторе изданий». Издательское дело Софьи Андреевны и литературный гонорар за печатаемые произведения Л. Н. Толстого на стороне обеспечивали неплохой доход – от пятнадцати до восемнадцати тысяч рублей в год. Но этого тоже не хватало. Москва – не Ясная Поляна.

В 1886 году самыми крупными статьями расхода из общей суммы 22 539 рублей были: издание полного собрания сочинений Л. Н. Толстого – 5138 р. 12 коп.; на питание семьи и дворни зимой в Москве и летом в Ясной Поляне – 3120 руб. 51 коп.; на жалованье учителям и слугам – 2057 р. 38 коп.; на одежду семье и части слуг – 1702 р. 01 к.; на карманные – личные расходы детям – 804 р. 57 коп.; на разъезды семьи и слуг – 725 р. 52 коп.; на медицину и санитарию – 767 р. 90 к.; на покупку и ремонт хозяйственного инвентаря и мебели – 754 р. 88 коп.

В Москве деньги «тают не по дням, а по часам», жаловалась Софья Андреевна в письме от 23 октября 1884 года. «Расходы в Москве при самой усиленной экономии так велики, что просто беда, в ужас приводят всякий день». В ответ на этот крик души Толстой утешает супругу: «А если нужны будут деньги, то поверь, что найдутся (к несчастью). Можно продать мои сочинения (они верно выйдут нынешний год); можно продать “Азбуки”, можно лес начать продавать. К несчастью, деньги есть и будут, и есть охотники проживать чужие труды».

До сего момента Толстой продавал издателям авторское право на издание своих произведений. Даже издание и распространение «Азбуки», о которой он пишет жене, он поручил мужу своей племянницы Н. М. Нагорнову. Отныне Софья Андреевна, имевшая доверенность Льва Николаевича на ведение всех его имущественных дел, сама будет заниматься изданием сочинений Толстого. Правда, в 1891 году Лев Николаевич преподнес еще один сюрприз, отказавшись от авторских прав (и отчислений от их использования) на все, что написал после 1881 года, то есть на произведения, сочиненные в Хамовниках.

«Большое, сложное хозяйство целого имения почти все на ее руках, – хвалил Софью Андреевну И. Е. Репин. – Высокая, стройная, красивая, полная женщина с черными энергичными глазами, она вечно в хлопотах, всегда за делом… Вся издательская работа трудов мужа, корректуры, типографии, денежные расчеты – все в ее исключительном ведении. Детей она обшивает сама… всегда бодрая, веселая, графиня нисколько не тяготится трудом».

Софья Андреевна занималась домом не формально, не по доверенности, а искренне желая доставить радость всем членам семьи, прежде всего мужу. Ведь во многом моральный климат в доме зависел от того, в каком расположении духа находился Лев Николаевич: «Жизнь наша в Москве была бы очень хороша, если б Левочка не был так не счастлив в Москве», – признавалась она в 1882 году.

Полюбил ли Толстой свой дом в Хамовниках? Вопрос сложный. Например, как следует из написанного им здесь трактата «Так что же нам делать?», эта усадьба представлялась ему чуть ли не единственным лучом света в темном царстве Хамовников: «Я живу среди фабрик. Каждое утро в 5 часов слышен один свисток, другой, третий, десятый, дальше и дальше. Это значит, что началась работа женщин, детей, стариков. В 8 часов другой свисток – это полчаса передышки; в 12 третий – это час на обед, и в 8 четвертый – это шабаш. По странной случайности, кроме ближайшего ко мне пивного завода, все три фабрики, находящиеся около меня, производят только предметы, нужные для балов. На одной ближайшей фабрике делают только чулки, на другой – шелковые материи, на третьей – духи и помаду, первый свисток – в 5 часов утра – значит то, что люди, часто вповалку – мужчины и женщины, спавшие в сыром подвале, поднимаются в темноте и спешат идти в гудящий машинами корпус и размещаются за работой, которой конца и пользы для себя они не видят, и работают так, часто в жару, в духоте, в грязи с самыми короткими перерывами, час, два, три, двенадцать и больше часов подряд. Засыпают, и опять поднимаются, и опять и опять продолжают ту же бессмысленную для них работу, к которой они принуждены только нуждой.

Так я ходил, смотрел на этих фабричных, пока они возились по улицам, часов до 11. Потом движение их стало затихать. И вот показались со всех сторон кареты, в карете дамы, закутанные в ротонды и оберегающие цветы и прически. Все, начиная от сбруи на лошадях, кареты, гуттаперчевых колес, сукна на кафтане кучера до чулок, башмаков, цветов, бархата, перчаток, духов, – все это сделано теми людьми, которые частью пьяные завалились на своих нарах в спальнях, частью в ночлежных домах. Вот мимо их во всем ихнем и на всем ихнем едут посетители бала, и им и в голову не приходит, что есть какая-нибудь связь между тем балом, на который они собираются, и этими пьяными, на которых строго кричат их кучера».

Но ведь Лев Николаевич сам выбрал этот дом «среди фабрик», в захолустном предместье. И Москва не вся состояла из сырых подвалов и ночлежек с живущими в них мужчинами и женщинами, спящими вповалку. Уже в то время появляются фабриканты другого рода, подобные Варваре Морозовой, Прохоровым и многим другим, относящимся к рабочим почеловечески. Они открывают для них амбулатории, детские сады, улучшают условия жизни. Складывается ощущение, что Толстой сам хотел видеть Москву именно такой – угнетающей, ужасной и безысходной.

Учитывая, с каким усилием Лев Николаевич заставил себя поселиться в Москве, какую публичную жертву он принес самим фактом покупки дома, пускай и с садом (уже этим показывая, что городской дом для него особого значения не имеет), трудно было бы ждать от него какого-либо расположения к Хамовникам. Он жил здесь через силу. С каждым годом Толстой все чаще подчеркивает в письмах и разговорах с родными и близкими (и не очень близкими), что уже каждый приезд его в Москву – большое благодеяние с его стороны. Приезжать в Москву ему не хочется, а что делать – ведь семья-то едет!

Гораздо охотнее ранней весной он «бежит в широкошумные дубравы» Ясной Поляны и уже с меньшим желанием возвращается в конце осени в Хамовники, чтобы провести здесь зиму. Нередко среди зимы он уезжает под Дмитров, в Никольское-Обольяниново, где живет его друг граф Олсуфьев, как случилось, например, в 1885 и 1887 годах. Он едет туда «отдыхать от московской суеты», повод отдохнуть есть – Толстой все чаще замечает за собою, что «к весне способность умственной работы перемежается, и становится тяжелее».

Например, когда в октябре 1885 года семья выехала в Москву, Толстой остался в Ясной Поляне работать над трактатом «Так что же нам делать?». Иного занятия для него не существовало, чего он и не скрывает от жены: «Все те дела или, по крайней мере, большинство их, которые тебя тревожат, как-то: учение детей, их успехи, денежные дела, книжные даже, все эти дела мне представляются ненужными и излишними… Искорени свою досаду на меня за то, что я остался здесь и не приезжаю еще в Москву. Присутствие мое в Москве, в семье почти что бесполезно; условность тамошней жизни парализует меня, а жизнь тамошняя очень мне противна опять по тем же общим причинам моего взгляда на жизнь, которого я изменить не могу, и менее там я могу работать». Вот почему совершенно уместными кажутся слова его дочери Татьяны, написавшей в октябре 1882 года, что ее удивила забота, проявленная отцом обо всей семье, и что это «тем более мило, что это на него не похоже» (эта последняя фраза в советское время вымарывалась). Когда в ноябре 1885 года Толстой был все же вынужден отправиться в Москву, уезжать ему было «тяжело», признавался он В. Черткову.

Взгляды на воспитание детей у отца и матери были разными. Толстой считал, что Софья Андреевна все делает неверно, не приучает детей к труду, прививая им вредное мировоззрение, привычное лишь в светском московском обществе. «Не могу одобрять и называть хорошим то праздное прожигание жизни, которое вижу в старших. И вижу, что помочь не могу. Они, видя мое неодобрение, от меня удаляются; я, видя их удаление, молчу, хотя и стараюсь при всяком случае говорить… Илья занят своей красотой и привлекательностью для барышень. Сережа, бог его знает чем, но только и тот и другой в полной силе ничего не делают и приучаются к этому. Таня… – по своей слабости… ничего не делает», – упрекал он супругу 25 ноября 1885 года.

Софья Андреевна же в одном из писем, написанных мужу в декабре 1884 года, очень точно сформулировала суть главного противоречия между ним и ею. «Да, мы на разных дорогах с детства: ты любишь деревню, народ, любишь крестьянских детей, любишь всю эту первобытную жизнь, из которой, женясь на мне, ты вышел. Я – городская. Я не понимаю и не пойму никогда деревенского народа». И далее совсем безжалостно: «Но жаль, что своих детей ты мало полюбил, если б они были крестьянкины дети, тогда было бы другое». Жить бы Льву Николаевичу в своей любимой Ясной Поляне, периодически показываясь перед широкой общественностью. Возможно, что тогда он порадовал бы мир еще не одним шедевром. Но жизнь сложилась по-другому…

Хамовники сыграли свою особую и значительную роль в семейной жизни Толстых. В 1884 году сюда привезли родившуюся в июне того же года дочь Александру. В январе 1886-го здесь скончался четырехлетний сын Алексей. В феврале 1888-го сыграли свадьбу сына Ильи. А через месяц родился последний ребенок Толстых – Ванечка. В декабре того же года родилась первая внучка Анна. Летом 1895 года сыграли свадьбу Сергея, в мае 1896-го женился Лев Львович, в июне 1897-го вышла замуж Мария, наконец, на 1899 год пришлась свадьба Андрея и бракосочетание Татьяны Львовны.

Само присутствие Толстых в Москве усиливало вроде бы вполне привычные разногласия по поводу того, чему и как учить детей, нередко доводя тот или иной спор до максимальной точки накала. Думается, что в Ясной Поляне многого того, что окрашивало жизнь супругов в черный цвет, удалось бы избежать.

Живя в Москве, Толстой, в молодости вкусивший немало светских удовольствий на балах, в салонах и в бильярдных, теперь никак не мог понять, что это за магнит такой, который так тянет его молоденькую дочь Татьяну в столь чуждое ему, пожилому человеку, светское общество. Чем больше он отговаривал ее, тем сильнее ей хотелось оставить дом в Хамовниках, вырваться хотя бы на несколько часов. Роскошь, претившая отцу, нравилась дочери.

Ей шел девятнадцатый год, и по обычаю того времени, соблюдавшемуся в дворянском обществе, ее нужно было «вывозить» в свет, чем энергично и с большой охотой занималась ее мать. 1883 год «начался и прошел в самой светской жизни, – выездах и удовольствиях всяких для моей Тани, которая так несомненно этого желала, так всем существом требовала этого и безумно веселилась, что устоять было невозможно», – писала С. А. Толстая в автобиографии.

Лев Толстой – холостяк

Софья Берс, супруга писателя, 1860-е годы

В спорах с женой и дочерью проявлялось и презрительное отношение Толстого к московской жизни. Отношение это переходило границы московской усадьбы, выплескиваясь на страницы произведений писателя. Однажды, переписывая трактат «Так что же нам делать?», Софья Андреевна прочла следующие слова мужа: «В ту ночь, в которую я пишу это, мои домашние ехали на бал». Далее, назвав балы «одним из самых безнравственных явлений нашей жизни», «хуже увеселений непотребных домов», Толстой признается, что, когда его семейные собираются на бал, он уходит из дома, «чтобы не видеть их в их развратных одеждах».

Семейные ссоры происходили на глазах у детей: «Ни тот, ни другая ни в чем не уступали. Оба защищали нечто более дорогое для каждого, нежели жизнь: она – благосостояние своих детей, их счастье, – как она его понимала; он – свою душу», – свидетельствовала Татьяна Львовна. Предстающая перед нами своеобразная перекличка (из дневниковых записей и писем) мужа и жены похожа на разговор глухого с немым:

1 октября 1882 года: «Вся эта всеобщая нищета и погоня, и забота только о деньгах, а деньги только для глупостей, – все это тяжело видеть».

22 декабря 1882 года: «Опять в Москве. Опять пережил муки душевные ужасные». «Я довольно спокоен, но грустно часто от торжествующего, самоуверенного безумия окружающей жизни. Не понимаешь часто, зачем мне дано так ясно видеть их безумие, и они совершенно лишены возможности понять свое безумие и свои ошибки; и мы так стоим друг против друга, не понимая друг друга и удивляясь, и осуждая друг друга. Только их легион, а я один. Им как будто весело, а мне как будто грустно».

3 января 1883 года: «Вчера был самый настоящий бал, с оркестром, ужином, генерал-губернатором и лучшим московским обществом у Щербатовых (…) Я разорилась, сшила черное бархатное платье (…) очень вышло великолепно. Таня очень веселилась, танцевала котильон с дирижером в первой паре, и лицо у нее было такое веселое, торжествующее (…) До 6 часов утра мы все были на балу. Я очень устала, но нашлись приятные дамы; перезнакомилась с такой пропастью людей, что всех и не припомнишь. Теперь мы совсем, кажется, в свет пустились: денег выходит ужас! Веселого, по правде сказать, я еще немного вижу. Кавалеры в свете довольно плохие. Назначили мы в четверг прием. Вот садимся, как дуры, в гостиной (…) Потом чай, ром, сухарики, тартинки – все это едят и пьют с большим аппетитом. И мы едем тоже, и так же нас принимают по приемным дням».

10 февраля 1883 года: «Это время я совсем с ног сбилась: Таня 20-го играет в двух пьесах, а 12-го у меня детский вечер, будет всего человек 70. Одних детей соберется 45 человек, все это будет танцевать, я взяла тапера (…) Вчера у гр. Капнист после репетиции затеяли плясать пар восемь и так бешено веселились, что просто чудо. Завтра тоже затевают у княжон Оболенских. Я всеми силами удерживаюсь от лишних выездов, но Таня так и стремится плясать».

2 марта 1883 года: «Последний бал наш был в Собрании в субботу вечером; все московское высшее так называемое общество поехало на этот бал. Таня так была уставши, что в мазурке два раза упала».

Иногда, правда, под влиянием проповедей мужа на Софью Андреевну находило озарение: «В голове моей теперь, в тиши первой недели поста, проходит вся моя только что прошедшая зимняя жизнь. Я немного ездила в свет, забавляясь успехами Тани, успехами моей моложавости, весельем, всем, что дает свет. Но никто не поверит, как иногда и даже чаще, чем веселье, на меня находили минуты отчаяния и я говорила себе: “Не то, не то я делаю”. Но я не могла и не умела остановиться», – писала Софья Андреевна 5 марта 1883 года.

Но вскоре опять: «Делала я визиты всем, вчера 10 визитов сделала! В четверг у меня перебывали все, и в пятницу у нас был вечер молодежи: 13 барышень и 11 молодых людей и один стол в винт и целая гостиная маменек», – из письма сестре от 24 апреля 1883 года перед отъездом из Москвы в Ясную Поляну.

Доставалось от Льва Николаевича и старшему сыну Сергею, обратившемуся к отцу с вопросом после окончания в 1885 году естественного факультета Московского университета, чем ему теперь следует заняться. «Дела нечего искать, полезных дел на свете сколько угодно. Мести улицу – также полезное дело», – отрезал Толстой, чем сильно задел молодого человека.

Если уж кого и любил Толстой действительно самозабвенно, то своего последнего сына Ванечку, в котором души не чаял. И не только потому, что последыша всегда жальче, чем других. Ванечка родился в Хамовниках 31 марта 1888 года, когда его отцу было шестьдесят лет. Ребенок рос на редкость сообразительным и любознательным, под стать самому Льву Николаевичу. В шесть лет понимал по-французски и по-немецки, но лучше всего говорил на английском. Как когда-то его отец в детстве, он тоже стал придумывать разные интересные истории, по-детски наивные: «Я хочу как папа сочинять», – говорил он матери. Рассказ маленького Ивана Толстого даже напечатали в детском журнале.

С отцом у них установилось удивительное взаимопонимание. У них была одна занимательная игра: Ванечка забирался в большую плетеную корзину с крышкой, а Лев Николаевич носил корзину по дому. Ванечка должен был угадать, в какой комнате они находятся. И угадывал, к всеобщей радости. «Как-то раз, расчесывая свои вьющиеся волосы перед зеркалом, Ваничка обернул ко мне свое личико и с улыбкой сказал: “Мама, я сам чувствую, как я похож на папу”», – вспоминала Софья Андреевна. А папа тем временем надеялся, что Ванечка в дальнейшем продолжит его дело на литературном поприще.

Смерть всегда забирала у Льва Толстого самых лучших и близких ему людей. Так было в детстве, когда он потерял мать, отца и бабушку, и в середине жизни, когда на руках у него умер любимый брат Николенька. Так случилось и теперь. Мальчик заболел скарлатиной, которая протекала очень злокачественно. Бог прибрал Ванечку 23 февраля 1895 года. Смерть его подкосила Льва Николаевича: «Он очень привязался к нему и любил его исключительно. Мне кажется, что он постарел и сгорбился за это время», – писала дочь Мария Львовна.

Отец так объяснял смерть сына: «Природа требует давать лучших, и, видя, что мир еще не готов для них, берет их назад. Но пробовать она должна. Это запрос. Как ласточки, прилетающие слишком рано, замерзают. Но им все-таки надо прилетать. Так Ванечка». Больше детей у Толстых не было.

Именно в Хамовниках среди своих взрослых детей Толстой пытается проповедовать здоровый образ жизни, часто не находя понимания. В 1884 году он становится вегетарианцем, благодаря чему обед в столовую подается по двум меню.

Вторит отцу лишь средняя дочь Мария. Она максимально упрощает условия своей жизни. Спит на досках, покрытых тонким войлоком, вегетарианствует, переписывает рукописи Льва Николаевича. «Маша дорогого стоит, серьезна, умна, добра. Имея такого друга, я смею еще жаловаться», – пишет он в дневнике. Мария умирает от воспаления легких в 1906 году.

В декабре 1887 года Лев Николаевич основывает первое в Москве общество трезвости под названием «Согласие против пьянства», а в феврале 1888 года бросает курить. По Москве Толстой часто ходит пешком (это тоже полезно для здоровья), несмотря на дальние расстояния. Дойти до Покровского-Стрешнева, где летом жили родственники его жены, Берсы, для него не крюк. Трижды он уходит из Москвы пешком в Ясную Поляну: в апреле 1886 года вместе с сыном художника Н. Н. Ге и М. А. Стаховичем, в апреле 1888-го опять с Ге и в мае 1889 года с Е. И. Поповым.

Прогуливается Лев Николаевич по ночной Москве. Любит он выйти к Девичьему полю, излюбленному месту проведения народных гуляний. Не всегда ему там нравилось. Так, вернувшись после очередной своей вылазки на Девичье поле в пасхальную неделю 1884 года, Толстой, понаблюдав за праздным московским населением, запишет: «Жалкий фабричный народ – заморыши».

Лев Толстой верхом на лошади

Видели москвичи знаменитого писателя верхом на лошади. Кружит он по московским улицам и на велосипеде. Обучался Толстой велосипедной езде в апреле 1895 года в Манеже, куда его поначалу не хотел пускать вахтер, так как не мог поверить, что человек в черной блузе и сапогах и есть тот самый граф. Это был далеко не первый подобный случай. Как-то Льва Николаевича, пришедшего в консерваторию в тулупе и в валенках, не узнал швейцар (консерватория тогда находилась еще на Воздвиженке, на месте нынешнего сквера перед станцией метро «Арбатская»).

Новое увлечение так захватило писателя, что он, оставив побоку прочие занятия, часами разъезжал на новом для него средстве передвижения. «Ночью спал всего 4 часа. Вчера устал на велосипеде», – писал он в дневнике 15 мая 1895 года. Гости усадьбы удивлялись, наблюдая, как во дворе дома автор «Войны и мира» лихо летал и с увлечением предавался новому спорту. Лев Николаевич довольно быстро добился успехов и здесь, удостоившись чести быть принятым в члены Московского кружка велосипедной езды. А в 1896 году от имени Московской городской управы ему выдали «водительское удостоверение», а велосипеду присвоили официальный номер – 867.

Любимый велосипед писателя

Лев Толстой на коньках

Родные очередную затею пожилого графа, конечно, не одобрили, подсунув ему статью из английского журнала о вреде велосипедной езды, на что Толстой парировал, что врач еще лет двадцать назад запретил ему всякую физическую работу. Вскоре, видимо немного остыв, Лев Николаевич перестал с такой интенсивностью заниматься велосипедной ездой. Лишь иногда он садился на своего стального коня: «Утром пишет, потом играет в теннис, проехался на велосипеде», – фиксировала Софья Андреевна в дневнике в октябре 1896 года. Зимою Толстой любил кататься на коньках на катке напротив главного дома (летом на лужайке играли в крокет) или на покрытых льдом садовых дорожках.

Нередко Толстого можно было встретить идущим пешком по Арбату. «Старческое лицо его так застыло, посинело, что имело совсем несчастный вид. Что-то вязанное из голубой песцовой шерсти, что было на его голове, было похоже на старушечий шлык. Большая рука, которую он вынул из песцовой перчатки, была совершенно ледяная. Поговорив, он крепко и ласково пожал мою, опять глядя мне в глаза горестно, с поднятыми бровями: “Ну, Христос с вами, Христос с вами, до свидания”» – таким однажды встретил Толстого Бунин. Иван Алексеевич так и не смог точно припомнить год, но, скорее всего, это было в конце 1890-х.

Случилась встреча в морозный вечер, пожилой Толстой шел настолько стремительно, что «неожиданно столкнулся» с молодым Иваном Алексеевичем. Лев Николаевич не шел, а буквально бежал по Арбату «своей пружинной походкой прямо навстречу мне. Я остановился и сдернул шапку». Он сразу узнал Бунина: «Ах, это вы! Здравствуйте, здравствуйте, надевайте, пожалуйста, шапку… Ну, как, что, где вы и что с вами?» Часто появляясь в городе, не ушел Лев Николаевич и от внимания вездесущего Владимира Гиляровского. Как-то в начале 1880-х он наткнулся на Толстого в переулках Арбата. Тот был в поношенном пальто, высоких сапогах, в круглой драповой шапке. Гиляровский застал писателя за важным занятием: он помогал крестьянину подымать телегу, груженную картофелем, и подбирал с мостовой рассыпавшийся картофель. Извозчик, везший Гиляровского, сказал: «Свой дом в Хамовницком переулке, имение богатое… Настоящий граф – Толстой по фамилии…» – и добавил, что Толстой помогал извозчикам складывать дрова на извозчичьем дворе.

Помимо непременного физического и умственного труда много времени у Льва Николаевича занимало общение с людьми. И кто только не приходил в Хамовники к Толстым! Проще, наверное, назвать тех, кто там не бывал («в Москве тяжело от множества гостей», – писал Лев Николаевич в дневнике в ноябре 1894 года). Одно лишь перечисление фамилий может занять целую брошюру – секретари Льва Николаевича скрупулезно записывали и переписывали всех, кто переступал порог дома. Среди них были и званые гости, и незваные, богатые и нищие, люди самых разных профессий. Знакомые Толстому и совершенно чужие, «темные», по выражению Софьи Андреевны, – к нему, и «светлые» – к ней. Приходят коллеги-литераторы: Фет, живущий неподалеку, на Плющихе (д. 36, не сохранился), В. Г. Короленко, М. Горький, В. М. Гаршин, Н. С. Лесков, А. Белый, Д. В. Григорович, А. Н. Майков, А. Н. Островский, Г. И. Успенский, А. П. Чехов. Посещают Толстого музыканты и композиторы: А. Б. Гольденвейзер, Н. А. Римский-Корсаков, братья Рубинштейны, А. Н. Скрябин, С. И. Танеев, художники Н. Н. Ге, В. И. Суриков, К. А. Коровин, И. Н. Крамской, Л. О. Пастернак, И. Е. Репин, В. М. Васнецов, Н. А. Касаткин, режиссеры В. И. Немирович-Данченко и К. С. Станиславский, а также Ф. И. Шаляпин, М. М. Антокольский, В. О. Ключевский, А. Ф. Кони, И. И. Мечников, К. А. Тимирязев, П. М. Третьяков и многие другие.

Впечатления от бесед с посетителями хозяин дома непременно заносил в свой дневник. Вот, например, из записи 1884 года мы узнаем, кто приходил и о чем говорили. «Прекрасно поговорили с Фетом. Я высказал ему, – писал Толстой, – все, что говорю про него, и дружно провели вечер» (правда, всего через пять лет он написал совсем другое: «Жалкий Фет… Это ужасно! Дитя, но глупое и злое»).

«Вот дитя бедное и старое, безнадежное. Ему надо верить, что подбирать рифмы – серьезное дело. Как много таких», – а это уже про другого поэта, Я. П. Полонского. И еще про него же: «Полонский интересный тип младенца глупого, но с бородой, и уверенного и не невинного». (Угораздило же Фета быть возведенным в звание камергера с ключом, а Полонского – получить орден Анны I степени на ленте! После этого Толстой и вовсе махнул на них рукой и записал в дневнике 16 апреля 1889 года: «Фет… безнадежно заблудший. У государя ручку целует. Полонский с лентой. Гадко. Пророки с ключом и лентой целуют без надобности ручку».) Писатель-народник Н. Н. Златовратский пришел изложить Толстому «программу народничества». Программа не нашла отклика в душе Льва Николаевича: «Надменность, путаница и плачевность мысли поразительна». Неприятное впечатление оставил приход философа В. С. Соловьева: «Мне он не нужен, и тяжел, и жалок».

Дважды почтил писателя своим присутствием П. М. Третьяков. О первом разговоре с Третьяковым 7 апреля Толстой записал, что говорил с ним «порядочно». Во время второго разговора 10 апреля Третьяков спрашивал его «о значении искусства, о милостыне, о свободе женщин». Толстой подытожил: «Ему трудно понимать. Все у него узко, но честно». В Третьяковской галерее Толстой бывал неоднократно.

С Ильей Репиным Толстой «очень хорошо говорил». Приходил В. М. Васнецов, признавшийся, что понимает его «больше, чем прежде». Толстой прибавляет: «Дай бог, чтобы хоть кто-нибудь, сколько-нибудь».

Приходили и московские профессора: Н. И. Стороженко (литература), Л. М. Лопатин (психология), И. И. Янжул, А. И. Чупров, И. И. Иванюков (политическая экономия), С. А. Усов (зоология), Н. В. Бугаев, В. Ковалев (математика). Вели ученые споры с хозяином дома.

Профессор зоологии Московского университета Сергей Усов часто заходил к Толстому: «Здоровый, простой и сильный человек. Пятна на нем есть, а не в нем». Вместе с Усовым Толстой ходил в Благовещенский собор смотреть роспись на стенах, которую нашел «прекрасной». Особенно понравились ему изображения древних философов с их изречениями.

А вот и о другом профессоре: «Прелестная мысль Бугаева, что нравственный закон есть такой же, как физический, только он "im Werden" [в становлении]. Он больше, чем im Werden, он сознан. Скоро нельзя будет сажать в остроги, воевать, обжираться, отнимая у голодных, как нельзя теперь есть людей, торговать людьми. И какое счастье быть работником ясно определенного божьего дела!»

Лев Толстой. Художник Н. Ге, 1884. Фрагмент

Среди художников в Москве духовно и крепче всего Толстой сблизился с Николаем Ге. «Вижу, что вы меня так же любите, как и я вас», – писал ему Лев Николаевич. «Ге проводил большую часть своей жизни в деревне. Но к концу зимы он обыкновенно ездил в Петербург на открытие “Передвижной выставки”. Никогда он не проезжал мимо нас, не заехавши к нам, где бы мы ни были – в Москве или в Ясной Поляне. Иногда он заживался у нас подолгу, и мало-помалу мы так сжились, что все наши интересы – печали и радости – сделались общими», – вспоминала Татьяна Львовна.

Когда Ге гостил в Хамовниках, то Толстой мог сказать и так: «Если меня нет в комнате, то Николай Николаевич может вам ответить: он скажет то же, что я». В период своего двухмесячного проживания у Толстых Николай Ге писал портреты Льва Николаевича, его жены и ее сестры Т. А. Кузминской. Выше всего Толстой ценил картину Ге «Тайная вечеря», отзываясь о ней в том духе, что его собственное представление о последнем вечере Христа с учениками, сложившееся к этому времени, как раз совпало с тем, что передал в своей картине Ге.

3 января 1894 года к Толстому впервые пришел Бунин. Первое свидание двух писателей оказалось недолгим. Позднее Бунин написал о нем в своей работе «Освобождение Толстого». В небольшом эпизоде Ивану Алексеевичу удалось передать не только обуревавшие его страсти и впечатления, но и обстановку толстовского дома. «Лунный морозный вечер. Добежал, стою и едва перевожу дыхание. Кругом глушь и тишина, пустой лунный переулок. Передо мной ворота, раскрытая калитка, снежный двор. В глубине, налево, деревянный дом, некоторые окна которого красновато освещены. Еще левее, за домом, – сад, и над ним тихо играющие разноцветными лучами сказочно прелестные зимние звезды. Да и все вокруг сказочное. Какой особый сад, какой необыкновенный дом, как таинственны и полны значения эти освещенные окна: ведь за ними – Он! И такая тишина, что слышно, как колотится сердце – и от радости, и от страшной мысли: а не лучше ли поглядеть на этот дом и бежать назад? Отчаянно кидаюсь наконец во двор, на крыльцо дома и звоню. Тотчас же отворяют – и я вижу лакея в плохоньком фраке и светлую прихожую, теплую, уютную, с шубками и шубами на вешалке, среди которых резко выделяется старый полушубок. Прямо передо мной крутая лестница, крытая красным сукном. Правее, под нею, запертая дверь, за которой слышны гитары и веселые молодые голоса, удивительно беззаботные к тому, что они раздаются в таком совершенно необыкновенном доме.

– Как прикажете доложить?

– Бунин.

– Как-с?

– Бунин.

– Слушаю-с.

И лакей убегает наверх и, к моему удивлению, тотчас же, вприпрыжку, бочком, перехватывая рукой по перилам, сбегает назад:

– Пожалуйте обождать наверх, в залу…

А в зале я удивляюсь еще больше: едва вхожу, как в глубине ее, налево, тотчас же, не заставляя меня ждать, открывается маленькая дверка, и из-за нее быстро, с неуклюжей ловкостью выдергивает ноги, выныривает, – ибо за этой дверкой было две-три ступеньки в коридор, – кто-то большой, седобородый, слегка как будто кривоногий, в широкой, мешковато сшитой блузе из серой бумазеи, в таких же штанах, больше похожих на шаровары, и в тупоносых башмаках. Быстрый, легкий, страшный, остроглазый, с насупленными бровями. И быстро идет прямо на меня, – меж тем как я все-таки успеваю заметить, что в его походке, вообще во всей посадке, есть какое-то сходство с моим отцом, – быстро (и немного приседая) подходит ко мне, протягивает, вернее, ладонью вверх бросает большую руку, забирает в нее всю мою, мягко жмет и неожиданно улыбается очаровательной улыбкой, ласковой и какой-то вместе с тем горестной, даже как бы слегка жалостной, и я вижу, что эти маленькие серо-голубые глаза вовсе не страшные и не острые, а только по-звериному зоркие. Легкие и жидкие остатки серых (на концах слегка завивающихся) волос по-крестьянски разделены на прямой пробор, очень большие уши сидят необычно высоко, бугры бровных дуг надвинуты на глаза, борода, сухая, легкая, неровная, сквозная, позволяет видеть слегка выступающую нижнюю челюсть…

– Бунин? Это с вашим батюшкой я встречался в Крыму? Вы что же, надолго в Москву? Зачем? Ко мне? Молодой писатель? Пишите, пишите, если очень хочется, только помните, что это никак не может быть целью жизни… Садитесь, пожалуйста, и расскажите о себе…

Он заговорил так же поспешно, как вошел, мгновенно сделав вид, будто не заметил моей потерянности, и торопясь вывести меня из нее, отвлечь от нее меня.

Что он еще говорил?

Все расспрашивал:

– Холосты? Женаты? С женщиной можно жить только как с женой и не оставлять ее никогда… Хотите жить простой, трудовой жизнью? Это хорошо, только не насилуйте себя, не делайте мундира из нее, во всякой жизни можно быть хорошим человеком…

Мы сидели возле маленького столика. Довольно высокая старинная фаянсовая лампа мягко горела под розовым абажуром. Лицо его было за лампой, в легкой тени, я видел только мягкую серую материю его блузы да его крупную руку, к которой мне хотелось припасть с восторженной, истинно сыновней нежностью, да слышал его старческий, слегка альтовый голос, с характерным звуком несколько выдающейся челюсти… Вдруг зашуршал шелк, я взглянул, вздрогнул, поднялся: из гостиной плавно шла крупная и нарядная, сияющая черным шелковым платьем, черными волосами и живыми, сплошь темными глазами дама:

– Леон, – сказала она, – ты забыл, что тебя ждут…

И он тоже поднялся и с извиняющейся, даже как бы виноватой улыбкой, глядя мне прямо в лицо своими маленькими глазами, в которых все была какая-то темная грусть, опять забрал мою руку в свою:

– Ну, до свидания, до свидания, дай вам бог, приходите ко мне, когда опять будете в Москве… Не ждите многого от жизни, лучшего времени, чем теперь у вас, не будет… Счастья в жизни нет, есть только зарницы его – цените их, живите ими…

И я ушел, убежал и провел вполне сумасшедшую ночь, непрерывно видел его во сне с разительной яркостью, в какой-то дикой путанице…»

Возвратясь к себе в Полтаву, Бунин написал: «Ваши слова, хотя мне удалось слышать их так мало и при таком неудачном свидании, произвели на меня ясное, хорошее впечатление; кое-что ярче осветилось от них, стало жизненней».

Портрет Льва Толстого. Художник И. Репин, 1887. Фрагмент

Второй раз Бунин пришел в Хамовники в марте 1895 года, вскоре после постигшего семью Толстых горя – смерти семилетнего сына Ванечки. «Меня провели через залу, где я когда-то впервые сидел с ним возле милой розовой лампы, потом в эту маленькую дверку, по ступенькам за ней и по узкому коридору, и я робко стукнул в дверь направо.

– Войдите, – ответил старческий альтовый голос.

И я вошел и увидал низкую, небольшую комнату, тонувшую в сумраке от железного щитка над старинным подсвечником в две свечи, кожаный диван возле стола, на котором стоял этот подсвечник, а потом и его самого, с книгой в руках. При моем входе он быстро поднялся и неловко, даже, как показалось мне, смущенно бросил ее в угол дивана. Но глаза у меня были меткие, и я увидел, что читал он, то есть перечитывал (и, вероятно, уже не в первый раз, как делаем это и мы, грешные) свое собственное произведение, только что напечатанное тогда, – “Хозяин и работник”. Я, от восхищения перед этой вещью, имел бестактность издать восторженное восклицание. А он покраснел, замахал руками:

– Ах, не говорите! Это ужас, это так ничтожно, что мне по улицам ходить стыдно!

Лицо у него было в этот вечер худое, темное, строгое: незадолго перед тем умер его семилетний Ваня. И после “Хозяина и работника” он тотчас заговорил о нем:

– Да, да, милый, прелестный мальчик был. Но что это значит – умер? Смерти нет, он не умер, раз мы любим его, живем им!»

Антон Павлович Чехов пришел в Хамовники 15 февраля 1896 года вместе с издателем А. С. Сувориным. Почти через год Чехов и Толстой встретились уже в другом месте, в больнице. Толстой пришел 28 марта 1897 года в клинику профессора Остроумова на Девичьем поле (ныне Большая Пирогов-ская улица, д. 2), где находился на лечении Антон Павлович. Сюда же в 1883 году к Толстому пришел Владимир Григорьевич Чертков, совершенно незнакомый ему молодой человек 29 лет, вскоре ставший самым близким. Влияние его на Толстого было безмерным и постоянно оспаривалось Софьей Андреевной. Именно его Лев Николаевич назначил своим литературным душеприказчиком.

Приезжали к Толстому не только из России, но и из Америки. Лучшая на тот момент переводчица русских писателей (Пушкина, Тургенева, Лескова, Горького) Изабелла Флоренс Хэпгуд (1850–1928) пришла в Хамовники в ноябре 1888 года. Свел ее с Толстым Стасов. После возвращения из России Хэпгуд опубликовала воспоминания «Прогулка по Москве с графом Толстым» и «Толстой в жизни», недавно переведенные на русский язык. Эти записки представляют собою ценный исторический источник, отрывок из которого мы публикуем в этой книге.

«Мы сидели за обеденным столом в доме графа Толстого в Москве. Я только что отведала маринованных грибов из Ясной Поляны, самых вкусных, какие я встречала в этой стране, где грибов едят много. Грибы послужили поводом для беседы. Дети спали. Взрослые члены семьи, несколько родственников и мы были заняты оживленной беседой; точнее, это я беседовала с графом, а остальные вступали в разговор время от времени (…)

“Все, что я написал до сих пор, – признавался Толстой, – было создано под вредным влиянием табака. Поэтому я бросил курить. Все, что у меня издается с этого времени, – результат чистого умственного и духовного подъема”». В ответ на это гостья пошутила: «Лев Николаевич, очень, очень прошу вас, начните курить немедленно».

На следующее утро Толстой пришел к переводчице в гостиницу. «Раздался характерный стук в нашу дверь, похожий на артиллерийский залп. В России слуги, почтальоны и другие люди подобного рода так редко предупреждают о своем приходе стуком, что в любой момент опасаешься увидеть дверь отворенной без предупреждения, если она не заперта. И даже не знаешь, что делать, услышав стук, когда посетитель тут же входит в комнату и называет себя. Это был граф Толстой».

Толстой направлялся в книжную лавку Ивана Сытина, где продавались книжки издательства «Посредник». Удивление настигло Изабеллу Флоренс Хэпгуд на улице. Когда они с Львом Николаевичем вышли из гостиницы, окружающие, начиная с простого мужика и слуги, «с неодобрением сверлили взглядами из-за угла». Не зря, наверное, Толстой все спрашивал переводчицу, не будет ли она стыдиться его костюма, когда он зайдет за ней в гостиницу. Собственно, одет он был как всегда: «На нем был крестьянский тулуп из овчины темно-желтого цвета, по которому разметалась его седая борода. Серые крестьянские валенки до колен и вязаная шапочка довершали его костюм», под тулупом был «вязаный свитер, надетый поверх его обычного костюма из перетянутой ремнем блузы и синих брюк».

Иностранка не верила ни своим ушам, ни глазам: ни один из многочисленных извозчиков, стоявших перед гостиницей, не открыл рта, чтобы предложить свои услуги. Обычно ее встречал целый хор предложений. А сейчас люди просто выстроились в молчаливый, застывший от изумления ряд, не промолвив ни слова.

«Я не думаю, чтобы что-то могло сдержать язык русского извозчика. Может быть, они не узнали графа? Сомневаюсь. Мне говорили, что в Москве все знают его и как он одет, но на мои настойчивые расспросы извозчики всегда давали отрицательный ответ. В одном только случае извозчик прибавил: “А господин он хороший и близкий друг моего приятеля”. Видимо, московские извозчики, у которых Толстой пользовался особой популярностью, уже заведомо были уверены, что их услуги не понадобятся ни ему, ни его спутникам, кем бы они ни были».

Толстой рассказал удивленной переводчице, что всегда ходит пешком, потому что у него «постоянно нет денег». Еще он прибавил: «…постоянное пользование лошадьми – пережиток варварства. Поскольку мы становимся более цивилизованными, лет через десять лошадьми совсем перестанут пользоваться. Я уверен, что в цивилизованной Америке ездят не так много, как мы в России».

Американка пробовала возражать, заявив, что, напротив, на ее родине ездят на лошадях с каждым годом все больше и больше: «И как людям добираться до нужного места, как переносить тяжести, и хватит ли человеку дня, если он будет повсюду ходить пешком?» Толстой не мешкая парировал: «Только те, которым нечего делать, всегда в спешке ездят с места на место. У занятых людей хватает времени на все».

Пешая прогулка по зимней Москве оказалась напрасной – на книжной лавке висел замок, поскольку, по действующим тогда правилам, по воскресеньям торговать в помещениях можно было только с двенадцати до трех часов дня. Странно, что этого не знал Толстой. Но как бы там ни было, больше гулять по Москве Толстому и его переводчице не пришлось, так как «два дня спустя у него начались боли в печени, расстройство желудка, вызванные длительными прогулками, вегетарианской пищей, которая противопоказана ему, и сильной простудой».

Перед скорым отъездом американка заглянула в Хамовники еще раз. Итог своим встречам с русским писателем она подвела следующий: «Я знаю, что в последнее время графа стали называть “сумасшедшим” или “не совсем в своем уме” и тому подобное. Всякий, кто беседует с ним подолгу, приходит к заключению, что он никак не похож на такую персону. Толстой просто человек со своими увлечениями, своими идеями. Его идеи, предназначенные им для усвоения всеми, все же очень трудны для всеобщего восприятия, а особенно трудны для него самого. Это те неудобные теории самоотречения, которые очень немногие люди позволяют кому бы то ни было проповедовать им. Добавьте к этому, что философскому изложению его теории не хватает ясности, которая обычно, хотя и не всегда, является результатом строгой предварительной работы, – и у вас будет более чем достаточно оснований для слухов о его слабоумии. При личном знакомстве он оказывается необыкновенно искренним, глубоко убежденным и обаятельным человеком, хотя он не старается привлечь к себе внимание. Именно его искренность и вызывает споры».

Поздние произведения Толстого («Крейцерова соната» и другие), написанные в Хамовниках, Изабелла Флоренс Хэпгуд отказалась переводить. В 1890 году она объяснила свой отказ: «Почему я не перевожу сочинение известного, вызывающего восхищение русского писателя? Я уверена, эта книга не принесет никакой пользы людям, для которых она предназначена. Это именно тот случай, когда незнание есть благо и когда чистые умы подвергаются развращению, которого лишь немногие сумеют избежать. Мне кажется, такая болезненная психология едва ли может быть полезной, несмотря на то, что мне очень неприятно критиковать графа Толстого». Но переписка между ними не прервалась, и письма из Америки продолжали приходить в Хамовники.

Остались в летописи жизни Толстого в Хамовниках и безымянные посетители, их подробно перечисляет биограф Толстого В. Ф. Булгаков. В некоторых случаях это весьма экзотические фигуры: однорукий мальчик-нищий, пришедший за подаянием; труппа балаганных актеров с Девичьего поля, приглашенных на вечерний чай Львом Николаевичем в зал дома; поэт-самоучка, пришедший к Толстому за 150 верст; городская учительница – за советом по личному делу; издатель, просящий Толстого о предисловии к книге; гимназист, беседующий с Толстым о половой жизни; революционер, споривший с Толстым о непротивлении; духовное лицо, склонявшее Толстого к православию; предводитель дворянства; студент, два земских врача из Сибири; московский ученый; купец; «дама южного типа»; группа студентов, приходивших к Толстому с вопросами «как жить»; проситель службы; поденщики-рабочие; американский богослов и американский профессор философии; два семинариста, выпрашивавшие у Толстого на свои расходы 150 рублей; девица, просившая у Толстого 50 рублей; крестьянин-свободомыслящий, упрекавший Толстого в допущении в доме православных священников; «прекрасный господин»; дама – молодая писательница; нотариус; учительница со своим «сочинением»; гимназистка последнего класса, влюбленная в Толстого своей «первой любовью», и прочие. Как говорится в народе, «все подряд». Толстой не только принимает у себя представителей творческой интеллигенции, но и сам посещает их. Не раз бывал он в Училище живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой, где училась дочь Таня. Так, 29 марта 1884 года он беседовал там с В. Е. Маковским, а 15 апреля – с И. М. Прянишниковым. 7 апреля 1884 года он смотрел экспозицию «Товарищества передвижных выставок», отметив в дневнике свои впечатления словами: Крамского «Неутешное горе» – «прекрасно», но Репина «Не ждали» «не вышло».

Приходил на выставку передвижников Толстой и в 1893 году, о чем осталось художественное подтверждение – портрет, выполненный Л. О. Пастернаком «по памяти». На нем пометы: «Первая встреча»; «На передвижной выставке до открытия». Пастернака Толстому представил К. А. Савицкий. Толстой пригласил Леонида Осиповича к себе домой, тот пришел к писателю со своими иллюстрациями к «Войне и миру». Толстой восхитился, сказав, что он мечтал о таких иллюстрациях к своему роману.

«Желая хоть чуточку докарабкаться до духа и художественной красоты этого гениального произведения (не боюсь Вам так выражаться – оба полушария сказали это), из кожи лезу, стараюсь, ночи продумываю каждую черточку типа, сцены; переделываю, испытываю “муки творчества”, чтобы лучше закрепить на бумаге представляемое в воображении, и вот уж кажется, по силам своим достиг приблизительно чего-то…» – писал Леонид Пастернак Татьяне Львовне Толстой.

«У меня какое-то особое чувство всегда было к нему, какое-то благоговение что ли, я и сам не знаю, и это с первой минуты знакомства: сидел бы и смотрел только на него, следил бы его – ни разговаривать с ним не хочется, ни чтобы он говорил, а только смотреть или скорее, глядя на него, внутренне в себе выражать его “стиль”, его всего, – монументальным его выражать. Помните, я Вам передавал о моем желании или представлении написать его портрет не обычно, а “творчески”, не с натуры фотографический, а суммированно. Ну, словом, создать “стиль” Льва Николаевича: могучий, монументальный. Как явление природы он для меня всегда. Что-то в нем есть стихийное. Такое он на меня впечатление при первом знакомстве произвел… Таким я отчасти его нарисовал», – рассказывал позднее Пастернак одному из своих адресатов.

Пастернак – лишь один из художников, нарисовавший Толстого. Репин, Серов и другие живописцы создавали портреты Толстого и его родных с натуры, приходя в Хамовники, скульптор Марк Антокольский лепил здесь бюст писателя. Не только эпистолярные произведения создавались в этом доме.

Бывает Толстой в театрах, в том числе в Малом, в «Эрмитаже» в Каретном ряду. В январе 1892 года один из первых премьерных спектаклей по своей пьесе «Плоды просвещения» Толстой-драматург пожелал увидеть незамеченным другими зрителями: «…мне сообщили по телефону, что гр. Л. Н. Толстой пришел в театр и хочет посмотреть “Плоды просвещения”, но при условии, чтобы его посадили на такое место, где бы он не был виден публике», – вспоминал управляющий конторой Московских императорских театров П. М. Пчельников.

«Вчера на “Дяде Ване” был Толстой. Переполох в театре был страшный. Очумели все. Шенберг прибегал ко мне два раза сообщать об этом. Немирович тоже был встревожен. Вишневский кланялся все время в ложу Толстому», – читал Чехов в письме своей сестры о посещении Толстым спектакля Московского общедоступного художественного театра, созданного в 1898 году К. С. Станиславским и Вл. И. Немировичем-Данченко. Спектакль давали в «Эрмитаже» 24 января 1900 года.

А в декабре того же года Толстой пришел в дом Шереметева на Воздвиженке (ныне д. 6), где тогда был Охотничий клуб. Общество искусства и литературы, одним из основателей которого был Станиславский, устроило в клубе чеховский вечер. Ставились водевили «Свадьба» и «Медведь».

В период жизни Толстого в Долгохамовническом переулке его активная общественная деятельность раздражает одних и восхищает других, мало кого оставляя равнодушным. И потому в Хамовники идут не только люди, но и письма со всей России. Поток писем, в основном с просьбой о помощи. Авторы просят поспособствовать деньгами, замолвить словечко, дать житейский совет. Начинающие литераторы шлют в Хамовники рукописи, почитатели таланта и собиратели авто графов просят выслать им фотографии с дарственными надписями. Встречаются в переписке и анонимные обращения с угрозами убить Толстого «за оскорбление Господа Иисуса Христа» и за «вражду к царю и отечеству».

Толстого мало занимают угрозы. Куда более сильно он увлечен желанием помочь нуждающимся. Времени на это он не жалеет, вероятно, даже в ущерб сочинительству. Такая возможность ему представилась в начале 1890-х годов, в это время он бывает в Москве редкими наездами. В сентябре 1891 года писатель выезжает из Ясной Поляны, но направляется не в Москву, а в деревню Бегичевку Данковского уезда Рязанской губернии, где устраивает бесплатные столовые и детские приюты для пострадавших от голода, охватившего тогда Центральную Россию. 8 декабря 1891 года он пишет А. А. Толстой: «Бедствие велико, но радостно видеть, что и сочувствие велико. Я это теперь увидал в Москве, не по московским жителям, но по тем жителям губерний, которые имеют связи с Москвою», – выражает он свое недовольство московским обществом.

В Хамовниках в это время остается Софья Андреевна с младшими детьми. Старшие сыновья Сергей и Илья также помогают голодающим в Тульской губернии, а Лев – в Самарской губернии. «Москва, Долгохамовнический пер., 15. Графине Софье Андреевне Толстой» – такой адрес был опубликован 3 ноября 1891 года в газетах под воззванием С. А. Толстой о необходимости сбора пожертвований для голодающих. Даже Иоанн Кронштадтский, не слишком привечавший Толстого, прислал в Хамовники две сотни рублей. Со всей России Толстым слали деньги, одежду, платья, сухари… За первые две недели ноября 1891 года удалось собрать более 13 тысяч рублей.

В московскую усадьбу приходят простые люди, которым Софья Андреевна раздает мануфактуру для пошивки белья тифозным больным в голодающих районах. Пожертвованные деньги она пересылает мужу в Рязанскую губернию. Поздней осенью 1891 года Толстому удалось вырваться на несколько дней в Москву, а в декабре он вновь вместе с дочерьми Татьяной и Марией покидает Хамовники, чтобы помогать голодающим. Благодаря организованной Толстым всероссийской акции помощи голодающим летом 1892 года было открыто 246 бесплатных столовых, где спасались от голода 13 тысяч человек, а также 124 детских приюта, кормивших почти три тысячи детей.

Еще одно важное дело, инициатором которого явился Толстой, – создание в 1884 году издательства «Посредник». Как говорила Софья Андреевна, ее муж был «помешан на чтении для народа». Лев Николаевич был убежден, что «для народа, кормящего всех нас, для большой публики ничего не сделано. Этот народ, как галчата голодные с раскрытыми ртами, ждет духовной пищи, и вместо хлеба ему предлагают лубочные издатели камень…» Духовная пища, которой «Посредник» начал кормить большую публику, состояла из книг Чехова, Бунина, Гаршина, Салтыкова-Щедрина, Островского и, конечно, самого Льва Николаевича. В марте 1885 года среди прочих были изданы «Кавказский пленник» и «Чем люди живы». Стоили книги сущие копейки, так как авторы «Посредника» отказывались от гонорара. «Посредник» находился в Долгом переулке (дом не сохранился), куда часто ходил Толстой. Руководили издательством толстовские единомышленники В. Г. Чертков и И. И. Горбунов-Посадов.

Течение московской жизни Толстого в 1890-х годах все больше поворачивает в сторону умственного труда, а не физического. Льву Николаевичу, одолеваемому болезнями, идет уже седьмой десяток: «Поглощает теперь всю мою жизнь писание. Утро от 9 до 12, до часу иногда, пишу, потом завтракаю, отдыхаю, потом хожу или колю дрова, хотя сил уже становится меньше, потом обедаю (…), потом письма или посетители. Но все это по энергии жизни, направленной на это, относится к утренней работе как 1:10. Вся жизнь сосредоточивается в утреннем писании». А также, добавим, во встречах с прежними и новыми знакомыми.

По воспоминанию П. И. Бирюкова, веселым и запоминающимся вышел в Хамовниках первый день нового, 1894 года. Во время вечернего чая, на котором присутствовал и Лев Николаевич, разговаривая с гостями, послышался звонок, и вскоре дети с радостью объявили, что приехали ряженые. На лице Толстого мелькнула тень недовольства. Но двери отворились, и в залу вошло несколько почтенных, хорошо известных Москве лиц – художников, литераторов и ученых. Все были несколько удивлены и встали со своих мест, чтобы поздороваться с вошедшими. Но удивление достигло высших пределов, когда среди вошедших заметили самого Толстого в темно-серой блузе, подпоясанной ремнем, с заложенными за него пальцами, который подошел к настоящему Льву Николаевичу и, протягивая ему руку, сказал: «Здравствуйте». Два Льва Николаевича поздоровались, и настоящий Толстой с недоумением рассматривал своими близорукими глазами собственного двойника. Им оказался искусно загримированный его друг Лопатин. Такой же эффект произвели загримированные И. Е. Репиным, Вл. Серг. Соловьевым, А. Г. Рубинштейном и другими. Напряженное недоумение сменилось вскоре бурным весельем, среди которого слышался и громкий хохот Льва Николаевича.

Любовь к живописи по-прежнему влечет Толстого на выставки передвижников (импрессионисты пришлись ему не по душе), а вот любовь к музыке… Бывая на концертах, Толстой все же любит слушать музыку в домашнем кругу, многие музыканты приезжают к нему на дом. Играют его любимого Бетховена, как это произошло 28 ноября 1894 года, когда Сергей Танеев, Антон Аренский и другие устроили в Хамовниках домашний концерт. 15 апреля 1897 года у Толстых играли Александр Скрябин и Константин Игумнов. 10 ноября 1900 года Танеев и Гольденвейзер исполняли в четыре руки симфонию Танеева.

Из того же ряда и приход в Хамовники Рахманинова с Федором Шаляпиным 9 января 1900 года. И хотя пение Шаляпина «не особенно понравилось отцу, может быть, потому, что ему не нравились те пьесы, которые пел Шаляпин, например “Судьба” Рахманинова и “Блоха” Мусоргского; но когда по его просьбе Шаляпин спел народную песню, а именно “Ноченьку”, Лев Николаевич с удовольствием его слушал и сказал, что Шаляпин поет эту песню по-народному, без вычурности и подделки под народный стиль», – вспоминал Сергей Толстой.

По-прежнему много времени писатель проводит за письменным столом. Одним из последних романов Толстого, запечатлевших Москву, было «Воскресение», законченное 15 декабря 1899 года. Стремясь наиболее точно отразить быт тюрьмы, Лев Николаевич горит желанием «самому лично видеть арестантов в их обыденной жизни в тюремной обстановке» Бутырской тюрьмы. Но ничего не выходит. В Бутырках он уже побывал в 1895 году, навещая одного из заключенных. Теперь же в Хамовниках он читает роман тюремному надзирателю И. М. Виноградову, слушая его замечания. В апреле 1899 года писатель направляется к Бутырской тюрьме, чтобы пройти с конвоируемыми заключенными пешком до Николаевского вокзала и затем описать в романе эту дорогу.

Последнее, что написал Толстой в своем кабинете в Хамовниках, был «Ответ на определение Синода». 21 февраля 1901 года Лев Николаевич узнал из этого определения, что отлучен от церкви. Причиной отлучения послужила резкая критика церковных порядков в «Воскресении». Отцы церкви призывали писателя «раскаяться». Толстой и не думал следовать их призывам, ответив так: «Я действительно отрекся от церкви, перестал исполнять ее обряды и написал в завещании своим близким, чтобы они, когда я буду умирать, не допускали ко мне церковных служителей».

Опубликованное в газетах определение Синода вызвало общественное брожение, в основном среди студентов. Манифестации следовали одна за другой. Многие из сочувствовавших Толстому приходили в Хамовники, чтобы выразить поддержку. Появление Льва Николаевича в эти дни на московских улицах – Лубянке, Пречистенке, Кузнецком Мосту – собирало огромные толпы народа, горячо его приветствовавшие.

Светская власть тоже была от графа-философа не в восторге и как могла препятствовала печатанию его философских трактатов на родине, вынуждая публиковать их на Западе, сначала в Женеве, затем в Лондоне, где было основано издательство «Свободное слово».

В своих циркулярах обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев зачастую называл Льва Николаевича полоумным, умалишенным, сумасшедшим. За Толстым был установлен негласный полицейский надзор. Попал под наблюдение и дом в Долгохамовническом переулке.

«В доме проживающего в Москве графа Льва Толстого устроена тайная типография для печатания его тенденциозных произведений, состоящая в непосредственном управлении неблагонадежных в политическом отношении лиц», – доносили директору Департамента полиции П. Н. Дурново. А тот, в свою очередь, просил в апреле 1886 года московского обер-полицмейстера А. А. Козлова проверить эти сведения. Проверили. «Компетентные источники», то есть шпики и филеры, тайную типографию в Хамовниках не обнаружили. Учитывая, как сам Толстой относился к российским порядкам, можно сказать, что нелюбовь у Толстого и власти была взаимной.

Усадьба в Хамовниках зимой

Благом для московского обер-полицмейстера было бы, если бы Толстой и вовсе не появлялся в Москве. И такой момент наступил 8 мая 1901 года, когда семидесятидвухлетний писатель покинул свою хамовническую усадьбу. Толстой расстается с Хамовниками на восемь лет. Пришедшие со старостью болезни не пускали Льва Николаевича в Москву, да он и сам к этому не стремился.

Лишь 3 сентября 1909 года он вновь навестил Москву. В город он не приехал, а заехал – по пути к ближайшему другу Черткову, жившему в подмосковном Крекшине. И если бы в это самое Крекшино можно было бы попасть прямо из Ясной Поляны, то, вероятно, Москва не увидела бы писателя и в этот, последний, раз.

Толстой, не баловавший Первопрестольную вниманием так долго, вызвал своим неожиданным появлением фурор. Хорошо, что газеты не прознали об этом заранее, иначе ему не дали бы прохода уже на Курском вокзале. Но народ все равно собрался, в том числе и сам Чертков с сыном, оставившим для нас свидетельства встречи. Откуда-то взялась ветхая старушка, похлопавшая писателя по спине, пожелав при этом ему здоровья. Носильщик, бросив вещи, побежал поближе поглазеть на того самого графа Толстого.

Толстой приехал в другую Москву, ошеломившую его своими многоэтажными доходными домами, трамваями, телефоном, уличными электрическими фонарями. «Без лошадей ездят, в трубку разговаривают», – изумлялся Лев Николаевич. По дороге с вокзала он все удивлялся, почему не поехали до Хамовников на трамвае. «В трамвай с багажом нельзя», – объяснили ему.

Уже на следующий день, спозаранку, по старой привычке отправился Лев Николаевич в город, дошел до Пречистенки. Хотел, как всегда, помочь незнакомой прохожей. Какой-то дворник обругал его: «Что не в свое дело мешаешься. Ступай отсюда». Видно, московские дворники за восемь лет успели подзабыть графа. Вернувшись в Хамовники, Лев Николаевич, по воспоминаниям Гольденвейзера, поставил диагноз Москве двадцатого века: «Люди здесь так же изуродованы, как природа». А вот андреевский памятник Гоголю, что стоял тогда в начале одноименного бульвара, Толстой похвалил: «Мне нравится: очень значительное лицо».

Вечером того же дня Толстой с Брянского вокзала поехал в Крекшино вместе с Софьей Андреевной и дочерью Александрой. Вернулись они только через две недели, 18 сентября. На Брянском вокзале опять толпа – газеты уже рассказали о пребывании Толстого в Москве. «Благодаря вам я пить бросил!» – умилил Льва Николаевича старичок, каким-то образом пролезший к нему, а городовые отдавали честь. Все это позволило ему с удовлетворением отметить: «Видно, я стал популярной личностью для толпы. Но все-таки видно настоящее отношение. В особенности этот старичок, бывший пьяница. Чувствуешь значение того, что делаешь. Сердечность, значительность задачи».

В Хамовниках, куда приехали с вокзала, собрались московские знакомые и сын Сергей с женой. Говорили о разном, в том числе и о кинематографе. Толстой изъявил желание посмотреть на это новое развлечение городских жителей. Ближайший кинематограф располагался на Арбате, куда и решили направиться вечером. В кино зрители не могли не узнать писателя – «появление его произвело сенсацию». Дальше дело не пошло. В антракте он встал и направился к выходу со словами: «Ужасно глупо. У них совсем нет вкуса». Еще одно новшество цивилизации и научно-технического прогресса Толстому не понравилось.

Больше оставаться в Москве он был не намерен. 19 сентября Толстой в последний раз переступил порог дома в Хамовниках. Его провожало множество москвичей. Курский вокзал потонул в людском море. Люди залезали на фонарные столбы, чтобы получше разглядеть писателя. «Никто не ожидал скопления такой массы народа, и не было принято мер, чтобы обеспечить свободный проход через вокзал», – вспоминал очевидец. Прощание плавно переросло в митинг, растрогавший Льва Николаевича до слез, что позволило одной из газет написать: «Москва устроила Толстому царские проводы»…

7 ноября 1910 года в Хамовники пришла горестная весть о кончине Толстого на станции Астапово Рязанско-Уральской железной дороги. В то время в усадьбе жил его старший сын Сергей Львович с женой и сыном Сергеем (1897 г.р.), одним из двадцати трех внуков Льва Толстого. Сергей Львович немедля выехал в Астапово.

Оставшиеся в усадьбе домочадцы стали свидетелями небывалой прежде активизации надзорной деятельности московской полиции. Во избежание возможных народных волнений полиция оцепила Долгохамовнический переулок. Как следует из московских газет, 9–10 ноября переулок был окружен полицейскими нарядами, которые стояли до вечера, дом был оцеплен полицией и вблизи дежурил отряд городовых и полицейский офицер; никто из посторонней публики в Хамовнический переулок не пропускался.

Меры, принятые в те печальные дни, не кажутся экстраординарными. Недаром Суворин еще в мае 1901 года писал: «Два царя у нас: Николай II и Лев Толстой. Кто из них сильнее? Николай II ничего не может сделать с Толстым, не может поколебать его трон, тогда как Толстой несомненно колеблет трон Николая и его династии. Попробуй кто тронуть Толстого. Весь мир закричит, и наша администрация поджимает хвост». Тем не менее значительных волнений, вызванных известием о смерти Толстого, в те дни в Москве не наблюдалось.

Вскоре в Московской городской думе были озвучены инициативы по увековечению памяти писателя. Предлагалось, в частности, открыть мужское и женское училища имени Л. Н. Толстого, присвоить Хамовническому переулку или одному из примыкающих к нему переулков имя писателя и устроить в Москве литературный музей имени Толстого, поставить памятник. 22 ноября 1910 года Сергей Львович Толстой от имени семьи Толстых в беседе с городским головой Н. И. Гучковым заявил о желании семьи писателя уступить хамовническое владение городу Москве с целью организации там музея.

В ноябре 1911 года Софья Андреевна, ставшая официальной владелицей усадьбы еще при жизни мужа, продала ее Московской городской управе за сто двадцать пять тысяч рублей. В городской думе, правда, не все одобрили покупку городом толстовской усадьбы. Нашлись и такие, кто активно протестовал. Это были депутаты правого толка. Городской голова Гучков получил 6 сентября 1911 года пространную телеграмму от известного тогда хулиганствовавшего царицынского иеромонаха Илиодора, который протестовал против приобретения древней столицей дома, «в котором жил богохульник», а закончил свою телеграмму он следующими строками: «Эта покупка опозорит Москву. Если же, несмотря на мой совет, вы эту покупку совершите, то обратите по крайней мере Толстовский дом или в острог для помещения в нем всех арестантов из числа последователей Толстого, или… в дом терпимости». Но таких, как Илиодор, к счастью, оказалось меньшинство.

23 апреля 1912 года осиротевшая семья в последний раз собралась в своем бывшем хамовническом доме. Софья Андреевна приехала из Ясной Поляны распорядиться находившимся в доме и на усадьбе движимым имуществом. Одна часть вещей была отправлена на хранение в склады Ступина, другая, весьма значительная, была роздана детям – Сергею, Татьяне, Андрею и Михаилу. Третью часть вывезли в Ясную Поляну, где многое разошлось по усадьбе.

Дело по открытию музея застопорилось – с начавшейся в 1914 году Первой мировой войной было не до этого. А за закрытой от посторонних глаз и пустующей усадьбой присматривал нанятый городской управой дворник Федор Евстафьевич Зайцев, поселившийся в сторожке у ворот со своей женой Акулиной Григорьевной и двумя детьми: Марьей и Николаем.

Сразу после Октябрьского переворота дом Льва Толстого перешел в ведение Хамовнического Совета, организовавшего здесь детский сад. Сорок мальчиков и девочек обретались на первом этаже. Садик существовал в доме до конца 1917 года. И лишь в 1918 году началась музейная история хамовнического дома Льва Толстого. Из Народного комиссариата по просвещению была получена особая «Охранная грамота» от 12 октября 1918 года, гласившая: «Сим удостоверяется, что дом Льва Николаевича Толстого, находящийся в Хамовниках, состоит под особой охраной Коллегии по делам музеев и охране памятников искусства и старины Народного Комиссариата по просвещению, никаким уплотнениям и реквизиции не подлежит, равно как и имеющиеся в нем предметы не могут быть изъяты или вывезены без ведома и согласия означенной коллегии».

Усадьба, 1910-е годы

Софья Андреевна Толстая, скончавшаяся в Ясной Поляне 5 ноября 1919 года, незадолго до смерти завещала все хранившееся на складах Ступина имущество хамовнического дома будущему дому-музею. 23 марта Долгохамовнический переулок переименовали в улицу Льва Толстого, а вскоре усадьба была национализирована. В ноябре 1921 года здесь открылся мемориальный музей. Советская власть благоволила Толстому, чему способствовала высокая оценка его творчества, данная Лениным.

Но и после смерти Толстого его дух, вновь воцарившийся в усадьбе с возвращением сюда многих его личных вещей, не давал покоя некоторым особо впечатлительным гражданам. Как вспоминал назначенный в январе 1920 года заведующим домом-музеем В. Ф. Булгаков, последний секретарь писателя, «новый, 1927 год начался для Дома Льва Толстого тревожным событием, взволновавшим всю советскую общественность». В 12 часов дня 28 января в дом-музей вошел неизвестный гражданин, который быстро вбежал по парадной лестнице вверх и, пробежав зал и длинный полутемный коридор – «катакомбы», достиг кабинета Льва Толстого. Здесь он вытащил из кармана плоскую бутылку с особой легко воспламеняющейся жидкостью, которую и вылил на письменный стол писателя. Едва поспевавшая за этим гражданином сотрудница А. А. Гольцова хватала его за руки, оттаскивая от стола, но он успел чиркнуть спичку, и на столе Толстого вспыхнуло пламя разлитой горючей жидкости. Сотрудница бросилась бежать вниз, чтобы поднять тревогу, но поджигатель догнал ее и, свалив ударом в спину на пол, выбежал на двор и на улицу, чтобы спастись от преследования. Гольцова кинулась бежать за ним, подняла тревогу. За поджигателем бросился дворник дома Льва Толстого В. И. Шумилин. Бежавший поджигатель был схвачен толпой рабочих, выходивших на обед из пивоваренного завода, и доставлен в дом-музей. Пока шла поимка поджигателя на улице, в кабинет Толстого вбежал вместе с Гольцовой гражданин в военной форме и овчинным полушубком накрыл огонь на письменном столе, где сгорели только несколько старых газет и часть рукописи писателя из его произведения «Рабство нашего времени». Поджигатель оказался помешанным, с бредовой идеей уничтожения культурных ценностей. Он пытался до поджога кабинета Толстого поджигать ряд музеев Москвы. Вскоре он был заключен в психиатрическую лечебницу. Имя этого нового Герострата остается для истории неизвестным.

Второй раз усадьба могла сгореть летом 1941 года. Не многие знают сегодня, что в Москву Великая Отечественная война пришла ровно через месяц после нападения фашистской Германии на СССР. 22 июля 1941 года над столицей впервые появились вражеские самолеты, несущие свою смертоносную начинку. Покорять Москву Гитлер отправил одно из отборных соединений люфтваффе – 2-й воздушный флот, числом свыше 1600 самолетов. Своим воздушным асам фюрер приказал сровнять Москву с землей, чтобы затем, как он мечтал, Москву затопить водой, а на ее месте устроить огромное море, которое навсегда скроет от цивилизованного мира русскую столицу. Первый воздушный налет на Москву продолжался более двух часов. Немцы поставили цель забросать город не только мощными минами и фугасами (весом до тонны), но и зажигательными бомбами, «зажигалками», как прозвали их москвичи. Для Москвы такие бомбы были особенно опасны – ведь в столице было немало деревянных зданий. На одну только усадьбу Льва Толстого в Хамовниках было сброшено 34 зажигательных бомбы. Благодаря смелым и отважным действиям всего лишь пятерых сотрудников музея-усадьбы толстовский дом удалось спасти…

Множество людей побывало с тех пор в хамовническом доме Льва Толстого, сегодня наряду с Ясной Поляной – это главное толстовское место в России и самый ценный и богатый по числу мемориальных вещей музей в мире. Только вот ордена Ленина, как Ясная Поляна в 1978 году, усадьба в Хамовниках не удостоилась.

2. Палаты Голицына и Троекурова в Охотном ряду. Остатки былого величия

Судебные поединки в древней Москве – Выходные по пятницам – «Женщинам в пятницу голову не мыть, мужикам бороду не чесать» – Страшная находка – Фаворит Василий Голицын – «Великолепнейший дом в Европе» – Взяточник или выдающийся государственный деятель? – Так кто же отец царя Петра? – Снесем все подчистую! – Дом СТО и архитектор Лангман – Туманное будущее – Палаты Ивана Троекурова – Музей музыкальной культуры

Один из самых коротких московских переулков, длина которого всего двести пятьдесят метров, по какому-то удивительному стечению обстоятельств приютил у себя огромную коробку здания Государственной думы. И как только оно сюда поместилось – непонятно. А ведь когда-то здешние места украшала одна из красивейших православных обителей Москвы – Георгиевский женский монастырь. Он был основан в честь боярина Юрия Кошкина (из Кошкиных – Захарьиных потом и «вывелся» род Романовых). В 1812 году французы разорили монастырь настолько, что о дальнейшем восстановлении не было и речи. Обитель упразднили, но москвичи оставшийся от нее храм святого Георгия Великомученика продолжали по старой привычке называть монастырем. В 1927 году церковь сломали.

А вот на месте здания Государственной думы была когда-то церковь святой великомученицы Параскевы Пятницы. Церковь эта впервые упоминалась еще в 1406 году и поначалу была срублена из дерева.

Интересно, что в те далекие времена она упоминалась как «Параскевы Пятницы у Старых Поль». Попытаемся разобраться, что это за «Поли» такие. Речь, конечно, идет не о старухе по имени Полина. Давным-давно существовал на Руси интересный обычай судебных поединков, что устраивались близ некоторых московских храмов. Историк Василий Татищев пояснял: «Поле разумеем поединок – пред судьями битья палками во делах, не имущих достаточного доказательства; ибо ротою, т. е. клятвою или присягою, утверждать или оправдаться опасались душевредства».

Участники поединка еще в XIII веке представали друг перед другом в полном военном облачении, вооружившись большой дубиной – ослопом. Вид оружия менялся по мере его развития. «Бой, – сообщал московский старожил Иван Кондратьев, – происходил на назначенном месте на обширной поляне, со всех сторон огороженной, в присутствии судей.

Храм Параскевы Пятницы в Охотном ряду в XVII веке. Художник Д. П. Сухов, 1925. Фрагмент

Кто одолел, тот был прав, а уступивший силе своего противника признавался виновным и платил пошлину чиновнику и служителям, которые должны были присутствовать при бое и наблюдать за порядком».

У храма Параскевы Пятницы поединки были не такие кровавые, а вот у Троицкой церкви на берегу Неглинки «тягавшиеся дрались до крови, а иногда и до смерти убивали друг друга. Тут же были и легкие поединки. Спорящие, например, становились по разным сторонам канавки и, наклонив головы, хватали один другого за волосы, и кто кого перетягивал, тот и прав бывал. Побежденный должен был перенести победителя на своих плечах через Неглинную. Перед таким поединком иногда предлагали соперникам и мировую, о чем напоминает старая пословица “Подавайся по рукам! Легче будет волосам!” В противном случае они хватались за волосы. Надо иметь еще в виду, что на поединок могли вызывать все свободные люди государства: ни сан, ни знатность, ни богатство не освобождали от вызова. Если обвиняемым или обвинителем был старик, юноша, больной, увечный, поп, монах, женщина, то они могли нанять за себя поединщика (…) Поединщики платили в казну особые пошлины, которые назывались полевыми».

Судебные поединки прекратились в 1556 году, когда этот дикий обычай заменили на куда более мирное целование креста. Довольно долго еще после этого храм был «у Старых Поль», затем, когда все уже позабыли, к чему эти «поля», к его названию прибавилось новое дополнение – «что позади житного ряду». Поединки в Георгиевском переулке давно уже стали словесными, и ведут их депутаты.

Но почему же все-таки Параскева Пятница? Некоторые приписывают наличие церкви в Охотном ряду покровительству этой святой охоте и торговле. Николай Найденов пишет, что на всех рынках Древней Руси обычно освящали церкви в честь Параскевы, в них делали большой подклет для хранения товаров. Но как мы поняли, бойкая торговля укоренилась здесь уже после строительства храма. Кроме того, Параскева Пятница – покровительница не торгового люда, а женщин и матерей, и их преимущественных занятий – прядения и ткачества. Иными словами, это «женское» божество. Недаром же Параскеве наши древние предки возносили свои молитвы о сбережении коров от падежа. Кроме того, молились ей и с надеждой исцеления от бесовщины, лихорадки, зубной боли и прочих недомоганий. Молитвенные тексты Параскеве носили на шее и верили в их чудодейственную силу, предохранявшую от хворей. Не менее полезны были собранные в полях травы, хранившие свои лечебные свойства после того, как ими обрамляли образы святой.

Было время, когда в пятницу наши предки отдыхали, а в воскресенье работали, о чем сохранились следующие пословицы: «Кто прядет в пятницу, у того на том свете будут слепы отец с матерью», «Женщинам в пятницу голову не мыть, мужикам бороду не чесать», «По пятницам мужики не пашут, бабы не прядут» и т. д. Вот какая важная святая! Так что вопрос о причинах, что побудили древних москвичей поставить этот храм именно в здешних местах, остается открытым для обсуждения.

При храме было кладбище, его следы обнаружились при прокладке метро в начале 1930-х годов: «На углу Тверской и Охотного была одна из первых шахт метро. Шахта находилась против того места, где сейчас вход в метро. В шахту спускались по узкой вертикальной лестнице. Я спускался в тридцать втором году в брезентовом костюме. В этом месте, под Тверской и Охотным, было чумное кладбище XVI века. Человеческих костей нашли немало. Одни лежат, другие стоят или находятся в наклонном положении. Находили и находят стоящих вниз головой. Отчего это? Может быть, от подпочвенных сдвигов, напора вод, а может быть, тут были и счеты господ купцов, бояр и попов с неугодными и неудобными людьми. Под Тверской был чернозем или нечто вроде чернозема, которому вначале особенно обрадовались: через него было хорошо делать проходку – чистый, хороший чернозем. Но этот “чернозем” оказался предательским. Он давал проходить через себя и опадал огромными глыбами. Его потом боялись больше всех других напластований, как только он встречался, сейчас же подпирали особенно тщательно. Здесь было одно из первых подземелий. Было очень мокро, тускло, тесно. Потом все это изменилось. Стали строить шире, увереннее, чище. Сейчас от шахты не осталось и следов. Чистая улица, расширенная, широкая перспектива, слева, если приближаться к Красной площади, большие новые дома Охотного ряда. Огромное впечатление», – писал журналист Ефим Зозуля в те годы.

Церковь Параскевы была домовым храмом князя Василия Голицына и соединялась с его палатами особым переходом. После постройки собственного дворца в 1680-х годах, примерно в это же время князь вместо деревянной церкви велел возвести двухъярусный храм, первый ярус которого был освящен во имя св. Параскевы Пятницы, а второй – во имя Воскресения Господня. Убранство храма, освященного патриархом Иоакимом, напоминало образ церкви Воскресения Господня в Новом Иерусалиме. Известно, что восьмигранные барабаны церковных глав были покрыты глазурованной плиткой с растительным орнаментом, изготовленной с форм, привезенных из Нового Иерусалима. Во время пожара 1737 года многие изразцы были утрачены.

Пострадал храм и в период французской оккупации 1812 года. Мало того что огонь вновь повредил его, вражеские солдаты устроили здесь склад боеприпасов, который однажды чуть было не поднял на воздух само здание. После Отечественной войны тщанием Благородного собрания храм был обновлен, в честь императора Александра I и его сестры великой княгини Екатерины были устроены приделы Святого Александра Невского и Святой Екатерины, а также во имя Святого Николая Чудотворца и Святого Иоанна Воина.

После отмены крепостного права в 1861 году утвердилась традиция служить молебен в храме в память манифеста царя-освободителя. В этот день в храме яблоку негде было упасть – все купцы-охотнорядцы были здесь. В последний раз храм перестраивался в 1876 году по проекту Николая Васильева.

Интересно, что храм Параскевы намеревались снести еще во время первой перепланировки площади Охотного ряда – в конце XVIII века. Но тогда за церковь вступился митрополит Платон, сказавший, что она «крепка во всех частях и благообразна». Ограничились сносом колокольни, взамен которой отстроили новую. В 1928 году митрополитов уже почти не осталось, но заступники нашлись, в том числе Петр Барановский и Игорь Грабарь, занимавшиеся реставрацией храма. Однако к мнению выдающихся специалистов не прислушались. Параскева была снесена, а Охотный ряд лишился своей заступницы и вскоре последовал вслед за ней.

Вид на Охотный ряд и храм Параскевы Пятницы с Моисеевской площади, 1914

Ну а мы попробуем представить себе, каким же был княжеский дворец на месте нынешней Госдумы. Но прежде всего – о его хозяине Василии Васильевиче Голицыне, одном из наиболее известных и ярких представителей княжеского рода Голицыных, изрядно послуживших на благо нашего Отечества. Рядом с его именем не случайно употребляют эпитет Великий, но не только для того, чтобы выделить его среди прочих Голицыных. Так оценивается его государственная деятельность, начиная с царствования Алексея Михайловича, при дворе которого Василий Голицын находился в качестве стольника с 1658 года. Он был прекрасно воспитан и образован, знал иностранные языки (греческий, латинский, немецкий), отличался высокой культурой. Прирожденная любознательность, склонность к наукам и приобретенные в придворной службе соответствующие качества позволили молодому князю довольно скоро сделать политическую карьеру. Первым серьезным итогом стало пожалование его в бояре в 1676 году только что вступившим на престол царем Федором Алексеевичем. Причем тридцатитрехлетний Голицын стал первым, получившим этот чин при новом монархе, что сразу выделило его среди прочих придворных и подчеркнуло особую роль в правительстве.

В том же году царь отправляет Голицына на Правобережную Украину, подвергающуюся набегам крымских татар и турок. В 1681 году после подписания мирного договора с турками Голицын был отозван в Москву. Царь поручает ему реформу армии: «Ведать ратные дела для лучшаго своих государевых ратей устроения и управления». Основу русской армии отныне составляют «полки нового строя» и стрелецкие полки под единым командованием, собранным в Разрядном, Рейтарском и Иноземном приказах.

Василий Ключевский справедливо отмечал, что «Голицын, младший из предшественников Петра, ушел в своих планах гораздо дальше старших». А дипломат де ла Невилль утверждал, что Голицын даже намеревался освободить крестьян от рабства, наделив их землей. Что бы ни говорили, но реформаторская деятельность Голицына получила в сфере государственного управления дальнейшее развитие благодаря, прежде всего, поддержке царя Федора Алексеевича. Так, в результате экономической реформы 1679–1681 годов мелкие налоги заменили единой податью, оптимизировав тем самым доходы казны, направив их на содержание армии и чиновничества.

Голицын выступил и в роли первого застрельщика отмены местничества – устаревшей к тому времени системы подбора кадров не по их достоинствам, а по знатности. Местничество сдерживало развитие страны, снижая эффективность государственного управления. Несмотря на активное сопротивление боярской знати (сам Голицын вел свое происхождение от литовского князя Гедимина), эту реформу также удалось довести до конца. В январе 1682 года Земский собор постановил: «Да погибнет во огни оное Богом ненавистное, враждотворное, братоненавистное и любовью отгоняющее местничество и впредь да не вспомянется вовеки!» Под судьбоносным решением первой стояла подпись Василия Голицына, исполнявшего должность главы Пушкарского приказа с 1677 года.

Князь Василий Голицын

В 1682 году царь Федор Алексеевич серьезно занедужил, у постели слабеющего государя Голицын проводил дни и ночи. Тут же и царская сестра – Софья, с которой у него сложились тесные отношения. Емкую характеристику этой связи дал Казимир Валишевский: «Ближе всех к Софье стоял Голицын – она любила его. Царевне было двадцать пять лет, но ей можно было дать сорок. Она обладала пылким и страстным темпераментом, но не жила еще. Теперь ее ум и сердце проснулись. С безумной смелостью бросилась она в водоворот жизни и отдалась подхватившей ее кипучей волне. Она любила и искала власти. Она втянула в борьбу человека, без любви которого успех не дал бы ей удовлетворения. Она толкнула его на путь, ведущий к власти, которую хотела разделить с ним». В мае 1682 года темпераментная Софья захватила власть в государстве. Перед Голицыным открывалась блестящая перспектива, которой он не преминул воспользоваться.

При Софье Василий Васильевич достиг своего могущества. Стараниями царевны он стал главой Посольского приказа, иначе говоря, министром иностранных дел. И эта должность оказалась ему ближе всего. Голицын был известным западником, чувствовал себя среди иностранцев как рыба в воде. Один из дипломатов рассказывал: «Я думал, что нахожусь при дворе какого-нибудь итальянского государя. Разговор шел на латинском языке обо всем, что происходило важного тогда в Европе; Голицын хотел знать мое мнение о войне, которую император и столько других государей вели против Франции, и особенно об английской революции; он велел мне поднести всякого сорта водок и вин, советуя в то же время не пить их. Голицын хотел населить пустыни, обогатить нищих, дикарей, сделать их людьми, трусов сделать храбрыми, пастушеские шалаши превратить в каменные палаты. Дом Голицына был один из великолепнейших в Европе».

И верно, двухэтажный дом князя был обставлен по европейскому образцу. Потолки были обтянуты золоченой кожей, а в одной из комнат (в крестовой палате) потолок расписали под звездное небо. Чего здесь только не было – изящная мебель, картины, часы, книги, астролябия! «В спальне в рамах деревянных вызолоченных землемерные чертежи печатные немецкие на полотне; четыре зеркала, две личины человеческих каменных арапские; кровать немецкая ореховая, резная, резь сквозная, личины человеческие и птицы и травы, на кровати верх ореховый же резной, в средине зеркало круглое, цена 150 рублей. Много было часов боевых и столовых во влагалищах черепаховых, оклеенных усом китовым, кожею красною; немчин на коне, а в лошади часы.

Палаты Голицына в Охотном ряду в XVII веке. Художник Д. П. Сухов, 1925. Фрагмент

Шкатулки удивительные со множеством выдвижных ящиков, чернилицы янтарные. Три фигуры немецкие ореховые, у них в срединах трубки стеклянные, на них по мишени медной, на мишенях вырезаны слова немецкие, а под трубками в стеклянных чашках ртуть».

А какая была столовая! Просто художественная галерея – стены ее были расписаны библейскими сценами, что в тогдашней Москве было, мягко говоря, необычно. Из столовой удобно было пройти в кабинет хозяина дворца – казенную палату, интерьер которой помимо икон был также украшен многими картинами – «святцы в рамах, печатанные на белом атласе», висел там и «чертеж Европин на холстине».

По изящным винтовым лестницам особо дорогие гости поднимались на второй ярус дворца в личные покои князя, но тут главное было не споткнуться, рассматривая с задранной вверх головой стеклянный, то есть слюдяной, потолок «в вырезной жести да в рамах» – своего рода атриум. В причудливой палате, напоминающей шатер, взгляд цеплялся за огромное хрустальное паникадило с шестью подсвечниками. Стены – в три яруса по восемь окон в каждом, обтянуты красным сукном и «немецкими кожами золочеными». Пол уложен не деревом, а против традиции – плиткой. В этой палате Голицын устроил домашний театр, для чего по углам стояли орган и клавикорд.

Стоит ли говорить об убранстве спальни Голицына, обитой аглицким сукном, напоминавшей звуконепроницаемую шкатулку. Оно и понятно – легенда гласит, что сюда по тайному подземному ходу из Кремля приходила к своему фавориту царевна Софья, в том числе для обсуждения насущных государственных дел. В спальне в особом сосуде стоял «сахар травы лавандовой». Для развлечения хозяина и его гостей имелась здесь и подзорная труба. В общем, не дом, а сказка. Таким же Голицын пожелал видеть и свой загородный дворец в Черной грязи (ныне Царицыно). Редкие свидетельства очевидцев заставляют полагать, что в общих чертах загородные хоромы Голицына даже походили на дворец Алексея Михайловича в Коломенском.

В проведении внешней политики Голицын развил похвальную активность, за что в 1684 году удостоился титула «Царственныя большия печати и государственных великих посольских дел сберегатель, ближний боярин и наместник новгородский». В частности, он пытался играть на противоречиях между Польшей и Турцией с целью не допустить их союза против России, чего в итоге удалось достичь. В 1686 году был подписан «Вечный мир» с Речью Посполитой. Среди успехов российской дипломатии в Европе было и подтверждение в 1683 году Кардисского договора между Россией и Швецией. Обратил свой взор Голицын и на азиатское направление, упирая на развитие отношений с Китаем, в результате чего в 1689 году был заключен Нерчинский договор.

Последствием успехов Голицына во внешней политике стало объявление войны Турции и Крымские походы в 1687 и 1689 годах. В это время Голицын редко появляется в своем дворце в Охотном ряду, поскольку лично возглавляет походы русской армии к Перекопу против Крымского ханства. Первый поход в Крым 1687 года окончился ничем, что сам Голицын объяснял крайне неудачными условиями для ведения войны, а именно недостатком воды и продовольствия, а также пожаром в степи, устроенным самими крымцами.

Однако набирающие вес противники Голицына за его спиной шептались о взятке, якобы данной князю поляками, заключившими мир с Россией: «В том же году приходили из Польши великие и полномочные послы о договоре вечного мира, чтоб помириться вечным миром, и того же году вечный мир с поляками состоялся. Да тем же вышеписанным польским послам на договоре вечного мира дано казны великих государей 200 000 рублей, и ту вышеписанную великих государей данную казну царственной большой печати и великих посольских дел сберегатель, ближний боярин, и наместник новгородский, и дворовый воевода князь Василий Васильевич Голицын с теми польскими послами разделил пополам». (Ну что тут сказать – коррупционеров у нас всегда хватало.) Именно это перемирие и вынудило русских выступить против Крымского ханства. Говорили и об отсутствии у ближнего боярина военного таланта.

Второй поход, состоявшийся через два года, повлек еще большее снижение политического рейтинга Василия Васильевича. Как утверждал окольничий Иван Желябужский, Голицын взял у татар две бочки золота: «А боярин князь Василий Васильевич Голицын у стольников и у всяких чинов людей брал сказки, а в сказках велено писать, что к Перекопу “приступать невозможно потому, что в Перекопе воды и хлеба нет”. И после тех сказок он, боярин князь Василий Васильевич Голицын, взял с татар, стоя у Перекопа, две бочки золотых, и после той службы те золотые явились на Москве в продаже медными, а были они в тонкости позолочены».

Тем временем, пока Голицын бесплодно воевал в Крыму, в Москве возмужал новый и сильный государь и в будущем не менее активный реформатор – Петр Алексеевич Романов. В августе 1689 года он отстранил свою сестру Софью от власти вместе с ее невезучим фаворитом. Указом от 9 сентября Голицын был лишен боярского звания, всех привилегий и имущества, многих вотчин и поместий и сослан на Север. Так в один день оборвалась политическая карьера Василия Васильевича, закончилось и его владение дворцом: «В том же году пытан и казнен, по извету Филиппа Сапогова, ведомый вор и подыскатель Московского всего государства бывший окольничий Федька Шакловитый. А ведомый же вор и собеседник его, Федькин, полковник Сенька Резанов бит кнутом, и отрезан ему язык, и сослан в ссылку. А иные товарищи их стрельцы, Оброська со товарищи, казнены, а иные их товарищи сосланы в ссылку. А казнены у Троицы в Сергееве монастыре. Да в то же время, в том же монастыре, по ведомости и по сыску, отняты чести у бояр, у князь Василья Васильевича да у сына его князь Алексея Васильевича Голицыных, и написаны были в дети боярские по последнему городу, и сосланы в ссылку в Пустоозеро, с женами и с детьми. А в сказке им было сказано, что отняты чести за многие их вины. А поместья их и вотчины розданы в раздачу».

А чтобы в процессе национализации имущества опального князя ничего не пропало, Петр велел произвести опись дворца. Она-то и сохранилась до нашего времени и последний раз была издана в 1884 году под своим оригинальным названием «Розыскное дело о Федоре Шакловитом и его сообщниках».

Дворец Голицына пустовал недолго, в 1691 году он был употреблен Петром для упрочения российской дипломатии и ее успехов на Кавказе и подарен царю Имеретии и Кахетии Арчилу II. С чего это молодой царь расщедрился на столь драгоценные дары? Западник Голицын, несмотря на свою близость с Софьей, все-таки был ближе Петру по духу, чем иные бояре. В этом доме мог жить и кто-нибудь подостойнее. Вот здесь не грех и вспомнить, чем же так дорог был Арчил II русскому царю-реформатору?

Именно его издавна называли на Руси истинным отцом Петра I. Ссылаются при этом не только на тот факт, что Петр обликом и ростом никак не походил на своего отца Алексея Михайловича и было в его чертах что-то нерусское. А вот на Арчила II Петр был очень похож и лицом, и статью.

Говорят и о том, что Алексей Михайлович сам пригласил Арчила – представителя царской династии Багратион-Мухранских – в Россию с целью породниться с этим древним родом, идущим якобы от библейского великого царя Давида. Тишайший (так называли царя Алексея Михайловича) был чрезвычайно набожным человеком, часами отстаивал литургии и службы в храмах. Беспрестанно молился, клал поклоны за здоровье своих болезненных детей. К примеру, он повелел насадить в Москве яблоневые сады, ибо яблоня для него была священным, библейским деревом. Для Алексея Михайловича породниться с потомками царя Давида было бы святым делом, а уж о том, что русский царь будет нести в своих венах кровь древнего монарха, можно было лишь мечтать. И потому он чуть ли не сам затолкнул в спальню своей жены Нарышкиной обалдевшего от такой странной чести гостя с юга.

Еще царевна Софья говорила Голицыну: «Не быть басурманину царем!», а самому Петру приписывают фразу, брошенную им якобы на предложение венчаться с грузинской княжной: «На родственницах не женюсь!» Такая вот интересная история.

А вот что однозначно не подлежит сомнению, так это поэтическая деятельность Арчила Имеретинского, сочинившего сборник лирических стихов под названием «Арчилиани». Это с него началась история грузинского землячества в Москве, сосредоточившегося в подмосковном селе Всехсвятском (ныне это место около метро «Сокол»). С Арчилом, потерявшим власть в Имеретии и, как это у нас часто случается, нашедшим прибежище в России, в 1699 году прибыло в Москву более двух тысяч его соплеменников. Все они получили в Первопрестольной и стол, и кров.

А в Охотном ряду еще до переселения Арчила II в Россию жили его сыновья: Александр, первый в истории России генерал-фельдцейхмейстер, и Мамука (на наш манер Матвей). Они были друзьями детства Петра, принимали участие в его потешных военных игрищах. Мамука умер в 1693 году, семнадцати лет, а то бы вполне мог удостоиться какой-нибудь высокой должности при царе. А вот карьера Александра Арчиловича развивалась стремительно. Не зря рассказывали современники, что Петр любил его как родного брата. В 1697 году царь взял его с собой в первую заграничную поездку, поручив осваивать артиллерийское дело. После возвращения на родину Петр поставил его во главе артиллерии в чине генерал-фельдцейхмейстера.

Царь возлагал на Александра Имеретинского очень большие надежды в области развития и организации на современном уровне русской артиллерии – предстояла война со Швецией. Однако в 1700 году в сражении под Нарвой, где под командованием Александра находились до 145 пушек и 28 гаубиц, надеждам этим суждено было развеяться в прах. Шведы захватили не только орудия, но и самого генерал-фельдцейхмейстера.

В плену он находился почти десять лет, Петру не удавалось выкупить или обменять его. Шведский король требовал аж десять бочонков золота – выкуп фантастический. Кто знает, быть может, в определении столь высокой цены свободы сыграли свою роль и активно бродившие в Европе слухи о грузинских корнях Петра I. Освободили Александра Имеретинского лишь после Полтавской победы, но вернуться в Россию он не успел, скончавшись от перенесенных испытаний в Риге. Похоронили его, конечно, не в Успенском соборе Московского Кремля, но в не менее почетном месте – в Большом соборе Донского монастыря, где уже покоился его отец Арчил II.

А дворец в Охотном ряду так и переходил от одного грузинского князя к другому. В 1761 году здесь даже встречали картлийского царя Теймураза II, искавшего военной помощи России в борьбе с турками-османами (Картлийское царство – государство в Восточной Грузии, возникшее во второй половине XV века). Но Елизавете Петровне было не до турок, шла война с Пруссией. Добравшегося до Санкт-Петербурга Теймураза наградили высшим орденом Андрея Первозванного и отправили восвояси. Но по дороге домой он скончался, и похоронили его, кстати, в Успенском соборе Астрахани.

Худо-бедно, но при грузинских князьях дом Голицына еще сохранял свою старину, а вот когда в 1871 году он был выкуплен одним из московских купцов, тут начался сущий вандализм. Древние палаты приспособили под складские и производственные нужды Охотного ряда. Уже тогда многие подлинные детали отделки были утрачены – декор срублен, уничтожили часть жилых помещений, утрачена была и редкой красоты кровля, мешавшая надстройке здания. Неудивительно, что в таких условиях только и оставалось, что коптить там рыбу. Запах стоял соответствующий.

Лишь после 1917 года те, кто еще помнил, что палаты Голицына – это яркий памятник московского барокко, смогли добиться их реставрации. Гиляровский писал: «Сотни лет стояли эти два дома, покрытые грязью и мерзостью, пока комиссия по “Старой Москве” не обратила на них внимание, а Музейный отдел Главнауки не приступил к их реставрации. Разломали все хлевушки и сарайчики, очистили от грязи дом, построенный Голицыным, где прежде резали кур и был склад всякой завали, и выявились на стенах, после отбитой штукатурки, пояски, карнизы и прочие украшения, художественно высеченные из кирпича, а когда выбросили из подвала зловонные бочки с сельдями и уничтожили заведение, где эти сельди коптились, то под полом оказались еще беломраморные покои. Никто из москвичей и не подозревал, что эта “коптильня” находилась в беломраморных палатах».

Архитектор и реставратор Дмитрий Петрович Сухов создал удивительную акварельную галерею старого Охотного ряда, благодаря чему сегодня у нас есть возможность представить себе, что могло бы получиться в результате тщательной и бережной реставрации. Но уже с начала 1920-х годов большевики задумались над необходимостью строительства Дворца Советов, в том числе и в Охотном ряду. Осуществлению святой для них цели ничего не могло помешать, палаты стерли бы, будто ластиком. Охотный ряд вообще мозолил глаза, слишком заметное место. Помимо Дворца Советов здесь решили выстроить и здание Госбанка СССР.

Охотный ряд с храмом Параскевы, но без палат Голицына. Художник Д. П. Сухов, 1928. Фрагмент

Проект реконструкции палат Голицына и храма Параскевы. Художник Д. П. Сухов, 1928. Фрагмент

Московская общественность попыталась образумить инициаторов сноса дворца Голицына: «В последнее время ходили слухи о чудовищном проекте сломки зданий и постройки на всем протяжении от Дома Союзов до Тверской гигантского небоскреба для Госбанка. Слухи эти встревожили всех любителей московской старины. Действительно, что может быть нелепее с точки зрения азбуки целесообразного городского строительства, как это ненужное строительное уплотнение и без того уплотненного центра, с неизбежным затемнением окружающей местности. Не застраивать небоскребами надо этот центр, а наоборот, раскрыть его следует, удалив мешающие наросты, облепившие со всех сторон усадьбы Голицына и Троекурова…» – предлагал Игорь Грабарь в 1925 году.

Слом старого Охотного ряда (слева палаты Голицына и Благородное собрание), начало 1930-х годов

Палаты Голицына перед сносом, конец 1920-х годов

Но все было уже предопределено. Дворец Голицына снесли. И на его месте в 1933–1936 годах вознесся серый и унылый Дом Совета Труда и Обороны (СТО) архитектора Аркадия Лангмана. Всего Лангман, уроженец Харькова и выпускник Венского политехникума, выстроил в Москве более двадцати зданий, из которых наиболее известен еще и стадион «Динамо», утративший после современной реконструкции многие первоначальные черты.

Застройка Охотного ряда, 1930-е годы

Дом СТО (чрезвычайный высший орган СССР, действовавший в условиях начавшейся гражданской войны и военной интервенции) много лет подавался как образец административного здания в социалистическом городе. С одной стороны, скромный по декору, с другой – строгий и монументальный. Вместе с противостоящей ему гостиницей «Москва» он отмечал начало аллеи Ильича, идущей ко Дворцу Советов. Но поскольку сам дворец так и не был построен, аллея осталась в зачаточном состоянии, потому и дом Лангмана вблизи воспринимается как громоздкий гардероб. На него удобнее всего смотреть со стороны, как на картине Юрия Пименова «Новая Москва», или спускаясь с горки от Лубянской площади, откуда он не кажется таким огромным.

Охотный ряд и Дом СТО на картине Ю. Пименова «Новая Москва», 1937. Фрагмент

Такое впечатление возникает от того, что зодчий предусмотрел в своем проекте перепад высот в 11 метров – между центром здания и его боковыми частями. Этот факт и сегодня воспринимается как удачная находка Лангмана.

Интерьер дома СТО на редкость рационален и вместителен – почти на каждом этаже центральный коридор соединяет стандартные рабочие кабинеты. В центре – большая парадная лестница. Есть зал для заседаний. Деловая структура здания во многом отсылает нас к американским небоскребам, что неудивительно, ибо в 1930–1931 годах Лангман посетил США.

Строилось здание быстро, причем экспериментальными методами: поточное строительство, оригинальная система бетонирования каркаса. Фундаменты стоят в подземной реке Неглинке, а также проходят над тоннелем метро. В облицовке использован мрамор и гранит разрушенного храма Христа Спасителя. В 1970-е годы со двора к зданию была сделана масштабная пристройка.

Будущее дома СТО (известного также как дом Совнаркома и Госплан) туманно. Возможно, что после строительства парламентского центра на одной из окраин Москвы его снесут. И тогда взорам всех проходящих по Охотному ряду людей откроется чудный памятник архитектуры – палаты Ивана Троекурова, видимые нынче только из окон Госдумы, выходящих в Георгиевский переулок. И хотя по этому переулку они и числятся, но не рассказать о них нельзя.

Боярин Иван Борисович Троекуров поначалу находился в стане сторонников Софьи и Голицына, именно его царевна в августе 1689 года отрядила в Троице-Сергиев монастырь (где укрывался после ночного побега из Москвы Петр) с целью склонить брата вернуться обратно. Скорее всего, в Троице его и перевербовали. И уже вскоре Троекуров, как посланник Петра, выехал к Софье в село Воздвиженское с ультиматумом немедля вернуться в Москву. В 1690 году царь поставил пятидесятисемилетнего Троекурова начальником Стрелецкого приказа, что свидетельствует о большом к нему доверии.

На строительстве Дома СТО, 1930-е годы

Однажды к Троекурову привели мужика, просившего 18 рублей на изготовление крыльев «как у журавля». Боярин поверил – деньги дали. Но когда готовые крылья прицепили к изобретателю, он почему-то не полетел. Не помогло даже раздувание мехами. Мужик снова запросил денег. На этот раз Троекуров ему не поверил, приказал дать ему как следует батогами и взыскать все потраченные казенные деньги. И это было еще хорошо – при Иване Грозном такого летуна посадили бы на бочку с порохом: пущай полетает!

Политическая конъюнктура сложилась так, что возвышение Троекурова началось с падения его соседа Голицына. «Рядом с палатами Голицына такое же обширное место принадлежало заклятому врагу Голицына – боярину Троекурову, начальнику Стрелецкого приказа. “За беду боярину сталося, за великую досаду показалося”, что у “Васьки Голицына” такие палаты!» – не совсем прав Гиляровский, когда пишет, что Троекуров своими палатами намеревался перещеголять дворец Голицына, поскольку тот уже был в опале.

План Москвы 1626 года позволяет судить, что на месте троекуровских палат уже стояли более древние постройки XVI века. На их подклете и возведен первый этаж, в котором сохранились три сводчатых палаты. Каменным был и второй, жилой этаж для боярской семьи (Троекуров был дважды женат – на Вассе Богдановне Хитрово и некоей Анне Семеновне. От обоих браков у него было два сына и дочь). А третий, деревянный этаж был парадным. Когда в 1680 году дом сгорел, третий этаж к 1696 году отстроили из камня. Над ним возвели смотровую площадку, или гульбище – открытую террасу с парапетами.

Многочисленные последующие переделки здания изменили его первоначальный облик, но кое-что осталось, в частности пышные белокаменные наличники на южном и западном фасадах – характерный штрих московского барокко. Реставраторы в середине прошлого века восстановили кирпичное убранство фасадов дома. А вот интерьер удалось возродить после расселения коммуналок, в которые был превращен дом Троекурова. Надо ли говорить, что это было за зрелище – древние сводчатые залы, перегороженные деревянными стенами, делящими пространство на мелкие клетушки, в которых ютились простые советские люди. Наверное, окажись Троекуров в Москве 1930-х годов, он бы очень удивился – в его небольших по боярским меркам палатах проживало более двухсот человек!

Палаты Троекуровых

Лишь переезд из консерватории Государственного музея музыкальной культуры имени Глинки позволил старинному дому вздохнуть спокойно. Первый в России музыкальный музей появился в консерватории еще в 1912 году, в первом амфитеатре Большого зала, и ему по праву дали имя Николая Рубинштейна. Показывать в экспозиции было что – личные вещи основателя, музыкальные инструменты, автографы рукописей, афиши и т. д. В разгар войны (!) в 1943 году музей обрел самостоятельность от консерватории, а с 1954 года его официальное название звучало так: «Государственный центральный музей музыкальной культуры им. М. И. Глинки». Так имя основателя консерватории исчезло из названия ее бывшего музея, переехавшего в 1960-х годах в палаты Троекурова в Георгиевском переулке, а оттуда в 1983 году в специально выстроенное здание на улице Фадеева. А консерваторский музей имени Николая Рубинштейна стал возрождаться с начала 1990-х годов и вновь открыт для посетителей Большого зала.

Ныне палаты оказались на закрытой и охраняемой территории и нуждаются в скорейшей реставрации. Будем надеяться, что рано или поздно справедливость восторжествует и бесценный памятник московского зодчества предстанет перед нами во всей своей красе.

3. Дом Нирнзее в Гнездниках. Первый небоскреб Москвы

Михаил Булгаков и его жены – Дорогие мои Гнездники – Модный архитектор Нирнзее строит «тучерез» – Чертовщина какая-то – Антинемецкие погромы – «Митька» Рубинштейн и Григорий Распутин – Никита Балиев и его «Летучая мышь» – Место отдыха московской богемы – Аркадий Аверченко пишет сценарии: ловля блох в Норвегии – Алиса Коонен хочет в Париж – 1917-й: конец фильма и «Летучей мыши» – Что такое «Чедомос»? – Владимир Маяковский – Ресторан для нэпманов – Знаменитые жильцы, палачи и жертвы – Корней Чуковский терпит унижения от кремлевского детсада – Евгений Шварц: «Он был сложный человек!» – Футурист Давид Бурлюк – Бархины: дедушка и внук – Прокурор Вышинский и драматург Шейнин – Марк Бернес и Модест Табачников – «Давай закурим!» – «А олени лучше!» – «На пушку берешь, начальничек?» – Здесь снимали «Служебный роман» – Домовая книга как учебник истории страны

«Мастер и Маргарита» – кто из нас не читал этот роман о Москве и москвичах, испорченных квартирным вопросом. Не случайно, что Михаил Булгаков решил назначить встречу главным героям самого известного своего произведения именно в окрестностях странного здания, о котором пойдет речь в данной главе. Сюда, в Большой Гнездниковский переулок, «кривой и скучный», сам писатель приходил неоднократно – в дом № 10, вот уже более века известный как дом Нирнзее. Первый московский небоскреб, гвоздь с европейской шляпкой, косо и нагловато сидящей на большой русской голове, – как только это здание с рестораном на крыше не называли.

Михаил Булгаков

Дом этот сыграл решающую роль в творческой судьбе и личной жизни Булгакова. Здесь в 1922 году обреталась московская редакция газеты «Накануне», издававшаяся в Берлине русскими эмигрантами. В редакцию «Накануне» Булгаков приносил свои рассказы и фельетоны, а в Берлине их печатал Алексей Толстой. И вот после первых публикаций Толстой просит дать ему «больше Булгакова». В считаные месяцы Булгаков сильно вырастает в творческом плане. У него покупают для издания «Записки на манжетах». «Булгаков точно вырос в один-два месяца. Точно другой человек писал роман о наркомане. Появился свой язык, своя манера, свой стиль…» – писал один из его коллег-журналистов.

Дом свел Булгакова с его двумя последними супругами. Сначала со второй женой, Любовью Белозерской, вернувшейся из эмиграции с мужем, журналистом Василевским, сотрудником «Накануне». В январе 1924 года на вечере, устроенном редакцией, Булгаков впервые встретился с Любовью Евгеньевной. «Не глупая, практическая женщина, она приглядывалась ко всем мужчинам, которые могли бы помочь строить ее будущее. С мужем она была не в ладах… Булгаков подвернулся кстати.

Через месяц-два все узнали, что Миша бросил Татьяну Николаевну и сошелся с Любовью Евгеньевной», – отмечали знакомые. Своей второй жене он посвятил «Белую гвардию». Если и была в Москве квартира с «плохой, странной репутацией», то, наверное, имелась и другая – с хорошей репутацией. Находилась она в этом же доме Нирнзее. В феврале 1929 года, на Масленой неделе, на квартире № 527 у художников Моисеенко впервые увидели друг друга Михаил Булгаков и Елена Шиловская. За столом, усеянным блинами, сидела «хорошо причесанная дама», которая вскоре стала приятельницей Булгаковых, а через три года – его супругой, на этот раз третьей по счету. Любовь выскочила перед ними, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила сразу обоих – так можем мы сегодня перефразировать Мастера, рассказывая о том, что произошло в тот день между Булгаковым и Шиловской.

«Я была просто женой генерал-лейтенанта Шиловского, прекрасного, благороднейшего человека. Это была, что называется, счастливая семья: муж, занимающий высокое положение, двое прекрасных сыновей. Но когда я встретила Булгакова случайно в одном доме, я поняла, что это моя судьба, несмотря на все, несмотря на безумно трудную трагедию разрыва. Я пошла на все это, потому что без Булгакова для меня не было ни смысла жизни, ни оправдания ее…» – рассказывала позднее Елена Сергеевна.

Это была любовь с первого взгляда. Не будем описывать все перипетии любовной истории. Отметим только, что после того, как Шиловский узнал обо всем, он потребовал от Булгакова не встречаться с Еленой Сергеевной. Причем на встречу с писателем он пришел с пистолетом. Булгаков признавался позднее, что Шиловский хотел его застрелить – настолько накалились страсти. В итоге Булгаков дал слово Шиловскому не встречаться с его женой. Но время в данном случае не стало главным лекарем, и чувство только усилилось от разлуки. Влюбленные не виделись полтора года. Пообещав себе не выходить из дома одной и однажды все-таки выйдя на улицу, Елена Сергеевна встретила Булгакова и услышала: «Я не могу без тебя жить». И ответила: «Я тоже». В конце концов Шиловский все-таки дал развод своей жене. И она стала Булгаковой. Все было решено. Булгаков лишь попросил ее: «Поклянись, что умирать я буду у тебя на руках». Она поклялась и послужила писателю прообразом главной героини бессмертного романа. Всю свою последующую жизнь Елена Сергеевна посвятила заботам о публикации «Мастера и Маргариты», напечатанного почти через три десятилетия, да и то с большими купюрами…

Откуда пошло такое название – Гнездники? Мнения на этот счет существуют самые разные. Дескать, при царе Горохе шумела здесь роща, где гнездилось большое количество птиц. Красивая история. Но есть и иная версия: гнездниками называли мастеров, изготовлявших дверные петли. А кто-то считает, что делали они не петли, а стрелы, подсчет которых велся «гнездами». Но так или иначе, это не первое название переулка. В 1737–1745 годах он назывался Ислентьевским, а затем Урусовым – по фамилиям домовладельцев. Хорошо, что традиция связывать название переулка с домохозяевами здесь не прижилась, ибо владелец самого известного дома в Гнездниках носил слишком витиеватую фамилию. Дом № 10 был построен в 1912–1914 годах по проекту архитектора Эрнста-Рихарда Карловича Нирнзее, специализировавшегося на постройке в Москве многоэтажных зданий. Это самый известный и главный его небоскреб или, как говорили современники, тучерез. Домов выше восьми этажей в Москве до него не строили.

Нирнзее был чрезвычайно работоспособен, за два десятка лет строительной практики он воздвиг в Москве порядка сорока зданий разной высоты и площади, преимущественно доходных домов – по два в год, превратившись в одного из самых плодовитых архитекторов. Небоскреб в Гнездниковском стал вершиной его творчества и в прямом, и переносном смысле. Высота здания определялась предназначением – это был огромный улей в центре Москвы с малогабаритными квартирками для одиноких жильцов, в частности холостяков. На родине зодчего, в Польше, такие квартиры прозвали «кавалерками» (кавалерами по-польски называют молодых холостых мужчин, живущих уже отдельно от папы с мамой).

Дом Нирнзее

В «кавалерке» были все удобства, в том числе и маленькая кухонька. А что? Очень удобно: убираться в такой квартире надо по минимуму, платить за нее немного, зато рядом с Тверской улицей, с Английским клубом, где потенциальные жильцы, как правило, готовы проводить свободное время за карточным столом. И готовить не надо – столовую зодчий запланировал на десятом этаже, куда уносили обитателей дома современные лифты с зеркалами, обитые красным деревом (в таком лифте и жить можно, а были еще и маленькие лифты для продуктов). При необходимости можно было заказать блюдо в квартиру по телефону, которыми были оснащены квартиры, благодаря домовой телефонной станции. Отопление и водоснабжение было централизованным, система расположения квартир – коридорная, как в общежитии. Высокие потолки многие позднее приспособили под антресоли для прислуги. Это было современно и функционально, что в какой-то мере позволяет считать дом предтечей конструктивизма, но с элементами модерна – автором венчающего фасад здания изящного керамического панно с лебедями и голыми русалками (детям до 16!) стал популярный театральный художник Александр Головин.

В те годы модные архитекторы входили в число самых богатых людей Москвы. Не испытывая недостатка в заказах, Нирнзее мог вполне позволить себе одновременно быть и инвестором строительства, что сулило ему огромные барыши в будущем. Так что первым владельцем небоскреба в Гнезд-никах изначально был сам архитектор, купивший здесь участок земли почти за 200 тысяч рублей. В его обращении в городскую управу от 5 мая 1912 года говорилось: «Прошу разрешить мне по сломе существующих строений выстроить вновь каменное в 9 этажей жилое строение для маленьких квартир, с жилым полуподвалом, с отдельной столовой над частью 9 этажа, центральным водяным отоплением, проездными воротами под сводом». Перекрытия между этажами Нирнзее задумал сделать из вековой лиственницы. Разрешение получили быстро, строилось здание в 1912–1913 годах. Первые жильцы въехали в 1914 году, в основном это были представители культурной и научной интеллигенции Москвы.

Однако в 1915 году Нирнзее неожиданно продает небоскреб банкиру Дмитрию Рубинштейну более чем за два миллиона рублей. Как видим, вложение денег оказалось достаточно выгодным. Причина столь скорой продажи дорогой недвижимости вызывает у обладателей богатой фантазии самые разные предположения, первое из которых, само собой, связано с чертовщиной. Тут сразу вспомнили, что когда прежняя хозяйка земельного участка А. И. Быстрова решила перестроить свои каменные владения, то в процессе слома ветхого дома погибло два строителя. Потому Быстрова, которой якобы стали по ночам являться души погибших, и поспешила продать все Нирнзее. Дальше – больше. Едва дом был подведен под крышу, как на ней впечатлительным москвичам в вечерние часы стали мерещиться огоньки. Попытка объяснить феномен с научной точки зрения, дескать, это не что иное, как огни святого Эльма (разряд в форме светящихся пучков, возникающий на крышах домов, мачтах кораблей, вершинах высоких деревьев при большой напряженности электрического поля в атмосфере), ни к чему не привела. В открытом море покровитель моряков святой Эльм еще мог внушить доверие, но никак не в центре Москвы. «Чур его, чур» – крестились на дом не верящие в чудеса природы набожные старухи, стараясь обходить его стороной.

А тут вдруг с некоторыми жильцами небоскреба стали проходить странные случаи. То лифт между этажами остановится, причем все время в одном и том же месте. То кто-нибудь поскользнется, подвернув ногу. А некоторым холостякам, возвращавшимся навеселе за полночь, стали мерещиться призраки тех самых погибших рабочих, что принялись разгуливать по лестницам, нагоняя страх на жильцов. Они же, надо полагать, явились источником слухов о возникающих время от времени странных звуках, напоминающих завывающие голоса. Первой голоса почудились супруге архитектора, поселившегося в этом доме, затем их услышали соседи. Не получив объяснений от Нирнзее, люди стали съезжать от греха подальше. К тому же приглашенный настоятель близлежащего храма Дмитрия Солунского на Тверской не решился заново освящать дом от порчи.

Первый московский небоскреб

Тут надо вспомнить, что подобные случаи с голосами были и раньше. Причиной могли стать элементарные происки конкурентов-строителей, желавших насолить удачливому коллеге. Достаточно было во время строительства дома спрятать в его стенах несколько пустых бутылок, чтобы затем они стали завывать дурным голосом, побуждаемые к этому обыкновенным и случайным сквозняком. Ветер, попадая в бутылки, рождал в них самые неожиданные звуки. Таковы удивительные свойства акустики.

Когда в 1914 году началась Первая мировая война, заказов у Нирнзее поубавилось. На волне пробудившейся любви к родине заказывать у архитектора с немецкой фамилией проекты стало как-то не патриотично. Многих успешных иностранцев стали подозревать в нелояльности. К примеру, владельцев дома компании «Зингер» на Невском проспекте Петербурга прямо обвинили в шпионаже (разветвленная система мастерских по ремонту швейных машинок на деле была шпионской сетью!). Подходящим для подобных обвинений оказался и дом Нирнзее, самый высокий в Москве – а не специально ли архитектор и выстроил его здесь, чтобы следить, подглядывать, вынюхивать?

Вести с фронта приходили одна хуже другой, русская армия отступала под натиском германцев. 27–29 мая 1915 года в Москве на волне антинемецкой истерии вспыхнули погромы. Жгли, крушили, грабили магазины, лавки, владельцами которых были носители немецких и прочих подозрительных фамилий – «Юлий Генрих Циммерман» (музыкальные инструменты), «Эйнем» (кондитерская), «Мандль» (мануфактура), аптеки Ферейна и многие другие. Нирнзее от греха подальше продал дом…

Новый владелец миллионер Дмитрий Рубинштейн, известный также как «Митька», не пахал и не сеял, над чертежной доской не корпел, а иначе откуда он взял два миллиона на покупку дома. Биржевой спекулянт, авантюрист, «владелец заводов, газет, пароходов», главный олигарх всея Руси в предреволюционную пору, на содержании которого состояли царские министры и депутаты. Сама судьба должна была свести такого «сочного» человека с еще одним самородком – Григорием Распутиным, опутав обоих порочащими их связями. Они якобы и познакомились в этом доме в марте 1915 года, после чего Рубинштейн подарил небоскреб Распутину. Правда, памятной доски об этом знаменательном событии на доме пока нет. Но легенда красивая. Ну кому же как не Григорию Распутину, простому русскому крестьянину с огромными возможностями, было развеять порчу над домом? Ясновидец и телепат, он целые армии передвигал, а тут – какой-то небоскреб. После его появления здесь чертовщина, говорят, прекратилась.

Весною 1916 года старец Григорий порвал всякие отношения с «Митькой», в жизни которого началась черная полоса. Крах олигарха был стремительным – его арестовали по обвинению в шпионаже на немецкую разведку. Это обвинение было довольно привычным в те годы. На самом же деле Рубинштейн, благодаря махинациям и потворству коррупции в государственном масштабе, стал опасен своей могущественностью, поэтому его арест может трактоваться и как передел сфер влияния. Но его связи с немецкими деловыми кругами действительно были очень крепкими и вели на самый верх. Все это создавало Рубинштейну репутацию предателя в глазах обывателей, особенно учитывая немецкое происхождение императрицы Александры Федоровны. Якобы по ее поручению он выводил деньги за границу, «на всякий случай», но даже если это и так, то деньги императрице не понадобились. Сохранилось ее письмо Николаю II от 26 сентября 1916 года, в котором она просит: «Рубинштейна [надо] без шума [отправить] в Сибирь; его не следует оставлять здесь, чтоб не раздражать евреев. – Прот[опопов][2] совершенно сходится во взглядах с нашим Другом на этот вопрос. – Прот[опопов] думает, что это, вероятно, Гучков[3] подстрекнул военные власти арестовать этого человека, в надежде найти улики против нашего Друга. Конечно, за ним [Рубинштейном] водятся грязные денежные дела, – но не за ним же одним». Друг – это, как мы понимаем, Распутин, жить которому остается всего ничего, в декабре 1916 года он будет убит. Многие, наверное, хотели бы поучаствовать в том жутком преступлении. Позднее императрица заступалась за «Мить-ку» перед царем, пытаясь смягчить участь бывшего банкира, мотивируя это его тяжелым недугом.

Портрет Н. Балиева. Художник Ю. Анненков. Фрагмент

Распутин, любитель всяческого рода увеселений, цыган и ресторанов, был наслышан о кабаре «Летучая мышь», что с 1915 года прописалось в цокольном этаже небоскреба. Этот первый театр миниатюр в России работал под руководством Никиты Балиева, пайщика МХТ и секретаря одного из его основателей, Владимира Немировича-Данченко. На театральной сцене он переиграл немало персонажей, запомнившись ролью Хлеба в легендарной «Синей птице» в постановке Станиславского 1908 года. Собственный театр, пусть и камерный, сулил куда более многообещающую карьеру.

В том же году с пародии на «Синюю птицу» началась жизнь «Летучей мыши», задуманной как «интимный клуб» для актерской братии. Прежде чем приземлиться в Большом Гнездниковском, «Летучая мышь» побывала в доме Перцова на Пречистенской набережной и в Милютинском переулке.

Кабаре превратилось в место сбора московской актерской богемы, куда приходили, чтобы повеселиться и отдохнуть многие видные представители русской культуры. Здесь можно было увидеть Сергея Рахманинова, играющего собачий вальс на рояле, Федора Шаляпина, распевающего сатирические куплеты, Константина Станиславского, отплясывающего канкан вместе с Ольгой Книппер-Чеховой. Станиславский назвал «Летучую мышь» отростком МХТ в области пародии и шутки. Он с удовольствием принимал участие в капустниках, изображая дрессировщика на арене цирка, артистов которого играли Качалов, Москвин и другие актеры Художественного театра: «В качестве conferencier на этих капустниках впервые выступил и блеснул талантом наш артист Н. Ф. Балиев. Его неистощимое веселье, находчивость, остроумие – и в самой сути, и в форме сценической подачи своих шуток, смелость, часто доходившая до дерзости, умение держать аудиторию в своих руках, чувство меры, уменье балансировать на границе дерзкого и веселого, оскорбительного и шутливого, уменье вовремя остановиться и дать шутке совсем иное, добродушное направление, – все это делало из него интересную артистическую фигуру нового у нас жанра. Большую роль в этих выступлениях Н. Ф. Балиева играл скрывавшийся за кулисами Н. Л. Тарасов, автор многих чрезвычайно талантливых шуток и номеров, один из пайщиков, позднее – член дирекции театра, незаменимый наш друг…»

Сбоку сцены стоял огромный бутафорский телефон, который то и дело звонил. Балиев подходил. По вопросам и ответам телефонирующего зрители узнавали, в чем дело и ради какой остро́ты прибегали к помощи аппарата. Вот, например: один из капустников совпал с выборами председателя в Государственную думу, и Москва жадно ждала известий. Бутафорский телефон неимоверных размеров зазвонил. Н. Ф. Балиев подошел и поднес к уху трубку: «”Откуда говорят? Из Петербурга? Из Государственной думы?” – Балиев заволновался и обратился к публике с просьбой: “Тише, тише, господа, плохо слышно”.

Театр замер. “Кто говорит?” Вся фигура Балиева вдруг превратилась в подобострастную. Он стал низко кланяться тому, кто говорил с ним по телефону.

“Здравствуйте! Очень счастлив… Спасибо, что позвонили…” Потом, после паузы, он продолжал: “Да, да… капустник… очень весело… много народу… полный, полный сбор…”

Новая пауза; потом он довольно решительно говорит: “Нет!” Новая пауза. Балиев заволновался: “Нет, уверяю вас, нет, нет, нет…”

После каждой новой паузы он все нервнее, все порывистее, все взволнованнее и решительнее отнекивался. По-видимому, кто-то сильно напирал с какой-то просьбой. Ему пришлось даже, ради усиления отказа, отрицательно качать головой и отмахиваться руками и в конце концов твердо и почти резко оборвать разговор: “Извините, не могу, никак не могу”.

Тут он с раздражением повесил трубку и быстрыми шагами с недовольным лицом пошел за кулисы, на ходу бросив в публику фразу: “Н… (он назвал имя одного из политических деятелей, добивавшегося председательского места) спрашивает, не нужен ли на нашем капустнике председатель”».

Популярность культовой «Летучей мыши» была фантастической, многие стремились сюда, но кабаре-то было для своих, то есть только для актеров. Самоубийство в 1910 году мецената Тарасова – «изящного юноши с бархатными глазами на красивом матовом лице» – вынудило кабаре превратиться из интимного клуба со столиками в коммерческий театр миниатюр, куда продают билеты. Отныне каждый вечер в театре сидели зрители, свободных мест нет. Пародии, штуки, шаржи театральные и политические, миниатюры по произведениям классиков русской литературы, музыкальные номера, и все это под искрометный конферанс Никиты Балиева, прибегавшего к разным способам разогрева публики. Например, к подсадным уткам, которые разыгрывали маленькое представление в начале спектакля, громко скандаля и выражая свое неудовольствие увиденным. Балиев вмешивался и остроумно комментировал происходящее к удовольствию зрителей. Ну просто праздник каждый день, пир духа.

В «Летучей мыши» начинали свою творческую карьеру многие известные деятели русского театра. Например, Евгений Вахтангов, которому Балиев поручил поставить музыкальную миниатюру «Оловянные солдатики», много лет шедшую на сцене театра и ставшую причиной первого упоминания его фамилии в прессе. Журнал «Рампа и жизнь» в 1911 году отмечал: «”Летучая мышь” открыла свой сезон блестяще… Очень понравилась сказка с куклами и солдатиками, действительно прелестно поставленная новым артистом Художественного театра Вахтанговым».

Валерия Барсова, певшая на сцене Большого театра с 1920 по 1948 год, вспоминала: «Я была молода, носила две длинных косы и была очень скромно одета, пела только классическую музыку. В таком виде, с таким репертуаром явилась я в “Летучую мышь“ с предложением своих скромных артистических сил. Но, как это ни странно, я была принята в состав труппы на высокий по тем временам оклад 75 рублей. Вспоминаю, как велика была моя радость, когда я вышла из театра. Я подошла к извозчику и, не торгуясь, за 20 копеек, торжественно поехала домой с договором в кармане. Так началась моя жизнь в трех лицах. Утром я была городской учительницей и торопилась в школу, где занятия продолжались от 9 до 11 часов. В 12 часов дня я обращалась в артистку и спешила на репетицию. В 4 часа дня я сама становилась ученицей консерватории, а в 10 вечера – я вновь артистка “Летучей мыши”.

Эта жизнь в столь разнообразных личинах была чревата всякими неожиданностями. Вспоминаю, что, когда в одной из газет была напечатана рецензия на выступление певицы Барсовой из “Летучей мыши”, на вопрос моих многих товарищей – преподавателей школы, не родственница ли вам эта Барсова? – пришлось ответить: “да”, – ибо я не могла сказать, что рецензия написана обо мне, так как прекрасно понимала, что меня, артистку “Летучей мыши”, ни на минуту не оставили бы преподавателем школы.

Программка театра «Летучая мышь»

Выступая за вечер в 4–5 ролях, перевоплощаясь из размашистой малявинской бабы в изящную фарфоровую маркизу, из юного пажа – в пышную московскую купчиху, я начала постигать технику актерского мастерства, научилась схватывать остро типичное, характерное. Однако легковесный репертуар театрализованной эстрады меня не удовлетворял. Влекла оперная сцена, но реальных путей к ней я еще не находила. Наконец, весной 1917 года я решилась попробовать свои силы в качестве оперной певицы. По конкурсу меня приняли в оперный театр Зимина».

Окончание вокальной карьеры Валерии Барсовой в Большом театре произошло при более драматических обстоятельствах. Как-то немолодой уже певице, исполнявшей роль Виолетты в «Травиате», крикнули с галерки: «Ты жива еще, моя старушка!» Ее еле откачали. Больше на сцену выходить она не решалась…

Но не все одобряли деятельность кабаре, обвиняя его в пошлости и потакании низкопробному вкусу. Дмитрий Философов в газете «Речь» выступал с критикой: «Достаточно учредить художественное кабаре, вроде “Летучей мыши”, назначить высокую плату на вход, и народ повалит валом. Вульгарная и сытая толпа любит “аристократическое уединение”… В силу социальных законов искусство попало в цепкие руки богатого, зачастую ничтожного, плебса, в ту якобы аристократическую среду, которой грош цена… Конечно, человек, обладающий мало-мальским чутьем, никогда не будет упрекать современных художников, что они состоят на службе у богатого мещанства. Но он вправе требовать от художника, чтобы тот сознавал свое трагическое положение и верил, что потенциально подлинное искусство – всенародно».

О вторичности кабаре писал и эстетский журнал «Аполлон»: «Столь популярная московская “Летучая мышь” – совсем обыкновенного полета. Много, много таких кабаре бывало в Париже за последние десятилетия. Потом – отошло, надоело… У нас, как во всем, – запоздали! В “Летучей мыши” ставят пародию… все дрябло, скучно, и лишь вздутая цена за вход, да искусственно приподнятая затаенность и замкнутость, да участие “художественников” сделали столь знаменитым этот заурядный кабачок».

Помещение в Большом Гнездниковском стало самым большим и удобным за всю историю театра-кабаре: замечательный зал на 350 человек, расписанный, как и занавес, Сергеем Судейкиным, прекрасный буфет (а что еще нужно тем, чье место в буфете?). В репертуаре были пародийные и классические «Граф Нулин», «Пиковая дама», «Шинель», «Ссора Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем», «Лев Гурыч Синичкин», «Что случилось с героями „Ревизора“ на другой день после отъезда Хлестакова» и т. д. Слава театра превзошла популярность дома, москвичи говорили: «Дом “Летучей мыши”». Чем хуже были дела в стране, тем больше был спрос на злободневные спектакли театра. Спекулянты билетами – барышники – накручивали двойную цену. Исчезла интимность, зато в буфете французское шампанское лилось рекой, как и деньги в карман Балиева. Капитал общества «Летучей мыши» превысил 100 000 рублей. В Большой Гнездниковский спешили привести приезжавших в Москву известных иностранцев, в 1915 году здесь встречали Герберта Уэллса.

В кабаре показывалось и кино, сценарии для которого писал Аркадий Аверченко, вот один наиболее характерный: «На сцене полутьма. Направо экран, на который направлен слабый все время дрожащий и мигающий свет. Налево стулья, на которых несколько зрителей. Сбоку экрана стоит объяснитель картин. Он долго откашливается, сморкается, наконец – начинает:

– Программа электромагнитного иллюзорно-реалистного кинемабиографа! Настоящий кинематограф – чудо XX века по Рождестве Христовом!

ОТДЕЛЕНИЕ ПЕРВОЕ. ЛОВЛЯ БЛОХ В НОРВЕГИИ (Видовая)

Так называются животные, водящиеся не только в местах для ночного отдохновения трудящихся, но и на теле – причиняющие большое беспокойство жителям этой маленькой энергичной страны! Ловлей этих маленьких юрких животных занимается как стар, так и млад, и хотя охота бесприбыльная (мясо их не употребляется в пищу, а кожа не годится за размером), но тем не менее этих хищников ловят по всему побережью отважные норвежцы, как стар, так и мал». А вот еще один сценарий:

«ТЕЩА ПРИЕХАЛА! (хохот!).

Узнав, что приезжает теща, Адольф подговаривает слуг, и они отравливают жизнь этой злой Мегеры. Едва она приезжает, как на нее сыплятся несчастья. С крыши на нее падает автомобиль, потом кухарка бросает ее в чан с кипятком, из которого она вылетает, как ошпаренная… Потом дети во время сна бьют ее по голове большими железными палками, и все это заканчивается тем, что уговоренная зятем наша теща едет в поле осматривать молотилку, попадает туда головой, которая и отрезает ей голову под общий смех участвующих. Не могши вынести этих шуток и издевательств, наша старуха собирает свои манатки и уезжает с первым обнимусом восвояси».

И все в таком духе. Успех у публики был фантастический. Специально для зрителей в программках было напечатано: «Дирекция просит публику не отбивать тактов ногами, руками, ножами и вилками, так как дирижер блестяще музыкально образован, знает все виды тактов и получает за это хорошее жалованье».

В феврале 1917 года в «Летучей мыши» смеялись и хлопали тому, как в Норвегии ловят блох, а полки и витрины московских магазинов уже опустели. В стране бардак, на железных дорогах саботаж, в армии брожение. Алиса Коонен, танцующая в «Летучей мыши», с горечью замечает: «Какие гадкие люди кругом. Боже. С ума можно сойти!» Она хочет в Париж…

Тот год – переломный в истории дома, его прежние хозяева успевают покинуть Советскую Россию. Нирнзее уезжает в Варшаву (благо что Польша получила независимость), «Митька» Рубинштейн бежит в Швецию. А Никита Балиев чего-то еще ждет, жалуется на то, что не узнает своей публики, просит в театре не носить погоны: «Ведь не хотите же вы, господа, чтобы у меня были неприятности, вы же знаете, что „товарищи“ погон терпеть не могут». Из зала его спрашивают: «А вы сами-то как к погонам относитесь?» И он, один из лучших конферансье России, впервые не знает, что ответить…

«Товарищам» содержание репертуара «Летучей мыши» казалось подозрительным, да и само название театра навевало странные ассоциации. Это искусство явно не было всенародным (к чему призывал Философов). Вот если бы в подвале в Большом Гнездниковском открылся театр рабочей молодежи, тогда другое дело. А так – сплошное разложение, потворствование буржуазным нравам и все такое…

Попытка прижиться в новых условиях не удалась, театр выступал в воинских частях Красной Армии, в железнодорожных депо, пока не представилась возможность уехать на гастроли за границу, вслед за своей публикой. В Европе и Америке его встретили с распростертыми объятиями – там «Летучую мышь» уже давно ждали те, кто до 1917 года не представлял свою жизнь без нее. На Бродвее Балиев обрел то, что потерял в Совдепии – публику, успех и аплодисменты.

Но занавес в зале продолжал подниматься и без «Летучей мыши». В 1919 году в помещении театра шли спектакли 1-й студии Художественного театра, а 1924 году здесь начал работать Московский театр Сатиры, а после его переезда на Триумфальную площадь – студия Малого театра. В 1930 году уже и эта студия переехала, на этот раз на улицу Серафимовича, 2 (дом СНК). И в подвал на несколько десятков лет заселился первый и единственный в мире цыганский театр «Ромэн» под руководством его создателя режиссера Моисея Гольдблата. В 1958–1985 годах в помещении ставились спектакли Учебного театра ГИТИСа, а в 1989 году по этому адресу вновь прописался театр-кабаре «Летучая мышь» под руководством Григория Гурвича.

Некоторые завсегдатаи балиевской «Летучей мыши» также проживали в Большом Гнездниковском. В 1914 году одну из квартир здесь снял Александр Таиров, основатель и режиссер Камерного театра, в том же году его супругой стала Алиса Коонен. Дом, впрочем, тоже играл разные роли. В 1917 году он превратился в прекрасную точку обстрела, переходя из рук в руки во время октябрьских боев. С его крыши довольно удобно было контролировать близлежащие районы центра Москвы. Стекла в квартирах от пуль и взрывов бомб и гранат побились довольно быстро. Дом Нирнзее зиял пустыми глазницами окон.

Квартиры бежавших из России буржуев и расстрелянных в 1917 году белогвардейцев, однако, долго не пустовали. Немало новых жильцов появилось здесь в 1918 году – ну разве мог остаться незамеченным этот комфортабельный дом под боком у Моссовета – органа новой, большевистской власти? Его назвали 4-м домом Моссовета (сокращенно «Чедомос»), коих под разными номерами расплодилось в тогдашней Москве как грибов после дождя. А как же иначе – правительство Ленина, рискуя отдать напиравшему Юденичу Петроград, от греха подальше переехало в старую столицу, провозгласив ее новой. Сам Ильич «с Наденькой» поселились в великокняжеских апартаментах «Националя» с роскошной ванной и ватерклозетом (по-другому нельзя – он же вождь!). Партийные чиновники и бюрократы рангом пониже захватывали другие здания – прежние доходные дома, пришли они в бывший дом Нирнзее, превратив его в коммуну, а квартиры – в ячейки. Им было несть числа – Лев Каменев (председатель правления дома), а еще Подбельский, Малиновская, Бубнов, Вышинский, Пятаков, Шкирятов и многие-многие другие, большую часть которых через двадцать лет увезли из Большого Гнездниковского в черных воронках (или, как говорили еще, в «черных марусях»).

Менялся дом не только внутри, преображалось и его окружение. Снесли Страстной монастырь и храм Дмитрия Солунского, вычистили Тверскую от старых особнячков, гнули, выпрямляли ее в улицу Горького. С крыши дома было удобно наблюдать за тем, как переезжают соседние дома – это было веяние времени, когда огромные здания передвигали словно шахматные фигуры. Москва подрастала, стремясь в высоту. Дом Нирнзее, казавшийся Валентину Катаеву «чудом высотной архитектуры, чуть ли не настоящим американским небоскребом, с крыши которого открывалась панорама низкорослой старушки Москвы», перестал маячить на Тверской улице, будучи заслоненным своими новыми собратьями-небоскребами. Теперь это уже был не тучерез, а так, просто высокое здание. Никого уже было не удивить десятью этажами. «Бывший дом Нирензее отодвинулся и потускнел. Вокруг выросли громады. Площадь асфальтирована. Огни и исполинские кинорекламы далеко отодвинули нехитрый образ старой Москвы», – писал журналист Ефим Зозуля в те годы.

«Помните,

дом Нирензее стоял,

Над лачугами крышицу взвеивая?

Так вот:

теперь

под гигантами грибочком

эта самая крыша

Нирензеевая».

Так писал Владимир Маяковский в 1922 году. Он жил здесь еще до 1917 года, современница вспоминала: «Весной 1915 года в Москве Маяковский жил напротив нас (в доме Нирнзее, 10), и мы без телефона, по свету в окошке, всегда знали, дома ли он. Он жил в мастерской приятельницы его матери, которая уехала на юг, предоставив Маяковскому бесплатно пользоваться ее мастерской. Тогда Маяковский имел обыкновение каждое утро стучаться к нам и узнавать: “что нового?” Спрашивал: “Почему вы запираетесь? Боитесь, что ваши дети сбегут?”».

В 1920-е годы здесь жил литератор Арсений Авраамов. У него часто собирались коллеги по перу, в том числе Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф, вспоминавший: «Часа в два ночи за грелкой приходил Арсений Авраамов. Он доканчивал книгу “Воплощение” (о нас), а у него в доме Нерензея, в комнате, тоже мерзли чернила и тоже не таял на калошах снег. К тому же у Арсения не было перчаток. Он говорил, что пальцы без грелки становились вроде сосулек – попробуй согнуть, и сломятся. Электрическими грелками строго-настрого было запрещено пользоваться, и мы совершали преступление против революции. (…) Много с тех пор утекло воды… В доме Нерензея газовые плиты и ванны, нагревающиеся в несколько минут, а Есенин на другой день после смерти догнал славу».

Владимир Маяковский

Если кабаре съехало, то ресторан «Крыша» остался, на радость нэпманам, совмещавшим приятное с полезным: и покушать вкусно, и Москвой с высоты полюбоваться, дожевывая фрикасе: «Крыша московского небоскреба. Гнездниковский, 10. Единственное летом место отдыха, где в центре города представляется возможность дышать горным воздухом и наслаждаться широким открытым горизонтом – незабываемые виды на всю Москву с птичьего полета. Подъем на лифте с 5 часов вечера беспрерывно. Входная плата на крышу с правом подъема 20 к. Оркестр с 9 часов вечера», – писал журнал «Красная Нива» в 1925 году.

Сцены на крыше, где вдобавок еще и крутили кино, наблюдал Михаил Булгаков: «В июльский душный вечер я вновь поднялся на кровлю того же девятиэтажного нирензеевского дома. Цепями огней светились бульварные кольца, и радиусы огней уходили к краям Москвы. Пыль не достигала сюда, но звук достиг. Теперь это был явственный звук: Москва ворчала, гудела внутри. Огни, казалось, трепетали, то желтые, то белые огни в черно-синей ночи. Скрежет шел от трамваев, они звякали внизу, и глухо, вперебой, с бульвара неслись звуки оркестров.

На вышке трепетал свет. Гудел аппарат – на экране был помещичий дом с белыми колоннами. А на нижней платформе, окаймляющей верхнюю, при набегавшем иногда ветре шелестели белые салфетки на столах и фрачные лакеи бежали с блестящими блюдами. Нэпманы влезли и на крышу. Под ногами были четыре приплюснутых головы с низкими лбами и мощными челюстями. Четыре накрашенных женских лица торчали среди нэпмановских голов, и стол был залит цветами. Белые, красные, голубые розы покрывали стол. На нем было только пять кусочков свободного места, и эти места были заняты бутылками. На эстраде некто в красной рубашке, с партнершей – девицей в сарафане, – пел частушки:

У Чичерина в Москве

Нотное издательство!

Пианино рассыпалось каскадами.

– Бра-во! – кричали нэпманы, звеня стаканами, – бис!

Приплюснутая и сверху казавшаяся лишенной ног девица семенила к столу с фужером, полным цветов.

– Бис! – кричал нэпман, потоптал ногами, левой рукой обнимал даму за талию, а правой покупал цветок. За неимением места в фужерах на столе, он воткнул его в даму, как раз в то место, где кончался корсаж и начиналось ее желтое тело. Дама хихикнула, дрогнула и ошпарила нэпмана таким взглядом, что он долго глядел мутно, словно сквозь пелену. Лакей вырос из асфальта и перегнулся, нэпман колебался не более минуты над карточкой и заказал. Лакей махнул салфеткой, всунулся в стеклянную дыру и четко бросил:

– Восемь раз оливье, два лангет-пикана, два бифштекса.

С эстрады грянул и затоптал лихой, веселый матросский танец. Замелькали ноги в лакированных туфлях и в штанах клешем.

Я спустился с верхней площадки на нижнюю, потом – в стеклянную дверь и по бесконечным широким нирензеевским лестницам ушел вниз. Тверская приняла меня огнями, автомобильными глазами, шорохом ног».

Триангуляционная вышка, упоминаемая Булгаковым, долго стояла на крыше, служа топографическим целям. Снесли ее в 2000-х годах.

Среди самых именитых жильцов дома в 1920-е годы был известный всем советским детям Корней Чуковский. Он писал и жил под псевдонимом, не зная точно, кто был его отцом. Эту тему при нем никогда не обсуждали ни дети, ни внуки, ибо она приносила ему боль: «Я, как незаконнорожденный, не имеющий даже национальности (кто я? еврей? русский? украинец?) – был самым нецельным непростым человеком на земле… Когда дети говорили о своих отцах, дедах, бабках, я только краснел, мялся, лгал, путал…» Чуковский заявлял, что настоящая фамилия его была Корнейчуков, а отец его, петербургский студент, бросил его мать, полтавскую крестьянку, вскоре после его рождения.

Позднее он рассказывал о своем становлении как писателя: «Нас было два брата, и оба хотели учиться. Для этого приехали в Одессу, пожелали поступить в гимназию, но нас не приняли. Сказали, подготовка слабовата. Не возвращаться же в свой маленький городишко – как-то стыдно было. Вот и решили: снимем комнату, найдем работу и будем готовиться к поступлению на будущий год. Так и сделали. Пошли работать грузчиками в порт, зарабатывали. На жизнь хватало. А по вечерам занимались. Так за зиму и подготовились. И на будущий год поступили. Когда прошел курс наук, тогда я почувствовал, что мое призвание – это слово. Стал работать в газете. Так оформился мой путь литератора».

И надо сказать, что литератором Корней Иванович стал надолго, застав еще Льва Толстого и пережив многих своих коллег по перу, совавших ему палки в колеса. Чуковский так говорил о своей долгой жизни в литературе: «Когда я начинал, то был самым молодым среди писателей, а сейчас я уже старейший писатель». Многим он известен как детский писатель, но среди всего творческого наследия Корнея Ивановича стихи для детей занимают лишь малую часть, остальное же обращено, в основном, к взрослому читателю.

Корней Чуковский

Однако не следует думать, что детские стихи были своеобразной отдушиной, куда влияние советской цензуры не распространялось. Нападки на Чуковского начались еще в 1920-е годы, особенно невзлюбила его Крупская, которая, работая после смерти Ленина в Наркомпросе, постоянно критиковала и нападала на писателя и на его детские стихи. А творчество его и вовсе обозвали «чуковщиной». Вот, например, резолюция общего собрания родителей Кремлевского детсада: «Чуковский и его единомышленники дали много детских книг, но мы за 11 лет не знаем у них ни одной современной книги, в их книгах не затронуто ни одной советской темы, ни одна книга не будит в ребенке социальных чувств, коллективных устремлений. Наоборот, у Чуковского и его соратников мы знаем книги, развивающие суеверие и страхи (“Бармалей”, “Мойдодыр”, “Чудо-дерево”), восхваляющие мещанство и кулацкое накопление (“Муха-цокотуха”, “Домок”), дающие неправильные представления о мире животных и насекомых (“Крокодил” и “Тараканище”)».

Но кроме Крупской и родителей Кремлевского детсада было кому травить Чуковского. Детишки из этого садика подросли и вслед за своими папами и мамами принялись шерстить творчество «дедушки Корнея». Но это уже были не детские шалости. В результате доносов публичному разгрому подверглись две последние сказки Чуковского «Одолеем Бармалея» (1943) и «Бибигон» (1945). Поэтому они и стали последними в творчестве писателя, которое он обращал к детям. Чуковского вынудили уйти из детской литературы. Одну только его книгу «От двух до пяти» не издавали полтора десятка лет! Что уж говорить об издании стихов и сказок. Несмотря на это, Чуковский много переводился и издавался за рубежом. Он любил вспоминать, какие казусы происходили иногда с переводами его некоторых стихов, например, когда «Бедный крокодил жабу проглотил» перевели как «Бедный крокодил позабыл, как улыбаться».

Во внешности Корнея Ивановича было и вправду что-то общее с генералом де Голлем – президентом Франции, что заметил Константин Ваншенкин:

Он был носатый, стройный, старый,

Овеянный военной славой,

Которой не забыли вы.

И в то же время не старик.

Не тень из прошлого, вернее.

Де Голль напоминал Корнея

Ивановича в тот миг.

Чуковский был довольно остроумным человеком. Как-то еще до войны пришел к нему в гости писатель Виктор Некрасов. В прихожей его спросили, как доложить: «Доложите, что пришел Некрасов». Из комнаты рядом с прихожей раздался веселый молодой хохот. «Неправда, неправда… Некрасов давно умер. Это я знаю точно. – И опять хохот. – А ну-ка введите этого самозванца». Некрасову запомнились, конечно, нос, веселый рот и еще более веселые озорные глаза Чуковского.

Все, кто когда-либо интересовался творчеством Чуковского, знают, что у него была дача в Переделкине, в котором жили многие популярные писатели и где сам Корней Иванович организовал для детей библиотеку. «Самой экзотической фигурой писательского поселка был Корней Чуковский, – вспоминала современница. – Когда его, как и Ахматову, наградили Оксфордской ученой степенью доктора, Корней Иванович щеголял в пурпурной мантии, как в халате, по всему Переделкину. Однажды Чуковский незвано явился с тремя дамами в гости ко Льву Кассилю. Двум спутницам он вдруг сказал: “Я не знаю, зачем вы со мной пришли. Вам лучше уйти”. Те обиделись и ушли. Третьей он разрешил: “Вы иностранка, вам можно остаться”. Зашедшему незадолго до этого к Кассилю и сидевшему за столом Аркадию Райкину он сказал: “Вы очень нравитесь моей кухарке. Правда, вкус у нее соответствующий”. Попрощавшись, со значением отметил: “Я ворвался сюда, как светлый луч в темное царство”». Эта пурпурная мантия до сих пор хранится в теперь уже литературном музее Чуковского в Переделкине.

Драматург Евгений Шварц в 1922 году работал секретарем у Чуковского и составил отнюдь не детский, порою отталкивающий портрет писателя. «Человек этот был окружен как бы вихрями, делающими жизнь вблизи него почти невозможной. Находиться в его пределах в естественной позе было невозможно, – как ураган в пустыне. Кроме того, был он в отдаленном родстве с анчаром, так что поднимаемые им вихри не лишены были яда. Я, цепляясь за землю, стараясь не щуриться и не показывать, что песок скрипит у меня на зубах, скрывая от себя трудность и неестественность своего положения, я пытался привиться там, где ничего не могло расти. У Корнея Ивановича не было друзей и близких. Он бушевал в одиночестве без настоящего пути, без настоящего языка, без любви, с силой, не находящей настоящего, равного себе выражения, и поэтому – недоброй. По трудоспособности трудно было найти ему равного. Но какой это был мучительный труд! На столе у него лежало не менее двух-трех-четырех работ одновременно. Он страдал бессонницей. Спал урывками. Отделившись от семьи проходной комнатой, он часов с трех ночи бросался из одной работы в другую с одинаковой силой и с отчаянием и восторгом.

…Иногда выбегал он из дома и обегал квартал, широко размахивая руками и глядя так, словно тонет, своими особенными серыми глазами. И весь он был особенный – нос большой, рот маленький, но толстогубый, все неправильно, а красиво. Лицо должно бы казаться грубоватым, а выглядит миловидным, молодым, несмотря на седые волосы. На улице на него оглядывались, но без осуждения. Он скорее нравился ростом, свободой движения, и в его беспокойстве было что угодно, но не слабость, не страх. Он людей ненавидел, но не боялся, и это не вызывало осуждения и желания укусить у встречных и окружающих. Я приходил по его приказу рано, часов в восемь. Я в своем обожании литературы угадывал каждое выражение его томных глаз. Показывая руками, что он приветствует меня, прижимая их к сердцу, касаясь пальцами ковра в поясном поклоне, он глядел на меня, прищурив один свой серый прекрасный глаз, надув свои грубые губы, – с ненавистью. Я не слишком обижался, точнее, не обижался совсем. Ненависть этого рода вдруг вспыхивала в нем и к Коле – первенцу его, и к Лиде, и изредка к Бобе, и никогда к Муре (здесь перечислены дети Чуковского. – А.В.), к младшей. По отношению к Марии Борисовне (жена Чуковского – А.В.) не могу ее припомнить. Она часто спорила на равных правах, тут шли счеты, в которые я боялся вникать. Но нас он часто обдавал этой неприязнью. И он спешил дать мне поручение, чтоб избавиться от меня… И вместе с тем какая-то сила, внушающая уважение, все время угадывалась в нем. Маршак сказал однажды: “Он не комнатный человек”». Чуковский не слишком жаловал своего коллегу Самуила Маршака, также обращавшегося к детской аудитории. Говорили, что он его не любил, но не больше, чем родного сына Николая. В 1934 году проходил Первый съезд советских писателей, участников его позвали на прием в Кремль, а Чуковского забыли. Узнав, что Маршак был на приеме, Чуковский сразил его наповал: «Да, да, Самуил Яковлевич, я так был рад за вас, вы так этого добивались!» Вся литературная Москва повторяла эту фразу. А про «Мистера Твистера» Маршака Чуковский зло сказал Хармсу так: «Прочтите! Это такое мастерство, при котором и таланта не надо! А есть такие куски, где ни мастерства, ни таланта – “сверху над вами индус, снизу под вами зулус” – и все-таки замечательно!»

Дети Чуковского – Лидия и Николай (переводчик «Робинзона Крузо») – унаследовали тягу к перу от отца, испытав на себе при этом все сложности его противоречивого характера. Во время войны Корней Иванович получил письмо от невестки, в котором она просила помочь своему мужу и сыну Чуковского Николаю – он сидел без работы, рисковал жизнью без всякой пользы. Чуковский мог бы похлопотать в Союзе писателей, чтобы сына перевели в другое место. Но когда он прочитал письмо, реакция его была неожиданной, лицо исказилось от ненависти: «Вот они, герои. Мой Николай напел супруге, что находится на волосок от смерти, – и она пишет: “Спасите его, помогите ему”. А он там в тылу наслаждается жизнью!» Так что к Маршаку он все же относился лучше.

Евгений Шварц сравнивал двух Чуковских – 1920-х и 1950-х годов, молодого и семидесятилетнего: «Оглянувшись, я увидел стоящего позади кресел Чуковского, стройного, седого, все с тем же свежим, особенным топорным и нежным лицом. Конечно, он постарел, но и я тоже, и дистанция между нами тем самым сохранилась прежняя. Он не казался мне стариком. Все теми же нарочито широкими движениями своих длинных рук приветствовал он знакомых, сидящих в зале, пожимая правую левой, прижимая обе к сердцу. Я пробрался к нему. Сначала на меня так и дохнуло воздухом двадцатых годов. Чуковский был весел. Но прошло пять минут, и я угадал, что он встревожен, все у него в душе напряжено, что он один, как всегда, как белый волк. Снова на меня пахнуло веселым духом первых дней детской литературы».

Веселый дух первых дней советской литературы, как мы помним, сменился вскоре спертой, невыносимой атмосферой всевластной цензуры. Но и помимо искусственных трудностей, которые создавала Чуковскому советская власть, были у него и другие причины проявлять те или иные качества, которые Шварцу кажутся неестественными для детского писателя. «Дали Мурочке тетрадь, стала Мура рисовать» – кому не известны эти строки. А между тем любимая дочь писателя Мурочка умерла в 1931 году у него на руках. В 1937 году арестовали, а затем расстреляли его зятя, мужа другой его дочери – Лидии, физика-теоретика М. П. Бронштейна. Погиб в начале войны и младший сын писателя Борис, ушедший добровольцем в московское ополчение.

Году в 1929-м советские власти возжелали возвращения на родину Ильи Ефимовича Репина. Чуковского попросили поговорить об этом с художником, который жил тогда в Финляндии, в своих Пенатах. Когда-то и сам Чуковский обитал там, а Репин писал его портрет. Корней Иванович приехал от Репина ни с чем. Он сказал, что, несмотря на уговоры, Илья Ефимович переезжать на постоянное жительство в СССР отказался. Прошло много лет. Стали известны дневниковые записи Репина. Вот что он написал о визите Чуковского: «Приезжал Корней. Уговаривал не возвращаться».

Еще одна яркая личность первых десятилетий прошлого века не может не привлечь внимания. Это многогранный Давид Бурлюк. Уже одни только скупые даты его жизни вызывают немалый интерес: родился в 1882 году на хуторе Семиротовщина Лебединского уезда Харьковской губернии, скончался в 1967 году в американском Лонг-Айленде. Трудно одним словом охарактеризовать фигуру и профессию Бурлюка. Он был организатором журналов и выставок, писал картины, манифесты, стихи, критические статьи и прочее. Бурлюк являлся и одним из основателей объединений «Бубновый валет» и «Гилея». В 1912 году его манифест «Пощечина художественному вкусу» имел большой общественный резонанс и явил миру еще одно качество Бурлюка, позволившее называть его идеологом русского авангарда. Ближе всего Бурлюк стоял к футуристам. Кафе футуристов, открывшееся на Тверской улице, Бурлюк украсил вывеской своего собственного сочинения: «Мне нравится беременный мужчина».

Он и сам, можно сказать, выглядел неординарно. Выдвинув в качестве своего девиза фразу «Надо ненавидеть формы, существовавшие до нас!», он стал носить яркую клоунскую одежду, да еще и рисовал у себя на щеке маленьких лошадок. Но это не значит, что всю свою жизнь он исповедовал принципы одного художественного течения. Искусствоведы угадывают в его картинах и черты импрессионистов, встречаются также примитивистские мотивы. В 1920-е годы Бурлюка увлек конструктивизм. А в иные времена и реализм оказывал на него не меньшее влияние.

Давид Бурлюк

Диапазон художественных пристрастий Бурлюка во многом был вызван кругом его общения. Среди его друзей – Михаил Ларионов, Наталья Гончарова, Василий Кандинский (также житель этого дома), Василий Камен-ский, Велимир Хлебников и, конечно, Владимир Маяковский. Последний останавливался и жил на квартире у Бурлюка весной 1915 года. Маяковский писал: «Всегдашней любовью думаю о Бурлюке. Прекрасный друг. Мой действительный учитель. Бурлюк сделал меня поэтом». Несмотря на то что у Бурлюка был только один глаз, это не помешало ему проявить свои художественные наклонности: он иллюстрировал издания Маяковского, а с 1911 года учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, оттуда же его вместе с Маяковским и выгнали в 1914 году. В квартире Бурлюка № 317 жил и его младший брат Николай – поэт, прозаик и художник.

Говоря современным языком, Бурлюк был еще и продюсером, организовывая гастроли по России многих своих друзей, за что получил прозвище «Дягилев русского авангарда». В 1918 году он выехал в очередную поездку по России, но в Москву уже не вернулся, в 1920 году оказался в Японии, а затем в США. Бурлюк вновь приехал в Советскую Россию лишь в 1956 году. Когда обсуждался вопрос о том, кто будет оплачивать его приезд, бывшая подруга Маяковского Лиля Брик сказала: «Никакими тысячами нельзя оплатить Давиду те полтинники, которые он давал нищему, чтобы тот мог писать стихи, не голодая».

В этом же доме в квартире № 526 жил архитектор Григорий Бархин, жизнь которого тесно связана с этим районом. Неподалеку стоит здание, построенное по его проекту, – издательство «Известия». Это был один из первых воплощенных проектов «Красной Москвы», можно сказать, соперник дома Нирнзее. Пермяк Бархин происходил из семьи художника-иконописца, вырос в Забайкалье в маленьком рабочем поселке, хорошо рисовал. Способный юноша обратил на себя внимание благотворительного Общества сибиряков, которое помогло ему продолжить профессиональное образование. В итоге Бархин поступил в Петербургскую академию художеств, успешно защитив дипломный проект на тему «Некрополь близ столицы» в 1907 году. Практику он проходил у самого академика Клейна, автора проекта Музея изящных искусств (ныне Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина). Бархин отвечал за отделку и оформление интерьеров. Затем последовал новый престижный проект – мавзолей Юсуповых в Архангельском. Постепенно сложился архитектурный стиль Бархина, близкий к классике.

В то время когда Нирнзее строит свой небоскреб, Бархин уезжает в Иркутск главным архитектором города. Ему 32 года, а с началом Первой мировой войны он уже на военной службе в звании полковника инженерных войск строит военные заводы в провинции. Если для Нирнзее революция означала конец карьеры, то для Бархина – путь к ее кульминации. Вернувшись с фронта в Москву в 1920 году, он немедля взялся за гражданское проектирование, создавая проекты новых жилых домов, театров, больниц. Самое известное свое здание на Пушкинской площади – редакцию «Известий» – Григорий Борисович видел поначалу многоэтажной башней. В итоге оно вышло более компактным согласно канонам конструктивизма – единственного художественного течения, порожденного советским периодом, которое до сих пор входит во все энциклопедии мира по искусству. И едут сегодня иностранцы в столицу, дабы подивиться творениям Бархина, Мельникова, Ладовского. Квадратный фасад здания, межэтажные пояса, остекление лестницы, ритм балконов, круглые окна верхнего этажа сделали здание «Известий» уникальной архитектурной доминантой Пушки (так в просторечии зовут москвичи Пушкинскую площадь), даже несмотря на то, что вся площадь позднее застроилась новыми, более масштабными домами. Жаль только, что от самих «Известий» здесь осталось лишь название.

В семье Бархиных все были архитекторами, и дети тоже. И своего внука Сергея Григорий Бархин напутствовал: выбирай профессию архитектора, и никогда не останешься нищим, ибо архитектура вечна и всегда, при любых режимах дает возможность не остаться без куска хлеба. Внук поверил дедушке и поступил в архитектурный институт, после которого все равно стал известным художником и сценографом, ставившим в этом качестве спектакли в лучших театрах России и за границей. Иногда нарушение семейных традиций идет на пользу. Сергей Бархин вспоминал свои визиты в этот дом, когда семья вернулась из эвакуации. Солнечное весеннее утро 1945 года в гостях у дедушки Гриши, архитектора Григория Борисовича Бархина: «О, тут есть чем поживиться оголодавшим детям. На середину большой гостиной в легендарном доме Нирнзее по Большому Гнездниковскому переулку выдвигается огромный круглый стол с множеством ножек. На него ставятся два кресла с прямыми подлокотниками. Их роль – зажать спинками лыжи и гордую лыжную палку с голубым покрывалом. Это – парусник, плывущий по Черному морю в Константинополь, что раскинулся на двух берегах пролива Босфор в соседней комнате дедушки. Путь опасен. Пираты караулят за каждым углом. Но у путешественников есть чем встретить нападение: кресла угрожают разбойникам парой старинных ружей с инкрустированными прикладами и пистолетом XVII века. Их подарили дедушке еще репинские запорожцы. А морской горизонт караулит подзорная труба из красного дерева на медной треноге на капитанском мостике. Уф! Пираты струсили. Корабль швартуется к пирсу в Константинополе. Экипаж садится за восточный столик, где на двух тарелочках с зигзагообразными краями лежит по кучке изюма. Дедушка читает отважным морякам книжку сказок Шехерезады, одетую в цветастый матерчатый переплет. После чего дети едят мясо дикой серны (комочки вареной говядины, пропущенной через мясорубку) и запивают горячей чашкой португальского какао (бурда с каплей кофе)».

Среди художников дома Нирнзее – и Роберт Фальк, имевший здесь мастерскую.

Немало новоселов дома Нирнзее 1920-х годов навсегда сгинуло в жерновах маховика репрессий. Жертвы жили бок о бок с палачами. Сразу в двух объединенных квартирах дома обитал действительный член Академии наук СССР Андрей Януарьевич Вышинский. Появился он в доме еще в 1920-х годах, заняв квартиру № 716. Мемориальной доски, удостоверявшей сей факт, на здании, правда, нет. Но этого и не требуется. Память о Вышинском и без того хранится в сердцах советских людей, и не только советских. «Когда бы я ни смотрел в эти блеклые глаза, передо мной возникала ужасная сцена прокурора, запугивающего обвиняемых на процессе Бухарина», – говорил посол США в Москве Болен.

Государственный секретарь США Ачесон называл Вышинского «натуральным негодяем, хотя окультуренным и занятным». Нагнал страху Андрей Януарьевич и на представителя Великобритании в ООН Глэдвина: «Этот вселяющий ужас Вышинский расточал весь свой большой судебный талант, который успешно помог ему в прошлом приговорить к смерти своих лучших друзей во время сфабрикованных “судебных процессов” в Советском Союзе». Подобные нелестные характеристики относятся к тому периоду деятельности Вышинского, когда он работал представителем СССР при ООН с 1953 по 1954 год. Там же в 1954 году он и скончался на боевом посту. А отправили Вышинского в почетную ссылку в ООН с поста министра иностранных дел сразу после смерти Сталина.

Вышинский сменил прокурорский мундир на дипломатический еще в 1940 году. Но, как видим, кровавый шлейф больших процессов стелился за ним до конца жизни. Слишком активную позицию занимал он как генеральный прокурор СССР, обвиняя троцкистов, бухаринцев, зиновьевцев и еще бог знает кого. Очень многих людей требовал он, государственный обвинитель, приговорить к высшей мере наказания. И ведь не помешало этому его меньшевистское прошлое, и даже то, что в 1917 году он, выполняя распоряжение Временного правительства, подписал приказ об аресте Ленина. Было у Вышинского прозвище за кровожадность – Андрей Ягуарович. Случалось, в Большом Гнездниковском зайдет он к кому-нибудь по-соседски словом перекинуться, а через неделю-другую, глядишь, этого соседа и след простыл…

Большим подспорьем в «работе» служила Вышинскому употребляемая им словесная риторика. Он буквально оттачивал свое ораторское «мастерство» на уголовно-политических процессах. Смело и отважно разоблачал, пригвождал к столбам, клеил ярлыки, жонглировал афоризмами, пословицами, говорил по-латыни. Один из ветеранов советской дипломатии поделился цитатой самого Вышинского: «Когда я заканчиваю речь, я испытываю что-то вроде оргазма». Такая вот интимная подробность.

Естественно, что полемический дар Вышинского пригодился ему на дипломатической службе. На фотографиях международных конференций трех великих держав его нередко можно увидеть рядом со Сталиным – интеллигентный, в мундире и профессорских очках. Видимо, он хорошо себя зарекомендовал на дипломатической службе и в 1949 году стал министром иностранных дел. А недавно стала известна еще одна его несостоявшаяся ипостась. Оказывается, Сталин рассматривал Вышинского на пост президента Академии наук СССР. Вот так, ни больше ни меньше. И только согласие Сергея Вавилова возглавить в 1945 году академию спасло советскую науку от такой печальной перспективы. А согласие это Вавилову далось очень непросто, ведь его брата Николая уже к тому времени угробили в Саратовской тюрьме, не без ведома того же Сталина и не без участия самого Вышинского. Что же касается работы Вышинского в ООН, то однажды очередной оскорбленный им зарубежный дипломат вызвал Вышинского на дуэль. Но Андрей Януарьевич почему-то не принял вызова и выразил дипломату свое презрение.

Плодотворная во всех смыслах карьера прокурора и дипломата подразумевала необходимость его круглосуточной охраны. Чтобы, не дай бог, кто-нибудь не пристукнул сталинского златоуста в доме Нирнзее, ему выделили персональный лифт, а при нем – бабку-лифтершу, денно и нощно сторожившую подъемный механизм от всякого рода вредителей и диверсантов. Само собой, такого соседа побаивались, стараясь не попадаться ему лишний раз на глаза. Иного соседского мальчишку он мог и по-отечески потрепать за ухо: смотри, мол, не шали, а то на работу к себе заберу! Жена Вышин-ского Капитолина и его дочь Зинаида пользовались общим лифтом.

А вообще-то человек он был свойский, мог подкинуть соседа на дачу на своей машине, если ему было по пути. Дача у прокурора была на Николиной Горе. Историк Юрий Федосюк мальчонкой оказался в одной машине с Вышинским: «Это было в 1934–1936 годах. Наши друзья и соседи Ступниковы построили себе дачу в недавно основанном кооперативном поселке Николина Гора. На некоторое время брали к себе в гости меня – “бездачного” подростка, изнывавшего в московской жаре. Уже тогда Николина Гора была летним местом отдыха московской элиты: справа от дачи Ступниковых стояла дача Качалова, слева – Вышинского, напротив – Семашко и О. Ю. Шмидта. Между соседями завязывались знакомства. Ехать на Николину Гору без автомобиля и в те времена было весьма затруднительно. Так возникали “автомобильные спайки”. Не раз хозяйку дачи подбрасывал на своей автомашине сосед А. Я. Вышинский – в те времена грозный генеральный прокурор СССР. Жил он в знаменитом доме Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке. Однажды отправился с ним на Николину Гору и я. Вышинский послал свой старенький персональный автомобиль иностранной марки к нам в Казарменный переулок. Подъехав к дому Нирнзее, я и хозяйка дачи минут пять ожидали выхода прокурора. Вот наконец он вышел – в простой толстовке, летней фуражке, коренастый, с рыжеватыми усиками; ничего солидного и устрашающего в нем не было, в тихом переулке он выглядел заурядным московским совслужем. Коротко представился мне, пожав руку. Вышинский сел рядом с шофером, вел себя сухо, подтянуто, говорил немного и на малозначащие темы.

Трясущийся лимузин, пропахший бензином, несся где-то по Перхушковскому лесу, когда последовала вынужденная остановка: с мотором что-то случилось. Все мы вышли на дорогу. Не помню, с какой фразой я обратился к Вышинскому, но начал с имени-отчества: “Андрей Эдуардович”.

Прокурор с усмешкой взглянул на меня и твердо поправил:

– Андрей Януариевич.

Такого отчества я тогда слыхом не слыхивал. Когда он представлялся, мне послышалось “Эдуардович”.

– Как, как? – простодушно переспросил я.

– Я-ну-ариевич.

Поехали далее. У Вышинских была скромная одноэтажная дача не только без забора, но даже без штакетника. На участке почти не было деревьев и кустов, расстилался огород и лужайка. Надо полагать, что даже у шофера нынешнего генерального прокурора дача побогаче. Впрочем, и у других знаменитых дачников Николиной Горы дачи по нынешним меркам были весьма скромными. Вышинский иногда заходил на “нашу” дачу, велись обычные соседские бесцветные разговоры о погоде и всхожести овощей. Жену прокурора звали Капитолиной, это была очень высокая, тонкая женщина ростом выше мужа. На даче Вышинского, куда я заходил, жила также дочь прокурора со своим мужем».

Успокоим читателя: мальчика даже не посадили за досадную ошибку с отчеством прокурора, он вырос и написал немало интересных книг. А вот по поводу дачи очень занятно, правда? Вышинский-то, выходит, еще и бессребреник? Если бы так. Он давно уже присмотрел себе неподалеку участок получше, оставалось лишь избавиться от его владельца, Леонида Серебрякова, верного ленинца. Он так и сказал ему: «Ах, до чего же у вас дивный участок, дорогой Леонид Петрович!» Жить дорогому соседу оставалось недолго. Едва в августе 1936 года его посадили как закоренелого троцкиста, наш энергичный прокурор написал в правление дачного кооператива заявление о передаче ему дачи, «принадлежавшей изобличенному ныне врагу народа Серебрякову».

Цинизм Вышинского проявился в том, что одновременно с процессом против троцкистов, что проходил в Доме Союзов, он оформлял документы на дачу Серебрякова. На этом процессе он потребовал приговорить Серебрякова к смертной казни, но еще до этого дача перешла в собственность Вышинского. Он потому так спешил, что знал – имущество Серебрякова будет конфисковано в пользу государства и дача может достаться другим людям. Более того, Вышинский присвоил себе и денежный пай за дачу, внесенный ранее Серебряковым в сумме 17 тысяч рублей. А ведь он находился на гособеспечении и деньги получал немалые. Старую дачу он сдал, а на новом участке выстроил большую, двухэтажную, к тому же вылез за общую границу садового кооператива. Но Ягуарычу на это никто не решился указать.

В 1943 году, к своему шестидесятилетию, Вышинский получил не только орден, но всевозможные поздравления, среди которых была и такая телеграмма: «Крепко вас обнимаю и целую. Горячо вам преданный Лева». Лева – это не любимый племянник Ягуарыча и даже не обожаемый приемный сын, а начальник следственного отдела Прокуратуры Союза ССР и старший помощник генерального прокурора Шейнин Лев Романович. По счастливому совпадению Шейнин жил в этом же доме. Он также и работал ранее вместе с Вышинским, за что очень ценил последнего. Работали соседи очень успешно и слаженно.

Вид на тучерез со Страстной площади

Юридического высшего образования у Шейнина не было, он успел закончить только Высший литературно-художественный институт им. Брюсова. И в свои двадцать с небольшим лет стал следователем прокуратуры. Первым уголовным делом, с которого началась совместная работа Вышинского и Шейнина, стало убийство Кирова. Шейнин вел следствие, а Вышинский на основании сфабрикованных своим помощником материалов обвинял невинных людей и требовал приговорить их к смертной казни.

Так продолжалось достаточно долго. До тех пор пока в 1949 году неожиданно не выяснилось, что государственный советник юстиции 2-го класса Шейнин Л. Р., возглавляя с 1936 года следственный отдел Прокуратуры СССР, «пригляделся к недостаткам, свыкся с ними, стремится представить положение дел в прокуратуре в лучшем виде, любит приукрасить, гонится за сенсацией», а также «в личной жизни… не проявляет необходимой разборчивости в своих многочисленных знакомствах». Прочитав такую характеристику, данную заместителем заведующего административным отделом ЦК ВКП(б) Бакакиным, Сталин немедленно распорядился освободить Шейнина от занимаемой должности «в связи с переходом на другую работу». Однако работы другой Шейнину товарищ Сталин не предоставил. И, сиживая долгими зимними вечерами дома, бывший следователь все свое время, теперь свободное, посвятил писательскому труду.

Шейнин подвизался на литературной ниве еще до войны, сочиняя всякие пьесы и рассказы. За материалом далеко ходить было не надо. Он использовал для своих опусов информацию из уголовных дел, которые сам и вел. В том, что высокопоставленный работник следственных органов является еще и драматургом, членом Союза писателей, ничего удивительного не было. Например, заместителя Берии Меркулова также неоднократно, в перерывах между допросами, посещала литературная муза. Его пьеса, в частности, шла на сцене Малого театра.

Еще в 1940 году Шейнин предложил кинорежиссеру Эйзенштейну поставить по написанной им пьесе «Дело Бейлиса» фильм. Эйзенштейн даже придумал название – «Престиж империи». Вместе они написали сценарий и послали письмо Сталину, но вождь этим не заинтересовался. А посоветовал лучше уж написать сценарий про Ивана Грозного, «как прогрессивную силу своего времени и опричнину, как целесообразный его инструмент».

Постепенно литературный багаж Шейнина становился все увесистей. К концу своей литературной карьеры он мог похвастаться не одним томом сочинений: «Записки следователя», «Военная тайна» и другие. Конечно, со временем эти творения все меньше привлекали к себе внимание серьезного читателя, оказываясь зачитанными до дыр разве что в детских библиотеках. Свои пьесы Шейнин писал в соавторстве с братьями Тур (никакие они не братья: фамилия одного из братьев была Тубельский, а второго почему-то Рыжей, но похоронены на Новодевичьем они вместе).

Сначала Шейнин и братья Тур сотворили комедию «Чрезвычайный закон». Это была пьеса о том, как замечательно воплощается на практике так называемый закон о трех колосках, по которому даже двенадцатилетние дети могли быть приговорены к смерти за украденную с поля гнилую картофелину. Дальше пошли пьесы «Очная ставка» (красноречивое название!), «Кому подчиняется время» (премьера в театре им. Вахтангова) и другие им подобные. А в 1950 году они получили Сталинскую премию за сценарий к фильму «Встреча на Эльбе». И вроде бы после увольнения из прокуратуры все шло для Шейнина неплохо. Гонорары увеличивались, популярность росла…

В октябре 1951 года поэт Сергей Михалков встретил на улице Горького карикатуриста Бориса Ефимова: «Слышал, Шейнина взяли?» – «Да что ты, он же сам всех сажал!» – «Вот так, раньше сам сажал, теперь его посадили». Действительно, незадолго до этого разговора Шейнин был снят с поезда, на котором возвращался после отдыха из Сочи, и арестован. Показания на Шейнина дал бывший следователь НКВД Шварцман, давний его сослуживец и друг. Помимо Шварцмана в компанию входил и Родос – тоже следователь. Втроем они и работали. Шварцман и Родос в основном занимались доведением подследственных «до кондиции», а Шейнин подводил под это дело юридическую основу. Лев Романович со своим литературным институтом был из них троих самым образованным.

Шварцман поведал на следствии, что он и завербовал Шейнина в группу иностранных агентов. Он также признался, что принимал личное участие в убийстве Кирова, имел интимную связь с собственным сыном, дочерью, а также министром МГБ Абакумовым и английским послом сэром Арчибалдом Кларком Керром, эту связь он установил, проникнув однажды ночью на территорию английского посольства в Москве. Начав «разработку» Шейнина, следователи в качестве доказательств его преступной деятельности использовали его же пьесы, обвиняя в том, что с помощью своих пьес он протаскивает на сцену зловредные антисоветские идейки, а также возглавляет заговор шпионов-драматургов, препятствующих неуклонному подъему советской литературы и искусства.

Шейнина доставили на Лубянку сразу к полковнику Рюми-ну, известному тем, что всего за несколько месяцев из обыкновенного следователя он превратился по приказу Сталина в заместителя министра госбезопасности. Именно Рюмин и «раскрутил» дела врачей-убийц и антифашистского комитета. Шейнин отказался взять на себя руководящую роль в заговоре, согласившись со следователями лишь в том, что рассказывал антисоветские анекдоты в кругу своих соавторов-драматургов и произносил вслух «плоские шутки определенного свойства». Не признал он и то, что был завербован во время Нюрнбергского процесса, в котором он участвовал в составе официальной советской делегации.

Но Рюмин почему-то не поверил показаниям Шейнина, потребовав от него сдать «и центр, и подполье, и выход на Америку, и все как полагается», пригрозив в случае отказа говорить правду отправить в Лефортовскую тюрьму, славившуюся своим жестким режимом. В Лефортово Шейнин все же угодил. Он находился в одной камере с полковником госбезопасности Черновым, который к тому времени уже два года сидел один и, конечно, новому соседу обрадовался. «Ко мне посадили писателя Леву Шейнина, – пишет Чернов. – Он ко мне подъезжал и так и эдак, расспрашивал, кто я, за что сижу, а я до того одичал, что отмалчивался и даже назвался другой фамилией… Скуповатый он, Лева, как что получит из тюремного ларька на выписку – ничем не поделится, а так ничего, байки разные рассказывал. “Знаешь, – говорит, – я юрист не из последних, как-никак государственный советник юстиции 2 класса, по-вашему генерал-лейтенант, а в своем деле ни хрена понять не могу!” От него я узнал, что Берию посадили. Шейнину, понятно, этого не сказали, но Лева башковитый – по характеру записей в протоколе допроса сам обо всем догадался и тут же написал письмо Хрущеву, они с друг дружкой давно знакомы. Главное, был случай, когда Лева ему добро сделал: входил в комиссию, которая по заданию Политбюро что-то проверяла на Украине, и составил справку в пользу Хрущева… В общем, Леву вскоре выпустили».

После освобождения из тюрьмы Шейнин продолжил свой литературный труд, в 1957 году по его сценарию был снят фильм «Ночной патруль». Скончался Лев Романович в 1967 году, в шестьдесят один год.

В доме Нирнзее жили и музыканты. Самым известным композитором дома был Модест Табачников, к которому частенько заглядывали его друзья Марк Бернес и Леонид Утесов. «Давай закурим», «У Черного моря», «Одесский порт», «Дядя Ваня», «Ах, Одесса, жемчужина у моря» – это все его песни, выученные наизусть несколькими поколениями. Опытный композитор-песенник, Табачников сперва сочинял музыку, а уж затем искал для нее слова: главное, чтобы в рифму. Поэт Яков Хелемский вспоминал о звонке Марка Бернеса – тот вовсю расхваливал новую мелодию Табачникова, а вот слов не было. Бернес попросил Хелемского написать что-нибудь о Бухаресте. Конечно, уважающие себя поэты на такое редко соглашаются. Но Бернес был так настойчив, что отказать ему было нельзя: «Я сейчас заскакиваю за вами. Вы на 4-й Тверской-Ямской? А Модест просто на Тверской. Вернее, в доме Нирнзее. Езды – пять минут. И вы услышите Модеста в натуре. Об отказе он и слушать не хотел. И я покорился. Уж не знаю, что тут было решающим – его настойчивость или мое желание познакомиться с ним. Мелодия Табачникова оказалась, действительно, темпераментной и запоминающейся.

– Прилипчивая музычка! – сказал Марк.

Слушая игру Модеста, он широко улыбался, покачивая головой в такт. Он уже предвкушал песню, нетерпение светилось в его глазах. Каюсь, я все-таки за два дня соорудил какое-то подобие стихов. Когда подгоняешь свои строки к готовой мелодии, чем больше в ней ритмических перепадов и всякого изыска, тем беднее твои строки. Поэтому, несмотря на похвалы, которые расточали мне Марк и Модест, я понимал, что ничего хорошего в написанном мною нет и быть не могло». Песня быстро завоевала популярность, ее стали исполнять и в самой Румынии.

Сошел со сцены Утесов, умер Бернес, но песни Табачникова не пропали, их подхватили новые певцы, совсем не похожие на прежних кумиров публики. Как-то в конце 1960-х годов дверь в подъезд дома Нирнзее открыл смуглый коренастый мужчина – это был славный сын нанайского народа Кола Бельды. Колоритный и обаятельный вокалист вдохнул новую жизнь в старую песню Табачникова, благодаря чему слова «А олени лучше» доносились чуть ли не из каждого радиоприемника.

Еще в первой половине 1990-х годов в Большом Гнездниковском можно было встретить людей, возраст которых превышал возраст дома Нирнзее. Это старейшая актриса Театра Сатиры Валентина Токарская. В 1993 году в восемьдесят семь лет она удостоилась звания народной артистки России. До этого ей просто было некогда – вся жизнь Токарской прошла как кинолента, правда, с лагерным антрактом. Оглушительная слава к ней пришла в середине 1930-х годов, после фильма «Марионетки», политического памфлета Якова Протазанова.

Валентина Токарская

Красивая и обаятельная женщина, имевшая массу поклонников, среди которых были многие известные мужчины довоенной Москвы – режиссеры, писатели, военные, она блистала на сцене Московского мюзик-холла – некоего подобия «Летучей мыши», где каждый вечер с успехом шли музыкальные спектакли.

Токарская вспоминала: «Ну, представьте, как мы каждый день играли “Под куполом цирка”! Посреди сцены стоял фонтан – якобы холл в отеле, и в этот фонтан все падали, потому что кто-то из персонажей бил всех входящих в этот холл палкой по голове. Все летели в этот фонтан, и так повторялось каждый день. У нас был такой бродвейский дух – ежедневно один и тот же спектакль на протяжении трех месяцев. И это до того уже стояло в горле, что нужна была разрядка. И Владимир Лепко нашел выход из положения: когда в этом самом фонтане скапливалось энное количество человек, он доставал кастрюльку с пельменями и чекушку водки и всех угощал. Не знаю, было ли видно это с галерки, ведь театр-то почти тот же самый – сегодняшний Театр сатиры. Правда, нет лож, где сидел Горький и плакал от хохота, достав огромный белый платок. Это была правительственная ложа, но из правительства у нас никого никогда не было. Зато кинорежиссер Александров приходил на спектакль “Под куполом цирка” перед тем, как поставить свой фильм “Цирк” – пьеса ведь та же. Он несколько раз смотрел наше представление, чтобы не повторить у себя ни эпизода. А я была той самой иностранкой, которую в “Цирке” играла Любовь Орлова. Только там ее звали Марион Диксон, а у нас она называлась Алиной. И все-таки наш спектакль был смешнее. В сцене со Скамейкиным, которого играл Мартинсон, у нас были не настоящие львы, а собаки, одетые в шкуры львов. Эти замшевые шкуры застегивались на молнии, в последний момент надевались головы, и собаки были безумно возбуждены. Они выбегали, лаяли, кидались на Скамейкина, и это было так смешно, что зрители падали со стульев».

Всего было у Токарской в избытке: и талант, и признание, и деньги, позволявшие ей ездить по Москве не на метро, а на персональном авто. Лишь мужа-кинорежиссера Бог не послал, как Любови Орловой. После закрытия в 1936 году мюзик-холла Токарская служила в Театре Сатиры, впрочем, репертуар не отвечал ее ожиданиям: она была создана для бурлеска варьете, а не «Бани» Маяковского.

С началом войны Токарская в составе актерских бригад выезжает на фронт и в сентябре 1941 года попадает в окружение – в плену до конца войны она играет для немцев и советских военнопленных. Судьба вполне типичная для многих актеров, оказавшихся в такой ситуации, продолжением которой стали четыре года в ГУЛАГе. И Токарской и ее коллегам просто повезло – еще в 1943 году в Воркуте открылся драматический театр для «систематического обслуживания вольнонаемного населения Воркутинского угольного бассейна художественно-зрелищными мероприятиями». Труппа театра состояла все сплошь из достойных и талантливых мастеров – бывший режиссер Большого театра Борис Мордвинов, бывшая его же солистка Ольга Михайлова (в прошлом жена маршала Буденного), бывший солист Всесоюзного радио Борис Дейнека. Неудивительно, что на сцене лагерного театра Токарская сыграла свои лучшие роли – но это стало понятным ей уже на исходе жизни, а пока после смерти Сталина она возвращается в Театр Сатиры, где для нее будут доступны лишь эпизоды.

Но все же кинозрителям она запомнилась яркой ролью подлой шпионки Магды Тотгаст (она же Фишман, Ованесова, Рубанюк, Иваниха!) в популярнейшем детективе 1956 года «Дело № 306». И сегодня эту незатейливую картину повторяют частенько по телевидению, и, надо сказать, она не теряется в мутном потоке слепленных как пельмени в подпольном цеху сериалов про ментов. Стоит досмотреть этот фильм до конца, дабы услышать знаменитую фразу в исполнении Токарской: «На пушку берешь, начальничек? Не выйдет!» Как талантливо сыграно! А все почему – Токарская сама не раз сидела перед следователем, да возможно и бросала подобные фразы своим обвинителям. Такое надо пережить, чтобы сыграть. Талант не пропьешь. К сожалению, вспомнили о Валентине Токарской слишком поздно, дав ей напоследок и орден, и звание. Ее можно считать последней легендой этого дома.

Известно, что дом, а точнее его крыша, был очень удобной съемочной площадкой для советских кинорежиссеров, в частности, именно здесь снимались сцены фильма Эльдара Рязанова «Служебный роман». Но впервые киношники наведались в Большой Гнездниковский еще сто лет назад, а некоторые из них жили в доме. В частности, кинооператор Петр Ермолов, снявший кинокартины «Закройщик из Торжка», «Праздник Святого Йоргена» и многие другие. Соседом Ермолова был и известный кинорежиссер Владимир Гардин, автор таких фильмов, как «Война и мир», «Анна Каренина», «Дворянское гнездо». Для съемок кинофирма «Товарищество В. Венгеров и В. Гардин» оборудовала на крыше зимний павильон, интерьеры дома, лестницы и пролеты нередко служили декорацией фильмов. Позднее, в 1924 году, здесь работала «Ассоциация революционной кинематографии» и ее видные члены – Сергей Эйзенштейн и Лев Кулешов. Гнезд-никам суждено будет стать центром развития советского кино, в Малом Гнездниковском долгое время будет работать Госкино СССР.

Со временем стало понятно, что главной изюминкой дома является его крыша. Строились кругом дома и повыше, и пороскошней, но такой крыши не было нигде. Она будто оторвалась от своего дома-корабля, пустившись в свободное плавание по Москве. Крыша была двором этого дома, а ведь лишь относительно недавно в нашем городе стала потихоньку складываться эта традиция наделения крыши не свойственными ей урбанистическими функциями. Сад, клумба, футбольная площадка, клуб – да чего здесь только не было. Складывается ощущение порою, что дом исподволь был поставлен архитектором с ног на голову. Все, что умещалось на его крыше, мы привыкли видеть внизу, а не наверху.

Вообще этот дом – замечательный объект для социологического исследования благодаря удивительному разнообразию профессионального и социального состава его жильцов. По его домовой книге можно постигать историю нашей страны, ее культуры и науки. Как учебник истории, только не сварганенный высоколобыми профессорами в соответствии с политической конъюнктурой, а написанный самыми что ни на есть активными ее участниками. А писать они умели, в лучших традициях, на что только способна была русская интеллигенция – инженеры и актеры, врачи и философы, архитекторы и партийные интеллектуалы. Ну а профессиональные литераторы – они валом валили в этот дом, в родное издательство «Советский писатель», контора которого устроилась на последнем этаже. А сколько здесь было всякого рода редакций, выпускавших газеты и журналы на любой вкус!

Вот такой это дом – просто Ноев ковчег какой-то, где каждой твари было по паре: свой прокурор, свой следователь, свой архитектор, свой писатель, свой художник, свой композитор. Все они нынче живут лишь в воспоминаниях и легендах. А дом Нирнзее стоит, он сам легенда…

4. Последняя сталинская высотка: гостиница «Украина» в Дорогомилове

План сталинской реконструкции Москвы 1935 года – Дворец Советов как несбывшаяся мечта генералиссимуса – «Украина», а не «Бородино» – Преображение захолустного Дорогомилова – Кутузовский проспект как правительственная магистраль – Архитекторы Мордвинов и Олтаржевский – Травля «высотников» – Архитектурные излишества – Здесь снимались «Верные друзья» – «Лимита» строит Москву – Когда отваливается плитка – Чем кормили строителей – «Пришел Маленков – поели блинков!» – Легендарная парикмахерская – Библия в подарок – Жильцы высотки: Константин Ваншенкин, Анатолий Рыбаков, Сергей Герасимов и Тамара Макарова и другие – Гастроном с горилкой

Гостиница «Украина» в Дорогомилове – это последняя из восьми сталинских высоток, заложенных в сентябре 1947 года в Москве. Строительство высотных зданий стало важнейшей частью амбициозного архитектурного проекта, осуществленного в послевоенной советской столице по инициативе самого Сталина. Он решил всю Москву застроить небоскребами, предполагалось распространить эту практику и на крупные областные центры, а также на столицы советских республик и стран так называемой народной демократии. Но больше всего высотных зданий должно было появиться в Москве – не семь, а двадцать семь, благодаря чему город-герой по числу небоскребов мог бы соперничать с Нью-Йорком.

В итоге успели возвести семь высоток в Москве, еще по одной в Риге и Варшаве. О том, что желание вождя наводнить столицу высотными домами было вызвано победным окончанием Великой Отечественной войны, свидетельствовал Никита Хрущев: «Помню, как у Сталина возникла идея построить высотные здания. Мы закончили войну победой, получили признание победителей, к нам, говорил он, станут ездить иностранцы, ходить по Москве, а у нас нет высотных зданий. И они будут сравнивать Москву с капиталистическими столицами. Мы потерпим моральный ущерб. В основе такой мотивировки лежало желание произвести впечатление. Но ведь эти дома не храмы. Когда возводили церковь, то хотели как бы подавить человека, подчинить его помыслы Богу».

Возведение высотных зданий в ряде важнейших градостроительных и транспортных узлов Москвы официально объяснялось необходимостью возродить исторически сложившуюся к началу XX века архитектурную планировку столицы, уничтоженную в процессе реконструкции в довоенный период. От этой реконструкции осталась лишь радиально-кольцевая схема города, да и то не везде. С другой стороны, теоретически строительство высотных домов вытекало из генерального плана реконструкции Москвы 1935 года, в соответствии с которым всеохватывающей и притягивающей доминантой красной столицы должен был стать пятисот-метровый Дворец Советов со статуей Ленина под облаками (проект Бориса Иофана). От этой громады и должны были расходиться лучи, магистрали и широкие проспекты, пробитые через всю Москву.

Со времени своего основания Москва, как и немалая часть древних русских городов, была с архитектурной точки зрения городом вертикалей, зрительно державших и направлявших ее дальнейшее развитие и разрастание. Многие из них были снесены по прямому указанию Сталина в 1930-е годы – храмы Китай-города и Белого города, колокольни Андроникова и Симонова монастырей, Сухарева башня, храм Христа Спасителя. Новыми вертикалями отныне должны были стать сталинские небоскребы. Высотные дома играли в проектах архитекторов роль своеобразной силовой поддержки столпа Дворца Советов. Они перекликались с ним, то отдаляя, то приближая к себе архитектурную перспективу центра столицы, ведь официально планов по строительству дворца никто не отменял. Эта перспектива, простираясь от Дворца Советов, должна была на первом своем этапе включать в себя не построенное высотное здание в Зарядье (предназначавшееся для Министерства государственной безопасности СССР, позднее на его месте была возведена гостиница «Россия», а ныне находится парк «Зарядье») и череду башен Кремля с колокольней Ивана Великого. Следующим звеном был небоскреб в Котельниках, затем – высотки Садового кольца: дом на Красных Воротах, здание Министерства иностранных дел на Смоленской, «Украина», другие и, наконец, Московский университет на Ленинских горах.

«Пропорции и силуэт зданий, – читаем в постановлении Совета Министров СССР “О строительстве в Москве многоэтажных зданий” от 13 января 1947 года, – должны быть оригинальными и своей архитектурно-художественной композицией увязаны с исторической застройкой и силуэтом будущего Дворца Советов». В этом же постановлении было и еще несколько важных указаний. Архитектурный стиль исполнения высоток не назывался, но говорилось, что «проектируемые здания не должны повторять образцы известных за границей многоэтажных зданий». Кроме того, «внутренняя планировка зданий должна создавать максимум удобств для работы и передвижения внутри здания», а также «должно быть предусмотрено использование всех наиболее современных технических средств в отношении лифтового хозяйства, водопровода, дневного освещения, телефонизации, отопления, кондиционирования воздуха». Кроме того, «в основу конструкций здания и, в первую очередь, 32- и 26-этажных домов должна быть положена система сборки стального каркаса с использованием легких материалов для заполнения стен, что должно обеспечить широкое применение при сооружении зданий индустриально-скоростных методов строительства, наружная отделка зданий должна быть выполнена из прочных и устойчивых материалов».

Таким образом, «реконструкция» столицы продолжалась, но уже без Дворца Советов. А его сооружение объявлялось делом светлого будущего, временные границы которого отодвигались с каждым новым съездом партии. По каким-то своим только ему известным соображениям Сталин всячески затягивал со строительством дворца. Вместо одного небоскреба он решил построить множество высотных домов со шпилями. Не случайно и то, что проекты высоток были утверждены к его семидесятилетию в 1949 году. Возможно, что стареющий вождь хотел оставить потомкам такую своеобразную память о себе. Ведь стоят же до сих пор египетские пирамиды – лучшее воспоминание о фараонах, а чем может похвастать Европа? Есть ли там хотя бы одно огромного размера здание, хотя бы отдаленно напоминающее пирамиду? В Париже есть одна, стеклянная, во дворе Лувра, но вместо фараона в ней расположен вход в музей. Эту пирамиду парижане поначалу невзлюбили, обозвав ее пирамидой «Миттеранзеса» – по имени инициатора реконструкции Лувра президента Франции Франсуа Миттерана, но постепенно с ней смирились. Человек ко всему привыкает, даже французский.

«Тематика московских высотных зданий – университет, административные сооружения, гостиницы, жилые дома – определена важнейшими государственными интересами: историческим значением Москвы как идеологического центра страны, задачами ее дальнейшей реконструкции. Авторы высотных зданий нашли выразительные приемы композиций, при которых функциональные требования, выдвигаемые назначением здания, многообразные условия, градостроительные задачи и художественные формы слились в цельные идейно-художественные образы, раскрывающие величие и силу», – писала тогда газета «Советское искусство».

Выбирали участки под строительство высоток, Алексей Щусев, создатель мавзолея, и главный архитектор Москвы Дмитрий Чечулин, которому принадлежит авторство двух небоскребов – на Котельнической набережной и в Зарядье. Щусев же работал над проектом высотной гостиницы в Дорогомилове. Однако главный заказчик – Сталин – щусевскую высотку не принял, возможно, по той же причине, что и остальные, оставшиеся за бортом, – оригинальность и вычурность, выбивавшиеся из общего ряда. Тем не менее его высотку отличали «достаточно высокие деловые качества.

Монументальность, которая является отличительной чертой многих произведений Щусева, была присуща и этому его проекту. Масштабность здания вкупе с монументальностью его архитектуры послужили источником значительности, зрелости и эпичности созданного архитектурного образа», – отмечали специалисты. В общем, ничего нового.

Архитектор Чечулин, в прошлом ученик Щусева, ходивший в те времена у Сталина в любимчиках, рассказывал позднее, как проходила работа: «За короткое время были ориентировочно намечены точки, в которых должны появиться высотные здания. Это было очень ответственное задание. Требовалось четкое планировочное решение, продуманная увязка в единое целое комплексов, ансамблей города. Высотные здания должны были играть роль градообразующих элементов, архитектурных доминант. Проектированием каждого отдельного высотного здания занимались специально созданные авторские группы. В течение двух лет все проекты предстояло утвердить и начать строительство. Художественный образ каждого здания должен был отличаться своеобразием и в то же время быть глубоко связанным с планировочной структурой города, его сложившейся объемно-пространственной композицией. Высотные дома своей образной сутью должны были придать новое звучание архитектурному облику столицы. Предстояло на основе этого нового качества продолжать дальше строить Москву. (…) Сооружение высотных зданий было для нас абсолютно новым делом. Возникало множество вопросов технологического порядка: как организовать производство стальных каркасов, лифтов, как обеспечить эффективную работу коммуникаций. Бесшумные скоростные лифты, тепловая воздушная завеса, системы управления и регулирования сложного домового хозяйства, автоматизированная система вентиляции и очистки воздуха и многие другие технические новшества впервые у нас в стране были разработаны и внедрены именно в высотных зданиях. Сооружение высотных зданий положило начало индустриальному методу строительства таких объектов». Иными словами, архитекторам удалось создать проекты, качество которых позволяло бесконечно тиражировать их на просторах СССР и за его пределами.

Первые восемь высоток заложили в дни празднования 800-летия Москвы: «По предложению товарища Сталина Совет Министров Союза ССР принял решение о строительстве в Москве многоэтажных зданий. Это решение знаменует новый исторический этап в многолетней работе по реконструкции Москвы. В Москве должны быть построены: один дом в 32 этажа, два дома в 26 этажей и несколько 16-этажных домов. Проектирование и строительство этих домов возложено на управление строительства Дворца Советов при Совете Министров СССР и на ряд крупнейших министерств. Наиболее крупное здание в 32 этажа будет выстроено на Ленинских горах в центре излучины Москвы-реки. В здании будут находиться гостиница и жилые квартиры. (…) Одно из 26-этажных зданий было заложено в Зарядье близ Кремля, второе – на территории мраморного завода Метростроя, где будет проходить красивейшая магистраль столицы – Новый Арбат. В этот же день в разных районах Москвы была произведена торжественная закладка пяти шестнадцатиэтажных зданий», – рапортовало «Советское искусство».

Именно на территории мраморного завода и была заложена «Украина», только тогда еще она так не называлась. Одним из первых названий гостиницы было «Бородино» – вполне уместное, учитывая историческую связь района с событиями 1812 года. А «Украиной» она стала в 1954 году, когда отмечалось 300-летие воссоединения Украины с Россией и Крым стал частью соседней республики. Заметим, что гостиница «Россия» еще построена не была.

Утверждение Сталиным московских районов для первых высоток не предполагало иного решения, кроме как их строительство, несмотря на очевидные трудности. Так было с площадью у Красных Ворот, где пришлось замораживать почву, так случилось и с гостиницей «Украина». Непригодный для высотного строительства прибрежный грунт Москвы-реки напомнил о себе, для чего пришлось осушать котлован под фундамент (его глубина должна была быть ниже грунтовых вод на 11 метров) особым методом так называемого игло-фильтрового водопонижения. Суть его такова: специальная полутораметровая металлическая труба-«иглофильтр» двухдюймового диаметра, испещренная дырками, с металлическим наконечником внизу, погружается в грунт. С помощью подключенного насоса вода отсасывается. И таких труб надо много, по всему периметру фундамента. Облегчению веса многотонного здания способствовал новый каркасный способ строительства, когда «скелет» высотки был целиком смонтирован из стальных балок, соединенных между собой сваркой. В дальнейшем грунтовые воды будут время от времени напоминать о себе жильцам квартир высотки – появляющимся на стенах грибком. Вывести его удастся с большим трудом…

Расскажем поподробнее о самом Дорогомилове, которое никогда не было престижным районом Москвы, став таковым лишь после прокладки правительственного Кутузовского проспекта с построенными на нем домами для кремлевской знати. Однако, листая старый пузатый «Справочник улиц Москвы» 1956 года, мы не встретим на его пожелтевших страницах Кутузовский проспект, хотя найдутся в нем и улица Кутузовская слобода, и даже Кутузовские проезд с переулком. Оно и понятно – на карте столицы проспект в честь фельдмаршала появился лишь в 1957 году, что в определенной мере отражает последствия наступившей в стране оттепели. Ибо до этого для названий улиц, площадей и прочих городских объектов нередко использовались фамилии советских вождей разного рода и калибра, причем нередко здравствующих (завод им. Микояна, метрополитен им. Кагановича и т. д.), не говоря уже о многочисленных Заветах Ильича. А тут вдруг вспомнили, что достойные для увековечения (в масштабе проспекта) люди, оказывается, жили и до 1917 года. Хотели, правда, в Кремле назвать проспект именем Сталина, тридцать лет ездившего по нему на работу, но совесть не позволила, времена-то на дворе уже другие стояли.

Кутузовский проспект, обозначив направление Старой Смоленской дороги, стал совершенно новой магистралью, вобравшей в себя массу прежде существующих путей – Большого Новинского переулка, Новоарбатского моста, построенного в 1957 году, и его продолжения, Можайского шоссе, Кутузовской слободы, отрезка автострады Москва – Минск до границы города, которая в то время наступала раньше и не проходила по Московской кольцевой автодороге (да ее и самой-то тогда не было). Новый проспект, новые дома, новые люди.

Захолустная окраина Первопрестольной, бывшая ямщицкая слобода Дорогомилово, через которую и прошел проспект, отродясь не отличалась ни чистотой, ни зажиточностью. Название ей дал то ли новгородский боярин Иван Дорогомилов (следы которого теряются в XIII веке), то ли присказка ямщиков, мол, «довезем дорого, но мило». Но вот чем точно славилось Дорогомилово, так это своей трясиной и невыносимым запахом. Еще Андрей Белый писал о «вонючих канализационных бочках», которые тащились «к Дорогомилову, где непросошное море стояло коричневой грязи», в которой утонул один дирижер, «два раза в год дирижировавший в Благородном собрании танцами, в день наносивший полсотни визитов, сват-брат всей Москвы». Вот как было, просто ни дать ни взять «Гримпенская трясина» из «Собаки Баскервилей» Конан Дойла. Неудивительно, что в Дорогомилове стоимость земли была в пять-шесть раз меньше, чем, например, на Арбате, где и жил процитированный нами Андрей Белый, который ни за какие коврижки не согласился бы переселиться, даже под предлогом «реновации». А ямщики появились в Дорогомилове при Иване Грозном, повелевшем перевести своих «государевых ямщиков» из Вязьмы поближе к Москве: «охотники ямские из того Вяземского яму переведены при царе Иване Васильевиче под Москву в Дорогомиловскую слободу», сообщают писцовые книги. Стояла Дорогомиловская ямская слобода на правом берегу Москвы-реки.

У каждой московской слободы было свое профессиональное предназначение для царского двора, в том числе и у Дорогомилова, о чем у Ивана Забелина читаем: «Несмотря, однако ж, на такое быстрое распространение города, особенно в течение XVI столетия, он нисколько не изменял своему первоначальному, чисто вотчинному типу. Он все-таки оставался большою усадьбою великого господаря-вотчинника, так что и самое его распространение условливалось распространением потребностей и нужд этой усадьбы. Целые слободы и улицы существовали как домовные дворовые службы, удовлетворявшие только этим потребностям. Из таких слобод и улиц состояла почти вся западная часть города, именно та часть, которую отделял для своей опричнины царь Иван Васильевич, – все улицы от Москвы-реки до Никитской. Здесь подле реки находилось Остожье с обширными лугами под Новодевичьим монастырем, где паслись табуны государевых лошадей и на Остоженном дворе (улица Остоженка) заготовлялось в стогах сено на зиму. Здесь же в Земляном городе были запасные конюшни и слобода Конюшенная с населением конюшенных служителей (улица Староконюшенная), а в Белом городе аргамачьи конюшни и Колымажный двор (подле Каменного моста). У Дорогомилова перевоза, впоследствии моста, на берегу реки находился государев дровяной двор, готовивший запасы дров (церковь Николы на Щепах)».

Старое Дорогомилово

Дровяной промысел, помимо ямщицкого, стал еще одним источником пропитания дорогомиловцев, позволяя им неплохо сводить концы с концами. Упоминаемый историком перевоз есть не что иное, как прообраз моста – в те времена через реку перевоз был лодочный и паромный, затем смастерили так называемый живой мост из связанных бревен, лежавших на воде. А перевозить было что, ибо путь на Смоленск в XVI–XVII веках был еще и дорогой на Запад, по которой приезжали в Москву иноземные дипломаты и негоцианты, высоко ценившие русскую пушнину. К услугам купцов были постоялые дворы и трактиры Дорогомилова.

Старая Смоленская дорога позволяла богатеть дорогомиловцам до тех пор, пока царь Петр не решил основать новую столицу на брегах Невы, куда отныне и вел новый Петербургский тракт, взявший на себя функции главной дороги страны. Так, согласно закону сохранения энергии, началось увядание Дорогомилова, ибо купцы с большей выгодой и удовольствием въезжали в Москву по другой дороге – и за перевоз платить не надо!

Петровские реформы ударили по ямщикам Дорогомилова и с другой стороны – в 1704 году им запретили торговать и держать в слободе лавки, но голь на выдумки хитра: «Дорогомиловской слободы ямщики, по прозванию обыденки, разбогатели, покинув гоньбу и отбывая с торгу платежей, записались пролазом своим и подлогом в сенные истопники в комнате царевны Наталии Алексеевны и доныне под той опекою имеют торги и лавки немалые», – доносил обер-фискал, налоговый инспектор тех времен. В переводе на современный язык, объективные экономические трудности заставили ямщиков поменять профессиональную ориентацию…

Наводнение в Дорогомилове, 1908

Провидению мало было держать дорогомиловских аборигенов в постоянном поиске новых доходов и областей деятельности – на протяжении нескольких столетий их постоянно донимала своими разливами Москва-река. Сменялись царствования и эпохи, а вода, знай себе, прибывала по весне – никаким реформам не отменить паводка. Когда читаешь газеты более чем вековой давности, складывается ощущение, что вода в Дорогомилове стояла круглый год: хочешь пей, хочешь стирай. Ну чем не Венеция с ее гондольерами! В 1879 году, например, москворецкая вода залила почти всю слободу, поднявшись более чем на два метра. Передвигаться можно было лишь на лодках, вмиг ставших предметом повышенного спроса. Ну а те, кто лодок не имел, отправлялись в опасное плавание на плотах, роль которых выполняли снятые с петель ворота. А в 1908 году Дорогомилово и вовсе оказалось отрезанным от большой земли, то есть от Москвы. Случилось это испытание аккурат на Страстной неделе, продолжаясь вплоть до Пасхи.

Московский губернатор в 1908–1913 годах Владимир Джунковский рассказывал: «Крымский вал был сух, но зато огромные пустыри близ Голицынской и Городской больниц, Хамовники – низкая его часть, огороды близ Новодевичьего – это было сплошное море. Дорогомилово, Пресня представляли собой Венецию. 11 числа, в Страстную пятницу, вода продолжала подниматься, теплая ночь и солнечное утро как будто придали ей силы. На одну треть Москва была покрыта водой. Новый ряд улиц был под водой, где я еще накануне проезжал верхом, проехать уже нельзя было, всюду сновали лодки; протянуты были кое-где канаты, попадались наскоро сколоченные плоты с обывателями, вывозившими свои вещи. Дорогомилово было отрезано от города, и попасть в Дорогомиловский народный дом я не мог. Со стороны церкви Благовещения в Ростовском переулке открывался чудный вид. Насколько хватало глаза, весь противоположный берег реки Москвы, все улицы обратились в море сверкающей воды, к Потылихе и Воробьевым горам глаз тонул в безбрежном пространстве бурлившей воды. Только вдали виднелся как бы висящий в воздухе мост окружной дороги. К 6 часам вечера 11 числа вода поднялась на 13 аршин. На Павелецком вокзале вся площадь была залита водой. Последний поезд отошел в 6 часов вечера с большим трудом, колеса не брали рельсов, наконец, подав поезд назад, с разбега удалось поезду двинуться, и он, рассекая воду подобно пароходу, вышел на сухое место. Вода на станции достигала второй ступеньки вагонов. В это время отовсюду стали поступать сведения – в Дорогомилове вода залила склады сахарного завода, где хранилось 350 тысяч пудов сахару, залило станцию Французского электрического общества, и половина Москвы осталась без света» и т. д.

Упомянутый Джунковским народный дом – это что-то вроде дома культуры, только на дореволюционный манер, совмещавший в себе функции образования, просвещения и культурной работы с населением. Открывая в Москве народные дома, власть пыталась таким образом бороться с революционными брожениями в народе, учить людей грамоте, пропагандировать трезвость как образ жизни. Многое в народных домах было бесплатным: секции, театральные кружки, мастерские, библиотека, воскресная школа, а еще чайная и книготорговая лавка и даже музей. Такие дома открывались в основном в неблагополучных районах, где обитал простой рабочий люд. На Тверской, например, народного дома и быть не могло. А в Дорогомилове ему нашли самое место, в день его посещало до тысячи человек. Народный дом был открыт у Дорогомиловской заставы, отмечавшей границу Москвы по Камер-Коллежскому валу.

Дешевизна дорогомиловских земель привлекала капиталистов и прочих инвесторов, способствуя превращению местности в промзону. Здесь в 1875 году появился знаменитый Трехгорный пивоваренный завод, продукция которого не раз удостаивалась престижных наград, в том числе и права ставить на пивных бочках и бутылках государственный герб – символ наивысшего качества. Рядом с этим заводом вскоре вырос другой – газовый, продукцией которого освещалось пивное предприятие. В 1883 году задымила фабрика для выработки красильно-древесных экстрактов, а в 1894 году заработал цементный завод. А еще сахаро-рафинадный завод, красильно-аппретурная и канвово-ткацкая фабрики, мыльный завод, завод оцинкованного железа и другие. Отходы отправлялись, само собой, прямиком в Москву-реку.

Ну, а как все это смотрелось со стороны? Чтобы ощутить загородную атмосферу Дорогомилова конца XIX века, откроем путеводитель по Подмосковью 1891 года. Его автор Алексей Ярцев сообщает: «К Дорогомиловскому (Бородинскому) мосту ведет от церкви Смоленской Божией Матери долгий спуск, прорезанный в высоком берегу Москвы-реки. В старинные времена именно этот берег назывался Дорогомиловским, говорят, за свою живописность (дорогое – милое). Особенно красива правая сторона, если смотреть с Дорогомиловского моста. За Дорогомиловским мостом, долблющимся под десятками экипажей и пешеходов, начинается теперешнее Дорогомилово. Расположенные в этом районе фабрики, большой проезд по главной улице со Смоленского шоссе, суетливое движение мелкого люда делают Дорогомилово одною из оживленнейших окраин столицы. Население этой пригородной части состоит главным образом из трудового люда: фабричных рабочих, мастеровых, извозчиков, огородников, так называемых мастерков, ведущих самостоятельно маленькие фабрички, и т. п.

Уличное движение особенно заметно в праздники, когда отдыхающий простой народ стремится в имеющиеся здесь в изобилии трактиры. За заставой (начинается) район огородников, обрабатывающих расположенные с левой стороны от большой дороги огороды. Большая Старая Смоленская дорога (так называемый Можай) уклоняется тотчас за заставою влево. Чтобы не быть окутанным целыми облаками дорожной пыли, пешеходу нужно свернуть после слободы вправо, за вал. Прямая полевая тропинка ведет к виднеющемуся в полуверсте Дорогомиловскому кладбищу… Выйдя влево с Дорогомиловского кладбища и обогнув ограду Еврейского кладбища, занявшего место бывших здесь боен, вы выступаете снова на большую дорогу и направляетесь к обрисовывающейся на расстоянии версты возвышенности. Эта возвышенность – Поклонная гора, с которой открывается такой прекрасный вид на Москву! Когда вы стоите на вершине Поклонной горы и озираете белокаменные громады зданий, построенных на живописно разбросанных холмах, вы испытываете совершенно особое чувство. Вы не отводите глаз от поразительно величественной картины, а в воображении вашем рисуются образы из прошлого этого старого города, сплотившего вокруг себя огромное государство. Вы чувствуете, что этот город с его историей – родной вам, что вы – единица из той народной массы, которая создала его, что в вас одни мысли с нею, одни чувства к родной земле. Десятки прочитанных книг по истории города не дадут такого живого впечатления, как вид на Москву с Поклонной горы… Спустившись с Поклонной горы и повернув по дороге влево, вы направляетесь к Кутузовской избе, одиноко стоящей среди обширного поля. Дорога от Кутузовской избы к Покровскому идет налево по открытому полю. Почти при самом начале пути на берегу Москвы-реки рядом с полотном Смоленской железной дороги раскинулась красильная фабрика г. Кузмичева на земле, принадлежавшей прежде деревне Филям. Тотчас за фабрикой – железнодорожный переезд около моста через Москву-реку. За переездом потянулись веселые рощицы… За ними зеленеют роскошные луговины по берегам речки Фильки, направо видно село Шелепиха».

Дорогомиловский мост, с которого открывался прекрасный вид на слободу, был «живым» еще в 1812 году, а в 1868 году на его месте выстроили новый, Бородинский. Но нас, конечно, интересуют трактиры. Куда же без них! В дорогомиловский трактир отправил героев своего рассказа «На плотах» и Владимир Гиляровский: «Дорогомилово гудело. По всей набережной, по лужам и грязи шлепали лаптями толпы сплавщиков, с котомками за плечами, пьяные. Двое стариков, обнявшись, возились в луже и, не обращая внимания на это видимое неудобство положения, обнимали друг друга за шею мокрыми грязными руками и целовались. Над самой водой, на откосе берега, раскинув крестом руки, лежал навзничь пожилой рыжий мужик в одной рубахе и в лаптях; пьяный плотовщик продавал еврею полушубок, против чего сильно восставала баба, со слезами на глазах умолявшая мужа не продавать шубы, и вместо ответа получала на каждое слово толчок наотмашь локтем в грудь и ответ: “Не встревай, дура! Ты кто?! А?” Мимо Никиты продребезжала пролетка с поднятым верхом, из-под которого виднелись лишь четыре ноги в лаптях и синих онучах, и одна из этих ног упиралась в спину извозчика. Около трактира толпы народа становились гуще, плотовщики перемешивались с золоторотцами».

Откуда в Дорогомилове плотовщики? Да всё оттуда же. И при Иване Грозном, и при Николае II печи в Москве топили дровами, которые весной, когда наступало половодье, пригоняли плотами из-под Можайска. День, когда плоты приставали к берегу, превращался для тысяч москвичей в праздник, семьями приходили на набережную наблюдать за этим интересным процессом – прибытия плотов в Дорогомилово: как искусно, мастерски плавщики проводили их под Бородинским мостом! Ремесло это было рискованным и опасным, а ну как свалится работяга в воду, тут уж неси багры. Разгружали плоты под Дорогомиловым, на Красном лугу. Тут же, рядом с Бородинским мостом, был и тот грязный Дорогомиловский трактир, где пропивала свои деньги деревня – сплавщики, а с ними и низы общества, босяки да оборванцы из золотой роты (синоним крайнего обнищания).

Криминогенная обстановочка в Дорогомилове сложилась соответствующая, создавая кучу проблем городовым и полицейским. Ночью сюда лучше было и не соваться. Недаром у того же Андрея Белого встречаем следующий рассказ о его метаниях в «кривых, заборчатых дорогомиловских закоулках» с отцовским пистолетом – «бульдогом». Там мерещилась ему «тень избивателя»: «Видел я приподымаемый кулак с движеньем навстречу мне, но бросался рукою в карман: схватить свой – “бульдог”; тулуп отступал, обливая руганью в спину: “Жидовская сволочь!”»

И как написали бы в советских учебниках, только Великая Октябрьская социалистическая революция позволила увидеть несчастным дорогомиловским обитателям свет в конце туннеля. Не сразу, конечно, а в 1935 году с принятием так называемого Сталинского плана реконструкции Москвы, по которому Дорогомиловская улица расширялась более чем в два раза, до 70 метров. А Дорогомиловской площади нашли применение своеобразного узла, связывающего Новый Арбат через Дорогомилово с Можайским шоссе, превращенным в одну из самых оживленных магистралей Москвы, шириной чуть ли не до ста метров.

«Правая сторона этой магистрали, – диктовал сталинский план, – освобождается от ветхих зданий. Богатые зеленые массивы связывают магистраль с набережной Москвы-реки. В целях разгрузки Арбата прокладывается новая прямая магистраль, так называемая Новоарбатская. Магистраль проходит от Москвы-реки через кварталы Дорогомиловской улицы и Дорогомиловской площади. Набережная Москвы-реки превращается в сквозную магистраль. Набережные озеленяются, берега одеваются в гранит. Москва-река у Дорогомиловской луки спрямляется». Назвать новый проспект предполагалось именем Конституции, другая гигантская магистраль новой Москвы – Аллея Ильича – должна была вобрать в себя Охотный ряд, Моховую, Волхонку и привести к Дворцу Советов.

Из грязи в князи – как же подходит эта поговорка проспекту. Верна она и в более глубоком смысле. Дети рабочих и крестьян, оккупировавшие кремлевские палаты, решили обосноваться в бывшей Дорогомиловской слободе. Сталин, конечно, не претендовал на отдельную квартиру в Дорогомилове, у него и так было где жить, но, что важно, через Дорогомилово вождь ездил на дачу. Это была правительственная трасса. И негоже было хибарам да лачугам попадаться на глаза вождю. Магистраль должна была стать образцовой, парадной, демонстрируя, таким образом, преимущества самого гуманного в мире демократического советского строя, пусть и на отдельно взятом проспекте. А сталинская высотка «Украина» призвана была торжественно открывать эту магистраль. В здании «Украины» (29 этажей, 206 м) первоначально проектировалось 1026 гостиничных номеров и 257 квартир в жилых корпусах, от одной до пяти комнат, имевших выход на две лестничные клетки. Гостиница строилась ускоренными темпами к Международному фестивалю молодежи и студентов в Москве 1957 года, что не могло не отразиться на качестве. Рабочую силу набирали в основном за пределами столицы, тех, кому выпало строить «Украину», позднее назовут прилипчивым словом «лимита». Руководителем творческого коллектива проекта «Украины» выступил высокопоставленный архитектурный чиновник – Председатель Комитета по делам архитектуры при Совете Министров СССР (1943–1947) и президент Академии архитектуры СССР (1950–1955) Аркадий Мордвинов. В его работах в наибольшей степени воплотилась концепция социалистического реализма в архитектуре.

Мордвинов – инициатор поточно-скоростного строительства жилых домов в Москве (Сталинская премия, 1941). Здания, построенные по его проектам, как правило, создавались для центральных улиц и проспектов, проложенных через уничтожаемую старую застройку города, они отличались протяженностью и торжественностью, декоративностью парадных фасадов, скрывающих подлинную функциональную структуру. Это и дома на улице Горького (1937–1939), ныне Тверская улица; на Большой Полянке (1940), на Большой Калужской улице, ныне начало Ленинского проспекта (1939–1940), Краснохолмской и Фрунзенской набережных (1940–1941, 1956–1957). За гостиницу «Украина» он получил еще одну Сталинскую премию (1949).

Гостиница «Украина» в перспективе Кутузовского проспекта

Высотное строительство не было стезей Мордвинова, поэтому в помощь себе он взял не так давно освободившегося из заключения зодчего Вячеслава Олтаржевского. Это был большой мастер из другого поколения, он учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества (1901–1908) и в Академии художеств в Вене (1905) у О. Вагнера. Участвовал в проектировании сооружений Московской окружной железной дороги (1904–1908), зданий Северного страхового общества на Ильинке (1909–1911), Киевского вокзала (1914–1920), Купеческого клуба (ныне театр «Ленком», 1907–1908), работал с такими крупными мастерами, как М. Перетяткович, И. Рерберг. Среди его самостоятельных московских проектов – доходный дом № 31 в Даевом переулке (1909).

В 1924 году Олтаржевский выехал в США для изучения современной архитектуры, жил в Нью-Йорке, сотрудничая с местными проектными бюро и наблюдая за бурно развернувшимся в те годы строительством небоскребов. В результате он стал одним из признанных специалистов в области высотного строительства в Советском Союзе. Вскоре по возвращении в 1934 году в СССР Олтаржевского назначили главным архитектором Всесоюзной сельскохозяйственной выставки (ВСХВ), где он создал к 1937 году ряд значительных функционалистских зданий, в частности павильон «Механизация», в котором отразился переход конструктивизма к неоклассике. Спроектировал он и главный вход на выставку. Однако репрессии в Наркомате земледелия в 1938 году коснулись и Олтаржевского, его арестовали, а постройки архитектора на ВСХВ были разобраны (лишь планировка выставки дошла до нашего времени). Обвинение было тяжким: «Из-за имевшегося на выставке вредительства ее строительство было проведено без продуманного генерального плана. Такой важный раздел выставки, как показ новой и старой деревни, совершенно не нашел отражения в генеральном плане».

Продолжать творческую деятельность Олтаржевского отправили в Воркуту, где он и отбывал срок главным архитектором. Выпустили его во время войны, в 1943 году. Архитекторов при Сталине сажали довольно активно. Например, репрессированный в 1938 году бывший ректор Всесоюзной академии архитектуры Михаил Крюков скончался в Воркуте в 1944 году. В 1931 году оказался за решеткой архитектор Николай Лансере. А в 1943 году арестовали архитектора Мирона Мержанова, которого не спасло даже то, что он выстроил для Сталина несколько государственных дач. Так что Олтаржевскому еще повезло. Тем не менее его опыт и знания в области высотного строительства пригодились. Он, например, предложил свой вариант высотки на площади Восстания (ныне Кудринская), больше напоминающий лондонский Биг-Бен. Помимо «Украины» Олтаржевский участвовал в 1950-х годах в реконструкции ЦУМа и ресторана «Прага».

Однако главным трудом Олтаржевского стала книга «Строительство высотных зданий в Москве», вышедшая в 1953 году и ставшая библиографической редкостью. В ней автор наиболее полно изложил программу превращения капиталистического небоскреба с полным комплексом его технологических новшеств (особо стойкие железобетонные или цельностальные каркасы, скоростные лифты, наличие специальных «технических этажей» и т. д.) в «грандиозный образец социалистического по содержанию и неоклассического по форме искусства».

Для высотного здания «Украины» характерно пышное декоративное оформление как внешней его части – обелиски, аттики из пятиконечных звезд, помпезные вазы и тому подобное, так и интерьеров, особенно главного входа, отделанного мрамором и украшенного круглым живописным плафоном. «Украина» расположена в важном в градостроительном плане месте – у Дорогомиловской излучины Москвы-реки на набережной Тараса Шевченко. Здание строилось в тот период, когда еще не был сооружен Новоарбатский мост и не развилась прилегающая часть Кутузовского проспекта. «Украина», по замыслу архитекторов, и должна была стать вертикальным ориентиром этого проспекта, заложенного как раз в те годы. Полностью значение архитектурного ансамбля проявилось лишь позднее, в конце 1960-х годов, когда раскрылся вид от Арбатской площади и дом замкнул перспективу Нового Арбата.

Строительство «Украины», 1950-е годы

В настоящее время «Украина» служит гармоничной составляющей всего ансамбля зданий: бывшего СЭВа, Белого дома, жилых зданий на набережной Москвы-реки. Острый ярусный силуэт высотного здания гостиницы, уравновешенность ее частей (авторы предложили создать пропорции главного фасада сетками подобных треугольников), проработанность деталей и членений, удачное расположение в системе пространства Москвы-реки, магистралей и набережных придают гостинице важную роль градостроительного акцента. Вместе с благоустроенным сквером на набережной и памятником Тарасу Шевченко, установленным в 1964 году перед главным фасадом, высотный комплекс является одной из архитектурных достопримечательностей столицы.

В целом проект «Украины» оценивался высоко: «Спокойный ритм боковых поверхностей жилых блоков подчеркивает движение архитектурных масс к высотной части; зеленый партер перед гостиницей органически связывает архитектуру гостиницы с рекой. Сверху весь комплекс представляет собой прямоугольник, в котором одна короткая стена занята главным элементом композиции – высотным зданием гостиницы, две длинные стороны – жилыми корпусами, а вторая короткая сторона широко раскрывает внутреннее пространство комплекса – озелененный двор. Светлая, с золотистым оттенком облицовка здания плитами из подмосковного известняка, введение цветовых мозаик в центральной высотной части, где представлена монументально-декоративная живопись, широкое использование плоских барельефов и объемной скульптуры как искусства – все это в синтезе с архитектурой наиболее полно и конкретно подчеркивает помпезность, грандиозность и величие сооружения.

Следует отметить, что стена центральной высотной части гостиницы насыщена барельефом, который не разрывает поверхность стены, как это происходит в некоторых случаях с рельефом. Стена, в данном случае покрытая плоским барельефом, выглядит очень монументально и декоративно и, таким образом, кроме своего функционального, конструктивного значения, помогает раскрытию содержания здания. Вполне вероятно, что скульпторы при оформлении стен ссылались на опыт Индии, Египта, русских соборов во Владимире, дающий очень высокие образцы применения барельефа в сплошной обработке стены. Следует отметить, что в Греции и Риме применение барельефа иное: там он не так самостоятелен, а служит лишь частичным украшением стен (фронтон и фриз). При этом барельеф меняет свой характер в сторону горельефа и содействует дроблению плоскости стены. Эта тенденция превращения плоскостного барельефа в горельеф продолжается и усиливается в готике и барокко, где даже орнаменты становятся объемными, доходя до своего наибольшего развития в орнаменте рококо».

Нельзя не привести и другое мнение, в соответствии с которым «жутковатые громады, выросшие по бокам новой трассы, затерли своей серостью гостиничный шпиль, который на их фоне выглядит саженцем средних размеров, тянущимся из-под асфальта Нового Арбата». Дело в том, что московские архитекторы, проектируя проспект Конституции (будущий Кутузовский), предполагали застраивать его домами раза в три меньшими по высоте, нежели существующие. Именно так выглядит Кутузовский проспект, который успели построить еще по первоначальному замыслу.

Вид с крыши «Украины» на строительство Кутузовского проспекта

После смерти Сталина начались гонения на архитекторов-высотников, обвиненных во всех смертных грехах. Оказалось, что это они навязывали Сталину свои проекты, а не он заставлял их плодить как грибы дорогостоящие небоскребы, похожие друг на друга своими однообразными шпилями. И то, что советские люди ютились в коммуналках, бараках и землянках, виноваты тоже были зодчие. Мордвинов вызвал на себя основной гнев Хрущева на Всесоюзном совещании строителей, архитекторов и работников промышленности строительных материалов в 1954 году: «Мы с вами, товарищ Мордвинов, часто встречались по работе в Москве. Я знаю вас как хорошего организатора… Но после войны товарищ Мордвинов изменился. Не тот стал Мордвинов. Как поется в опере “Царская невеста”: “Не узнаю Григория Грязнова!” (Смех, аплодисменты)», – из стенограммы совещания.

На Втором всесоюзном съезде советских архитекторов Мордвинову припомнили все его прошлые заслуги, как это у нас часто водится, когда всякого рода моськи лают на еще недавно поражавшего и нагонявшего на них страх слона: «Следуя за нашими лидерами в архитектуре, мы стали делать и писать то, что, как нам казалось, более всего отвечало потребностям народа и государственным интересам, но что на самом деле исходило лишь от отдельных власть имущих лиц… Не потому товарищ Мордвинов насаждал ампир и высотные композиции, что был любителем ампира и высотных композиций, а потому, что утратил партийную принципиальность… Мне кажется, что Мордвинов и некоторые другие архитекторы стали бы насаждать и готику, стали бы строить и египетские пирамиды, если бы услыхали, что какое-то влиятельное лицо одобрительно отозвалось о Реймсском соборе или пирамиде Хеопса», – говорил с трибуны съезда близкий к Хрущеву архитектурный чиновник с Украины.

В ответном слове Мордвинов кается: «В послевоенные годы я сделал грубейшую ошибку, рассматривая в своей брошюре 1945 года только архитектурно-художественные вопросы. Сама постановка вопроса была порочна. Товарищи, я глубоко осознал свои ошибки и свою вину». Мордвинова сняли с высоких постов и отправили застраивать хрущевками подмосковные Черемушки.

В фильме «Верные друзья», снимавшемся еще при Сталине и вышедшем на экраны в 1954 году, действие одного из эпизодов происходит на стройплощадке будущей гостиницы. Здесь герои в поисках своего друга архитектора Нистратова карабкаются наверх, параллельно обозревая столицу с высоты птичьего полета. К тому времени уже были отстроены жилые корпуса и возведен шпиль здания. Интересно, что критическое отношение в фильме к образу равнодушного чиновника Нистратова как нельзя лучше соответствовало начавшейся травле архитекторов-высотников. Авторы фильма – сценаристы Александр Галич, Константин Исаев и режиссер Михаил Калатозов – утверждали, что это простое совпадение.

Окончание работы над «Украиной» проходило в нервозной обстановке – сам стиль ее исполнения был обозначен как порочный, но не взрывать же уже построенную высотку! О бесхозяйственности, царившей на стройке, свидетельствуют воспоминания рабочей Марии Сасиковой: «Здание к тому времени было уже построено, шла внутренняя отделка: штукатуры, маляры, плиточники, паркетчики и другие мастера. Работали каза́чки, женщины из Белоруссии и Украины, ребята из Брянска и Смоленска – в общем, со всей страны. Как не имеющая специальности, я была подсобной рабочей. И на стройке меня очень волновало то, что вокруг валялось много новых гвоздей, битого стекла и плитки. Умом-то понимала, что это издержки любой стройки, а душой болела, глядя на бесхозяйственность. На тот момент облицовывали цеха ресторана в цокольном этаже. Бывало, днем плитку положат, а за ночь половина ее отвалится. И тогда наутро приходилось всю плитку сбивать и заново искать концентрацию раствора, чтобы держалось…»

Добавим, что плитка иногда обваливалась не только на следующий день, но и через месяц после сдачи домов в эксплуатацию – эти особенности отечественного строительства живы и по сей день. «В обеденный перерыв, – продолжает Сасикова, – меня всегда просили занять очередь в столовую, и я пробивала в кассе талоны на комплексный обед для всей бригады. Кормили хорошо. До сих пор помню вкус щей из квашеной капусты, супа горохового, котлет с гречневой кашей или макаронами с обязательным компотом. А как пели в обеденный перерыв или по дороге домой за городом – голоса у всех звонкие, задушевные! Возвращаясь с работы, успевали сделать необходимые покупки. Хорошо помню Дорогомиловскую улицу того времени. Выходя на нее по Луговому переулку, слева, в магазине “Мясо”, я на выходной покупала кусок гуся (тогда его рубили по желанию покупателя), а рядом, в магазине “Рыба”, – сельдь исландскую. Через дорогу, в овощном магазине, в кадках стояли капуста квашеная и провансаль, соленые грибы, огурцы и помидоры, томат-паста в лотках. Рядом “Галантерея” и “Булочная”. А ближе к Бородинскому мосту работали Бородинские бани. Замечательные!»

Позитивный фон интервью, взятого у простого советского человека сотрудницей гостиницы «Украина» Н. Калининой, вызван тем, что в 1954 году жизнь людей заметно изменилась. Снижение налогового бремени на крестьян сразу сказалось на снабжении городов: на прилавках магазинов появились мясо, рыба, овощи. Ставший главой правительства после Сталина Георгий Маленков даже позволил себе такую фразу на представительном совещании: «Товарищи! Нельзя столько взваливать на плечи одного поколения!» Эти слова стали известны в народе, их можно было трактовать и как призыв прекратить издеваться над людьми. «Пришел Маленков – поели блинков!» – так отразился этот короткий период в народном фольклоре. Кстати, столь разнородный состав рабочих на стройке иллюстрирует изменение подхода к методам строительства, ибо в прежнее время основным источником трудовых ресурсов была армия и ГУЛАГ. Заключенные возводили МГУ, высотку на Котельнической набережной, да и то из-под палки. Затянувшееся окончание работ по «Украине» было вызвано нехваткой квалифицированных рабочих рук, вот и везли молодежь со всей страны. А уж они, у себя в деревне и мяса не евшие, были ох как рады гороховому супу с гречкой. Потому и запомнили этот вкус на всю жизнь, будто гусиную печень попробовали. За ударный труд на строительстве «Украины» Марии Сасиковой записали благодарность в трудовую книжку. Она была на седьмом небе от счастья. А в 1960 году дали комнату в коммуналке в доме № 24 по Кутузовскому проспекту.

На стройплощадку неоднократно наезжали Никита Хрущев и Екатерина Фурцева (партийный вождь столицы), пристально наблюдая за тем, чтобы плитка не отваливалась. Гостиницу готовили к знаменательному событию – в 1957 году на Всемирный фестиваль молодежи и студентов ожидался приезд более 30 тысяч иностранцев со всей планеты. Наиболее представительную часть делегатов предполагалось поселить в «Украине», особенно из капстран, чтобы они, вернувшись восвояси, чего-нибудь там не сказали плохого. Так что в строгом контроле со стороны власти было заложено и желание пустить пыль в глаза.

Как известно, Сталин лично распорядился завершить все высотки шпилями («чтобы как в Кремле было»), итогом же вмешательства товарища Хрущева в строительство «Украины» стали огромные декоративные вазы на крыше – символы плодородия самой урожайной советской республики. Одна такая ваза фактически весит 26 тонн, что в полтора раза больше рассчитанной проектной нагрузки на башню, определенной всего в 18 тонн. Само же здание весит более двухсот тысяч тонн.

Гостиницу оснастили по последнему слову техники, возникло даже такое понятие, как «советский сервис» (помнится, Аркадий Райкин, изображая работника «советского сервиса», никак не мог выговорить это слово, шепелявя и картавя). Многое здесь было ново. Для транспортировки белья со всех этажей в прачечную, что оборудовали в подвале, сконструировали необычный трубопровод. Смонтировали мощную систему кондиционирования воздуха. Установили восемь лифтов. Мебель для номеров изготавливали из дерева, оригинальную, по спецзаказу, более 15 тысяч столов и стульев. Позаботились и об эстетических впечатлениях приезжавших в Москву граждан и господ. В вестибюле соорудили фонтан, а на самом верхнем 30-м этаже – кафе с возможностью рассматривать Москву с высоты птичьего полета. К услугам гостей были открыты почтовое отделение, кассы по продаже билетов на все виды транспорта, театральные кассы, книжный и табачный киоски, магазины сувениров.

«Височки прямые или косые?» Этот сакраментальный вопрос простые советские парикмахерши из «Украины» задавали в том числе и иностранным гостям, не понимающим по-русски ни бельмеса. Уж и не знаем, как им удавалось получить правильный ответ, только парикмахерская эта славилась на всю Москву. Здесь стриглись и местные школьники, и даже лично супруга Леонида Ильича Брежнева, сменившего Хрущева в 1964 году. Семья Брежневых с 1952 года проживала рядом, на Кутузовском проспекте в доме 26. А сам дорогой бровеносец регулярно вызывал к себе заведующую парикмахерской для маникюра и педикюра. Персонал для работы в гостинице отбирали строго, тщательно проверяли, а потом следили – чтобы не было неположенных контактов с иностранцами. Актриса Виктория Федорова, проживавшая с матерью Зоей Федоровой в соседнем доме № 4 по Кутузовскому проспекту, рассказывала, что одну из горничных уволили после того, как та познакомила с ней американку, остановившуюся в «Украине».

И все же «Украина» не была интуристовской гостиницей, как «Националь» или «Метрополь», класс обслуживания в ее номерах был ниже, да и стоимость услуг «интердевочек» гораздо меньшей. В «Украине» останавливались командировочные чиновники областного и республиканского масштаба, участники всякого рода выставок, Олимпиады-80, а в 1988 году здесь был штаб празднования тысячелетия Крещения Руси. Один из высоких церковных постояльцев, оценив гостеприимство «Украины», даже оставил в подарок Библию.

Принимать святых отцов в номерах гостиницы – одно удовольствие, не пьют, не курят (а значит, не прожигают сигаретами диваны и кресла), возвращаются вовремя, ночью спят. Чего не скажешь про другую категорию гостей – футбольных и хоккейных болельщиков из разных стран мира. От них тоже оставались «подарки» – нередко после проигрыша любимой команды они устраивали погромы в номерах, ломали мебель, разбивали бутылки, распарывали подушки, выбрасывая их содержимое на улицу. Пух и перья летели во все стороны. Дебоширили и фанаты из Лондона, причем независимо от результатов матча. В эти дни персонал гостиницы занимал круговую оборону.

В настоящее время в гостинице «Украина» завершены реставрационные работы, а в ноябре 2007 года произошло обрушение одной из восьми декоративных башен высотки. Обрушившийся фрагмент упал на крышу здания, которое на тот момент уже более полугода находилось на реконструкции. По одной из версий, причиной обрушения стали применявшиеся пятьдесят лет назад некачественные стройматериалы – кирпич и строительная смесь, не соответствовавшие маркам, заявленным в проектной документации. По другой версии, виной всему послужило нарушение технических требований к реконструкции подобных зданий. После реконструкции интерьеры «Украины» значительно преобразились, превратив ее из трехзвездочной гостиницы в фешенебельный отель категории «пять звезд». И сегодня интерьеры «Украины» превратились в своего рода конкурентное преимущество, ибо мало где еще сохранилась обстановка эпохи 1950-х годов.

Да взять хотя бы живописный плафон в вестибюле «Праздник труда и урожая на хлебосольной Украине» 1957 года диаметром 10 метров. Редко кто из иностранцев не пытается на фоне его сфотографироваться, хотя это и не так просто – плафон-то на потолке! Неплохая коллекция соцреализма украшает коридоры и номера гостиницы, в том числе картины Александра Дейнеки, Михаила Ромадина и других художников. А новым приобретением стала знаменитая диорама центра Москвы, созданная Ефимом Дешалытом в 1977 году для выставки в Лос-Анджелесе. Макет центра Москвы в масштабе 1:75 сам по себе стал артефактом – ведь на нем сохранилась столица сорокалетней давности!

В жилых корпусах высотки жили писатели-супруги Константин Ваншенкин и Инна Гофф. Ваншенкин вспоминал: «Квартиру в этом доме мы с Инной получили в 1955 году. Я к тому времени уже как четыре года был членом Союза писателей. Конечно, условия жизни здесь было не сравнить с прежними. До переезда в высотку мы жили на Арбате, в доме с печным отоплением, я сам колол дрова. А здесь – горячая вода, централизованное отопление. Начинка была как в лучших заграничных отелях. Роскошь чувствовалась особенно после Арбата – отделка помещений, огромные холлы, люстры и так далее, я уже не говорю про мусоропровод. (…) Наша однокомнатная квартира находилась на девятом этаже. Кроме нас, квартиры в высотном доме получили и другие писатели. В этом же подъезде поселились Анатолий Рыбаков, Борис Бедный (автор сценария к кинофильму “Девчата”). Леонид Соболев жил с другой стороны. Он называл наш дом “недоскребом”. Вид из нашего окна был потрясающий: на Старое Дорогомилово, Ленинские горы, недавно построенный Московский университет. Очень красиво было наблюдать закат солнца. Когда первый раз к нам в гости зашел Виктор Некрасов, он сел на подоконник и сказал: “Я бы мог всю жизнь просидеть на этом подоконнике и смотреть в окно”.

А в дни Московского фестиваля молодежи и студентов под окнами все буквально бурлило. Новоарбатского моста еще не было – чтобы попасть к нам, нужно было ехать через Бородинский мост. В центральной части высотки, где была гостиница “Украина”, работал довольно хороший ресторан, в котором я нередко бывал и после того, как мы отсюда переехали. Захаживал я и в гостиницу, когда кто-либо из моих приехавших в Москву друзей останавливался в “Украине”. А переехали мы по причине тесноты. Квартирка была маленькой. Нам с Инной – двум писателям – было тесно работать в таких условиях, ведь одно дело – возвращаться каждый день домой после работы, а другое – работать дома. В 1957 году мы переехали на Ломоносовский проспект, в несравнимо большую двухкомнатную квартиру».

Анатолий Рыбаков, автор «Детей Арбата» и книг про Кроша, «Кортика» и «Бронзовой птицы», жил в квартире № 124. Он прошел огонь, воду и медные трубы, жил под псевдонимом и при этом оставался человеком. Черниговский уроженец (р. 1911), детские годы он прожил на Арбате, а вот возмужал в Дорогомилове – после школы работал на местном химзаводе грузчиком, затем шофером. В 1930 году поступил в Московский институт инженеров транспорта, а через три года угодил за решетку за анекдот и получил 3 года ссылки. Освободившись, работал в провинции (в Москву въезд ему был запрещен). Свою судимость он смыл кровью во время войны, служа в автомобильных частях. К концу войны начальник автослужбы 4-го Гвардейского стрелкового корпуса, Рыбаков носил на погонах майорскую звездочку.

Константин Ваншенкин

В мирное время он стал активно публиковаться и в 1951 году за роман «Водители» как молодой прозаик удостоился даже Сталинской премии второй степени. Рыбакова много экранизировали, в основном произведения для молодой аудитории. Но настоящая популярность пришла к нему в 1987 году, когда вышел его главный роман. «Над “Детьми Арбата”, – вспоминал Рыбаков, – я начал работу в самом конце 50-х годов. Впервые роман был анонсирован в журнале “Новый мир” в 1966 году. А. Т. Твардовский очень хотел его напечатать, я услышал от него много добрых слов, но сделать это не удалось. Второй раз “Дети Арбата” были заявлены “Октябрем”, шел уже 1978 год, но это тоже окончилось неудачей. А работа продолжалась. А. Т. Твардовский имел в руках только первую часть романа, потом, когда стало ясно, что опубликовать “Дети Арбата” не удается, я стал работать над второй частью, а когда роман был вторично “закрыт”, написал третью его часть. Никто уже не верил, что “Дети Арбата” когда-нибудь будут напечатаны, даже мой самый большой друг, жена, не верила, а я не останавливался: все дела нужно доводить до конца».

Трудно назвать другого более читаемого в перестроечную эпоху здравствующего советского писателя, которого узнали и на Западе. Тогдашний президент США Рональд Рейган сказал: «Мы рукоплещем Горбачеву за то, что он вернул Сахарова из ссылки, за то, что опубликовал романы Пастернака “Доктор Живаго” и Рыбакова “Дети Арбата”».

Анатолий Рыбаков

У Рыбакова осталось любопытное воспоминание от тех времен: «Из ЦДЛ мы отправились домой в Переделкино. По дороге на Кутузовском проспекте заехали в магазин “Диета”, где раз в неделю писатели могли купить набор продуктов, так называемый заказ: курицу или килограмм мяса, полкило сосисок или полкило “докторской” колбасы, килограмм селедки, килограмм гречневой крупы или риса, килограмм сахара, банку сгущенного молока, баночку растворимого кофе, пачку масла, печенья и чая. Не густо для семьи на неделю, но все же еда, в магазинах ничего нет. Стоим с Таней в очереди, двигаемся потихоньку к продавщице, входит в магазин старушка, видит гречневую крупу, мясо, сахар на прилавке, пристраивается в хвост. Ей объясняют: “Бабушка, здесь заказы для учреждения”. – Господи, когда вы только нажретесь! – говорит старушка и отходит к пустым полкам».

Наступали уже те годы, когда гласности было много, а продуктов мало. Консервативно настроенные публицисты даже использовали выражение «дети Арбата» для обозначения рвущихся к власти демократов. При Ельцине Рыбаков писал продолжение своих арбатских детей, скончался писатель в 1998 году.

Среди ярких и первых представителей художественной интеллигенции, поселившихся в доме, – кинорежиссер Сергей Герасимов и актриса Тамара Макарова. Супруги прожили вместе 55 лет, не имели детей, у них был лишь приемный сын Артур Макаров, впоследствии писатель и сценарист. Как к своим детям относились Герасимов и Макарова и к ученикам по ВГИКу, среди которых были Сергей Бондарчук, Лев Кулиджанов, Татьяна Лиознова, Инна Макарова, Нонна Мордюкова, Вячеслав Тихонов, Николай Рыбников, Жанна Болотова и другие. Многих из них Герасимов снимал в своих фильмах (а всего он создал более тридцати кинокартин). Как правило, главную роль отдавал всегда Макаровой, только вот в «Тихом Доне» места для нее почему-то не нашлось. В последнем фильме «Лев Толстой» Сергей Аполлинариевич сыграл великого писателя, а Тамара Федоровна – Софью Андреевну. На двоих у них было пять Сталинских премий, в этом незримом соревновании они не догнали семью Пырьева с Ладыниной (одиннадцать премий), но опередили Александрова с Орловой (четыре премии).

Фильм «Молодая гвардия», снятый в Краснодоне по горячим следам в 1948 году, принес исполнителям главных ролей – Мордюковой, Тихонову, Шагаловой, Гурзо, Юматову – всесоюзную известность. Однако после разоблачения культа личности Герасимову пришлось переделывать кинокартину и резать по живому – выяснилось, что предателем подпольной организации на самом деле был не Стахович (его играл Евгений Моргунов), а Почепцов, что привело к переозвучиванию соответствующих эпизодов картины.

Тамара Маккарова и Сергей Герасимов

После смерти Герасимова в 1985 году в его сейфе была найдена копия запрещенного фильма Александра Аскольдова «Комиссар» 1967 года, она оказалась единственной – все остальные было приказано смыть. Благодаря этой находке фильм посмотрели во всем мире и оценили по достоинству.

Пасынок Артур, приходившийся к тому же Макаровой племянником, был человеком в московской богеме известным, дружил с Высоцким, Тарковским, Шукшиным. У последнего он сыграл маленькую роль в «Калине красной» – персонажа в воровской малине. Через Артура Герасимов и Макарова познакомились с молодым и никому тогда не известным Ильей Глазуновым. Он не раз бывал в их квартире на Кутузовском: «Живя в общежитии университета и удивляясь, что меня до сих пор не выгнали, я по предложению великой актрисы Тамары Федоровны Макаровой и ее мужа Сергея Аполлинарьевича Герасимова приступил к работе в качестве художника над фильмом о сбитом во время Великой Отечественной войны американском летчике, который спустя много лет возвращается в Россию, чтобы снова посетить деревню, куда занесла его буря войны (фильм “Память сердца“ 1958 года. – А.В.). Не скрою, меня особо интересовали обещанная московская прописка с комнатой и, само собой, гонорар. Режиссером фильма была тогда начинающая Татьяна Лиознова. Я увлеченно работал над эскизами и как-то не придал особого значения тому, что предварительно надо заключить договор на работу. Мои эскизы понравились. Лиознова отвергла лишь один из них – избу председателя колхоза: “Вы должны показать не нищенскую обстановку, а изобразить интерьер побогаче, чтобы вернувшийся американский летчик понял, как много изменилось у нас после войны. Надо, чтобы в избе был городской гарнитур – ведь наши колхозы богаты!” Я был горяч, молод и наотрез отказался создавать липовый интерьер в столь знакомых мне колхозных избах. “Я за правду жизни, а не за правду социалистического реализма”, – пытался я убедить Лиознову. Она была непреклонна. “Оставьте ваши эскизы, в конце фильма мы с вами рассчитаемся”.

Прошло несколько месяцев, и я узнал, что заглавным художником фильма назначен некто Ной Сендеров – работник Свердловской киностудии. Никогда не забуду, как я, нищий и голодный, буквально оглушенный безнадежностью своего положения, пришел на киностудию имени Горького получить обещанный гонорар. Меня встретил сидящий за столом синклит неведомых мне лиц. “Чем вы докажете, что в фильме использованы ваши эскизы?” – зло спросил один из сидящих за столом. “Это видно по съемочному материалу”, – ответил я. “А где ваши эскизы?” – продолжался допрос. “Как где? Оставил на студии по требованию Лиозновой”. – “Мы никаких эскизов не видели, а если вы оставляли, покажите документ – когда и какое количество вы оставили”. – “У меня нет никаких документов”, – ответил я растерянно. “Неужто вы работали без договора? – удивился допрашивающий. – Но по договору над этим фильмом работает художник Ной Сендеров. И все ваши претензии на оплату несуществующих эскизов в высшей мере странны и попахивают уголовщиной”. Вмешался другой член “трибунала”: “Сколько раз я говорил, что не надо приглашать никого с улицы, в кино должны работать профессионалы и честные люди! А вам же, – он посмотрел на меня, – за подобные домогательства может не поздоровиться. Не советую вам больше появляться на студии”. Я ушел подавленный, с гадливым чувством наглой обманутости и поехал к столь уважаемой мною Тамаре Федоровне Макаровой, которая жила в высотном доме на Кутузовском проспекте. “Ильюша, я и Сергей Аполлинарьевич относимся к вам с искренней любовью. Каждое утро любуемся вашей «Девочкой с одуванчиком», которую вы подарили мне. В ней столько чистоты и нежности! Но здесь я ничем помочь не могу. У студии свои законы. Главный человек – это режиссер. Меня саму пригласили играть в этом фильме. Вы же отказались от предложения сделать то, что просила Танечка Лиознова”. И, улыбнувшись своей очаровательной светской улыбкой, добавила: “Лиознова – режиссер фильма, талантливая и интеллигентная”. После многозначительной паузы Тамара Федоровна продолжила: “Наша семья восхищается вами как художником, я очень рада, что вы подружились с моим племянником Артуром Макаровым. Я знаю, что вы сделали прекрасные эскизы к фильму, но Таня выбрала другого художника, и особо никто не знает сейчас, где ваши эскизы, и потому вы не сможете получить гонорар, обещанную прописку и однокомнатную квартиру, о которых поначалу шла речь“. И снова она одарила меня обворожительной улыбкой, знакомой мне с детства по многим кинофильмам: “Вот я, например, всю жизнь мечтала сыграть героиню, которую бы мысленно не хлопала по плечу. До сих пор жду своей заветной роли. Художникам легче – они творят в одиночку”», – вспоминал Глазунов, ушедший в тот вечер из этого дома ни с чем. Тамара Макарова, скончавшаяся в 1997 году, пережила не только супруга (до конца жизни она писала ему письма), но и пасынка. Артура Макарова зарезали на квартире его близкой подруги актрисы Жанны Прохоренко в 1995 году. А в 2015 году пятикомнатная квартира Герасимова и Макаровой площадью в 170 квадратных метров была выставлена на продажу по цене 224 миллиона рублей.

В этом доме жил и Борис Бабочкин, переигравший множество персонажей на сцене Малого театра, но в памяти народной так и оставшийся исполнителем роли Василия Ивановича Чапаева, легендарного комдива из одноименного фильма. Кажется, что не было более любимого в народе героя анекдотов, а все благодаря Бабочкину.

В доме жила семья Героя Советского Союза, летчика-испытателя, генерал-майора Алексея Пахомова. Здесь выросла его дочь – популярнейшая советская спортсменка, выдающаяся фигуристка, чемпионка Олимпийских игр в Инсбруке 1976 года, шестикратная чемпионка мира и Европы по спортивным танцам на льду Людмила Пахомова. Позднее в доме поселился и ее супруг Александр Горшков, любимый советским народом фигурист.

В высотке на Кутузовском также проживали летчики, Герои Советского Союза Иван Федоров (тот, что хвастался «рыцарским крестом» от Геринга) и Евгений Степанов, актер Валентин Гафт, поэт Евгений Евтушенко, дважды Герой Советского Союза танкист Андрей Кравченко, конструктор автозавода ГАЗ Андрей Липгарт, акробат Евгений Милаев (зять Леонида Брежнева), певец Владимир Нечаев (правда, без Бунчикова), чемпион мира по шахматам Тигран Петросян.

Борис Бабочкин

Тигран Петросян

Евгений Евтушенко

Все эти замечательные люди время от времени заходили в расположенный в жилом корпусе со стороны Кутузовского проспекта большой гастроном, который своими интерьерами вряд ли мог тягаться с «Елисеевским», но все же отличавшийся высокими потолками, мраморными полами и колоннами, тяжелыми люстрами. В Советский Союз система самообслуживания пришла гораздо позже, чем она утвердилась на Западе. Продукты продавали по отделам – овощи-фрукты, бакалея, рыба, мясо и т. д. За прилавками стояли наряженные чуть ли не в украинские вышиванки продавщицы. В магазин напрямую из Киева поставляли «Украинскую» колбасу с чесночком (ее продавали «колясками» – так называлась изогнутая форма колбасы), аппетитные батоны «Полтавской», сметанку, творожок, торт «Киевский», паляницу – приплюснутый украинский каравай из пшеничной муки с большим «козырьком»-коркой сверху, а также горилку с перцем.

Известен был и ресторан «Украины», где частенько устраивались банкеты с участием небедной советской творческой интеллигенции – поэтов-песенников, скульпторов-многостаночников и тому подобных. Ну а те, кто не мог себе позволить посидеть за одним столом с Евтушенко, все же имели возможность откушать ресторанных блюд. Их реализацией занимался магазин «Кулинария» в соседнем доме № 4. Там тоже продавали торт «Киевский» за 3 рубля 20 копеек.

5. Шуховская башня на Шаболовке: Москва против Парижа

Русский самородок Владимир Шухов – Как тетя Маша надоумила Шухова изобрести гиперболоид и что из этого вышло – Триумф изобретателя – Гиперболоиды шагают по всей стране – Голодный 1917-й – Шухова выселяют – Поручение Совнаркома – Соревнование с Гюставом Эйфелем и его парижской башней – А Шухов все равно первый! – Разные проекты башни на Шаболовке – Тяжелые будни строительства – Авария на стройплощадке – Условный расстрел Шухова – Итальянская забастовка – Миллион рублей в день – Первый концерт – Столкновение башни с самолетом – Убийственная коррозия – Как спасти Шуховскую башню – Еще один гиперболоид – Всего два гиперболоида на всю Россию?

В этой главе речь пойдет не только об известнейшей достопримечательности Москвы, но и человеке, ее создавшем. Радиобашня на Шаболовке, первый российский нефтепровод, крекинг для получения бензина, гиперболоиды, паровые котлы, резервуары, сетчатые перекрытия, водопровод, мосты и нефтеналивные суда, мины и батопорт[4] – с трудом верится, что все это и многое другое придумал один человек – Владимир Григорьевич Шухов. Как его только не называют – русский Леонардо, человек-фабрика, наш Эйфель, универсальный гений, рыцарь Серебряного века, а он был, прежде всего, русским инженером, обладавшим уникальными способностями и талантом, изобретения которого покорили временные и географические пространства, определив развитие мировой научной мысли на много лет вперед.

Как и положено великому русскому изобретателю, самородок Шухов появился на свет не в дворянской Москве и столичном Петербурге, а в заштатном городишке Грайворон (ныне Белгородская область) в семье городничего, не бравшего взятки даже борзыми щенками. Произошло сие радостное событие еще при Николае I, в 1853 году. Володя отлично учился в петербургской гимназии, где решил теорему Пифагора – за что учителем ему была снижена оценка («Скромнее надо быть, Володя!»). В 1871 году Шухов поступил в лучшее высшее учебное заведение Европы – Императорское московское техническое училище (носящее сегодня по какому-то недоразумению имя революционера Баумана). Через пять лет, окончив училище с золотой медалью, Шухов был вознагражден поездкой в Филадельфию на Международную выставку искусств, промышленных изделий и продуктов почв и шахт.

Владимир Шухов, 1886

Много чего повидал Владимир Григорьевич в Америке – первый в мире телефон Александра Белла (в 2002 году его первенство было оспорено), телеграф Томаса Эдисона, печатную машинку «Ремингтон 1», швейную машинку, огромный по мощности паровой двигатель в полторы тысячи лошадиных сил, вентилятор-гигант, якобы для разгона облаков (американцы пыль в глаза хотели пустить!), а еще руку с факелом статуи Свободы. Саму статую – подарок французов к выставке – достроят окончательно лишь через 10 лет (причина прозаическая – нехватка средств!). А пока правую руку статуи прозвали «Колоссальная рука» или «Рука Бартольди (скульптор. – А.В.)». Превратив в аттракцион, ее показывали всем желающим, которых пускали и на балкон с факелом, откуда вся выставка была как на ладони. Забирался на нее и Шухов.

А еще в Америке он познакомился с самим изобретателем Эдисоном и Александром Бари – инженером и предпринимателем, в конторе которого Шухову предстоит проработать всю свою жизнь в должности главного инженера. Во время поездки по американским предприятиям ему впервые предложат остаться за границей – хозяин одного из заводов, услышав от молодого русского инженера ряд полезных советов по усовершенствованию оборудования, похлопав его по спине, скажет, что будет рад видеть его среди своих сотрудников. Поблагодарив, Шухов откажется. Кто знает, как сложилась бы его судьба, поддайся он на уговоры. Нет, в Америке он бы не пропал. И, вероятно, пополнил бы славную когорту русских изобретателей, ставших американцами, среди которых были и Владимир Зворыкин, и Константин Сикорский… В дальнейшем подобные предложения он будет получать не раз, неизменно отвечая отказом.

В 1876 году Шухов вернулся на родину, где уже в 1878-м в Бакинской губернии занялся проектированием первого нефтепровода России, а также первых в мире цилиндрических резервуаров-нефтехранилищ. В 1890 году он изобрел крекинг – установку для получения бензина, за что Владимиру Григорьевичу по сию пору благодарны автомобилисты всей планеты. А в 1896 году на Нижегородской Всероссийской промышленной выставке его изобретения ждал триумф – здесь он впервые представил свой гиперболоид, один из вариантов которого и стоит сегодня на Шаболовке.

Думал ли древнегреческий математик Архимед, захотев однажды помыться в бане, что его погружение в ванну с горячей водой приведет к открытию основного закона гидростатики? С криком «Эврика!», что значит «Нашел!», ученый чуть ли не голым выскочил на улицу, немало поразив прохожих своим видом. А Ньютон, благодаря упавшему яблоку сформулировавший закон притяжения? Очень уместно в этом ряду выглядит Владимир Шухов, к которому идея гиперболоида также пришла в результате необычной ассоциации. Он писал: «В музыке народные мотивы давно уже считаются признанными источниками замечательных произведений. Все с наслаждением слушают, например, “Камаринского” Глинки. А вот мы, люди техники, еще не осознали возможности черпать материал из народной копилки, куда веками складываются образцы мастерской выдумки, смекалки. О гиперболоиде я думал давно, шла какая-то глубинная, немного подсознательная работа. Но все как-то вплотную к нему не приступал. И вот однажды прихожу раньше обычного в свой кабинет и вижу: моя ивовая корзинка для бумаг перевернута вверх дном, а на ней стоит довольно тяжелый горшок с фикусом. И так, знаете, ясно встала передо мной будущая конструкция башни. Уж очень выразительно на этой корзинке было показано образование кривой поверхности из прямых прутков.

– Маша, – говорю домработнице, – ты пока пыль с этажерки сотрешь, не провалишь корзинку?

– С чего бы ей провалиться? – уверенно отвечает она. – Эта корзина и не такое выдержит.

Нам в Высшем техническом училище только на лекциях по аналитической геометрии рассказывали немного о гиперболоидах вращения. Конечно, для тренировки ума, но никак не для практического их использования. А, оказывается, эти самые гиперболоиды давно у нас в деревнях изготовляются! Занимаясь теорией расчета гиперболоидальных сетчатых башен, я часто вспоминал урок наглядного обучения, данный мне Машей. Еще, помню, во времена Нижегородской выставки, если кто скажет мне, бывало, что никогда такой водонапорной башни не видел, всегда направлял я в кустарный отдел – плетеные корзины смотреть».

Описанный Шуховым случай из жизни вспомнился ему через много лет после сделанного им важнейшего научного открытия и явно отдает влиянием соцдействительности. Тогда в большом ходу были утверждения о том, что музыку создает народ, а композиторы ее просто берут и аранжируют, что искусство в большом долгу перед народом, а вместе с ним, добавим мы, и наука. Тем не менее определенное зерно истины в рассказе изобретателя есть и состоит в том, что «урок наглядного обучения» от мудрой тети Маши на самом деле лишь подтвердил давно зародившуюся у Владимира Григорьевича плодотворную идею ожившего из математических формул гиперболоида. И кто знает, быть может, еще в далеком детстве видел в руках крестьян Шухов плетеные корзины и уже тогда призадумался о причинах их поразительной устойчивости. Неисповедимы пути Господни…

Гиперболоид – красивое слово, но в то же время малопонятное обывателю. Быть может, и по этой причине оно попало на обложку фантастического романа Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина» 1927 года, написанного лет через тридцать после изобретения Шухова, принесшего ему мировую известность. Никакого отношения гиперболоиды Шухова к гиперболоидам Гарина не имеют. Граф Толстой лишь использовал это слово, но и это говорит о многом. Значит, разговоров о таинственных гиперболоидах ходило тогда много, все о них слышали, но в чем их суть, усвоить мог далеко не каждый.

Слово «гиперболоид» происходит от гиперболы и на математическом языке означает буквально следующее: незамкнутая центральная поверхность второго порядка. Гиперболоиды в пересечении со всевозможными плоскостями дают конические сечения – будь то эллипс либо гипербола и парабола. Гиперболоиды в конечном итоге всегда приближаются к конической поверхности, то есть к конусу. Различают однополостные и двуполостные (то есть в двух плоскостях) гиперболоиды.

Заслуга Шухова состоит в том, что он первым в мире облек сухую математическую теорию гиперболоидов в реальную конструкцию, открыв перед потомками огромные перспективы использования своих научных наработок в экономике, культуре, промышленности. К особенностям гиперболоида инженера Шухова стоит отнести то, что через любую точку поверхности сооружения проходят две пересекающиеся прямые, причем полностью принадлежащие этой поверхности. Параллельно этим прямым крепятся металлические балки, образуя сетку или решетку. Так можно создать любую сетчатую конструкцию и по объему, и по высоте. И притом она будет легче, прочнее и дешевле (главные шуховские критерии!), нежели из камня или кирпича. Ну а малая материалоемкость, что называется, налицо. И главное – максимальная устойчивость к ветру, главной угрозе высотных сооружений.

Шуховский гиперболоид, вид изнутри

Сам Владимир Григорьевич так описывал свое изобретение в момент его обнародования в середине 1890-х годов: «Сетчатая поверхность, образующая башню, состоит из прямых деревянных брусьев, брусков, железных труб или уголков, опирающихся на два кольца: одно вверху, другое внизу башни; в местах пересечения брусья, трубы и уголки скрепляются между собою.

Составленная таким образом сетка образует гиперболоид вращения, по поверхности которого проходит ряд горизонтальных колец. Устроенная вышеописанным образом башня представляет собой прочную конструкцию, противодействующую внешним усилиям при значительно меньшей затрате материала. Главное применение такой конструкции предвидится для водонапорных башен и маяков».

Таким образом, даже сам изобретатель не предполагал того огромного масштаба, который обретут его идеи со временем. Не только водонапорные башни и маяки, но и линии электропередач, радиоантенны, пожарные вышки и даже корабельные башни, заменившие на военных судах привычные и низкие мачты. Первый вариант гиперболоидной башни Шухов спроектировал для завода Бари в Симоновой слободе, где относительно невысокое поначалу сооружение выполняло функции водонапорной башни. Сооружение башни относится к 1894 году. Опытный образец полностью оправдал ожидания инженера и остался лишь на фотографии. Контора Бари и ее хозяин готовились запустить изобретение своего главного инженера в массовое производство, не хватало лишь удобного повода, чтобы продемонстрировать все его преимущества широкому кругу будущих потребителей. И надо же случиться такой удаче – как раз в 1896 году Россия решила, что называется, «устроить пир на весь мир», а конкретно – устроить выставку.

Гиперболоидные башни Шухова принесли ему заслуженную популярность непосредственно после XVI Всероссийской промышленной и художественной выставки в Нижнем Новгороде, проходившей с 9 июня по 13 октября 1896 года. Гвоздем выставки назвали уникальную водонапорную башню – гиперболоид, выросший над Всероссийской выставкой в мае 1896 года и сразу привлекший внимание не только приехавшего на открытие императора с семьей, но и всех побывавших здесь его подданных. «Водонапорный бак, из которого снабжается питьевой водой вся площадь выставки, вмещает 10 000 ведер воды. Полная высота башни 15 сажен, остов башни состоит из ряда прямых железных уголков, взаимное пересечение которых образует весьма красивую сетчатую поверхность. (В геометрии такая поверхность называется гиперболоидом вращения.) Конструкция остова представляет собой полную новизну, так как криволинейная форма поверхности башни дает ей хорошую устойчивость, которая чувствуется глазом смотрящего; причем работа всей башни оказывается очень простой, так как она образуется из прямолинейных железных прутков. Доступ на верхнюю площадку башни открывается посредством винтовой лестницы. Подъем очень легкий и удобный. С верхней площадки можно обозреть всю выставку. Словом, на Всероссийской выставке башня эта играет роль маленькой Эйфелевой, являясь для публики одним из главных магнитов выставки. Вид с нее дивный: вся выставка и ярмарка у ваших ног…» – писала газета «Одесские новости» 11 июля 1896 года.

На самой вершине почти тридцатиметровой башни Шухов устроил смотровую площадку, откуда открывался прекрасный вид далеко за пределы выставки. Это было очень интересной находкой – одно дело любоваться гармоничной и необычной башней со стороны, задрав голову, другое – проникнуть в ее сердцевину, вскарабкаться по лестнице наверх, убедившись, что все гениальное – просто. Это было любимое выражение Шухова: «Вот видите, как просто!» Башня опиралась на восемьдесят пересекающихся стальных ног, опоясанных десятью кольцами, включая кольцо под резервуаром с водой (диаметр 4,2 метра) и кольцо у основания (диаметр 10,9 метра). Фундамент башни включал в себя: зарытую в землю деревянную раму, сверху защищенную настилом из брусьев, поверх которого утрамбовали грунт. Ноги башни крепились к раме болтами. Шухов гарантировал максимальную устойчивость своего сооружения даже при разрушительном урагане.

Желающих подняться на смотровую площадку башни нашлось много: «Чтобы полностью насладиться видом, нужно прийти сюда под вечер, когда день начинает гаснуть. Стихает шум дневной в городе. На судах, на выставке и ярмарке зажигаются огни. Эта картина одна из немногих по красоте и грандиозности в мире», – отзывался очевидец.

Даже слепой мог бы увидеть аршинные буквы, намалеванные на резервуаре башни: «Инженер Бари», отметим, что не «Контора Бари», а именно инженер. Не давали, видимо, Александру Вениаминовичу лавры Владимира Григорьевича спать и жить спокойно. Можно было бы объяснить это рекламным ходом: дескать, контора же Бари, а не Шухова, в нее валом и повалят заказчики. И все же путеводитель по выставке восстанавливает справедливость: «На Парижской выставке была башня Эйфеля, на Нижегородской – башня Бари, хотя правильнее было бы назвать ее башней Шухова, по имени инженера, проектировавшего все металлические строения выставки, в том числе и эту башню».

Примечательно, что неосуществленной осталась идея водрузить на макушку башни огромный электрический маяк, дабы подчеркнуть еще и ее высоту в темное время суток, отведенное красочной иллюминации. Поговаривали и об использовании башни для разбрасывания рекламных листовок – еще одно неожиданное предназначение шуховской конструкции, впрочем, также неосуществленное.

А ведь была на этой выставке и еще одна водонапорная башня Шухова, но мало кто об этом знает. Башня была не такая большая, а всего семьдесят сантиметров, и отлили ее из более дорогого металла – серебра. Вот что писали «Известия Всероссийской художественно-промышленной выставки в Нижнем Новгороде» в 1896 году: «Модель в аршин вышины сработана весьма изящно и легко. На вершине ее установлена фигура гения Промышленности, по мраморному пьедесталу расположено около шести эмалированных медальонов с фотографиями крупнейших инженерных сооружений, построенных фирмой Бари: зданий, барж, резервуаров, паровых котлов системы Шухова. Модель была поднесена конторою фирмы ее хозяину, инженеру А. В. Бари, к недавно исполнившемуся 15-летию ее существования». Эта модель экспонировалась в витрине фирмы Фаберже. Карл Фаберже, кстати, к пятнадцатилетию работы Шухова у Бари изготовил для главного инженера конторы подарок – массивную серебряную рамку, центром композиции которой является все та же обвитая лавром башня, слева от башни фотопортрет Шухова, а под ним – галерея небольших фотографий, изображающих котел, баржу, резервуар и так далее.

Триумф Шухова на выставке – а по-иному никак не назовешь реакцию инженерно-архитектурного сообщества – выдвинул его в число инженеров-новаторов мирового масштаба, о чем свидетельствует то обстоятельство, что попытка воплотить на практике его идеи была вновь предпринята более чем через три десятка лет. На его башню и сетчатые покрытия обратили внимание и за рубежом, где в это время также шли поиски в аналогичном направлении. Разработки Шухова пытались повторять, копировать (например, сетчатые своды Цолингера, Юнкерса), совершенствовать, забывая или не зная о его первенстве, но в конечном итоге все равно признавали Шухова первопроходцем. И в этой связи очень важным было получение патентов на изобретения, показанные на выставке. 12 марта 1899 года после почти четырех лет ожидания Шухов получил привилегии под номерами 1894, 1895, 1896 соответственно на сетчатые покрытия для зданий, сетчатые сводообразные покрытия и ажурную башню. И ведь что интересно – ажурная башня рассматривалась изобретателем не только в металле, но и из дерева. В полученной привилегии 1896 года читаем: «Ажурная башня, характеризующаяся тем, что остов состоит из пересекающихся между собой прямолинейных деревянных брусьев, или железных труб, или угольников, расположенных по производящим тела вращения, форму которого имеет башня…» Башни Шухова стали активно шагать по стране, контору Бари завалили заказами. А вот интенсивное применение сетчатых покрытий, в том числе и в мировом масштабе, еще ожидало своего часа и началось уже после смерти изобретателя, в середине XX века. К причинам нередко относят чрезвычайную сложность расчета металлических паутин, каждая из которых, по сути, является оригинальной. Потому здесь требуется и специальный опыт в производстве и монтаже, и особые материалы. Это означает и другое – слишком новой была технология Шухова для своей эпохи, предвосхитив зарождение архитектурного авангарда и стиля хай-тек.

Первый в мире гиперболоид Шухова, 1896

Это сегодня мы привыкли к сетчатым перекрытиям того же Нормана Фостера (взять хотя бы воздушную крышу Британского музея и многие другие его здания) – да он и не скрывает имя своего кумира Владимира Шухова, из творчества которого черпает неиссякаемое вдохновение, а тогда подхватить эстафету изобретателя гиперболоидных конструкций желающих не нашлось. Требовалось несколько десятилетий, чтобы появилось новое поколение архитекторов – Ээро Сааринен, Оскар Нимейер и многие другие. Да что говорить – сетчатые конструкции Шухова получили развитие даже в аэрокосмической отрасли, в частности при производстве отсеков для космического ракетного носителя «Протон-М». Композитные сетчатые конструкции изготавливаются и для ракетного комплекса «Тополь-М».

Ну а что же стало с шуховскими конструкциями после выставки? Башня сохранилась до сих пор и стоит в селе Полибино Данковского района Липецкой области. Ее возможности оценил богатейший человек России – Юрий Степанович Нечаев-Мальцов, владелец Гусевского хрустального завода во Владимирской губернии и других прибыльных предприятий, меценат, один из главных благотворителей Музея изящных искусств в Москве. Башню разобрали и перевезли в его усадьбу, где под руководством Шухова ее собрали и поставили в парке, где она выполняла первоначально возложенные на нее изобретателем функции водоснабжения. Водой из шуховской башни поливали сад и огород. В 1920-е годы Шухов часто наезжал в Полибино, обожал играть в городки с деревенскими ребятами, а еще устраивал лодочные гонки с жителями соседнего села Стрешнево. Рассказы о приездах изобретателя на липецкую землю передавались из поколения в поколение. В 1974 году башня была взята под государственную охрану и в настоящее время нуждается в реставрации – результат многолетней коррозии…

Но вернемся к московскому гиперболоиду Шухова. Хочется это кому-то или нет, но большевистский переворот (или революция) явился главной причиной, если можно так выразиться, породившей гиперболоид на Шаболовке. 1917 год Шухов и его семья – супруга Анна Николаевна, две дочери и три сына, мать инженера, встретили в доме на Смоленском бульваре, который Владимир Григорьевич купил еще в 1904 году. Шухов был обеспеченным человеком, мог позволить себе очень многое, в том числе и собственный приличный по размерам особняк. Следовательно, он никак не мог штурмовать Зимний дворец с солдатами и матросами, ибо принадлежал к враждебному им классу, у которого надо было все отнять и поделить. Отдельные отщепенцы из этого класса все же нашлись – помогли большевикам деньгами, за что вскоре и поплатились.

Революционные события 1917 года, как бы к ним ни относиться, перевернули вверх дном вековой уклад жизни российского народа и конкретных семей. «Декрет о введении в Российской республике западноевропейского календаря» от 26 января 1918 года стал лишь первой ласточкой по внедрению нового порядка жизни. Вместо старого юлианского календаря, по которому жила Русская православная церковь (а православие было государственной религией), вводился григорианский календарь, по которому жила Европа с XVIII века. Шухов посмеивался над формулировкой декрета: «В целях установления в России одинакового почти со всеми культурными народами исчисления времени». Особенно позабавило его прилагательное «культурный» применительно к народу – значит, есть и «некультурные», какие, любопытно? Именно Ленин, будто предчувствуя, что век его недолог, настоял на одновременном переходе на григорианский стиль, споря с соратниками, предлагавшими не рубить сплеча, а привыкать к нему постепенно, ежегодно сокращая календарь на один день. Таким образом, полностью перейти на новый календарь удалось бы через 13 лет. В итоге вождь настоял на своем – как в воду глядел.

Поскольку Владимир Григорьевич был человеком дисциплинированным, то все пункты декрета в точности исполнил. Он, в частности, гласил: «Первый день после 31 января сего года считать не 1-м февраля, а 14 февраля, второй день – считать 15-м и так далее. До 1 июля сего года писать после числа каждого дня по новому календарю в скобках число по до сих пор действовавшему календарю». И Шухов был вынужден в своем лаконичном дневнике писать две даты – новую и старую, в скобках. Именно по-новому обозначил изобретатель важнейшую перемену в своей жизни – переезд на новую квартиру. Нет, новая власть не улучшила жилищные условия инженера, а, наоборот, попросила его, как говорится, «маненечко того», то есть освободить апартаменты на Смоленском бульваре.

11 сентября (29 августа) Шухов получил приказ выехать из своего дома к 20-му числу, то есть через девять дней. Слава Богу, переезжать пришлось почти что в родные края – на работу, в район Мясницкой, по адресу Кривоколенный переулок, дом № 11/13 (на углу с Архангельским переулком). Этот дом Александр Бари купил еще в 1902 году за 150 тысяч рублей. Сегодня это владение известно как дом Фроловых-Бари. Для купцов Фроловых (торговавших ювелирными изделиями) архитектор Ф. Ф. Вознесенский в 1885 году перестроил ранее стоявший здесь старинный особняк. В 1888 году здесь снимал квартиру художник Василий Дмитриевич Поленов с семьей. А с 1918 года в доме поселились Шуховы. Ныне факт проживания инженера в Кривоколенном удостоверяет памятная доска, установленная, правда, не на доме, а на близлежащем флигеле.

Вынужденный переезд со Смоленского бульвара можно трактовать и как заботу большевиков о пожилом инженере – чтобы в контору ходить было недалеко. Владимир Григорьевич посчитал нужным отметить в дневнике дороговизну переезда – аж 8 тысяч рублей! К 19-му числу он переехал вместе с дочерью Верой, а к 22 сентября в Кривоколенный перебралась и супруга со второй дочерью. Все с собой взять не удалось, старые черновики и чертежи к различным проектам пришлось сжечь.

Спорить с новой властью было бесполезно, даже опасно. Например, в эти же дни арестовали К. С. Станиславского, или, как говорили, «взяли». «Сегодня ночью были арестованы Станиславский и Москвин по постановлению московского ЧК. Я сегодня все утро и весь день бегал по разным лицам и учреждениям, желая как можно быстрее освободить старика (ему 56 лет. – А.В.). Главным образом старика. Сегодняшние аресты, говорят, вызваны открытием какой-то кадетской организации. Арестованы всего в Москве более 60 человек, между прочим, и сын Лужского. На квартире Немировича-Данченко засада… Да, старика зря забрали. Он ни в чем, я уверен, не виноват, ведь в политике он ребенок», – отмечал в дневнике 30 августа 1919 года актер МХТ Валентин Смышляев. Через сутки Станиславского с Москвиным выпускают, но такое не забывается. Про «Чеку» (так он будет называть это учреждение) режиссер еще не раз вспомнит, ибо поводов к этому жизнь даст предостаточно. Его брата расстреляют в Крыму в 1919 году, репрессии коснутся и других членов большой семьи.

Вскоре Совнаркому понадобился свой гараж – чиновников-то новая народная власть расплодила столько, что парой-тройкой автомобилей было уже не обойтись. Ну где же еще строить гараж, как не на Большой Каретной, прямо на месте дома Станиславского? Режиссеру было предписано очистить помещение. Многочисленные швондеры распоряжаются в его квартире как у себя дома: «Во время занятия там же, в доме, ворвался контролер жилищного отдела, вел себя грубо, я попросил его снять шляпу, он ответил – нешто у вас здесь иконы. Ему заявляют, что он мальчишка, а я, убеленный сединами старец, – грубо отвечает – теперь все равны, уходя, хлопнул дверью. Ходил в пальто, садился на все стулья, в спальне моей и жены, лез во все комнаты, не спросясь: что же мне по-магометански, туфли снимать как в храме?» – жаловался старый режиссер. В общем, «Собачье сердце», только не на бумаге, а в жизни. Революционный спектакль. Все попытки Станиславского остановить выселение оказываются тщетны.

Так что Шухову, в отличие от Станиславского, еще повезло. К тому же в политике он был отнюдь не ребенком, и Александра Колчака знал лично и с положительной стороны, что сыграло свою роль в том, что своего сына Сергея он отправил служить именно к адмиралу. Как раз в эти дни, в конце ноября 1918 года, в Омске Колчак принял на себя звание Верховного правителя Российского государства и главнокомандующего русской армией, и молодые офицеры-патриоты были ему ох как нужны. А в Москве доброхотов кругом – хоть отбавляй, они только и ждут, чтобы поинтересоваться: «Владимир Григорьевич, а сыновья-то ваши на каком фронте воюют?», а потом и в «Чеку» стукнут…

Помимо нового календаря появилось и немало новых слов – совнарком, наркомчермет, наркомша, гомза (государственное объединение машиностроительных заводов), гомомез (государственное объединение московских металлургических заводов), завком, старорежимец и т. д. Эти слова прочно входят не только в быт, но и залезают в дневник Шухова. Но чаще всего звучат другие слова – национализация, рек-визирование. Слова новые, а смысл прежний. В частности, культурным глаголом «национализировать» французского происхождения заменили глагол «отобрать». Так и контору Бари национализировали в марте 1919 года, теперь у нее тоже новое и очень длинное название – Строительная контора по сооружению металлических конструкций (строительно-производственное бюро) Московского машинотреста при ВСНХ СССР. Директором-распорядителем конторы числится С. И. Комиссаров, среди сотрудников – инженеры В. И. Кандеев, Н. К. Пятницкий, А. Н. Барышников и другие «товарищи». Шухову оказывают большую честь – выбирают в правление. В 1930 году контору реорганизуют в трест «Стальмост».

Котельный завод в Симонове с ноября 1922 года превращен в государственный завод «Парострой», подчиняющийся структуре со странной аббревиатурой Гомомез. На самом же деле, желающих поруководить – масса. Если раньше все решал Бари, то теперь какой-то завком. Постоянные заседания, обсуждения, в которых вынужден участвовать и Шухов. В конце концов, завком выбирает его в правление завода. Но ведь когда-то надо и работать, благо что на заводе уже в марте числится 126 человек, а в конторе 32. Ставка рабочего – 7 рублей в час, ставка главного инженера Шухова – 33,3 рубля.

Производство кое-как продолжается, выпускаются горизонтальные и вертикальные котлы, но в основном Шухов поглощен восстановлением разрушенного войной железнодорожного хозяйства – мостов, резервуаров на станциях, депо, мастерских, цехов. География обширна – подмосковное Люблино, Орел, Сызрань, Подольск (перекрытия паровозоремонтного завода), города Украины и т. д. Для восстановления используется все, что есть под рукой. Металл, оставшийся от разрушенных взрывами резервуаров, по возможности выправляют и пускают на новые резервуары. Всего за первые годы большевистской власти под руководством Шухова удается восстановить более тридцати мостов – процесс крайне трудоемкий, ибо поднимать их приходилось из воды. А еще он проектирует жизненно необходимые агрегаты – хлебопекарные печи, оборудование для мойки овощей.

Для Шухова эта работа – спасение в обстановке общей хозяйственной и моральной разрухи. «Оставьте мне мои тетради с формулами, и я буду работать» – эти шуховские слова передавал его друг профессор Петр Худяков. А Гражданская война пока идет (она закончится в октябре 1922 года), сыновья все еще воюют в белой армии. Сергей, служивший в Артиллерийском управлении Верховного правителя России, будет предан Колчаку вплоть до расстрела адмирала в феврале 1920 года и лишь потом сдастся Красной армии…

Главным проектом Шухова для советской власти стала башня на Шаболовке. Шухов не раз повторял, что мосты, башни, резервуары нужно строить при любой власти, следовательно, рано или поздно возникнет необходимость и в тех, кто их готов спроектировать и построить. Так и вышло. Ум и способности изобретателя понадобились большевикам уже через год после Октябрьского переворота 1917 года, свои инженеры у них были, но мало: Леонид Красин и Глеб Кржижановский. «Для обеспечения надежной и постоянной связи центра республики с западными государствами и окраинами республики поручается Народному комиссариату почт и телеграфов установить в чрезвычайно срочном порядке в г. Москве радиостанцию, оборудованную приборами и машинами, наиболее совершенными и обладающими достаточной мощностью для выполнения указанной задачи», – говорилось в подписанном Лениным постановлении Совета рабочей и крестьянской обороны от 30 июля 1919 года. Согласно постановлению, возведение радиостанции признавалось делом чрезвычайной важности, а все занятые на строительстве считались мобилизованными и не подлежали призыву до его окончания. Все государственные учреждения должны были оказывать максимальное содействие стройке, а ее сотрудники обеспечивались жильем и продуктами. Шухов вместе со всеми получил право на красноармейский паек, что во многом решило проблему питания в семье. В паек входили сахар, хлеб, масло, соль, мука, чай, перец, рыба, а вот дров не было, что внушало большие опасения в преддверии будущих холодов. Доверие Шухову оказали большое, но и ответственностью наделили немалою, ежели что – можно и к стенке поставить, по законам военного времени. Думается, что Шухов это прекрасно осознавал.

Это была не первая радиостанция длинноволнового диапазона в Москве. Еще в 1914 году на Ходынском поле за три месяца соорудили радиостанцию, принявшую первый радиосигнал 7 декабря 1914 года. Причиной появления этой радиостанции послужила Первая мировая война и необходимость иметь оперативную беспроводную радиосвязь с союзниками по Антанте. К тому же боевые действия на Балтийском море повлекли нарушение работы подводных телефонных кабелей, соединявших с Европой. За строительство радиостанции отвечало широко известное до 1917 года «Русское общество беспроволочных телеграфов и телефонов», ведущая российская электротехническая компания, владельца которой – Семена Моисеевича Айзенштейна принято называть пионером отечественной радиотехники. Сокращенно компания называлась РОБТиТ и возвела также передающую радиостанцию в Царском Селе и приемную радиостанцию в Твери – «Тверская радиостанция международных сношений». Ходынская радиостанция также была только передающей, с ее помощью можно было связаться с Парижем и Римом, она прослужила до 1922 года, пока не сгорела.

После 1917 года РОБТиТ у Семена Моисеевича отобрали – национализировали – и присвоили новое название: Государственное объединение радиотехнических заводов (ГОРЗ). Бывший хозяин, пока не унес ноги из Советской России (он умер в Лондоне в 1962 году), в этом самом ГОРЗе еще работал, занимался радиотехникой и привлек к работе Шухова. Дело-то серьезное – сам Ильич поставил задачу создать новую и самую мощную радиостанцию, с помощью которой можно было бы пропагандировать идеи мировой революции, ускоряя таким образом ее наступление. Разработанная радиостанция ГОРЗа полностью оправдывала ожидания вождя мирового пролетариата, обеспечивая постоянную связь и с Дальним Востоком, и с Америкой. Для такого мощного радиопередатчика требовалась и соответствующая антенна, то есть башня огромной высоты – 350 метров. Ее и должен был спроектировать Шухов, причем не одну, а целых три.

Занятно, что в качестве первого места прописки башни выбрали Кремль, но колокольня Ивана Великого и древние соборы создавали естественные помехи для стабильной работы радиостанции и бесперебойной радиосвязи. В поиске наиболее подходящей площадки остановились на захолустной Шаболовке, малоэтажная деревянная и промышленная застройка которой нисколько не препятствовала строительству высокого металлического гиперболоида. Это была территория обширного фруктового сада, принадлежавшего ранее Варваринскому сиротскому приюту, на что указывал пролегающий здесь Варваринский, а позднее Сиротский переулок (ныне улица Шухова).

Откуда, кстати, пошло такое название – Шаболовка? Как водится, имя улице дало подмосковное село Шаболово. Улица Шаболовка прослеживается уже на плане Москвы 1739 года, где она упирается в Донской монастырь. Шаболовская слобода активно застраивалась деревянными домами с конца XVIII века, стоял здесь и свой храм Святой Троицы. Известно также, что в 1744 году в начале улицы устроили мясной ряд. К началу XIX века окраинная Шаболовка пролегала через одно- и двухэтажную деревянную застройку с огородами и садами уже до Серпуховского вала. Идущие по вечерам с выпаса коровы по вечерам разгоняли сонную атмосферу Шаболовки. К середине XIX века по нечетной стороне улицы незастроенным оставался обширный участок с садом Варваринского сиротского приюта, основанного тщанием семьи Лобковых.

Алексей Лобков, коллекционер и меценат, действительный статский советник, следуя замечательной московской традиции жертвования на благотворительность, основал здесь приют для девочек. В 1849 году он заказал архитектору Михаилу Быковскому проект здания с домовой церковью, освященной в память о безвременно скончавшейся дочери Лобковых (сегодня этот значительно перестроенный дом стоит на Шаболовке под № 37 и обозначает собою телецентр). В Варваринский приют принимали на полный пансион и обучение осиротевших девочек разных сословий, которых обучали ведению домашнего хозяйства. Готовили здесь и белошвеек. Девочек приучали к труду, в саду имелась своя пасека, варваринский мед славился на всю округу. Опекала сирот великая княгиня Елизавета Федоровна, в приюте бывал Лев Толстой. После 1917 года приют разогнали, купол домового храма сломали.

Варваринский сиротский приют

Заданная радийщиками высота конструкции поначалу озадачила Шухова – это где же взять столько металла в стране в общем-то с разрушенной металлургической промышленностью? Заводы стоят, доменные печи потухли, специалистов раз-два и обчелся. К тому же материальная база – залежи руды – находится на порядочном расстоянии от Москвы, преодолеть которое мешает прерванное войной железнодорожное сообщение. Тем не менее изобретатель приступил к проектированию.

Владимир Шухов, 1891

Ориентиром для Шухова выступала не радиобашня на Ходынском поле, а парижская башня Эйфеля, что отражало стиль работы инженера – если уж соревноваться, то с лучшими мировыми образцами. Владимир Григорьевич приступил к проекту аккурат через тридцать лет после того, как Эйфель продемонстрировал свою башню на Всемирной выставке в Париже в 1889 году. В 1919 году Александру Гюставу Эйфелю было уже 87 лет, и он почивал на лаврах как автор самой известной башни в мире и символа Франции на все времена. Так же как и Шухов, Эйфель посвятил себя проектированию металлических конструкций – вокзалов (например, в Будапеште), мостов, обсерваторий, и даже поучаствовал в создании статуи Свободы, рука с факелом от которой демонстрировалась на выставке в Филадельфии в 1876 году. В списке его проектов башня была в единственном экземпляре, но она и принесла ему всемирную славу, сам автор скромно называл ее «300-метровой башней» (tour de 300 mutres), если точнее, то высота башни 305 метров. Несмотря на многочисленные протесты французской интеллигенции, требовавшей прекратить постройку башни еще в 1887 году под предлогом ее абсолютной бесполезности, а также чуждости эстетике и архитектуре Парижа (под протестом в мэрию столицы Франции подписались Александр Дюма-сын, Ги де Мопассан, Шарль Гуно), она не только была построена, произведя фурор на выставке 1889 года, но и оставлена еще на двадцать лет, что было продиктовано договором с Эйфелем. А затем он продлил ей жизнь еще на семьдесят лет.

Шухов в свое время подробно изучал конструкцию парижской башни, вес которой составлял 7300 тонн. Его интересовала удивительная устойчивость столь тяжелого сооружения, воздвигнутого к тому же на берегу реки Сены. Известно, что верхушка башни и по сей день почти не отклоняется от угла 90 градусов даже во время редких для этой местности ураганных ветров, максимальное отклонение составило 12 сантиметров. Поскольку Эйфель специализировался на постройке мостов, то в работе над проектом башни ему помогали инженеры-мостостроители. Точный расчет силы ветра позволил им добиться максимальной устойчивости самой высокой (на тот момент) башни в мире. «Почему такая странная форма? Ветровые нагрузки. Я считаю, что искривление четырех внешних краев монумента продиктовано и математическими расчетами, и эстетическими соображениями», – делился своими мыслями Эйфель газете Le Temps от 14 февраля 1887 года.

Оценил Шухов и вызывающее инженерное решение башни, которое непосредственно увязывалось с требованием организаторов выставки – создать нечто такое, что могло бы продемонстрировать всем технические и инженерные успехи Франции. А раз башня французская, то она не может быть просто башней, а должна быть произведением искусства.

Хочется кому-то или нет, но сравнение башен Эйфеля и Шухова началось еще в 1896 году, когда Владимир Григорьевич представил на Нижегородской ярмарке один из своих первых гиперболоидов. Мы уже рассказывали об этом. Действительно, можно найти немало точек соприкосновения этих проектов. Например, башня Шухова обязана своим появлением в Москве русской революции, а строительство башни Эйфеля приурочили к столетию Великой французской революции. Но есть одно «но»: башня Шухова неоднократно тиражировалась и видоизменялась, находя применение в самых разных областях жизни, а башня Эйфеля заведомо не была предназначена для повторения. Она так и осталась в одном экземпляре.

Есть и еще одно кардинальное отличие: Шухов является единственным автором идеи и окончательного проекта гиперболоида (домработница Маша не в счет), а у Эйфелевой башни несколько родителей. Первым, кому пришла в голову ее конструкция, был французский инженер Морис Кешлен, работавший в конторе Эйфеля, затем к нему примкнул коллега Эмиль Нугье, наконец, на заключительном этапе на правах организатора и научного руководителя (частый случай!) к работе подключается сам патрон – Гюстав Эйфель. Вместе в 1884 году они и получают патент, впоследствии полностью перешедший к Эйфелю (он выкупил у них его). В 1886 году проект железной башни участвует в конкурсе на лучший символ выставки и в итоге побеждает, опередив даже огромную гильотину, авторы которой также претендовали на успех. Окончательный и неповторимый облик башне придает архитектор Стефан Совестр. Именно благодаря ему первый этаж башни превращается с помощью изящных арок в центральный вход на выставку, а вся структура сооружения представляет собою трехслойную пирамиду-торт с квадратным основанием. Внизу – самая большая и мощная железная пирамида на четырех ногах-основаниях, держащая на себе первую платформу, на которой стоит вторая пирамида со второй платформой. Всю эту конструкцию венчает третья и самая длинная пирамида с третьей платформой на высоте 276,13 метра, а на ее макушке – маяк, свет которого виден на расстоянии 10 км. Лестницы, ведущие на башню, насчитывают 1792 ступени, подняться можно и на лифтах. Коллективное творчество инженеров и архитектора позволило создать непревзойденный пока символ Франции, символ XIX века.

Шухов же в одном лице совместил труд инженера, дизайнера и архитектора, создав символ XX века – а ведь работать над своей башней он начал также в конце XIX века. Но его башня – целиком новаторский проект. Приступив к работе над первым проектом башни на Шаболовке, изобретатель посчитал нужным отметить в дневнике не только высоту и вес башни Эйфеля, но и ее технические параметры, такие как площадь квадратного основания, глубина заложения и объем фундамента. Несомненно, эти данные послужили ему источником необходимой информации для математических выкладок.

Работа над первым проектом была начата Шуховым 2 апреля 1919 года и составила чуть менее двух месяцев. Вес башни из девяти ярусов высотой 350 метров был определен Шуховым в 2200 тонн, то есть металла на единицу высоты требовалось в три раза меньше, чем для Эйфелевой башни. Но даже при такой, казалось бы, явной экономии металла для осуществления первого проекта не нашлось. Шухову не суждено было обогнать Эйфеля в этом незримом соревновании на создание самого высокого сооружения в мире. Сегодня можно лишь сожалеть о том, что идея возведения более легкой, а значит, и более совершенной башни не получила своего воплощения.

Шуховская башня на Шаболовке, 1930-е годы

Одновременно в мае 1919 года Шухов работает над проектами башен меньшей высоты – 175, 200, 225, 250, 275, 300, 325 метров. А к исполнению утверждают башню еще меньше – в шесть секций высотой 150 метров (а точнее – 148,5 метра). С флагштоком высота башни достигнет 160 метров, возглавив все шуховские гиперболоиды по высоте. И в этом ее первостепенное значение, ибо сама конструкция уже не раз была опробована ее автором после триумфального 1896 года. Диаметр нижнего основания первой секции на бетонном фундаменте составил 40,3 метра, верхней – 3,75[5]. На стройке Шухов отвечал за все, поставив свою подпись под какими только возможно документами. В частности, из его дневника следует, что 6 сентября он подписал договор на строительство башни как руководитель Радиоартели, в которую помимо него входило еще четыре человека, в том числе его заместитель по коммерческой части Н. Ю. Мелье, а также Кандеев, Фокин и Мишуков. Радиоартель – частная контора, то есть башня строилась Шуховым как частным лицом. Артель получала деньги от заказчика – «Элетросвязи» – и сама нанимала подрядчиков для выполнения работ. Только вот металл купить не могла. Несмотря на то что вес башни не превышал 240 тонн, даже на этот проект металла в Москве не набрали. Ленин на Совнаркоме разрешил выдать из стратегических запасов высокопрочную рурскую сталь с военного склада в Смоленске.

Шухов по многолетней привычке, выработанной в мирное время, когда все имелось под рукой, определил срок выполнения работ в семь месяцев, однако нехватка бревен и теса для лесов, а самое главное – перебои с поставкой металла, интриги и происки, падение с высоты и смерть рабочих, низкая квалификация сотрудников, ошибки самого Шухова, наконец, серьезная авария превратили этот процесс в изматывающий кросс. Башня была сдана в эксплуатацию не в марте 1920 года, а в марте 1922-го. За это время Владимир Григорьевич сильно постарел, испытав немало горьких минут. Были и личные потери: ушли из жизни двое родных инженеру людей: младший сын Владимир скончался в госпитале от дизентерии 10 августа 1919 года, а 23 марта 1920 года умерла его мать Вера Капитоновна. Шухов, проводив родных в последний путь, затем вновь спешил на стройплощадку. Вот лишь небольшой, но очень характерный отрывок из его дневника за 1919–1920 годы.

«29 августа 1919 года. <…> Контракт с ГОРЗы подписан 22 августа 1919 года: в недельный срок должна быть дана спецификация леса для лесов и подмостей, а также и для рабочей мостовой и спецификация инструментов и станков.

30 августа. Железа нет, и проекта башни пока составить нельзя.

1 сентября был на Шаболовке: земляные работы для основания башни сделаны уже на четверть, работают три партии. Грунт – глина и внизу песок, местами песок осыпается (проверить проект основания при таком грунте). Видел комиссию в составе десяти человек. С. М. Айзенштейн [представитель ГОРЗы] сказал, что началом работ считает он пятницу 29 августа (окончание 29 марта 1920 года). Кран подвигается медленно, приступили к вырубке мест прикреплений поперечных балочек. Счет за проект и изготовление крана.

Семь рабочих и мастер: средняя плата 100 р. в день.

10 сентября. Железа нет.

1 октября. Железа нет. Кладка фундамента начата 4 октября. <…>

6 октября. Сделана глупость. Упущен расчет прохода через горловину низа. <…> Жаль, что такая хорошая вещь, как сборка без лесов, не понята товарищами. Переделка потребует много времени. Мои упущения: укрепление блоков нижних, плохое укрепление поперечных верхних блоков; стягивание кольцом низа башни для пропуска в горловину и промежуточные кольца; лебедка с одним барабаном вместо двух».

На строительстве Шуховской башни, 1919–1920 годы

И так все два года и семь месяцев. Кстати, Эйфелеву башню строили два года и два месяца, что было признано рекордом. Но тогда Франция не вела войну, тем более гражданскую. Да и цели у Шухова были куда более прагматичные, чем у Эйфеля, превратившего башню в источник собственных доходов. Так что сам факт строительства башни на Шаболовке в голодное время уже является подвигом и Шухова, и всей его инженерно-строительной команды.

Монтаж первого яруса башни удалось начать только 14 марта 1920 года, а уже 16 апреля начали поднимать вторую секцию. Каждый день ее поднимали на восемь метров, достигнув высоты 25 метров, секцию установили 21 апреля. Шухов не был бы Шуховым, если даже в труднейших условиях дефицита всего не применил свои новаторские идеи. Это выразилось в том, что строительство башни осуществлялось телескопическим способом, без подъемных кранов, которых и взять было негде. Кстати, у Эйфеля в распоряжении было все, в том числе и довольно высокие подъемные краны, а после того, как башня переросла их, француз применил для подъема деталей специально сконструированные мобильные подъемники, передвигавшиеся по рельсам для будущих лифтов. До лифтов у Шухова руки не дошли – их просто не было в проекте, вот если бы утвердили проект его 350-метровой башни, то тогда быть может… «В те времена Москва почти ничего не строила, а скорее даже разрушала – в “буржуйках” сгорали остатки заборов. А тут вдруг стройка, да еще такая необычная. Из запасов военного ведомства строители башни получили десять тысяч пудов железа. Башня росла как своеобразный призрак – высокая, бесплотная, прозрачная и очень таинственная. Эта таинственность была многообещающей – ведь если страна позволила себе роскошь строить, значит, речь идет о деле большой важности. Отсюда и ореол романтики, которым была в моих глазах окружена башня. Про шуховскую башню было тогда много разговоров, казавшихся просто фантастическими», – свидетельствовал Эрнст Кренкель.

Шуховская башня на Шаболовке, 1930-е годы

Башня действительно была прозрачной, что Шухов объяснял так: «Башня разделена на пояса. Каждый пояс имеет привычные для глаза пропорции». Телескопический способ подъема ярусов гиперболоида предусматривал сначала сборку на фундаменте нижней секции, самой большой по диаметру, затем сборку следующей и подъем ее лебедками наверх и закрепление, затем та же операция с третьей секцией и т. д. «Изумительна была красота сборки башни, когда целые секции высотой 25 метров и весом до 3000 пудов или траверсы длиной 10 метров без единого рабочего наверху неожиданно появлялись на фоне неба в облаках и привлекали внимание жителей Москвы. Башня монтировалась без кранов, без лесов. Целые секции поднимались за низ со свободным верхом… Одна эта постройка отняла у меня полжизни, но зато и дала мне тоже полжизни удовлетворения», – вспоминал участник строительства Александр Галанкин, проходивший в документах как производитель работ[6].

Дочь Галанкина вспоминала в 1967 году в письме в газету «Известия»: «Было это давно, в девятнадцатом году. Отец мой, Александр Галанкин, строил вместе с известным инженером В. Г. Шуховым знаменитую радиобашню на Шаболовке. Отец сидел часами над проектом Шухова, разрабатывал чертежи, подбирал рабочих, доставал металл. А тогда не только металла, ткань простую достать очень трудно было. Помню, когда уже секции монтировали, отец для сигналов придумал какую-то систему флажков. А вот материи для флажков нигде достать не мог. Сидели мы с ним вечером, он спрашивает: “Соседка наша в красной кофте ходит?” Я и ответить не успела, а он уже побежал. Возвращается с кофтой. Была она не совсем красная, в какую-то горошинку. Отец ее на свет посмотрел и начал на флажки резать: “А что с горошинками – это ничего. Они совсем незаметны будут”. Жили мы за Преображенской заставой, трамваи не ходили, и отец каждое утро отправлялся через всю Москву на велосипеде. Каждый день, зимой и летом, – и так два года подряд. А башня, самое высокое тогда сооружение в стране, росла. Отец приезжал с работы усталый, ужинал и снова садился за свои бумаги. Иногда брал в руки гармошку. Учился играть. Решили они с рабочими устраивать концерты. Кто-то из рабочих сказал, что без гармошки ничего не получится. Отец и купил гармошку. Потом о концертах галанкинской артели много говорили».

Если у Галанкина стройка на Шаболовке отняла полжизни, то у Шухова она могла отнять жизнь. А все потому, что 29 июня 1921 года во время подъема четвертой секции весом более 21 тонны оборвался трос. Секция рухнула с высоты в 75 метров и повредила третью, вторую и первую секции. Авария на стройке сразу привлекла к себе внимание компетентных органов, расценивших произошедшее как вредительство и саботаж, что было ожидаемой реакцией, учитывая сложность, с которой доставали металл для стройки. Но арестовать Шухова, как, например, Станиславского, было нельзя – кто же тогда закончит его проект? Тем не менее нервы ему помотали в ГПУ изрядно. Наказание Шухову было обозначено весьма необычное – условный расстрел. То есть судьбу Шухова решили следующим образом: пока пусть строит, а затем посмотрим, может, и к стенке поставим, а может, и орденом наградим.

Хорошо еще, что специальную комиссию по расследованию причин аварии возглавил профессор и друг Владимира Григорьевича Петр Худяков – выводы ее звучали оптимистично для Шухова: во всем виновата усталость металла троса. Усталость металла – результат постоянного напряжения, испытываемого металлом, и как следствие – постепенное накопление повреждений и изъянов, приводящих к изменению его свойств, образованию трещин, их развитию и разрушению материала. Шухов был уверен, что ошибки в его расчетах нет, в доказательство чего при возобновлении монтажа новых секций он вставал непосредственно в центр самой башни, показывая, что находиться там вполне безопасно.

Случались и другие неприятности, грозившие Шухову самыми жуткими последствиями. В частности, 12 августа 1921 года с верхотуры упали двое рабочих, получив смертельные травмы, не совместимые с жизнью. Интересно, журнал «Строительство Москвы» в № 2 за 1927 называл иное число жертв: «Строительство Шаболовки было исключительным, геройским делом. Технические силы и рабочие жили впроголодь. Материалы удавалось доставать лишь благодаря помощи Владимира Ильича и Л. Б. Красина, лично следивших за ходом работ. Один раз произошло несчастие. Было воздвигнуто уже три звена башни и, когда стали поднимать четвертое, разорвалась цепь лебедки. Под железной фермой было похоронено трое рабочих».

Все это также можно было трактовать как диверсию, однако Шухова не тронули, ожидая от него скорейшего завершения работы над башней. Примечательно, что и Густав Эйфель также попадал в поле зрения криминальных репортеров. В 1893 году он был осужден к двум годам тюрьмы за фиктивные работы для Панамского общества на 19 миллионов франков. Лишь срок давности избавил его от отбывания тюремного наказания.

Авария на Шаболовке нагнала такого страху на всех ее участников, что Шухову приходилось не раз успокаивать их, уверяя, что подъем секций пройдет успешно. В успехе подъема третьей секции, начавшегося 27 октября 1921 года, сомневался Галанкин, боялись мастера и рабочие. 29 октября секцию подняли без сучка и задоринки.

По мере увеличения высотности работ свои требования о повышении оплаты стали выдвигать рабочие и верхолазы, обосновывая это тем, что работающие на Ходынской радиостанции получают 100 тысяч рублей в сутки. 27 октября они в подтверждение серьезности своих намерений устроили итальянскую забастовку, пришлось повысить им зарплату. В итоге в конце декабря верхолазы получали 250 тысяч в сутки, а мастера – 300 тысяч, что значительно превысило запланированные сметой расходы Радиоартели. Много ли получал сам Шухов и можно ли было прожить на эти деньги, учитывая инфляцию и цены со многими нулями (в среднем один пуд муки стоил 100 тысяч рублей)? В декабре его жалованье составило 2,5 миллиона рублей, а за проект он получил менее трех миллионов рублей. Так что с голоду Владимир Григорьевич не умер бы. На рынке можно было купить все – сахар 180 тысяч рублей за фунт, масло коровье – 200 тысяч, говядина – 50 тысяч, гречка – 25 тысяч, рыба свежая – 40 тысяч рублей и т. д.

2 декабря была поднята четвертая секция башни, 30 декабря пятая, а последняя, шестая, только 9 февраля, что было вызвано постоянной нехваткой болтов, заклепок и рабочих, которые время от времени опять принимались бастовать – в итоге к концу стройки верхолазы получали один миллион рублей в день. Сам же Шухов с трудом получил окончательный расчет 23 миллиона рублей, который выдал ему Григорий Исаевич Аронтрихер, инженер-механик и представитель «Электросвязи», финансировавшей стройку.

А инженер Галанкин решил в последний раз подняться на башню, взяв с собою дочь, что запомнилось ей на всю оставшуюся жизнь: «Мы залезли в какой-то деревянный ящик, – писала она, – отец махнул рукой, закрутились барабаны лебедок, и мы медленно поднялись вверх. Оба молчали. Я взглянула на отца и поняла, что не было у него минуты счастливей этой». 28 февраля 1919 года на башню была установлена деревянная мачта, что было обозначено Шуховым как окончание работы, а 19 марта 1922 заработал радиопередатчик с дальностью до 10 тысяч километров. Первая же прямая радиопередача с Шуховской башни на Шаболовке прозвучала 17 сентября 1922 года – это был концерт, начавшийся с выступления солистки Большого театра Надежды Обуховой, она исполнила романс «Не искушай меня без нужды». Затем выступили Антонина Нежданова, Ксения Держинская, Василий Качалов и другие известные артисты. Трансляцию радиоконцерта вели из Центральной радиотелефонной станции имени Коминтерна на Шаболовке.

Шуховская башня на Шаболовке и бывший Варваринский сиротский дом

За успешное окончание строительства, «героизм и сознательное отношение к своим обязанностям» Шухова в числе всех тридцати участников строительства в 1922 году «повесили» (то есть занесли) на «Красную доску» почета: «При постройке башни на Московской Шаболовской радиостанции в период 1919–1921 гг. рабочие-строители этой башни, несмотря на ненормально получаемый паек и одежду, ревностно выполняли и довели до конца порученную им работу, сознавая исключительное значение строительства башни. Даже в тяжелые моменты, будучи совершенно голодными и плохо одетыми и невзирая на жертвы, происшедшие при крушении башни, эти рабочие, воодушевляемые своей комячейкой, непоколебимо остались на посту», – говорилось в циркуляре № 25/366 Наркомпочтеля (наркомата почт и телеграфов) под названием «На Красную доску». Хорошо хоть не расстреляли.

Благодаря этому документу мы знаем имена тех, кто помогал Шухову: мастера и рабочие А. П. Галанкин, И. П. Галанкин, А. С. Федоров, А. К. Сычев, Малышев, братья Смирновы, Воронин, Гусев, Казаков, Власов, Шмельц, Каманин, Петрушин, Анисимов, Сукманов, Варенышев, Орлов, Лебедев, Филатов, Ланин, Туманов, Сергеев, Мохов, Петрушков, Мусатов, Ухорцев, Шван, П. Галанкин.

Примечательно, что уже вскоре после сдачи в эксплуатацию башня была законсервирована, но не по техническим, а иным причинам: «В течение двух лет станция успешно выполняла свое назначение. Работала она новейшим для тех лет передатчиком с незатухающими колебаниями. В 1923 году была восстановлена Ходынская радиостанция, внесли известный организационный порядок в радиообмен, и оказалось возможным нагрузку Шаболовской станции передать частично на Ходынку, частью же на радиотелеграфный передатчик станции имени Коминтерна. Шаболовка честно отработала в свое время и была законсервирована. Машины ее пошли в провинцию, в Сибирь. Развитие радиолюбительства и радиовещания, однако, снова заставило обратить внимание на Шаболовку. Самая мощная радиотелефонная станция в Москве – "Большой Коминтерн", – построенная в 1922 году, устарела и слышна к тому же на детекторный приемник всего лишь в радиусе 300–400 километров от Москвы. Когда к концу прошлого года Нижегородской радиолабораторией имени В. И. Ленина был сконструирован мощный телефонный передатчик в 36 киловатт, величайший в Европе, его и решили установить на Шаболовке. Снова закипела жизнь на станции. Летом выросло, в добавление к старым, несколько новых мачт 30, 48 и 150 метров, в воздухе повисла сеть проводов антенны и противовеса, был произведен ремонт здания и осенью из Нижнего прибыл и передатчик, который в настоящее время уже смонтирован и установлен в большой зале станции. Это – огромная машина, занимающая площадь в 40 кв. метров. С осени 1926 года по сие время производились только опытные передачи. В январе должны быть проведены последние испытания, и станция в ближайшем будущем начнет регулярную работу. Общественное значение переустроенной Шаболовки будет огромно. Радиус действия ее равен 5000 километрам. На детекторный приемник удастся слушать на расстоянии до 1000 километров, т. е. она будет слышна на самый дешевый, самодельный приемник почти по всей европейской части Союза», – сообщал журнал «Строительство Москвы» в 1927 году.

С 1927 года с Шуховской башни стала вещать радиостанция имени Коминтерна, находившаяся ранее в районе улицы Вознесенской в Москве (совр. улица Радио), оборудованная мощнейшим радиопередатчиком, созданным в Нижегородской радиолаборатории. А с 1937 года с Шаболовки началось вещание первого советского телевидения, оборудование для которого закупили в Америке, где в то время успешно работал другой изобретатель – Зворыкин. Шухов не раз возвращался к проекту самой высокой своей башни, внося незначительные изменения в ее конструкцию в 1926 и 1937 годах, вызванные расширением областей ее использования.

Шуховский гиперболоид в пейзаже старой Шаболовки, 1930-е годы

Башня Шухова не раз проверялась на устойчивость, дело даже не в порывах ветра, никак не влияющих на ее стабильное положение (даже ураган 1998 года ей не повредил!). Еще при жизни изобретателя в 1939 году произошел интересный случай, рассказанный ветеранами советского радио. «После строительства башни остался какой-то толстый трос, который был протянут под углом от вершины башни до земли. Здесь он был намотан на лебедку, установленную на бетонном основании. Зачем там находился этот трос – неизвестно, вероятно, для каких-то технологических целей.

Висел и висел несколько лет, никому не мешал и никто им не пользовался. Но вот в один далеко не прекрасный вечер над районом Шаболовки показался в небе какой-то одинокий самолет, что само по себе в те годы было удивительно. Самолетов тогда вообще мало видели, а тут – над Москвой, да еще и над густонаселенным районом. Самолет был маленький, не то спортивный, не то почтовый, и он явно терпел бедствие: летел на малой высоте и очень неровно. И надо же было такому случиться: крылом он задел за трос, лебедку вырвало из земли, башня получила сильный удар (трос-то был закреплен на вершине и получился большой рычаг), а самолет на глазах у удивленной публики начал разваливаться на куски и упал неподалеку во дворе жилого дома. Летчики погибли, но других жертв, к счастью, не было… Вокруг во дворе валялось множество писем, из чего можно предположить, что он был почтовым. Потом говорили, что самолет летел из Киева. Но главное было в другом. Возникло опасение, что башня в результате удара получила непоправимые повреждения и могла упасть. Хотели даже эвакуировать жителей из близлежащих домов. Однако после тщательной экспертизы оказалось, что опасения эти, к счастью, оказались напрасны. Башня достойно выдержала удар, и даже не потребовалось ее ремонтировать».

В октябре 1941 года башня наряду с другими стратегическими объектами (метрополитен, электростанции, вокзалы) была заминирована на случай занятия Москвы немецко-фашистскими войсками.

Изображение Шуховской башни долгое время было символом Центрального телевидения СССР, на его фоне, в частности, выходила популярная передача «Голубой огонек». Заложенная ее создателем уникальная прочность позволила ей выполнять свою трансляционную функцию до 2002 года. А пожар телебашни в Останкине в августе 2000 года на некоторое время сделал шуховское творение главной надеждой всех телезрителей, более полутора года принимавших телесигналы ведущих российских телеканалов с Шаболовки, пока главную телебашню не восстановили. Уместно вспомнить, что инженером Останкинской башни также был ученый-самородок, Николай Никитин, создавший немало оригинальных проектов. В том числе и благодаря ему Останкинская башня оставила далеко позади башню Эйфеля, достигнув высоты 540 метров, и долго время считалась самым высоким сооружением на планете.

Академик Владимир Шухов, 1930–е годы

Сегодня Шуховская башня – объект культурного наследия регионального значения, с 2002 года она уже не используется для своих первоначальных целей, что еще больше подчеркивает значение этого самого высокого гиперболоида как памятника инженерной мысли. Но не всем это ясно. Оставшись невредимой от столкновения с почтовым самолетом, пережив чудесное спасение в 1941 году, ныне эта башня рискует погибнуть от равнодушия людей. Как это ни покажется странным, самая высокая шуховская конструкция не раз была объектом исследований на предмет ее дальнейшей устойчивости, указывавших на необходимость реставрации. Еще в 1947-м коррозия основных элементов составила 5 %, тогда их очистили от ржавчины и покрасили в целях сохранения. Аналогичные работы по антикоррозийной окраске проводились почти каждое десятилетие, и в 1950-х, и в 1960-х годах, и позднее. В 1973 году был укреплен фундамент башни при участии организации со сложным и длинным названием – Центральный научно-исследовательский и проектный институт строительных металлоконструкций имени Н. П. Мельникова. Этот институт есть не что иное, как прямой потомок конторы Бари, пережившей причудливые трансформации и реорганизации с 1917 года. Тем не менее проведенные работы, в том числе бетонирование опорных узлов башни, по мнению ряда специалистов, не продлили срок службы башни, а лишь спровоцировали дальнейшее прогрессирование губительных процессов коррозии и нарушили заложенные Шуховым принципы ее эксплуатации.

Последнее глубокое обследование башни с привлечением инженеров-альпинистов ОАО «ЦНИИПромзданий» пришлось на 2011 год и позволило выявить следующие вопиющие свидетельства ее разрушения: стойки всех секций имеют отклонения от прямолинейности, вызывающие появление продольного изгиба, отсутствуют 38 заклепок, болтов, обнаружены лишние просверленные отверстия в конструкциях, а в болтовых соединениях часто используются шайбы, не обеспечивающие плотного прилегания головок болтов и гаек к деталям. В основном кольце между первой и второй секциями нет четырех раскосов и швеллеров, а в решетках колец между секциями швеллеры заменены на уголки. В нескольких стойках, в местах крепления к кольцу между второй и третьей секциями имеются трещины в стенке швеллера длиной до 150 мм. Кроме того, выявлены вмятины в нижних секциях (вероятно, следствие давней аварии). Ряд сечений элементов заметно ослаблены вырезами для отбора проб металла при прежних обследованиях. В сварных швах узлов сопряжения стоек первой и второй секций есть глубокие трещины, а некоторые швы разрушены полностью. Наиболее сильно коррозия прогрессирует в четвертой секции, а также на границе примыкания металлических деталей к бетонному основанию. В общем из 2292 секций щелевая коррозия затронула 53 %, то есть 1211 секций. Что же касается отклонения оси башни от вертикали, то оно незначительно – не более 7 см, искривление формы колец между секциями не превышает 3 см, что не оказывает заметного влияния на ее напряженно-деформированное состояние.

Интересны своей парадоксальностью и выводы ученых: нельзя выполнить реконструкцию башни с временным удалением отдельных ее элементов, ибо это чревато невосстанавливаемым смещением узлов, а точную величину щелевой коррозии «из-за наличия значительных повреждений невозможно замерить без разборки узлов». Наконец, в связи с тем, что «фактические напряжения в элементах башни заметно выше допускаемых и состояние башни классифицируется как недопустимое» – существует опасность для пребывания людей, сохранности оборудования и окружающих построек. Учитывая прогрессирующий характер коррозионных процессов, состояние башни в любой момент может перейти из недопустимого в аварийное.

Сегодня коррозия достигла уже такой глубины, что ее следы видны даже невооруженному глазу, и не только инженерам-альпинистам. Башню надо спасать – в этом уверены не только многие специалисты, но и простые граждане, не равнодушные к вопросам истинного, а не бумажного сохранения нашего национального наследия.

Странно, что призывы о сохранении башни все чаще приходится слышать не от отечественных чиновников, наделенных и полномочиями, и ресурсами для спасения шуховских конструкций, а от иностранных ученых. Один из таких всемирно признанных исследователей – профессор Райнер Грефе, руководитель ведущего европейского Института истории архитектуры и охраны наследия при Университете Инсбрука в Австрии – говорит: «Владимир Шухов – гигант мировой инженерной мысли. Его имя можно поставить в один ряд с Гюставом Эйфелем, Фрайем Отто, Бакминстером Фуллером. От всех Шухова отличают его многогранность и оригинальность. Эйфелева башня, конечно, очень интересна, но эта конструкция пришла из мостостроения, она очень тяжелая. Если говорить о Шуховской башне на Шаболовке – у нее нет никаких аналогов, и создавалась она сразу как башня. Шухов является совершенным оригиналом для русской и мировой инженерной культуры и архитектуры. Башня Шухова на Шаболовке – это настолько редкий экземпляр, что может быть сравнен только с такими объектами, как Бруклинский мост в Нью-Йорке, Эйфелева башня в Париже, Олимпийский стадион в Мюнхене. Все эти объекты являются действительно интернациональной ценностью и должны с любовью восстанавливаться и сохраняться. В международной практике интеллектуальные силы со всего мира собираются вместе, чтобы сделать все возможное для защиты этого редкого наследия… Что касается покрытий, некоторые конструкторы, не зная Шухова, сделали похожие конструкции. С гиперболоидными конструкциями интереснее, на них прямо модная волна пошла по всему миру. И теперь все строят плохие шуховские башни. Я не знаю ни одного примера, который был бы близок по уровню квалификации. Что, в общем, и показывает, насколько Шухов был хорош».

В восторженном спиче профессора, посвятившего изучению феномена Шухова чуть ли не всю свою жизнь, обращают на себя внимание слова – «плохие шуховские башни». Речь идет в том числе и о том, что проекты гиперболоидов должны осуществляться строителями и монтажниками соответствующей высокой квалификации. Да и металл нужен не «уставший». Однако это не всегда бывало так. После Шаболовки для шуховских гиперболоидов словно наступил Ренессанс, в условиях восстановления металлургической промышленности по всему Советскому Союзу в массовом порядке стали подниматься сетчатые водонапорные башни – и в Баку, и в Евпатории, и в Казани, и в Грозном, и в Орехово-Зуеве, и в Конотопе, и в Вологде. Сему обстоятельству способствовала более низкая себестоимость таких башен по сравнению с железобетонными, на 25–30 % дешевле. Как отмечал Г. Ковельман, в 1928 году тоннаж шуховских конструкций «превысил соответствующий тоннаж 1913 г.».

Да что говорить – одному лишь Наркомату путей сообщений требовалась тысяча шуховских башен для водопровода на своих станциях и вокзалах. Так бы строились они и дальше, если бы не авария, на этот раз не в Москве, а в Днепродзержинске в 1930 году. Для этого украинского города строилась водонапорная башня высотой 45 метров и резервуаром емкостью 250 куб. метров. Как пишет кандидат технических наук И. А. Петропавловская, авария в результате недостаточной устойчивости стержней башни была расценена как следствие значительного снижения запаса прочности по новым нормам, введенным в Советском Союзе к этому периоду времени по сравнению с теми стандартами, что имели место за тридцать лет до этого. После аварии было принято решение о прекращении использования шуховских гиперболоидов в области систем водоснабжения.

Авария 1930 года стала следствием не только введения новых норм прочности и экономии металла, но и снижения общего уровня квалификации технического персонала. Война, репрессии против «спецов», эмиграция, естественная убыль инженерной прослойки общества не могли не повлиять на столь печальное завершение более чем тридцатилетнего триумфального шествия шуховских водопроводных башен по территории России.

Помимо шаболовской башни сохранилась в России и еще одна – на Оке. Но она выполняет совершенно иные функции, являясь единственным в мире гиперболоидом – опорой линии электропередач. Эта башня – непосредственный свидетель осуществления плана ГОЭЛРО, в котором принял участие Шухов. За аббревиатурой ГОЭЛРО (Государственная комиссия по электрификации России) скрывается государственный план электрификации, принятый Советом Народных Комиссаров 21 декабря 1921 года – постановление «О плане электрификации России», и обозначенный известной ленинской формулой «Коммунизм – это есть советская власть плюс электрификация всей страны».

Фантаст Герберт Уэллс после встречи с вождем мирового пролетариата в 1920 году если и поверил в коммунизм, то к возможности претворения плана в условиях Гражданской войны отнесся скептически: «Дело в том, что Ленин, который, как подлинный марксист, отвергает всех “утопистов”, в конце концов сам впал в утопию, утопию электрификации. Он делает все, от него зависящее, чтобы создать в России крупные электростанции, которые будут давать целым губерниям энергию для освещения, транспорта и промышленности. Он сказал, что в порядке опыта уже электрифицированы два района. Можно ли представить себе более дерзновенный проект в этой огромной равнинной, покрытой лесами стране, населенной неграмотными крестьянами, лишенной источников водной энергии, не имеющей технически грамотных людей, в которой почти угасла торговля и промышленность? Такие проекты электрификации осуществляются сейчас в Голландии, они обсуждаются в Англии, и можно легко представить себе, что в этих густонаселенных странах с высокоразвитой промышленностью электрификация окажется успешной, рентабельной и вообще благотворной. Но осуществление таких проектов в России можно представить себе только с помощью сверхфантазии. В какое бы волшебное зеркало я ни глядел, я не могу увидеть эту Россию будущего, но невысокий человек в Кремле обладает таким даром», – говорилось в очерке «Россия во мгле». Когда через 14 лет писатель вновь посетил Советскую Россию, то смог убедиться в ошибочности своих оценок.

По плану ГОЭЛРО за десять лет вся страна должна была покрыться сетью электрических проводов, питающихся от тридцати тепло- и гидроэлектростанций общей мощностью 1,75 млн кВт. Шухов принимал участие в работе над проектами Нижегородской и Шатурской электростанций, реализованных в 1925 году, а также 5-й Ленинградской электростанции «Красный Октябрь» в 1927 году. По сути, это был первый перспективный план развития всей экономики.

Над проектом НИГРЭС – Нижегородской электростанции в Балахне – Шухов трудился в 1923–1924 годах, разработав металлоконструкции стропил для перекрытий, каркаса здания и эстакады. В его дневниках эта работа упомянута неоднократно. В 1927–1929 годах под Нижним Новгородом на берегах Оки между Богородском и Дзержинском были возведены опоры – башни разной высоты для двух параллельных линий электропередач напряжением 115 кВ. Каждая из линий опиралась на четыре башни, три на левом берегу (128, 68,5 и 10 метров) и одна на правом (20 метров). Разная высота башен диктовалась географическим положением и условиями судоходства по Оке, величина провеса провода достигала 92 метров.

Сетчатыми Шухов запроектировал опоры 128, 68,5 и 20 метров, а десятиметровая опора была обычной, на четырех ногах. Таким образом, всего здесь было установлено три пары шуховских однополостных гиперболоидов вращения и одна пара стандартных опор. Самая высокая, 128-метровая башня состояла из пяти секций, средняя башня – из трех, а 20-метровая башня была односекционной.

Шуховские башни на Оке, 1988

Строительством башен занимались «Парострой» и Строительная контора по сооружению металлических конструкций. На месте работами руководил инженер Д. П. Шиловцев. Как и на многих других стройках по проектам Шухова, нижегородские гиперболоиды возводили «глухари» – уроженцы Гороховецкого уезда – профессионалы-котельщики. При монтаже сетчатых башен применялся телескопический способ – тот, что и на Шаболовке, но с внесением некоторых усовершенствований.

«Башни при значительной высоте и солидных нагрузках исключительно легки: 128-метровая весит 147,5 т; 69,5-метровая – 50,2 т из железа торгового качества при расчетных усилиях от ветра 250 кг/кв. м. Такова отличительная особенность шуховских башен, не имеющих и не требующих каких-либо поперечных креплений», – отмечал Шиловцев в 1932 году. При монтаже одной из 128-метровых башен-опор, состоящей из пяти 25-метровых секций, произошла авария. Это случилось 5 апреля 1928 года, когда при подъеме обрушилась третья секция весом в 2000 пудов. Обошлось без жертв, лишь инженер Шиловцев упал в обморок – слабые нервы! Он же сообщал начальству о причине аварии: «начавшийся на 15 метрах до обрушения изгиб двух ног, опирающихся на подъемную стрелу». Среди других причин называлось «мягкое железо» уголков у пятой стрелы и перегрузка секции. Упавшую секцию разобрали и вновь собрали уже из новых элементов. К зиме 1929 года все работы закончили.

Нижегородский гиперболоид Шухова некоторое время входил в череду наиболее высоких сооружений в России, опережая колокольню Петропавловского собора (122,5 метра) и другие подобные здания – храм Христа Спасителя (103 метра, взорван в 1931 году) и Исаакиевский собор (101,5 метра). Самое интересное, что к Исаакиевскому собору Владимир Григорьевич тоже имеет отношение – в 1906–1907 годах он проектировал подмости для подъема нового соборного Большого колокола, которым планировалось заменить старый, с выбоинами и трещиной. Работа эта осуществлена не была.

Шесть гиперболоидов Шухова на Оке долго являлись опорами для линий электропередач, пока не была изменена траектория прокладки последних. Но и после этого башни продолжали стоять, радуя глаз. Начиная с 1989 года четыре башни были демонтированы на металлолом. Оставались лишь две, самые высокие – по 128 метров высотой, признанные законом Нижегородской области № 204 от 20 августа 1997 года памятниками культурного наследия, охраняемыми государством. Но это не спасло их от разрушения – весной 2005 года один гиперболоид все же разобрали на металлолом. Сегодня остался лишь один шуховский гиперболоид, он находится в 12 километрах от города Дзержинска на левом берегу Оки, за поселком Дачный, и стоит на кольцевом бетонном фундаменте диаметром 30 метров. Его верхняя секция увенчана горизонтальной стальной траверсой длиной 18 метров для крепления трех высоковольтных проводов. Эту башню успели спасти – «добрые люди» приехали с болгарками и срезали 16 из 40 продольных стержней в ее опорной части, из-за чего памятник архитектуры пришел в аварийное состояние и мог рухнуть в любой момент. Срочные противоаварийные работы в 2007 году предотвратили обрушение башни. Учитывая общий уровень варварства, нельзя исключать и рецидивов, потому у башни впору поставить полицейский пост. К слову, башне на Шаболовке неорганизованное варварство не грозит – ведь она находится на охраняемой территории, а значит, когда-то развалится сама, без участия рук человеческих. Сегодня в России сохранилось, таким образом, лишь два многосекционных гиперболоида инженера Шухова, и один из них – в Москве.

6. «Арагви» и «Дрезден». Вкуснейший ресторан и престижная гостиница

К истории московских питейных заведений – «Девкины бани», «Агашка» и «Заверняйка» – Кабаки, рестораны, трактиры – «Трюфли Яра поминать» – «Дрезден» на месте палат в Шубине – Знаменитые постояльцы: Суриков, Островский и Тургенев – «Дрезденская битва» студентов с полицией – Ресторан на месте гостиницы – Лаврентий Берия, основатель «Арагви» – Лонгиноз Малакеевич Стажадзе, легендарный директор – Тархун, кинза и «Боржоми» – Литерные обеды для советской творческой богемы – Гольденвейзер спасает кошек – Любимые певцы Сталина – Переговоры с Гитлером – Обед для Черчилля – Патриарх в «Арагви» – Авторитет для грузинской диаспоры – Геловани и Чиаурели – Обед в честь Иосифа Бродского – Шашлыки, сациви, лобио – Писательские посиделки – Драка с участием Высоцкого

За всю историю Москвы каких только питейных заведений, кабаков, трактиров да ресторанов в ней не было – и русских, и французских; в центре и на окраинах; и для богатой публики, и для извозчиков, и даже для бедных студентов. Летопись питейного дела в Москве принято вести с эпохи Ивана Грозного, в 1552 году повелевшего построить первый кабак на Балчуге (хотя и до него выпить москвичам было где – в корчмах). Хлебным вином в этом кабаке бесплатно поили опричников, верных государевых слуг, – собственно, для них он и был открыт. Это была в своем роде привилегия – опричники собирались там после своих бесчинств, отмечали, но и часто устраивали драки, буянили.

Когда с опричниной покончили, вино в кабаке стали продавать за деньги всем желающим. Но простой народ не очень-то любил туда ходить, ибо издавна пил не хлебное вино (очень похожее на шотландское виски, поскольку гнали его из зерна), а ту же самую медовуху и пиво. Кабак этот закрыли вскоре после смерти Грозного, при Федоре Иоанновиче. Но дело в том, что уже в те времена поступления от продажи спиртного заметно пополняли бюджет, поэтому при следующих российских самодержцах кабаков открывалось все больше и больше. Чем больше было кабаков – тем лучше. Соответственно, пытались бороться и с пьянством, с попеременным успехом. Например, царь Алексей Михайлович Тишайший разрешил открывать не больше одного кабака в каждом городе, а в Москве разрешил сразу три. Но народ разве удержишь… Тремя кабаками не обошлось, а какие были названия: «Истерия», «Хива», «Лупихин», «Варгуниха», «Крутой яр», «Наливки», «Ленивка», «Девкины бани», «Агашка», «Заверняйка», «Красилка», «Облупа», «Щипунец», «Феколка», «Татьянка» и т. д. А вообще для Москвы типичным является происхождение названий улиц от названий кабаков. Например, в доме князя Волконского был кабак «Волхонка», вот вам и название улицы, в доме Плющева был кабак «Плющиха». А на Петровке был известный кабак «Петровское кружало», кружало – значит кружка.

При Петре I, кстати, народ пил очень много, как известно, и сам царь-реформатор был не прочь приложиться к бутылке. Сам пил и других заставлял, причем порою до смерти. Бывали такие случаи на его попойках. Петр повелел заниматься продажей водки московской ратуше – новому органу городской власти, возникшему в результате реформы самоуправления. Народ буквально спивался, ибо поднимали чарки за здоровье всех членов царской фамилии, почти по списку: сначала за царя, затем за царицу, за царских детей, за каждого из сидящих за столом и так далее и тому подобное. Тогда, говорят, и родилась присказка: «Ты меня уважаешь? Тогда пей!» Именно в Петровскую эпоху кабаки расплодились по Москве как тараканы, а без водки не обходилось ни одно событие – ни свадьба, ни крестины, ни поминки. Быть может, поэтому часто про кабак говорили – «греху учитель», «душам губитель», «дому разоритель» и «богатства истощи-тель». Много и пословиц на эту тему – «В кабаке да в бане все дворяне», «Где хотите, там и бранитесь, а на кабаке помиритесь» и других.

Как-то я писал книгу о Москве в 1812 году и поинтересовался в архиве – а сколько же кабаков было в Москве в ту грозную годину? И вот что обнаружил: целый список питейных и съестных заведений, которых в Первопрестольной уже давно нет. Судите сами. В 1812 году в Москве было – гербергов – 41, съестных трактиров – 166, кофейных домов – 14, фражских погребов – 227, полпивных продаж – 118, питейных домов – 200, кухмистерских столов – 17, харчевен – 145, блинней[7] – 213. А теперь расшифрую: герберги – это рестораны, фражские погреба – это подвалы, где торговали исключительно заморскими винами, полпивные торговали легким пивом, кухмистерские столы вообще не давали спиртное. Ну а где же кабаки в этом списке? Они скрываются под питейными домами. Название «питейных домов» кабакам было дано в 1779 году при Екатерине Великой. А в 1866 году в Москве было 1248 кабаков! Само слово «кабак» прижилось у нашего народа, даже сегодня можно услышать порою – «В кабаке был!», хотя кабаков-то уже давно нет, а вот ресторанов в Москве много.

Кстати, один из первых московских ресторанов «Яр» открылся на Кузнецком мосту, случилось это в 1826 году в доме Л. Шавана (совр. улица Кузнецкий Мост, № 9/10), пережившем пожар 1812 года, в котором после перестройки более старого здания открылась гостиница с французским рестораном, о чем извещали «Московские ведомости»: «Имею честь сим известить почтеннейшую публику, что с 1 января 1826 года на Кузнецком мосту в доме купца Шавана (не купца, а чиновника Сената. – А.В.) откроется ресторация с обеденным и ужинным столом, всякими виноградными винами и ликерами при весьма умеренных ценах… При сей ресторации продаваться будут особые паштеты и разные пирожные. Московский купец Транкиль Ярд».

Москвичей пытались было приучить к официальному названию – «Ресторация с обеденным и ужинным столом Транкиль Ярд», но довольно скоро в народе стали просто говорить «У Яра», отбросив последнюю букву «д» от фамилии владельца, которому еще и подарили отчество – Петрович. Ресторация стремительно завоевала популярность у гурманов, составив конкуренцию знаменитым трактирам Охотного ряда с их русским хлебосольством. Очень этот ресторан любил Пушкин. Кормили вкусно и не так дорого. Поэт пришел отведать французскую кухню уже на четвертый день после возвращения в Москву из михайловской ссылки, 12 сентября 1826 года, вместе с Дмитрием Веневитиновым. Судя по всему, обед им понравился, ибо Александр Сергеевич стал завсегдатаем заведения. Например, в феврале 1827 года он извещал А. А. Муханова: «Заезжай к Яру, я там буду обедать, и оставь записку».

27 января 1831 года здесь поминали Антона Дельвига. Николай Языков писал брату на следующий день: «Вчера совершилась тризна по Дельвиге. Вяземский, Баратынский, Пушкин и я, многогрешный, обедали вместе у Яра, и дело обошлось без сильного пьянства». Судя по всему, пьянство здесь бывало, и не раз, иначе Пушкин не отчитывал бы за него своего брата Льва, также зачастившего к «Яру», из-за чего он даже с опозданием явился в свой полк, оставшись в городе Чугуеве: «Кабы ты не был болтун и не напивался бы с французскими актерами у Яра, вероятно, ты мог бы уж быть на Висле». В сентябре 1832 года Пушкин также столовался на Кузнецком мосту: «Я вел себя прекрасно… уехал ужинать к Яру».

Долго ль мне в тоске голодной

Пост невольный соблюдать

И телятиной холодной

Трюфли Яра поминать?

А это уже из «Дорожных жалоб» – не раз, видимо, глотал слюну Александр Сергеевич, вспоминая за нехитрой трапезой (всухомятку!) в захолустном трактире французскую кухню у Яра. Какую уху здесь готовили – особую, на шампанском! А трюфели! Их умели подать как следует только в этом московском ресторане. В одной старинной книге дается рецепт приготовления трюфелей: «Лучшими считаются трюфели крупные. Подают оные вареными в вине с бульоном, пучком трав, корнями, луковицами, приправив солью и перцем. Прежде варения надобно их обмыть и вытереть щеткою, чтоб не осталось земли. По сварении таковым образом выбрать и подавать горячие в салфетке в числе антреме. Трюфели рубленые и ломтиками накрошенные составляют отменную приправу во всяких рагу. Свежие трюфели надобно очищать от наружной кожицы, употребляют их и сухими, но таковые не столько хороши. Впрок наливают их маслом Прованским». Считалось даже, что употребление трюфелей оказывало свое благотворное действие на некоторые аспекты личной жизни: «Труфель-гриб располагает к любовному жару: для чего молодыя девицы на больших обедах, у знатных персон бывающих, его кушать стыдятся», – писал один ботаник пушкинской эпохи. Впоследствии ресторан не раз менял свой адрес.

Французы оказали большое влияние на развитие ресторанного дела в Москве в XIX веке. Взять хотя бы «Эрмитаж» Оливье на Неглинке. Нередко рестораны открывались при гостиницах. Известен, например, ресторан гостиницы Шевалье в Камергерском переулке, где не раз обедали Лев Толстой, Фет, Некрасов. Но, пожалуй, своего наибольшего национального разнообразия ресторанное дело столицы достигло в советское время. По названиям ресторанов впору было хоть географию изучать, а не только кухню народов мира – «Ганг», «Баку», «Пекин», «Ташкент», «Арарат», «Алма-Ата», «Бомбей», «Бургас», «Гавана», «София», «Белград»… Один из самых известных ресторанов – грузинский «Арагви», названный так в честь притока реки Куры, открылся на улице Горького еще до войны, в 1938 году, в сталинском доме-чемодане № 6 (строение 2), вход в него был с Советской площади от памятника Юрию Долгорукому. По этому поводу родился анекдот. Выходит грузин из «Арагви», указывая на памятник Юрию Долгорукому, интересуется: «Куда это князь своей рукой показывает?» – «Да это он Москву основывает!» – «Какой хороший человек, основал такой красивый город вокруг нашего ресторана!» Памятник открыли позже ресторана – в 1954 году, но анекдот интересный.

Дом ресторана «Арагви» – образец соцреализма в архитектуре – был спроектирован советским архитектором и чиновником от искусства Аркадием Мордвиновым, рассказ о котором ведется в главе о сталинской высотке, гостинице «Украина» (к ней он также успел приложить руку). Здание это огромное и выросло в 1935–1940 годах на месте старой застройки Тверской улицы, включив в себя часть ранее стоявших здесь домов, в частности пятиэтажную гостиницу «Дрезден». Эта гостиница стояла аккурат на месте левого крыла дома, на первом этаже которого и открылся «Арагви». Пусть читателя не смущает название «Дрезден» – в XIX веке устоялась мода на иностранные имена гостиниц – «Париж», «Лувр», «Мадрид», «Берлин» (кстати, вывески «иностранных» гостиниц были на русском языке). Считалось, что так они лучше привлекают клиентов.

Вскоре после открытия памятнику генералу Скобелеву[8]. Справа от памятника – гостиница «Дрезден»

Кроме того, в Москве проживало немало иностранцев, особенно немцев – их численность среди прочих национальных диаспор была наиболее высока. Под ожидания этой богатейшей части общества, державшего в своих руках банки, заводы, дороги, подверстывалась и окружающая их среда. Например, была трехэтажная гостиница «Север», а в 1837 году стала «Дрезденом» и в 1909 году выросла на два этажа. Но ведь и появилась гостиница не на пустом месте – в качестве солидного фундамента ей служили каменные палаты XVII века эпохи царя Алексея Михайловича – сегодня они известны как палаты в Шубине.

Вот и опять поворот на историческом перекрестке – что это за Шубино такое? Есть две версии происхождения названия. Согласно первой, оно появилось от слободы шубников – поселения скорняков, выделывавших шубы (для людей, а не для селедки) и меха. Вторая версия гласит, что здесь в XIV веке были владения боярина Акинфа Федоровича Шубы, боярина серпуховского князя Владимира Андреевича Храброго. Боярин погиб в декабре 1368 года, сражаясь с отрядами великого князя литовского Ольгерда, вторгшегося в пределы княжества. В том сражении на реке Тростня Шуба командовал сторожевым полком. Память о шубниках или Акинфе Шубе закрепилась в названии Шубинского переулка, что в XVIII веке был частью современного Столешникова переулка от Тверской площади до Большой Дмитровки. С конца XVIII века до 1922 года он назывался Космодамиановским в честь храма святых бессребреников и чудотворцев Космы и Дамиана в Шубине (храм чудом сохранился). В исторических документах XIV века указано, что «Иакинф Шуба имел двор около Тверской, основал церковь своего имени Иакинфа, в ней затем явился второй придел Космы и Дамиана».

По оценкам реставраторов, палаты в Шубине датируются не позже 1670-х годов. Они не раз перестраивались. В частности, в конце 1730-х годов при князе Василии Гагарине, прикупившем и соседние владения. Как свидетельствуют архивные документы, через сорок лет палаты были записаны за аптекарем Яковом Калкау, затем генерал-майором В. Д. Чертковым.

При нем, вероятно, в здании в начале XIX века и открылась гостиница «Север», впоследствии ставшая «Дрезденом». Но на этом, собственно, сравнение с уровнем обслуживания в зарубежных отелях не заканчивалось. Это была очень приличная гостиница для своего времени – «одна из самых дорогих, хотя и хороших гостиниц. Цена обедам: 1 р. 50 к., из 4-х блюд – 2 р. Цена № в сутки – от 1 р. до 15 р.», – рассказывал «Путеводитель по Москве и ее окрестностям» 1872 года.

«Дрездену» известность принесли его знаменитые постояльцы. В частности, в одном из его меблированных номеров в 1916 году скончался художник Василий Суриков. Другие именитые деятели культуры также проживали в «Дрездене», но умерли они в другом месте. Например, драматург Александр Островский. «Дрезден» стал его последним местом жительства в Москве, 15 мая 1886 года он писал своему адресату Алексею Кондратьеву: «Поздравляю всех артистов и душевно рад их успехам. Писать много некогда, – забот и хлопот по театру бездна, к тому же мы оставляем нашу квартиру, – Марья Васильевна с детьми уезжает в деревню, – мебель и все вещи переносим в склад, а я до отъезда переезжаю в гостиницу “Дрезден”. Я сбился с ног и расхворался. Поклонитесь всем. Искренно Вам преданный А. Островский». Вскоре он уехал из Первопрестольной в Щелыково, где и скончался 2 июня (по новому стилю 14-го) 1886 года.

В ноябре 1859 года Иван Тургенев, бывший проездом на один день в Москве, приглашал в свой номер в «Дрездене» Афанасия Фета: «Я сейчас приехал сюда, любезный Афанасий Афанасьич, и остановился в гостинице Дрезден, в 10-м No-е. Прошу Вас пожаловать – и если можно – на своей лошади, ибо я попрошу Вас съездить к Феоктистову (или Каткову) и Аксакову – так как я сам нездоров и никуда не выеду сегодня, – а завтра надо отправиться в Петербург, чтобы там засесть, по-прошлогоднему, недель на 6. Кланяюсь Вашим, до свидания». Просьбы к Фету были связаны с печатанием в «Русском вестнике» романа «Накануне». Проживали в «Дрездене» Чехов и Гончаров.

Судьбе было угодно связать с «Дрезденом» имя и еще одного известного художника, Ильи Репина. Он не проживал здесь, а рисовал, в частности, портрет хирурга Николая Пирогова по случаю полувекового юбилея его профессиональной деятельности, пришедшегося на 1881 год. Пирогов жил в «Дрездене», а портрет заказал Репину Третьяков. Сеансы длились несколько дней кряду, вылившись в результате в портрет и рисунки для будущего бюста.

Гостиницу эту любил московский генерал-губернатор (в 1865–1891 годах) Владимир Долгоруков, но не за хорошее обслуживание, а за французскую парикмахерскую, что располагалась на первом этаже «Дрездена». Утверждают, что высокое положение князя позволяло ему вызывать брадобрея прямо в кабинет, но бывало, что Владимир Андреевич специально садился в свой начальственный экипаж, чтобы переехать на другую сторону площади из генерал-губернаторской резиденции в парикмахерскую. Там работали его внештатные социологи, рассказывающие городские сплетни и слухи. Кроме того, в здании «Дрездена» был магазин колониальных товаров и цветочная лавка.

В связи с «Дрезденом» вспоминается и еще одно историческое событие – «Дрезденская битва». Имеется в виду не то сражение, что случилось под Дрезденом в августе 1813 года, а столкновение студентов Московского университета с полицией 12 октября 1861 года. Русский правовед и ученый Борис Чичерин, в ту пору экстраординарный профессор Московского университета по кафедре государственного права, вспоминал, что студенты, недовольные ужесточением университетских порядков и не получившие поддержки у попечителя университета Исакова, решили идти к московскому генерал-губернатору П. А. Тучкову.

Резиденция генерал-губернатора находилась на Тверской площади, как раз рядом с гостиницей «Дрезден».

Если сходки и волнения в стенах университета власть еще терпела, то манифестация студентов у дома генерал-губернатора была расценена как посягательство на святое. Студенты просили Тучкова освободить своих ранее арестованных коллег, отправив к нему с ходатайством четырех представителей. В ожидании их возвращения более трехсот человек стояли на Тверской площади, митингуя и нарушая порядок, как это расценила московская полиция. Окружив толпу, полицейские и жандармы стали оттеснять ее к гостинице «Дрезден». Студенты сопротивлялись. Началась потасовка. К усмирению студентов подключились и местные дворники с лопатами и метлами, а также извозчики. Одних студентов побили, других арестовали. Вести далеко их не пришлось – Тверская полицейская часть с пожарной каланчой стояла здесь же, в другом конце Тверской площади, прямо напротив генерал-губернаторской резиденции, что было очень символично и оправданно. Всего задержали более трехсот студентов, из которых впоследствии четверых приговорили к ссылке, а пятнадцать человек исключили из университета…

Гостиница «Дрезден» и Тверская полицейская часть с пожарной каланчой, куда загоняли студентов после так называемой Дрезденской битвы, начало XX века

Но при чем здесь извозчики? У «Дрездена» издавна была их большая парковка – биржа, в то время таких мест в Москве было немного, например на Лубянке, у Большого театра, на Никольской, в Охотном ряду, в общем, в общественных и злачных местах, где преимущественно скапливалась богатая публика. Росло московское население – увеличивалось и количество извозчиков. К началу XX века в Первопрестольной, по разным оценкам, насчитывалось почти двадцать тысяч извозчиков. Среди них высокой стоимостью оказываемых услуг выделялись «лихачи» или «дутики» – самые дорогие, на роскошных экипажах и лошадях, «резвые» – подешевле и «ваньки» – прямо из деревни, крестьяне, приехавшие на сезонный заработок.

С 1918 года в «Дрездене» был дом для советской номенклатуры, называвшийся 3-м домом Советов, находилась здесь и некоторое время редакция газеты «Правда», а также книжный магазин «Госиздата». Потом опять гостиница, до 1954 года, когда здание было передано Главмосстрою – созданной в столице крупнейшей строительной организации, расшифровывавшейся как Главное управление по жилищному и гражданскому строительству в Москве.

Главмосстрой строил не только жилые дома (две трети от всего возводимого в столице жилья!), но также и школы и детские сады, больницы и поликлиники, дома культуры и кинотеатры и многие другие объекты социальной сферы.

Жилой дом на улице Горького, выстроенный на месте гостиницы «Дрезден», конец 1930-х годов

В состав Главмосстроя входило 53 строительных треста, 255 строительных управлений и более 600 прочих организаций, заводы по производству сборных железобетонных конструкций и керамической плитки, общим число до шестнадцати. Так этот корпус на углу улицы Горького и Советской площади (нынешней Тверской) и называли москвичи – дом Главмосстроя.

Если «Дрезден» своим названием (до 1917 года) привлекал немецких коммивояжеров и туристов, тот открывшийся в 1938 году «Арагви» превратился в символ кавказской кухни. Все здесь было исключительно грузинского происхождения – и первый легендарный директор Лонгиноз Малакеевич Стажадзе, и шеф-повар Николай Семенович Кикнадзе (будущий обладатель Гран-при и золотой медали на выставке EXPO в Брюсселе 1958 года), и продукты, и вино. Даже автором росписей на кавказские темы в ресторане «Арагви» был художник Ираклий Тоидзе, тот самый, что создал плакат «Родина-мать зовет!», а попутно еще и картины «Лампочка Ильича» и «Молодой Сталин читает поэму Ш. Руставели “Витязь в тигровой шкуре“». Он имел квартиру на улице Горького, был орденоносцем и четырежды лауреатом Сталинской премии, а вот росписью в ресторане не погнушался! Несмотря на московский адрес, ресторан находился в ведении Треста виноградно-плодовых совхозов и винодельческой промышленности «Самтрест» Народного комиссариата пищевой промышленности Грузинской ССР, созданного в 1937 году.

Но каким образом в центре Москвы возник именно грузинский ресторан, а не, к примеру, узбекский или армянский? Своим рождением «Арагви» обязан всесильному Лаврентию Берии, известному гурману (и не только по женской части). Это Берия отыскал своего земляка Лонгиноза Стажадзе, поручив ему организовать и возглавить лучший ресторан Москвы. История появления в Москве сына простого грузинского крестьянина с незаконченным средним образованием весьма интересна: «Отец родился в 1893 году в селе Абаноети Амбролаурского района, в семье крестьянина. Папа был девятым из 11 детей. Жили они очень бедно, и его в двенадцать лет отдали в услужение к одному князю, на кухню. Мальчику пришлось по душе кулинарное искусство. А лет в восемнадцать он перебрался в Тбилиси, устроился работать в кооператив по снабжению и так преуспел, что даже сумел купить домик. Отец всю жизнь был очень энергичным, настоящим трудоголиком. Мало спал – говорил, что ночью надо думать, а днем действовать… Папа оказался в столице. Он думал, что Москва – такой же город, как Тбилиси или Кутаиси – все друг друга знают, на улице по нескольку раз видятся. И хотя его предупреждали, что столица – большая, Москва и ресторана «Арагви» произвела на отца совершенно безумное впечатление. Это был где-то 1924–1926 год. Тут он прибился к каким-то грузинам и стал работать в столовой на Пушечной улице.

Лаврентий Берия – ценитель грузинской кухни и ресторана «Арагви», где для всесильного сталинского сатрапа имелся отдельный кабинет

Возможно, столовая располагалась в домах на месте нынешнего “Детского мира“. И оказалась она непростая: сюда по вечерам заскакивали сотрудники НКВД – тут было дешево и вкусно, а лобио можно было запивать чачей. И вот, в какой-то момент об этой столовой проведал Берия – тогда он еще в Грузии работал, и отец знал о нем понаслышке. Но в 1930 году Берия приехал в Москву. Как-то вечером к подъезду подкатили три машины – по тем временам серьезное событие. А папа как раз задержался допоздна. Вышли люди “в коже“ и с ними человек в пенсне. Отец только по разговору догадался, кого принимает. Он со свойственной ему энергией все рассказал и показал Лаврентию Павловичу, и каким-то образом у них получилось, что они друг другу понравились.

Берия уехал, а через два или три года у ворот – опять машина с “чекистами”. Нашли отца, сказали “поехали” и “не бойся, все будет хорошо”. Папа испугался – тогда всем говорили “поехали” и “не бойся”. Привезли в кабинет Берии, а тот и говорит: “Знаешь, я подумал, с Хозяином согласовал, давай мы тебе поручим сделать грузинский ресторан?” Отец, конечно, согласился с большой радостью», – вспоминал сын ресторатора Леван, не пошедший по его стопам и ставший доктором медицинских наук.

Попробуй не согласись (а Хозяин – понятно кто!). От таких предложений не отказываются. Немного было людей, которые нравились Берии, но Лонгинозу Стажадзе это удалось. И самое интересное, что, несмотря на свои четыре класса образования, он смог создать то, что от него требовалось. Ответственность на его плечах лежала огромная – кормить Берию, для которого в ресторане всегда был наготове отдельный кабинет, обитый ореховым деревом. Нередко за обедом и ужином для наркома внутренних дел приезжала специальная черная машина – у Лаврентия Павловича было много работы на Лубянке (сажал врагов народа не переставая!).

Вплоть до своего политического падения в мае 1953 года Берия требовал привозить ему суп-харчо и шашлык по-карски только из «Арагви». Трудно представить, что было бы с директором и его поварами, если хотя бы один раз «большому мегрелу», как называл его Сталин, пришлась не по вкусу ресторанная еда. Потому Стажадзе дневал и ночевал на работе. Встав в шесть утра, послушав по репродуктору государственный гимн и попив чайку, директор отправлялся в «Арагви». За кухней и за готовкой следил лично. Но самое интересное – обедать шел домой, никогда в своем ресторане не обедал. Потом опять на работу, возвращался за полночь. И при этом никогда не приносил домой еду из ресторана, как это было широко распространено в советском общепите. А еда была что надо – продукты в «Арагви» доставлялись прямо из Грузии, в специальном вагоне, набитом под завязку мукой для хачапури и лепешек, винами, приправами, травами, «Боржоми» и «Тархуном». Лишь мясо было российское – парная молочная телятина.

Скромный Стажадзе прожил всю жизнь в коммуналке в Варсонофьевском переулке, дачи не имел, отдыхал в санатории. А вот друзей и хороших знакомых у него было хоть отбавляй. Еще Маяковский подарил ему книгу с надписью «Божественному Лонгинозу», это было в период, когда директор трудился в грузинской столовке. Стажадзе стал любимцем московской богемы, и не только потому, что хорошие продукты были главным дефицитом, вынуждая искать знакомства с его обладателями. Хозяин «Арагви» был уважаем за высокое качество выпускаемой продукции и свой профессионализм. Ольга Лепешинская, Юрий Файер, Владимир Канделаки, Вера Давыдова, Анатолий Кторов, Борис Ливанов, Осип Абдулов, да почти весь Большой, Малый театры, МХАТ, а еще и Фаина Раневская (которая сама по себе была театром одного актера), Александр Фадеев, Илья Эренбург и Дмитрий Налбандян приходили не только в ресторан, но и к его директору домой откушать сациви и хачапури, которые изумительно готовила его супруга, любившая повторять: «Отойди от плиты, дома я – директор!» Оживало пианино, танцы, романсы, песни советских композиторов – салон в коммунальной квартире! И все это под руководством тамады Лонгиноза Стажадзе, умевшего не только красиво говорить, молчать (когда нужно) и слушать других. Редкое сочетание качеств…

Всего три года прошло с открытия «Арагви» – москвичи только успели к нему привыкнуть, как началась Великая Отечественная война. Казалось бы – трудности со снабжением, продовольственные карточки должны были повлиять на его работу, но нет, ресторан не закрылся, а даже, наоборот, перевел обслуживание посетителей на военные рельсы, если можно так выразиться. Ресторан оказался особо ценен для советской творческой интеллигенции – композиторов, художников, писателей – тем, что спас ее от голодного умирания в 1940-е годы. Мстислав Ростропович вспоминал: «С какой завистью я относился к профессорам Московской консерватории, имевшим так называемую лимитную книжку для обедов в ресторане "Арагви". Они ходили туда и потом возвращались в консерваторию немножко навеселе. С одной стороны, я преклонялся перед ними, но, с другой, мне было горько, потому что очень хотелось есть. А когда я получил первую премию на всесоюзном конкурсе в конце 1945 года, мне тоже дали лимитную книжку пополам с пианистом Михновским. В этой книжке были талоны, и вот по этим талонам мы получали в специальном “распределителе” соответствующие продукты, которые сильно отличались от того, что было доступно другим людям». Умела советская власть заботиться о молодых талантах – ничего не скажешь, с младых ногтей приучали их к привилегиям, причисляя к особой касте, обеспеченной всем необходимым.

Во время войны оставшаяся в Москве творческая богема была прикреплена к «Арагви», превратившемуся в спецстоловую. Молодой дирижер и приятель Ростроповича Кирилл Кондрашин избежал призыва на фронт – как представитель талантливой советской молодежи имел бронь. В 1943 году его пригласили в Большой театр, почти в одно время с Борисом Покровским. Хотя немцев от Москвы отогнали, но с едой были большие трудности. Деньги были, а хлеб на них не купишь, Кондрашин стоял у булочной и просил продать ему хотя бы кусочек, прячась от знакомых музыкантов. А дома у него хранилось масло, купленное за проданный шерстяной костюм. И вот это масло не на что было намазать. Голодный дирижер вынужден был уплетать его без хлеба, до тошноты. Карточек у него тоже не было, поскольку сразу в Москве его не прописали.

Спас Кондрашина чужой пропуск в «Арагви», который принадлежал Пантелеймону Норцову, солисту Большого театра и лауреату Сталинской премии. Как пишет Кондрашин, Норцов имел и литер, и закрытое снабжение, и закрытый распределитель Большого театра, – а ему полагался еще и пропуск. Литерные обеды с мясом предназначались только самым выдающимся деятелям культуры, солистам Большого театра. Любимцы Сталина, они услаждали слух вождя в любое время дня и ночи. Часто, например, из его приемной звонили басу Максиму Михайлову: «Машина выехала, будьте готовы!» А на дворе ночь, часа два, вождь только с работы приехал на свою дачу в Матвеевском. Привозят Михайлова, а Сталин вино пьет и ему молча наливает: «Давай, Максим помолчим». Так и молчали до пяти утра. А потом спать. А после – на работу, Сталин в Кремль, а Михайлов в Большой театр, Сусанина репетировать: «Ты взойди, моя заря!» Пел он так сильно и мощно, что казалось, в зал въезжал танк…

После войны Сталин установил солистам Большого театра министерские оклады – по 7000 рублей в месяц при средней зарплате в 500 рублей. За эти деньги народные артисты СССР должны были петь четыре спектакля в месяц. Их повседневная жизнь сильно отличалась от жизни зрителей. Тот же Иван Семенович Козловский имел двухэтажную квартиру в доме Большого театра на улице Неждановой (совр. Брюсов переулок), машину, дачу и жил ни в чем не нуждаясь. Правда, за границу его не выпускали, на просьбу певца отправить его на гастроли в Европу Сталин возразил: «Вы где родились? В украинском селе Марьяновка? Вот туда и езжайте!» После смерти Сталина зарплату ведущим солистам урезали, отныне самая высокая ставка составляла 5500 рублей за шесть спектаклей в месяц. Чтобы выйти на пенсию, нужно было пропеть уже не двадцать, а двадцать пять лет. А какой маленькой стала после денежной реформы 1961 года пенсия для народных артистов СССР – всего 200 рублей (в деревнях в это время только-только стали получать пенсии по 30–40 рублей), вместо 400. Остальные артисты получали и того меньше – 120 рублей в месяц.

Но вернемся к Кондрашину. Добрый Норцов отдал ему свой пропуск в «Арагви»: «С трех часов там организовывалась очередь. Во главе ее всегда вставали Александр Федорович Гедике и Александр Борисович Гольденвейзер. Они приходили в полтретьего, чтобы попасть в первую смену, и там давали за 30 или 50 копеек обед из четырех блюд». Профессор консерватории Гольденвейзер подходил к столам и собирал в железную коробку кости от селедки для своих (тринадцати) и чужих уличных бродячих котов. Из коробки тек рассол, но он все равно запихивал ее в карман жутко грязного пиджака. О запахе и говорить не стоит.

Наконец, Кондрашина прописали в столице, и он получил хлебные карточки и пропуск в распределитель Большого театра, где давали хорошие продукты, в том числе маслины, сигареты и папиросы. Маслины он на дух не переносил, но вынужден был есть – не выбрасывать же! Эта же причина заставила его курить. Работа в Большом театре автоматически причислила его к рангу счастливчиков.

Сталин распорядился кормить в ресторане актеров фронтовых бригад. Леонид Утесов часто обедал в «Арагви», приезжая с фронта, где он выступал перед бойцами. Певец говорил, что больше никогда и нигде его так вкусно не кормили. В это же время в «Арагви» приходил и Сергей Михалков. В 1943 году, как-то вернувшись с фронта (где он находился в качестве военного корреспондента), зайдя в ресторан, поэт узнал от сидевших за столом коллег, что объявлен конкурс на новый государственный гимн. Но его не пригласили, тогда он решил проявить инициативу и вместе со своим другом Эль-Регистаном (псевдоним Габриэля Урекляна) принялся сочинять гимн. Начали прямо утром следующего дня, в номере гостиницы «Москва». Михалков писал, а Эль-Регистан редактировал. Закончив, послали текст Шостаковичу, а потом вновь уехали на фронт. Прошло несколько месяцев, когда маршал Ворошилов вызвал их и обрадовал: «Вот что, товарищи, вы очень не зазнавайтесь, но товарищ Сталин обратил внимание на ваши слова, и с вами будем работать, а с остальными – нет…»

Как блюда грузинской кухни богато приправлены всякого рода вкуснейшими специями, так и «Арагви» был густо начинен жучками – прослушивающими устройствами. Вскоре после начала войны именно в «Арагви» состоялась встреча генерала Павла Судоплатова с болгарским послом Иваном Стаменовым, на которой зондировалась возможность заключения сепаратного мира с Гитлером. Стаменов был завербован советскими органами госбезопасности и обладал обширными связями с дипломатами и государственными деятелями разных европейских стран.

Судоплатов рассказывал: «25 июля 1941 года Берия приказал мне связаться с нашим агентом Стаменовым, болгарским послом в Москве, и проинформировать его о якобы циркулировавших в дипломатических кругах слухах, что возможно мирное завершение советско-германской войны на основе территориальных уступок. Берия предупредил, что моя миссия является совершенно секретной. Имелось в виду, что Стаменов по собственной инициативе доведет эту информацию до царя Бориса (болгарский монарх. – А.В.).

Берия с ведома Молотова категорически запретил мне поручать послу-агенту доведение подобных сведений до болгарского руководства, так как он мог догадаться, что участвует в задуманной нами дезинформационной операции, рассчитанной на то, чтобы выиграть время и усилить позиции немецких военных и дипломатических кругов, не оставлявших надежд на компромиссное мирное завершение войны. Как показывал Берия на следствии в августе 1953 года, содержание беседы со Стаменовым было санкционировано Сталиным и Молотовым с целью забросить дезинформацию противнику и выиграть время для концентрации сил и мобилизации имеющихся резервов.

Когда Берия приказал мне встретиться со Стаменовым, он тут же связался по телефону с Молотовым, и я слышал, что Молотов не только одобрил эту встречу, но даже пообещал устроить жену Стаменова на работу в Институт биохимии Академии наук. При этом Молотов запретил Берии самому встречаться со Стаменовым, заявив, что Сталин приказал провести встречу тому работнику НКВД, на связи у которого он находится, чтобы не придавать предстоящему разговору чересчур большого значения в глазах Стаменова. Поскольку я и был тем самым работником, то встретился с послом (…) в ресторане “Арагви“, где наш отдельный кабинет был оборудован подслушивающими устройствами: весь разговор записали на пленку. Я передал ему слухи, пугающие англичан, о возможности мирного урегулирования в обмен на территориальные уступки. К этому времени стало ясно, что бои под Смоленском приобрели затяжной характер, и танковые группировки немцев уже понесли тяжелые потери. Стаменов не выразил особого удивления по поводу этих слухов. Они показались ему вполне достоверными. По его словам, все знали, что наступление немцев развивалось не в соответствии с планами Гитлера и война явно затягивается. Он заявил, что все равно уверен в нашей конечной победе над Германией. В ответ на его слова я заметил:

– Война есть война. И, может быть, имеет все же смысл прощупать возможности для переговоров.

– Сомневаюсь, чтобы из этого что-нибудь вышло, – возразил Стаменов.

Словом, мы поступали так же, как это делала и немецкая сторона. Беседа была типичной прелюдией зондажа. Стаменов не сообщил о слухах, изложенных мною, в Софию, на что мы рассчитывали. Мы убедились в этом, поскольку полностью контролировали всю шифропереписку болгарского посольства в Москве с Софией, имея доступ к их шифрам, которые называли между собой “болгарскими стихами”. Шура Кочергина, жена Эйтингона (коллега Судоплатова. – А.В.), наш опытный оперработник, связалась со своими агентами в болгарских дипломатических и эмигрантских кругах Москвы и установила, что Стаменов не предпринимал никаких шагов для проверки и распространения запущенных нами слухов. Но если бы я отдал Стаменову такой приказ, он, как полностью контролируемый нами агент, наверняка его выполнил. Так и закончилась в конце июля – начале августа 1941 года вся эта история».

Ужин Судоплатова и Стаменова в «Арагви» до сих порождает массу конспиративных версий относительно истинных намерений Сталина – действительно ли он хотел переговоров с Гитлером или это была лишь дипломатическая игра с далекоидущими последствиями? Так или иначе, но содержание беседы трактуется по-разному, как правило, в угоду политическим пристрастиям того или иного исследователя. Однако многие подробности той встречи до сих пор засекречены. Судоплатов, пожалуй, единственный участник этой истории, кто решился заговорить на сложную тему. Что же касается Берии, с которым мы еще встретимся, то после его ареста в 1953 году он был обвинен в подготовке свержения советского правительства и проведении секретных переговоров с Гитлером о сепаратном мире на основе отказа от части советской территории, уже захваченной врагом, – Украины, Белоруссии, Прибалтики. Берия в ответ заявил, что действовал по приказу Сталина и Молотова. Самого же Судоплатова обвинили в пособничестве Берии и в попытке заключения мира с Гитлером.

Судоплатов и в дальнейшем использовал «Арагви» для встреч с высокопоставленными иностранцами, в частности с американским послом Авелом Гарриманом. Весь разговор записывался на пленку, а потом внимательно прослушивался с целью «найти любые дополнительные штрихи для создания психологического портрета членов американской делегации на конференции в Ялте. Эти психологические нюансы были для Сталина важнее разведывательных данных: возможность установления личных контактов с главами западных делегаций Рузвельтом и Черчиллем представлялась ему решающей. И действительно, личные отношения мировых лидеров сыграли колоссальную роль при обсуждении и принятии документов на Ялтинской конференции». Так что «Арагви» это не только вкусный стол, но и политика…

Стажадзе умел держать язык за зубами, потому и пережил Сталина с Берией. Громкие фамилии из передовиц газеты «Правда» старался не произносить вслух – он всех их кормил, вместе с семьями. Не только Берия, но и другие члены Политбюро заказывали из «Арагви» еду. Но был в его богатой кулинарной практике клиент, имя и фамилию которого он так и не раскрыл. Как-то в 1942 году ему сказали под большим секретом – нужно не просто накормить, а удивить одного ну очень большого человека, почти такого же великого, как товарищ Сталин. А в то время в мире было всего две таких персоны, не считая отца народов, – это Рузвельт и Черчилль. Американский президент на своей коляске до Москвы никак бы не доехал, а вот британский премьер-министр… Как известно, Уинстон Черчилль, большой любитель выпить и закусить, действительно прилетал во время войны в Москву.

Стажадзе думал-думал и придумал такой ход, чтобы открыл рот не только Сталин, но и его зарубежный гость. Из грузинских трав (тархун, кинза, цицмах) сотворили нечто подобное зеленой лужайке, на которой стоял молочный теленок. «Его неделю поили молоком в стойле, потом целиком сварили и обжарили – по какой-то очень специальной технологии. Позади теленка шумел водопадик из “Хванчкары”. Вокруг стояли серебряные кубки. Серебряные тарелки, большие двузубые вилки и кинжалы, вроде маленьких мечей. Приборы отец подсмотрел у крестоносцев: те втыкали вилку в жареного быка, отрезали кусок и отходили на свое место пировать. Когда Иосиф Виссарионович пригласил гостя в зал, тот натурально обалдел, а Сталин был в полном восторге. Гость схватил вилку, отрезал мяса, зачерпнул вина, и оба расхохотались. И пошла у них беседа. Помню, я спросил папу: “А если бы не понравилось?” – “Я бы с тобой тогда тут не сидел”, – засмеялся папа. Время было суровое, и он прекрасно это понимал». Вероятно, за особые заслуги по налаживанию дипломатических контактов во время войны Стажадзе наградили медалью «За оборону Москвы».

А вот про патриарха Алексия I, избранного с разрешения Сталина на первом с 1918 года поместном соборе Русской православной церкви, директор «Арагви» рассказывал. На церемонии вручения государственных наград в Кремле 23 августа 1946 года патриарх поблагодарил «Верховный Совет нашего Союза и Правительство во главе с нашим великим вождем Иосифом Виссарионовичем Сталиным за высокое внимание ко мне, выразившееся в пожаловании мне ордена Трудового Красного Знамени». Стажадзе отправил патриарху его любимые блюда из «Арагви».

Для московских грузин Стажадзе был как отец родной. Сын вождя Василий Сталин звал его «дядей Лонгинозом» и даже побаивался его, потому что он как-то раз «хорошенько отбрил его за пьянку».

Легендарный руководитель ресторана «Арагви» Лонгиноз Стажадзе

Сын директора вспоминает: «Однажды Вася подарил мне велосипед. Это был сорок седьмой год, мне тогда было десять, а велосипед в то время был чем-то вроде “шестисотого мерседеса”. Весь Варсонофьевский переулок, вся улица Жданова – нынешняя Рождественка – катались на этом велосипеде. Отец опекал грузинских студентов, подкармливал. Конечно, с ведома высокого начальства. Но при этом был очень с ними строг. Есть такой академик Илья Несторович Векуа. Он мне и моей сестре после папиных похорон рассказал один случай. В то время драки были на каждом шагу – особенно после войны. Демобилизованный народ – все были нервные, кто без руки, кто без ноги – вот и дрались без конца. И вот компания грузинских студентов подралась с кем-то на Петровке. Среди них был и Векуа. Ребят забрали в милицию, в известный “Полтинник” – 50-е отделение. А начальник милиции хорошо знал и папу, и его подопечных. Позвонил ему – так и так, а тот – подожди, не составляй протокол, я сейчас прибегу! Как же нам от него досталось! Мы его таким разъяренным никогда не видели! Он нам таких слов наговорил – чуть по шее не надавал. Ругался так, что даже начальник милиции начал за нас заступаться. По дороге домой кто-то из нас сказал: “Уж лучше в тюрьму, чем от дяди Лонгиноза такое слышать!”».

Ничего удивительного не было в том, что уроженцы солнечной республики зачастую составляли добрую половину посетителей ресторана. Они, собственно, и делали ему основную кассу. Это было счастье – оказаться в компании с приятелем-грузином или даже с двумя. Тогда все присутствующие становились свидетелями увлекательного состязания под названием «Кто быстрее заплатит за стол». Многие представители кавказской творческой диаспоры считали этот ресторан своим, благо что и жили они поблизости. В частности, исполнитель роли Сталина в кино Михаил Геловани – его балкон в доме № 8 по улице Горького выходил на «Арагви» (в этом же здании на 9-м этаже была мастерская Дмитрия Налбандяна, изобразившего на портретах почти всех советских вождей, от Ленина до Брежнева). Актер, словно с берега горной реки, орал швейцару ресторана всего лишь два слова: «Резо, накрывай!», что означало: Геловани идет обедать. В конце 1940-х годов по-соседски к Геловани зашел Сергей Михалков, который вспоминал: «Увиденное надолго запомнилось. Он лежал на диване, в пустой комнате, вдоль стены на полу стояло несколько десятков пустых коньячных бутылок… Пустая комната, пустые бутылки… Странное ощущение. По дому ходили слухи, что, увидев себя в исполнении Геловани, Сталин сказал: “Не знал, что я такой красивый и такой глупый”». Слухи были верные.

Геловани сыграл вождя в кино полтора десятка раз, поставив абсолютный рекорд и став четырежды лауреатом Сталинской премии (странно, что не пятнадцать раз). Снимал его другой грузин – Михаил Чиаурели, пятикратный сталинский лауреат. В те дни над Геловани сгустились тучи, и он в «Арагви» появлялся редко. Вероятно, актер не мог простить Чиаурели, что тот обгоняет его по числу премий. Племянник кинорежиссера Георгий Данелия утверждает, что Чиаурели был более близок к генералиссимусу, нежели Геловани, часто ночами сидел с вождем за столом на его даче, а приезжая под утро, рассказывал, что «Сталин играет на гитаре и поет городские романсы, что спит он на диване и на стул ставит настольную лампу, и суп из супницы разливает гостям сам, половником». Как-то Чиаурели, перебрав коньяка, осмелел, защищая Шостаковича, на что получил резкую отповедь непьянеющего вождя. «Музыка Шостаковича народу непонятна, товарищ Чиаурели, садитесь пока», – сказал Сталин, поигрывая горячим половником.

Геловани все умолял Чиаурели: познакомь меня с Иосифом Виссарионовичем! Сам вот выпиваешь с ним, закусываешь, а мне бы хоть одним глазком на него взглянуть, честное слово! Чиаурели отвечал: хорошо, я подумаю, с кем надо переговорю. И вот Геловани валяется у себя в квартире на улице Горького в окружении пустых бутылок, одетый в сталинский френч (он использовал его в качестве пижамы). Вдруг звонок: «Товарищ Геловани, закажите в “Арагви” отдельный кабинет, хозяин приедет в 22.00. Ждите!» Геловани скорей в ресторан, накрытый стол ломится от деликатесов и вина. Ресторанному оркестру, что на балконе играет, «Сулико» заказал. На часах уже 22.30, 23 часа, а вождя все нет. Геловани не унывает: оно и понятно, дел много, Сталин ведь обо всех нас думает, причем сразу. Вдруг открывается дверь и на пороге стоит… Чиаурели с шумной компанией земляков. Смешно.

Такую штуку Чиаурели проделывал с актером не раз. В конце концов тот разуверился, совсем распустился, не брился, не мылся. Тут-то и вызвали его к Сталину, причем в самом неприглядном виде, в той самой пижаме. До конца не верил артист, к какому великому человеку его везут, думая об очередном розыгрыше Чиаурели. И вот на сталинской даче сидят члены Политбюро со Сталиным: «Заходит небритый человек в мятом костюме Сталина, абсолютно на Сталина не похожий. Сталин только зыркнул на него и потом весь вечер словно не замечал. После этого Геловани перестали снимать». Снимать действительно стало некому – Чиаурели сослали в Свердловск, документальное кино про завод делать. В отсутствие своего режиссера Геловани долго не протянул и умер в 1956 году.

Скорая кончина актера была вызвана и другим фактом – невостребованностью. Сколько его коллег пропивало в «Арагви» свою несчастливую судьбу, благо что Госкино СССР находилось поблизости, в Малом Гнездниковском переулке. Бывало, что, выйдя оттуда, расстроенные кинематографисты прямиком отправлялись «к Юрику» – то есть к памятнику Юрию Долгорукому, обозначавшему своей дланью, мол, столик заказан! Впрочем, они шли туда и в радости. Геловани нужно было немного подождать, а он из «Арагви» не вылезает, здоровье не бережет. Уже вскоре после отставки Хрущева кино со Сталиным опять начали снимать, и он наверняка бы понадобился, так как это случилось с Николаем Боголюбовым, еще одним завсегдатаем ресторана.

Трудно узнать в крыле сталинского дома № 6, выходящем на площадь, бывшую гостиницу «Дрезден». На первом плане – памятник Юрию Долгорукому, открытый в 1954 году, 1950-е годы

До войны в СССР прогремел двухсерийный кинофильм «Великий гражданин» Фридриха Эрмлера (бывшего чекиста), главную роль пламенного большевика Шахова в котором сыграл Николай Боголюбов, красивый актер и человек, с открытым, волевым лицом принципиального борца за правое дело. Кинокартина протежировалась Сталиным, как всегда внесшим поправки в сценарий, и снималась одновременно с так называемыми большими процессами 1937–1938 годов. По сути, Шахов – это Киров, убийство которого в 1934 году дало старт массовым репрессиям. Фильм подверстывался под политические реалии, оправдывал аресты бывших ленинских соратников и оппозиционеров и их дальнейший расстрел.

Плакатный образ Боголюбова оказался чрезвычайно востребован при Сталине. Он играл на сцене МХАТа преимущественно в советских ходульных пьесах, где было два типа персонажей – отличные и просто хорошие люди. Иногда встречались и плохие, но редко. Его коллега по сцене Владлен Давыдов отмечал: «Качества личности артиста прикрывали схематизм и демагогичность многих персонажей конъюнктурных фильмов и пьес. Боголюбов играл эти роли с такой верой и убежденностью, что казалось – он и вне сцены продолжает жить жизнью своих героев». Кому, как не Давыдову, слава которого так и осталась в 1940–1950-х годах, понимать трагедию Боголюбова. Как и писатель Симонов, он получил шесть Сталинских премий, причем один, без жены, актрисы Софьи Соколовой, и мог бы войти в специальную сталинскую Книгу рекордов Гиннесса. Все премии обмывали в «Арагви».

Была у Боголюбова и святая обязанность – играть маршала Ворошилова, роль которого он исполнил по крайней мере шесть раз. Так было принято, что одни и те же актеры десятилетиями играли сталинских соратников, их кандидатуры утверждали сами вожди. Например, Александр Хвыля (незабываемый Дед Мороз) играл Буденного. Но ведь как несправедлива судьба – еще вчера ты обожаем всеми, небрежно принимаешь приглашения на кремлевские приемы, устал от орденов и медалей (вешать некуда), квартира на Кутузовском, дача под Москвой, спецраспределитель. И вдруг – телефон перестает звонить, все меньше приглашений от киностудий, да и в театре репертуар все больше не твой, не подходящий. И дело даже не в том, что молодость прошла – эпоха сменилась. Боголюбов уходит из театра в 1958 году. Все реже снимается. В чем-то своей судьбой он похож на Николая Черкасова, другого сталинского любимца. И все же он дождался – ему позвонили с «Мосфильма» и вновь предложили сыграть Ворошилова в киноэпопее «Освобождение» в 1968 году. Скончался актер в 1980 году, в 80 лет…

Судя по всему, с годами кухня ресторана немного испортилась, может, арест Берии повлиял, но скорее всего – отставка Стажадзе. В 1960 году он уехал в Тбилиси, где ему дали жилье, правда, опять в коммуналке. Кормить стали хуже. Автор популярных детективов Георгий Вайнер, как-то в 1970-х годах зайдя в «Арагви», услышал от сидящего за столом знакомого грузина: «Что такое “национальное по форме и социалистическое по содержанию”? Это – шашлык из дохлятины!»

Удобное расположение «Арагви» рядом с местом жительства московской богемы сделало его любимым местом отдыха нескольких поколений семьи Михалковых, проживавших в доме напротив и выпивших здесь достаточно вина и водки. Когда Сергей Михалков переехал на Поварскую, интенсивность посещения расписного зала снизилась. Зато другие литераторы, наоборот, туда зачастили. «Арагви» стал первым рестораном, куда после отсидки за тунеядство пришел в 1965 году будущий нобелевский лауреат Иосиф Бродский – самая что ни есть богемная фигура, учитывая его свободное творчество и полученное им «боевое» крещение в ленинградской психбольнице № 2, знаменитой «Пряжке». Судили его в Ленинграде, и судили показательно, в диалоге поэта с судьей есть интересные эпизоды. Она спросила Бродского о его специальности, он ответил: «Поэт-переводчик». – «А кто это признал, что вы поэт? А вы учились этому? Не пытались окончить вуз, где готовят… где учат…» Интересно, где же учат на поэтов?

Сегодня факт обеда Бродского можно даже увековечить мемориальной доской. Участники того знаменательного ужина Евгений Рейн и Василий Аксенов проникли в «Арагви» лишь благодаря подкатившему на «Волге» Евгению Евтушенко, который в те времена мог все: «Огромная очередь тянулась до улицы Горького и заворачивала за угол, – вспоминал Рейн. – Мы кое-как пробились через толпу, и швейцар увидел Евтушенко сквозь стеклянную дверь. Этого оказалось достаточно. В холле нас встретил респектабельный господин – директор ресторана. Он братски расцеловался с Евтушенко и Аксенова тоже поприветствовал как старого знакомого. Бродского и меня представили. Затем нас провели в кабинет, где официанты уже накрывали стол. Здесь было тихо и прохладно – чего лучше. Но лицо нашего лидера затуманилось. Кабинет чем-то не устраивал его. Вдруг он решительно произнес: “Нет, мы пойдем в общий зал, поэт должен быть вместе со своим народом”. Официанты переглянулись, но смолчали. Я понял, что здесь слово Евтушенко – закон. Нас повели в общий зал. Это было низкое сводчатое помещение, украшенное росписями на кавказские темы. Сказать, что в зале было тесно, – значит ничего не сказать. Казалось, что спичку нельзя протиснуть в этой тесноте.

Появился метрдотель. Перекрывая шум зала громовым голосом, он попросил посетителей подняться со своих мест. Официанты начали сдвигать столы. Минут через десять освободилось место еще для одного столика. Его и внесли, уже с приборами и хрусталем, из кабинета. Никто не спрашивал, чего мы хотим, – видимо, здесь хорошо знали вкусы Евтушенко. Все, чем богаты кавказские пиры, немедленно появилось на нашем столе. Евтушенко произнес первый тост, естественно в честь освобождения Бродского… Он поднимал тост за тостом, читал наизусть стихотворение Бродского “Пилигримы”, подливал вино, распоряжался относительно горячего. Так прошло часа два… Гремел оркестр, табачный дым густо наслоился под низким потолком».

Небольшой, но колоритный оркестр «Арагви» с успехом услаждал слух жующей публики, исполняя на пианино, дудуке и зурне лезгинку и «Сулико», а еще «Валенки» и «Очи черные». «Время от времени оркестр обходил ресторан, чтобы побудить клиентов заказывать музыку. Одну лезгинку заказывали десятки раз, тут же и учились танцевать, и плясали, кто как мог!» – вспоминал современник.

А упомянутый рассказчиком Василий Аксенов, также завсегдатай «Арагви», в своей «Московской саге» связал расцвет московских ресторанов с концом сталинской эпохи, как это ни покажется странным: «К началу пятидесятых годов полностью возродились огромные московские рестораны, и все они бывали открыты до четырех часов утра. Во многих играли великолепные оркестры. Борьба с западной музыкой после полуночи ослабевала, и под шикарными дореволюционными люстрами звучали волнующие каскады “Гольфстрима” и “Каравана”. В большом ходу были так называемые световые эффекты, когда гасили весь верхний свет и только лишь несколько разноцветных прожекторов пускали лучи под потолок, где вращался многогранный стеклянный шар. Под бликами, летящими с этого шара, танцевали уцелевшая фронтовая молодежь и подрастающее поколение. В такие моменты всем танцорам казалось, что очарование жизни будет только нарастать и никогда не обернется гнусным безденежным похмельем».

Чем кормили в «Арагви»? Благодаря Лонгинозу Стажадзе, многие москвичи впервые попробовали, что такое хачапури, сациви, купаты, сулугуни. «Запомните, сынки, – поучал он молодых поварят, – хачапури – это не пирожок с мясом и не ватрушка-матрушка, а хинкали – не большой пельмень, и у нас не пельменная, а грузинский ресторан. Хинкали с бульоном внутри, а пельмени в бульоне варят. И в этом коренное их отличие!» Не жалел директор и соусов, подливок и приправ – ткемали, сацебели, дженджели, тклапи. А для коронного блюда «Арагви» под названием «цыпленок табака» в орехово-чесночном соусе Стажадзе брал уже не длинноногих грузинских цыплят, а местных, из подмосковного спец-хозяйства «Непецино». Там откармливали «спеццыплят» для номенклатуры, каждый весил ровно одну треть килограмма. А каких выращивали там «спецпоросят»! При правильном копчении они приобретали неповторимый алый оттенок, как переходящее Красное знамя Мосгорисполкома!

Естественно, меню ресторана славилось и шашлыками-машлыками различных видов и названий, подавали также нежнейшую осетрину на вертеле, суп чанах в глиняном горшочке, капусту по-гурийски, котлеты «Сулико», цыплят по-чхмерски, потроха куриные с луком и многое другое, ибо грузинская кухня так богата и разнообразна. И все это уплеталось под вкуснейшее грузинское вино – «Хванчкару», «Цинандали», «Киндзмараули», «Саперави» и «Кахетинское». Трезвенники упивались вкуснейшим кофе, подаваемым в кафе от ресторана «Арагви» в изящных мельхиоровых кофейниках. А еще угощали фирменным гляссе – холодным кофе с мороженым.

Художник Борис Мессерер пишет: «Мы пешком отправились в ресторан "Арагви", который находился в двух шагах от нашего дома, рядом с памятником Юрию Долгорукому. Я заказал хороший обед из грузинских блюд. Запивали все это немалым количеством вина “Тибаани”, что не помешало мне сесть потом за руль».

Было и лобио, доступное по цене блюдо из фасоли, с разными добавками и поджаренным грузинским хлебом. Писатель Валентин Катаев как-то зашел в ресторан уже под конец дружеской писательской трапезы. Ему обрадовались: «Валентин Петрович, только лобио осталось!» Катаев тут же выдал афоризм: «Лобио всегда остается!»

Будучи помоложе, Катаев однажды вместе с Юрием Олешей привел с собою в «Арагви» двух совсем простых девиц полулегкого поведения с улицы Горького. Писателям предоставили отдельный кабинет. Катаев решил самолично приготовить десерт «Ананасы в шампанском». Заказав две бутылки шампанского, он вылил их содержимое в хрустальную вазу, затем туда же стал опускать куски ананаса. Реакция девиц была молниеносной: «Что же это вы хулиганничаете? Что же это вы кабачки в вино крошите?»

Писатели приучались к «Арагви» уже с молодых ногтей. Константин Ваншенкин отмечал: «У нас, бывало, в общежитии на Тверском (Литинститута. – А.В.) предложит кто-нибудь вечером, часов в 11 или в 12 – а давайте рванем в “Арагви”! У кого сколько есть? Приходим, нас принимают вполне радушно. Сразу отдаем деньги официанту: себе возьми десятку, а на остальное… Он тут же подсчитывает заранее: водки две бутылки… салат картофельный… лобио… И все довольны».

Что же касается Евгения Евтушенко, то однажды по его поводу в «Арагви» родилась шутка, автором которой выступил вездесущий Михаил Светлов. Подсев к столику писателя Виктора Ардова, он выпалил: «Я придумал хороший псевдоним: поэт Евгений Альный». Евтушенко не только писал красочно, но и одевался (особенно под конец жизни), старался запомниться и своими громкими заявлениями, телеграммами (в Кремль, против ввода танков в Прагу) и несбывшимися обещаниями. В том числе и по этой причине он стал героем анекдотов. Вбегает как-то в кабинет Сергея Михалкова секретарша: «Какой кошмар! Евтушенко вскрыл вены!», а тот ей: «Кому?» А вот другая история, звонит Евтушенко Андропову: «Если вышлите Солженицына из страны – повешусь под вашими окнами!» – «Это ваше право, у нас под окнами на Лубянке деревья крепкие!»

В 1960–1970-е годы поход в ресторан с расчетом на многочасовые посиделки был делом затратным, в «Арагви» десяткой было не обойтись, минимум двадцать пять рублей на двоих. Поэтому возникает вопрос – почему из представителей всех видов искусств наибольшими его поклонниками являлись писатели? Они были миллионерами? Дело в том, что в советское время писательское ремесло было очень выгодным занятием. При условии, конечно, лояльности к действующей идеологии и привычке держать в руках ручку. Советский Союз считался самой читающей страной в мире за неимением прочих радостей жизни. Книги издавались тиражами в сотни тысяч экземпляров. Гонорары были очень приличные, позволявшие их получателям не работать в буквальном понимании этого слова, то есть не заниматься еще каким-либо профессиональным трудом – класть асфальт, пахать на тракторе. Членство в Союзе писателей и было главным родом деятельности того или иного литератора. Как говорил один из советских классиков, «писателей все меньше, а членов Союза писателей все больше».

Пушкин, Лермонтов, Чехов могли только мечтать о такой повседневной жизни и о таких тиражах. К тому же размер гонорара и его выплата не зависели от того, продан тираж или нет. Припеваючи жили и поэты-песенники, которым начислялся процент от исполнения их произведений во всех ресторанах Советского Союза. Не тужили и драматурги, ибо репертуар всех театров централизованно утверждался в Москве, после чего пьеса шла на всех сценах страны. Что уж говорить о других сочинителях – представителях национальных литератур. Едва оперившись, прогремев в центральной прессе хотя бы одним своим опусом из жизни оленеводов или пастухов овец, утверждавшим «ленинскую национальную политику», они переезжали из своих холодных землянок в Москву. Им становилось здесь ох как тепло и сытно.

У писателей были свои поликлиники и пансионаты. Их регулярно посылали в загранкомандировки, чтобы они лично убедились, как плохо живется человеку (такому же, скажем, «писателю») на тлетворном Западе. Чего же было не ходить в «Арагви» от такой счастливой жизни?

Сюда же водили иностранных гостей. Например, в 1947 году в СССР приехал Джон Стейнбек, будущий лауреат Нобелевской премии по литературе. Он никак не мог взять в толк – как и зачем писатели в СССР превратились в государственных служащих. Дескать, у них там в Америке писатель занимает место между акробатом и моржом в цирке. И вообще живут они друг от друга отдельно, а не колониями, как в Москве, и никто им не диктует, как и что сочинять. В ответ Эренбург на банкете в «Арагви» удивил Стейнбека словами, что «указывать писателю, что писать, – оскорбление. Он сказал, что если у писателя репутация правдивого человека, то он не нуждается ни в каких советах. Эренбурга мгновенно поддержал Симонов». Драматург Всеволод Вишневский возразил: «Существует несколько видов правды, и что мы должны предложить такую правду, которая способствовала бы развитию добрых отношений между русским и американским народами», – отметил Стейнбек в дневнике. Да, правда бывает разной…

Когда-то в 1940–1950-е годы Стажадзе внушал своим официантам: «Каждый посетитель ресторана – ваш личный, дорогой гость!» Дружба с официантом из «Арагви» была почетной, один из них был широко известен посетителям. Из-за негритянской внешности звали его Поль Робсон (а вообще-то по паспорту он был Лешей). Как-то он отчитал сына композитора Шостаковича, Максима, решившего устроить в «Арагви» банкет и заказавшего пять бутылок водки: «Ты что, с ума сошел?! Ты хочешь здесь заказать водку, а не принести ее с собой?! Этого даже мы себе не позволяем!» Сам Дмитрий Дмитриевич предпочитал этот ресторан другим, в 1956 году у него на квартире на Кутузовском проспекте коллеги из Союза композиторов прослушивали оперу «Катерина Измайлова», в очередной раз признав ее развратной. Композитор с горя поехал в «Арагви» и напился вместе со своим другом Исааком Гликманом.

Любили «Арагви» и спортсмены. Футболисты обмывали в его стенах свои победы, нарушая спортивный режим. Это был любимый ресторан Всеволода Боброва. Директор «Арагви» был его горячим поклонником и уже на стадионе «Динамо» после успешной игры приглашал: «Столы накрыты, ребята! Всю команду жду у себя». А столы и правда ломились от выпивки, про закуску и говорить не приходится. Но что интересно: пили в меру, чтобы после обильного застолья остались силы сесть за руль собственной машины и доехать до дома. Тогда футболистов знали в лицо, и в случае чего сотрудник ГАИ мог просто пожурить пойманного спортсмена и отпускал его с миром. А на следующий день – в Сандуны, а после – тренировка. Святое дело! Особенно любил Всеволод Бобров шашлык, к тому же его супруга Любовь Гавриловна много лет работала в шашлычной у Никитских ворот. Захаживал спортсмен и в другую шашлычную, напротив гостиницы «Советская», прозванной в народе за это «Антисоветской». Приходили в «Арагви» и братья Старостины.

Слава «Арагви» и запах его шашлыков летели через границы, помогая раздвигать хотя бы на немножко железный занавес. В 1964 году кинооператор Роман Кармен работал в Великобритании над большим двухсерийным фильмом о Великой Отечественной войне. В Лондоне он встретился со своим давним другом, известным английским продюсером Графтоном Грином, ранее приезжавшим в СССР. С утра до вечера Кармен смотрел кинохронику. Однажды в один из вечеров Грин пришел и сказал: «Хватит! У вас в Союзе это, кажется, называется ”выполнить и перевыполнить”?» Затем он усадил Кармена в свою машину и привез его в какой-то ультрафешенебельный ресторан Лондона. Там стройный, подтянутый и седой метрдотель в черном фраке усадил их за заранее заказанный столик и замер с блокнотом и серебряным карандашиком в руке, в ожидании заказа. И тут, к удивлению Кармена, Грин признался: «Заранее должен предупредить вас, что бы я ни предложил в этом, в общем-то неплохом ресторане, не выдержит никакого сравнения с восхитительной едой в кавказском ресторане “Арагви”, куда вы меня затащили в Москве!»

Артист Евгений Стеблов вспоминал: «Как-то в “Арагви”, проходя по коридору второго этажа, я услышал торжественно-тревожный голос Левитана: “От Советского Информбюро. Сегодня, 22 июня, немецко-фашистские войска вероломно напали…” Заглянул в приоткрытую дверь отдельного кабинета. За столом сидели маршалы и генералы во главе с Юрием Борисовичем Левитаном. Они “проходили” с легендарным диктором всю войну. По всем фронтам. С сорок первого по сорок пятый. “С Победой вас, дорогие товарищи!” Полководцы слез не скрывали».

«Арагви» любили герои-космонавты и летчики. В 1969-м после одной из встреч известные летчики-испытатели на салфетке подписали обязательство ежегодно собираться здесь 5 ноября «Во славу советской авиации». В своеобразном договоре была и такая строка: «Память погибшего будет всегда хранить полная рюмка на нашем столе до окончания договора».

В 1970-е годы стихли спортивные трибуны, хотя в Москве, помимо «Динамо», появились и другие стадионы. Постепенно сошли с дистанции и писатели, рекордсмены по выпивке. Кому-то уже здоровье не позволяло не вылезать из-за стола по пять часов, а кто-то и вовсе ушел в мир иной. Но «Арагви» не пустовал. И если социальный состав посетителей ресторана в чем-то поменялся, то авторитет не померк. Посидеть в «Арагви» или справить в его стенах юбилей, а также свадьбу считалось престижным, что нашло свое отражение и в советском кинематографе. Вспомним популярную кинокомедию «Служебный роман» Эльдара Рязанова. Главная героиня товарищ Калугина, тридцатишестилетняя «наша мымра», желая произвести большое впечатление и выдать желаемое за действительное, рассказывает Новосельцеву, что ужинала в «Арагви»: «Мы поехали в “Арагви”. Мы там ели… что еще… угощались… цыплята табака, сациви, купаты, ша… ша… шлЫки… чебуреки… – ЧебурекИ. – ЧебурекИ». Пила товарищ Калугина «Хванчкару» и «Боржоми». А платил за все это ее знакомый крупный авиаконструктор, у которого денег куры не клюют. В этом коротком эпизоде воплощено значение «Арагви» как символа достатка и успеха в глазах обывателей, недостижимого для простого советского инженера-статистика, живущего от зарплаты до зарплаты. Да и сама Калугина, крупный номенклатурный работник и одинокая женщина, похоже, мечтает о романтическом ужине именно в «Арагви».

Гостиница «Дрезден» на Скобелевской площади (так она называлась после открытия в 1912 году памятника генералу Скобелеву – на первом плане)

В «Арагви» любил посидеть Владимир Высоцкий. Драка с его участием надолго запомнилась завсегдатаям. Он вступился тогда за свою жену Марину Влади. Дело было зимой, Марина уже надевала пальто, чтобы выйти из ресторана, как вдруг здоровенный амбал «подшофе» грубо взял ее за плечо и развернул к себе со словами: «Ну-ка покажись, Марина!» Высоцкий отреагировал мгновенно, применив свой знаменитый боксерский удар. Амбал еще не успел договорить, а уже летел на улицу через входные двери ресторана. Это был полный нокаут, к всеобщему одобрению вышибал-швейцаров, с восторгом провожавших актера до машины. Для Высоцкого бокс в ресторане был привычным делом. В другой раз его достал пьяный и навязчивый поклонник, требуя выпить с ним стакан водки. Наконец, исчерпав все аргументы, Высоцкий попробовал апперкот, но поскольку актер сидел, то удар получился слабый, пьяный лишь качнулся назад, а Высоцкий вывихнул себе большой палец. Сегодня богемная слава «Арагви» в прошлом…

И все же не так давно «Арагви» вновь заставил говорить и писать о себе. А все из-за реставрации, в ходе которой в 2004 году и были обнаружены те самые палаты в Шуби-не. Схему старинных палат у архитекторов принято называть «сложной тройней», что подтверждается планом помещений: центральные сени, по правую и левую руку от которых расположены по три зала соответственно. Аналогично устроены дошедшие до нашего времени старинные московские палаты Аверкия Кириллова и Симона Ушакова (в них, правда, всего по два зала с каждой стороны). В процессе реставрации были обнаружены белокаменные и кирпичные своды, порталы и печуры; на кирпичах, из которых сложен верхний этаж палат, проставлены клейма с изображением орлов и единорогов, что и позволило отнести время строительства палат к третьей четверти XVII века. На верхнем этаже местами сохранилась орнаментальная роспись – уникальная археологическая находка за пределами Кремля. Реставрация позволила восстановить и архитектурный декор гостиницы «Дрезден» – в помещениях второго этажа выявлена лепнина начала XX века на потолке и фигуры атлантов.

Теперь после недавнего открытия обновленного ресторана с выявленными археологическими древностями каких только залов в нем нет – в том числе и в старинных палатах, и в бывшем кабинете Берии, и в винном погребе…

7. Дворец Ростопчина на Лубянке: очаг московского пожара 1812 года

Палаты Дмитрия Пожарского – Нарышкинское барокко – Федор Ростопчин: вредитель или патриот? – «Жалую тебе шубу с царского плеча!» – Благоволение Екатерины II – «Сумасшедший Федька» – Под крылом у Павла I – Ближайший сподвижник императора – Кольцо заговора сужается – В опале – Богатейший землевладелец России – Ростопчинская порода лошадей – «Немцы нас заедают!» – «Взять из кунсткамеры дубину Петра Великого и ею выбить дурь из дураков» – «Ох, французы!» – Борьба с либералами во власти – Как становятся генерал-губернаторами – «Город, по-видимому, был доволен моим назначением» – «Собак наулицу не выпускать, гробы убрать!» – Ростопчинские «афишки» – Карамзин гостит на Лубянке – Приезд Александра I – Назначение Кутузова главнокомандующим – Борьба со шпионами – Закидаем Наполеона шапками! – Эвакуация Москвы – Дрязги с Кутузовым – Бородинская катастрофа – Погромы начались – Расправа с Верещагиным на Лубянке 2 сентября 1812 года – Безумие Сальваторе Тончи – Французы обживают дворец Ростопчина – «Москву сожжем, но врагу не отдадим!» – Пожар начался – Наполеоновские варвары – Бегство оккупантов – Все сгорело, а дворец Ростопчина остался! – Восстановление Первопрестольной – Все проклинают генерал-губернатора – Отставка и жизнь в ненавистном Париже – Возвращение на родину – Разлад в семье – Продажа дворца графу Орлову-Денисову – Когда он развалится?

«Два года я мучился в ней» – так писал о Москве ее генерал-губернатор Федор Васильевич Ростопчин, исполнявший свою должность в 1812–1814 годах. Фигура Ростопчина относится к той весьма распространенной у нас категории исторических деятелей, оценку которых с течением лет невозможно привести к общему знаменателю. Казалось бы, что за два века, прошедшие с окончания Отечественной войны 1812 года, на многие трудные вопросы должны быть даны ответы, причем довольно определенные и точные. Но чем больше времени проходит с той поры, тем значительнее становится водораздел между противниками и сторонниками взглядов и деятельности графа, генерала от инфантерии Федора Ростопчина.

И ведь как только не называют Ростопчина: «крикливый балагур без особых способностей», «предшественник русских сотен», вредитель, победитель Наполеона, саботажник, борец с тлетворным влиянием Запада, писатель-патриот, а еще «основатель русского консерватизма и национализма». Последнее определение стало популярным уже в наше время. А некоторые считают Ростопчина выдающимся государственным деятелем.

Тем не менее в памяти большинства соотечественников имя его прочно связано с пожаром Москвы 1812 года. Забыто все, что он делал до этого (а сотворил он немало, надо сказать, и не только для себя, но и для всей России). Не вспоминают и о его дальнейшей карьере после отставки в 1814 году. Все перечеркнула катастрофа 1812 года. В этой главе мы воздадим должное кипучей деятельности графа на протяжении всей его жизни, а не только короткого отрезка, связанного с Отечественной войной. А поможет нам в этом сохранившийся на Большой Лубянке бывший дворец Ростопчина, пребывающий ныне в процессе непрекращающейся реставрации. Именно в этом здании и произошли те исторические события, что повлекли за собой сожжение Первопрестольной.

Дворец Ростопчина на Большой Луьянке, 2010-е годы

Ростопчин, пожалуй, не единственный политический деятель, связанный с этой усадьбой, история которой насчитывает не менее четырех столетий. В основе ее – остатки палат князя Дмитрия Пожарского, наряду с Кузьмой Мининым вожака народного ополчения 1612 года, избавившего Москву от польско-литовских оккупантов. Справедливо писал в 1851 году в своей книге об этом доме московский историк и ученый Иван Снегирев: «Как самое здание, так и местность вокруг него напоминают не только славные в истории имена, но и важные по своим последствиям события в истории отечественной». А ведь и то правда: сколько пережил и скольких видел этот дом!

Род князя Пожарского, скончавшегося в 1642 году, пресекся по мужской линии в 1685 году со смертью его последнего внука Юрия. Вторая жена князя была из рода Голицыных – ее братьям и отошла значительная часть владений на Лубянке (другая доля досталась подворью Макарьевского монастыря). Дальнейшая череда владельцев участка земли на Лубянке представлена, как и положено, знатными фамилиями России – Хованские, Нарышкины. Последние, как известно, прославились своим собственным направлением в русском зодчестве под названием «нарышкинское барокко», характеризующим применением элементов маньеризма и смешением стилей. В своих московских и подмосковных усадьбах они выстроили немало зданий, в основном храмовых, в образах которых причудливо перемешаны черты и древнерусской каменной архитектуры, и европейского барокко, и готики, и ренессанса. В настоящее время в Москве сохранились образцы нарышкинского барокко – храм Архангела Михаила в Тропареве, храм Покрова в Филях и другие. Каждый из них – редчайший памятник архитектуры.

Считается, что нарышкинское барокко связало старомосковскую архитектуру с новым, петровским барокко, нашедшем распространение в Санкт-Петербурге. Вот почему нарышкинское барокко именуют порою и московским, в противовес столичному. В облике дворца Ростопчина также ярко выражено нарышкинское барокко, что и позволяет отнести время его строительства к концу XVI – началу XVIII века, что уже хорошо. О фамилии архитектора говорить не приходится. А жаль, ибо дворец на Лубянке стал жемчужиной в архитектурном ожерелье Первопрестольной, прикупить которую мечтали многие вельможи и временщики.

Известно, например, что в XVIII веке при Петре I дворцом владели Долгоруковы, попавшие затем в жестокую опалу при Анне Иоанновне, затем здесь размещались Монетный двор, Камер-коллегия, почтамт, резиденция турецкого посла. И вновь вереница хозяев – князь М. Н. Хованский, камергер И. Г. Наумов, князья Волконские, княгиня А. М. Прозоровская. Как указывал в 1851 году профессор Снегирев, при князе Михаиле Волконском, московском главнокомандующем в 1771–1780 годах, «согласно с желанием владельца, художники, стараясь придать старинному его дому все возможное великолепие, положили на нем отпечаток вкуса XVIII столетия». Один из упоминаемых архитекторов – знаменитый Франческо Кампорези из Болоньи, приложивший руку к перестройке дворца. Известна и другая его работа – Екатерининский дворец в Лефортове. К сожалению, многие его здания утрачены.

В 1811 году владельцем дворца становится Федор Ростопчин. В истории Москвы было немало потомственных градоначальников, происходящих из одного рода, – одних Салтыковых было пятеро, Ромодановских – трое, а уж о Долгоруковых и Голицыных и говорить не приходится. А вот Ростопчиных не было ни до, ни после. Потому как знатностью фамилия эта не отличалась.

Граф Ф. В. Ростопчин. Художник С. Тончи. Фрагмент

Есть две гипотезы ее происхождения. Свой вариант толкования слова «растопча» приводит Владимир Даль: «Растопча (растопша) – об., тамб. ротозей, разиня, олух». Но олухом Ростопчина никак нельзя было назвать. Ближе ему была другая версия, согласно которой в основе фамилии Ростопчина было название одной из самых древних профессий – растопник, растопщик, то есть тот, кто зажигает огонь. Вот и не верь после этого в предначертания!

А ведь недаром авторитетный языковед Б. Унбегаун, автор словаря русских фамилий, отмечает, что русские фамилии обычно образуются от «прозвищ, даваемых человеку по его профессии, месту проживания или каким-либо другим признакам». Правда, фамилии Ростопчин в этом словаре нет, что неудивительно, ведь Ростопчин был тем русским, которого не надо долго скрести, чтобы отмыть в нем татарина. Как-то император Павел спросил его:

– Ведь Ростопчины татарского происхождения?

– Точно так, государь, – ответил Ростопчин.

– Как же вы не князья? – уточнил он свой вопрос.

– А потому, что предок мой переселился в Россию зимою. Именитым татарам-пришельцам летним цари жаловали княжеское достоинство, а зимним жаловали шубы.

Своим татарским происхождением Федор Васильевич гордился, выдавая себя за дальнего родственника самого Чингисхана. Правда, официальные документы, подтверждающие дворянское происхождение Ростопчина, гласят, что основателем рода был крымчак (крымский татарин) Борис Растопча, начавший свою службу великому князю Василию Ивановичу еще в 1500-х годах. Потомки Растопчи рассеялись по всей России – жили они в Твери, на Орловщине, в Воронежской губернии.

В биографии Ростопчина немало тумана (правильнее было бы сказать – дыма), чему способствовал он сам, будучи человеком, не лишенным литературных способностей. Родился наш герой 12 марта 1765 года, причем появление на свет произошло следующим образом: «Я вышел из тьмы и появился на Божий свет. Меня смерили, взвесили, окрестили. Я родился, не ведая зачем, а мои родители благодарили Бога, не зная за что». А вот биографы Ростопчина считают подругому, ссылаясь на дату рождения, выбитую на надгробном камне – 12 марта 1763 года. Относительно места его рождения также существуют разные мнения. Официальная энциклопедическая биография гласит, что родился граф в селе Косьмодемьянское Ливенского уезда Орловской (в то время Воронежской) губернии. Сам же Ростопчин на одном из своих портретов написал о себе: «Он в Москве родился и ей он пригодился».

Отец нашего героя, зажиточный помещик, отставной майор Василий Федорович Ростопчин, широко известен был разве что в пределах своего уезда. Жена его, урожденная Крюкова, скончалась вскоре после рождения младшего сына Петра. На руках у Василия Федоровича осталось двое детей, которых выращивал целый штат воспитателей: нянька, священник, учивший словесности и гувернер-иностранец (по всей видимости, француз, так как ненависть к галлам Ростопчин пронес через всю жизнь).

Подрастающего Феденьку воспитатели учили «всевозможным вещам и языкам». Описывая свое детство, Ростопчин довольно безжалостен к себе, отрекомендовав себя «нахалом и шарлатаном», которому «удавалось иногда прослыть за ученого»: «Моя голова обратилась в разрозненную библиотеку, от которой у меня сохранился ключ». Как мы убедимся в дальнейшем, это одно из самых редких, не характерных для Ростопчина проявлений самокритичности.

В десять лет началась его военная служба – он был зачислен в лейб-гвардии Преображенский полк, в 1776 году произведен в фурьеры (один из нижних чинов унтер-офицерского звания), в 1777 году – в сержанты, в 1779 году – в прапорщики, в 1785 году – в подпоручики, в 1787 году – в поручики, а в 1789 году получил чин капитан-поручика лейб-гвардии Преображенского полка. Свой «домашний» запас знаний он серьезно пополнил во время пребывания за границей в 1786–1788 годах. Он побывал в Германии, Франции, Англии. Слушал лекции в университетах Лейпцига и Геттингена (кстати, последнее учебное заведение было весьма популярно среди либеральной дворянской молодежи Европы). Эти два года сформировали Ростопчина, образовали его как весьма просвещенного представителя своего поколения. Надо отдать ему должное – он проявил отличные способности к самоорганизации, поставив себе цель получить максимально возможный объем знаний. Федор занимался не только гуманитарными науками, изучением иностранных языков, но и посвящал время математике, постижению военного искусства. Учился Ростопчин целыми днями, по десять часов кряду, делая перерыв лишь на обед.

Из дневника, который Ростопчин вел в Берлине в 1786–1787 годах, мы узнаем о том, что его часто принимали в доме у российского посла С. Р. Румянцева, который ввел его в высшие круги местного общества. А в ноябре 1786 года Ростопчин сделал дневниковую запись о своем посвящении в масоны – факт малоизвестный, его Федор Васильевич предпочел вычеркнуть из своей биографии, в которой борьба с масонами займет ведущее положение. Хотя дальнейший карьерный рост Ростопчина связывают именно с его принятием в масоны и дружбой с С. Р. Воронцовым, русским послом в Лондоне и влиятельным представителем общества вольных каменщиков.

После возвращения на родину, пребывавшую в ожидании очередной войны, для Ростопчина наступило время «неудач, гонений и неприятностей» – так он назвал военную службу. До начала Русско-шведской войны 1788–1790 годов он пребывал в главной квартире русских войск в Фридрихсгаме, затем под командованием Суворова волонтером участвовал в Русско-турецкой войне 1788–1791 годов, штурмовал Оча-ков, сражался у Фокшана, на реке Рымник.

Любопытно, что Ростопчин сетовал на невнимание к нему со стороны начальства, выразившееся в «отсутствии почестей, которые раздавались так щедро». Но разве не большой честью для него, молодого офицера, был подарок Суворова – походная палатка прославленного военачальника? Такое отличие дорогого стоит, тем более что весьма разборчивый Суворов Ростопчина заметил и приблизил к себе. В дальнейшем пути их не раз пересекались. Только ролями они поменялись – теперь уже Суворов удостаивался особого расположения Ростопчина, ставшего главой военного департамента во время Заграничных походов русской армии. Александр Васильевич отзывался о Ростопчине как о «покровителе», «милостивом благодетеле». По иронии судьбы именно Ростопчин в 1797 году и сообщил Суворову о его отставке: «Государь император, получа донесения вашего сиятельства от 3 февраля, соизволил указать мне доставить к сведению вашему, что желание ваше предупреждено и что вы отставлены еще 6 числа сего месяца».

А во время русско-шведской войны Ростопчин, командуя гренадерским батальоном, был представлен к Георгиевскому кресту, но не получил и его. Потерял он и единственного младшего брата Петра, геройски погибшего в бою со шведами. Звездный час Ростопчина наступил в декабре 1791 года, именно ему поручено доставить в Петербург Екатерине II известие о заключении исторического Ясского мирного договора с турками, по которому Черное море в значительной мере стало российским. Об этом эпизоде из своей жизни Ростопчин рассказывал с удовольствием, не в пример истории, связанной с его посвящением в масоны. Хотя именно последняя, вероятно, и привела его в Петербург. Виднейший масон Воронцов рекомендовал Ростопчина своему другу канцлеру А. А. Безбородко, тот и взял молодого офицера на Ясскую мирную конференцию на бумажную, но очень ответственную работу – ведение журналов и протоколов заседаний.

Гонца, прибывшего с дурной вестью, в иное время могли и убить, а вот тот, кто приносил радостную новость, имел все шансы удостоиться монаршего благоволения, хотя мог и не иметь прямого отношения к содержанию известия. Счастливый случай произошел первый раз в жизни Ростопчина. Именно на нем остановил свой выбор Безбородко, послав его в столицу с донесением к императрице. И кто знает, сколько времени бы еще Ростопчину предстояло прозябать в армии, если бы не выпавшая удача.

В феврале 1792 года Ростопчин, по представлению Безбородко, по приезде в Петербург получил звание камер-юнкера в ранге бригадира. Его оставили при дворе. Екатерине понравился молодой и образованный офицер, она оценила его остроумие. Не зря в мемуарной литературе закрепилось прозвище, якобы данное ему императрицей, – «сумасшедший Федька». Подобная характеристика скорее говорит об оценке личных качеств Ростопчина, а не его способностей к государственной службе, проявить которые ему удалось, служа уже не императрице, а ее сыну, засидевшемуся в наследниках, – Павлу Петровичу. Именно к его малому дворцу в Гатчине в 1793 году и был прикомандирован камер-юнкер Ростопчин, в обязанности которого входило дежурство при дворе.

Насколько почетной была служба у будущего императора? Ведь Павел как раз в то время сильно сомневался в своих шансах на престол, подозревая, что Екатерина передаст его своему внуку – Александру Павловичу. Сомневались и придворные интриганы. Да и сама Гатчина являлась в каком-то роде ссылкой, куда мать, желая отодвинуть сына подальше от трона, удалила его в 1773 году, «подарив» ему это имение. Павел жил в Гатчине как в золотой клетке, хорошо помня о судьбе своего несчастного отца. Совершенно одинокий, повсюду чувствующий негласный надзор, обиженный матерью, оскорбленный и униженный поведением ее придворных, обделенный властью – он даже не жил, а терпел. И вот в его окружении появляется доселе неизвестный, малознатный, но амбициозный молодой офицер. Поначалу Павел воспринял его, как и остальных придворных матери, с опаской. Но постепенно Ростопчин начинает завоевывать расположение наследника.

Дело в том, что свои обязанности при дворе дежурные офицеры исполняли небрежно, демонстрируя этим атмосферу отчужденности и неприятия, царившую вокруг Павла, убивавшего время в Гатчине то перестройкой дворца, то военной муштрой (даже собственных детей у него отобрали). Ростопчин же удивил всех своей усердностью и старательностью, не в пример другим. Вероятно, у него вновь появился тот «пламенный порыв», с которым он уже однажды поступал на военное поприще. Ему удалось внушить окружающим весомость своей службы. Однажды его порыв даже стал причиной сразу двух дуэлей. Вызов он получил от других камер-юнкеров, которых он назвал негодяями за неисполнение ими своей службы. «Трое камер-юнкеров, кн. Барятинский, Ростопчин и кн. Голицын, поссорясь за дежурство, вызвали друг друга на поединок», – писал современник. Дуэли не состоялись – скандал докатился до государыни, летом 1794 года наказавшей Ростопчина ссылкой в Орловскую губернию, в имение отца.

Ссылка имела показательный характер и во многом способствовала созданию авторитета Ростопчина как сторонника Павла. При дворе даже поползли слухи, что наследник прятал Ростопчина у себя в Гатчине, впрочем, не нашедшие подтверждения. В том же году Ростопчин женился на Екатерине Петровне Протасовой, дочери генерал-поручика и сенатора П. С. Протасова и А. И. Протасовой, племяннице камер-фрейлины императрицы Екатерины II, графини А. С. Протасовой. Через год, в августе 1795 года, Ростопчин вернулся в столицу, окончательно утвердившись в глазах придворных как фаворит Павла Петровича. «Нас мало избранных!» – мог бы вслед за поэтом вымолвить Ростопчин. Да, близких Павлу людей было крайне мало, вот почему в недалеком будущем карьера Ростопчина разовьется так стремительно.

А в ноябре 1796 года скончалась Екатерина II, освободив своему сыну дорогу к долгожданному престолу. Но вот что интересно: и в этот раз Ростопчин явился вестником важнейшей новости, но уже не для императрицы, а для будущего императора. Когда 5 ноября 1796 года с Екатериной II случился удар, именно Ростопчин стал первым, кто сообщил об этом Павлу. Все последующие сутки находился он неотлучно от него, присутствуя при последних минутах государыни в числе немногих избранных.

Все, что произошло в тот день, Ростопчин описал в своем очерке «Последний день жизни императрицы Екатерины II и первый день царствования императора Павла I». Как быстро, на протяжении суток выросла роль Ростопчина в государстве, как при этом преображались лица придворных, с мольбой устремлявших свои взгляды на главного фаворита нового императора! Вот уже и влиятельный канцлер Безбородко, вытащивший когда-то Ростопчина из безвестности, умилительным голосом просит его об одном – отпустить его в отставку «без посрамления»: лишь бы не сослали!

Павел, призвав Ростопчина, вопрошает: «Я тебя совершенно знаю таковым, каков ты есть, и хочу, чтобы ты откровенно мне сказал, чем ты при мне быть желаешь?» В ответ Ростопчин выказал благородное желание быть при государе «секретарем для принятия просьб об истреблении неправосудия». Но, во-первых, поначалу следовало исправить самое главное «неправосудие», столько лет длившееся по отношению к самому Павлу; а во-вторых, у нового государя было не так много преданных людей, чтобы ими разбрасываться на пустяковые должности. И он назначил Ростопчина генерал-адъютантом, «но не таким, чтобы гулять только по дворцу с тростью, а для того, чтобы ты правил военною частью». И хотя Ростопчин не желал возвращаться на военную службу, возразить на волеизъявление императора он не посмел (должность генерал-адъютанта была важнейшей при дворе – занимающий ее чиновник должен был рассылать поручения и рескрипты государя и докладывал ему поступающие рапорты). Тем более что одно не исключало другого – Ростопчин мог исполнять должность генерал-адъютанта и одновременно помогать просящим, которых вскоре появилось превеликое множество.

Но все же главная должность Ростопчина не была прописана ни в каких табелях о рангах – ее можно выразить фразой, сказанной про него Павлом: «Вот человек, от которого я не намерен ничего скрывать». Он отдал Ростопчину свою печать, чтобы тот опечатал кабинет Екатерины, передал ему несколько распоряжений относительно «бывших», а после принятия присяги, состоявшегося тут же, в придворной церкви, попросил (а не приказал) об одном деле весьма тонкого свойства. «Ты устал, и мне совестно, – сказал государь, – но потрудись, пожалуйста, съезди… к графу Орлову и приведи его к присяге. Его не было во дворце, а я не хочу, чтобы он забывал 28 июня». (28 июня 1862 года – день, когда свершился государственный переворот, итогом которого стало воцарение Екатерины II. Отец Павла, Петр III, вскоре после этого был убит, по всей видимости, Алексеем Орловым.)

Ростопчин приехал к Алексею Орлову, разбудив его и предложив немедленно принять присягу новому государю, что тот и сделал. А когда Павел во время похорон Екатерины решил перенести еще и прах своего отца в Петропавловский собор, то Алексея Орлова он заставил возглавить траурную процессию.

Влияние Ростопчина росло как на дрожжах. Он стал правой рукой императора. И надо отдать ему должное: своими широкими полномочиями он не злоупотреблял, за прошлые обиды не мстил. Надо ли говорить, что знаки отличия стали появляться на мундире Ростопчина как грибы после дождя? Уже 7 ноября 1796 года он получил чин бригадира и орден Святой Анны II степени, 8 ноября – чин генерал-майора и звание генерал-адъютанта, 12 ноября – орден Святой Анны I степени, 18 декабря – дом в Петербурге, а 1 апреля 1797 года по случаю коронации Павла – орден Святого Александра Невского. В ноябре 1798 года он был произведен в действительные тайные советники.

За короткий срок царствования Павла Ростопчин успел поруководить несколькими ведомствами: военным, дипломатическим и почтовым. Где бы он ни работал, ему всегда удавалось доказывать значительность занимаемой должности. Многие современники, даже его противники, отмечали завидную работоспособность Ростопчина, его хорошие организаторские способности. В этом он был под стать императору, встававшему спозаранку и день-деньской занимавшемуся насущными государственными делами. Павел задумал за несколько лет сделать то, на что обычно требуются десятилетия. Особую заботу нового императора и вдохновляемых им приближенных составляло наведение порядка в распустившейся, по его мнению, стране: укрепление и централизация царской власти, введение строгой дисциплины в обществе, ограничение прав дворянства (например, он приказал всем дворянам, записанным на службу, явиться в свои полки, а служили тогда с младенчества).

Смысл жизни подданного – служение государю, а всякая свобода личности ведет к революции. Этот постулат павловского времени Ростопчин принял на всю оставшуюся жизнь. Именно Павел «сделал» Ростопчину прививку от либерализма. Ростопчин хорошо усвоил, что совсем немного времени требуется, чтобы «закрутить гайки»: ужесточить цензуру, запретить выезд молодежи на учебу за границу. Неслучайно Ростопчин в 1799 году отмечал, что работает он «до изнеможения»: вставая в половине шестого утра, через сорок пять минут он был уже у государя, при котором пребывал до часу дня, занимаясь рассылкой приказов и чтением поступающих документов. Ложился спать он в десять часов.

Управляя Военным департаментом и военно-походной канцелярией императора (с мая 1797 года), Ростопчин написал новую редакцию Военного устава по прусскому образцу. Целью нового устава было превращение армии в слаженный механизм с помощью повседневных смотров и парадов. Как глава почтового ведомства (с мая 1799 года), он имел возможность читать проходящую через него почту. Факт немаловажный, особенно для того, кто знает толк в интригах.

Но наиболее бурную деятельность Ростопчин развил, занимаясь внешнеполитическими делами Российской империи. В сентябре 1799 года государь назначил его первоприсутствующим в Коллегии иностранных дел, то есть фактически канцлером (занимавший эту должность Безбородко умер еще в апреле 1799 года). Ростопчин планировал развернуть внешнюю политику России на 180 градусов, избрав в качестве союзника Францию, а не Англию с Австрией. Таким образом, он двигался в русле политики Павла, который «перевернул все вверх дном», как выразился его старший сын Александр. Ростопчин даже планировал тайно отправиться в Париж для ведения переговоров с Бонапартом. Но разве государь мог его отпустить – ведь на дворе уже стояла осень 1800 года, тучи над Михайловским замком сгущались. Из затеи Ростопчина ничего не вышло.

Еще одно важное открытие Ростопчина – то, что у России не может быть политических союзников в принципе, а есть лишь завистники, которые так и норовят сплотиться против нее. Недаром ему приписывают фразу: «Россия – это бык, которого поедают и из которого для прочих стран делают буль онные кубики». Ростопчин впоследствии напишет в своей «Записке… о политических отношениях России в последние месяцы павловского царствования»: «России с прочими державами не должно иметь иных связей, кроме торговых». Получается, что Ростопчин задолго до Александра III, провозгласившего главными и единственными союзниками России армию и флот, сформулировал основные постулаты политики царя-консерватора. По этой причине (в том числе) Ростопчина и принято относить к основателям русского консерватизма, а заодно и национализма. Ведь любимым лозунгом Александра III был «Россия для русских».

Но пропорционально его влиянию увеличивалось и число завистников, надеявшихся, что царствование Павла будет коротким. Ростопчин должен был быть готов, что в любое время он так же быстро сойдет с пьедестала, как и очутился на нем. Первая отставка последовала в марте 1798 года, когда в результате происков фаворитки Павла Е. И. Нелидовой он был снят со всех постов и выслан в свое имение. Правда, уже через полгода Ростопчин вновь понадобился государю (у Павла вместо Нелидовой появилась новая любимица – А. П. Лопухина). Новые «знаки благоволения», как называл их Ростопчин, не заставили себя ждать – графский титул «с нисходящим его потомством» в феврале 1799 года, а еще 3000 крепостных и 33 тысячи десятин земли в Воронежской губернии. В марте 1800 года он назначен членом Совета императора.

Но награждали не только Ростопчина, но и его родственников. Так, в апреле 1799 года вышел следующий приказ: «За верность и преданность нашего действительного тайного советника графа Ростопчина еще в знак нашего к нему благоволения всемилостивейше жалуем отца его, отставного майора Ростопчина, в наши действительные статские советники, увольняя его от всех дел». Ростопчин сам настоял на таком благоволении.

Причиной следующей опалы явилась интрига представителей противоборствующего лагеря – графа Панина и графа Палена, но по большому счету она была вызвана грядущей сменой власти. Недовольство павловским царствованием достигло критической массы. Даже родной сын Александр жаловался, что «сделался теперь самым несчастным человеком на свете». Ненависть вызывали даже награды, раздаваемые Павлом. Стремясь предать забвению учрежденные Екатериной ордена, он учредил орден Святого Иоанна Иерусалимского, которым он удостоил и Ростопчина в декабре 1798 года. А в марте 1799 года Павел сделал его великим канцлером Мальтийского ордена, великим командором которого он сам являлся.

Но не древний рыцарский орден был подспорьем Павлу в осуществлении его преобразований. Опорой ему были ближайшие сподвижники, в числе которых наибольшее влияние имели Ростопчин и Аракчеев. А потому главной задачей заговорщиков во главе с тем же графом Паленом, генерал-губернатором Петербурга, было устранение преданных императору людей. Аракчеева удалось скомпрометировать в глазах Павла осенью 1799 года, а Ростопчин протянул до февраля 1801-го.

Чувствовал ли Ростопчин, что кольцо заговора сужается и развязка вот-вот наступит? Судя по письму, написанному им незадолго до отставки, – да. «Я не в силах более бороться против каверз и клеветы и оставаться в обществе негодяев, которым я неугоден и которые, видя мою неподкупность, подозревают, и – не без основания, что я противодействую их видам», – писал он. Ростопчин считал, что больше всего в смене власти в России заинтересована Англия, куда, по его мнению, и вели основные нити заговора.

Как и в прошлый раз, Ростопчину было велено выехать в подмосковное имение Вороново. Император даже отказался с ним переговорить напоследок, а жить Павлу оставалось всего три недели. Почувствовав неладное, он написал было Ростопчину, чтобы тот немедля возвращался. Но было слишком поздно. Ростопчин узнал о смерти любимого императора в дороге и в Петербург уже не поехал.

Как пошли бы дела, если бы Ростопчин успел вернуться в Петербург? История не знает сослагательного наклонения, но ясно, что он ни при каких условиях не мог бы оказаться в рядах заговорщиков, потому как предан был государю лично. Преданность эта была следствием того доверия, что оказывал ему Павел. Именно в его окружении он был на своем месте. А его видение государственных интересов полностью соответствовало взглядам Павла. Со своей стороны, он имел влияние на императора и использовал всякую возможность воздействовать на принятие им важнейших решений. Как показала вся дальнейшая его жизнь, Ростопчин как государственный деятель сумел максимально реализоваться именно в павловское царствование.

Итог службе Ростопчина подвел Петр Вяземский: «Служба Ростопчина при Императоре Павле неопровержимо убеждает, что она не заключалась в одном раболепном повиновении. Известно, что он в важных случаях оспаривал с смелостью и самоотвержением, доведенными до последней крайности, мнения и предположения Императора, которого оспаривать было дело нелегкое и небезопасное».

Если Аракчеева Александр вернул и приблизил к себе, то о возвращении Ростопчина не могло быть и речи. Отношения между новым государем и бывшим фаворитом его отца были испорчены. Как выражался сам Федор Васильевич, наследник его «терпеть не мог». И если про Павла и Ростопчина можно сказать, что у них было много общего, то с Александром в начальную пору его царствования графа мало что связывало. Потому-то он и повернул обратно к себе в Вороново, узнав о смерти Павла. Девизом нового царствования стало «Все будет как при бабушке», и потому Ростопчин пришелся не ко двору.

Удалившись в свое имение Вороново, купленное у графа Д. П. Бутурлина в 1800 году за 320 тысяч рублей, Ростопчин не остался без дела. Свои силы он направил в совершенно другое русло – сельское хозяйство. Впрочем, новым для него, уроженца российской провинции, оно не было. Планы его были грандиозны, изменился лишь масштаб его деятельности. Он решил преобразовать сельское хозяйство в отдельно взятом имении, сделав его образцовым и максимально прибыльным. Поначалу Ростопчин посеял в своих полях американскую пшеницу и овес, поставив цель – увеличение урожайности хлеба. Для этого придумал удобрять посевы илом, известью, навозом, а еще и медным купоросом. Совершенствует он и орудия труда – молотилку и соху, борясь с плугом и английской системой земледелия.

Вставал граф до зари, ложился затемно, целыми днями пропадая на пашне. Как писал он, «жарюсь в полях, жизнь веду здоровую и в один час бываю цыганом, старостою и лешим». Получив первые результаты своих опытов, он приходит к мысли, что иноземные «орудия для хлебопашества» нам ни к чему – не подходят они для нашего климата. И если что-то и брать у англичан, так это приспособления для обмолота зерна. Своими соображениями он делится в книге «Плуг и соха. Писанное степным дворянином», имеющей два эпиграфа. Первый: «Отцы наши не глупее нас были». И второй, в стихах, который кончался так:

«Служил в войне, делах, теперь служу с сохой.

Я пользы общества всегда был верный друг,

Хочу уверить в том и восстаю на плуг».

Мысли Ростопчина, изложенные в этой книге, свидетельствуют не только о том, что его консерватизм еще более укрепился, но и демонстрируют свою злободневность: «То, что сделалось в других землях веками и от нужды, мы хотим посреди изобилия у себя завести в год. (…) Теперь проявилась скоропостижно мода на английское земледелие, и английский фермер столько же начинает быть нужен многим русским дворянам, как французский эмигрант, итальянские в домах окна и скаковые лошади в запряжку. Хотя я русский сердцем и душою и предпочитаю отечество всем землям без изъятия, не из числа, однако ж, тех, которые от упрямства, предрассудков и самолюбия пренебрегают вообще все иностранное и доказательства отражают словами: пустое, вздор, не годится. Мое намерение состоит в том, чтобы тем, кои прославляют английское земледелие, выставляя выгодную лишь часть оного, доказать, что сколь английское обрабатывание земли может быть выгодно в окрестностях больших городов, столь бесполезно или, лучше сказать, невозможно всеместно для России в теперешнем ее положении».

Ростопчин не только занимался самообразованием, много читал, выписывал иностранные журналы, но и помогал учить других, открыв в Воронове сельскохозяйственную школу. Здесь у шведских агрономов Паттерсона и Гумми учились крепостные Ростопчина и его соседей-помещиков. Для воплощения в жизнь полученных знаний крестьян обеспечивали удобрениями и семенами. И хотя английскую систему земледелия он критиковал, но за опытом обращался именно к западным агрономам и садовникам, перенимая у них самое лучшее. Он настолько хорошо освоил земледельческую науку, что вскоре стал именовать себя не иначе как «профессором хлебопашества». Кажется, что из него получился бы неплохой министр сельского хозяйства. Занимался Федор Васильевич и разведением скота – коров и овец, но больше всего – лошадей, основав на своих землях конные заводы. Благо что на плодородной, богатой пастбищами Воронежской земле были для этого все условия. Арабские и английские скакуны чувствовали себя здесь вольготно. Из переписки Ростопчина тех лет узнаем: «Приведен ко мне жеребец столь хороших статей для Ливенского моего завода, что я решился его туда отправить». В селе Анна он держал табун в две тысячи лошадей, приносивший ему более двухсот тысяч рублей дохода в год. Выведенную на его заводах новую породу лошадей назвали Ростопчинской.

Лошадь ростопчинской породы. Художник Н. Е. Сверчков. Фрагмент

Ростопчин выстроил в Воронове новый, большой дом, разбил прекрасный парк, знаменитый своими цветниками и украшенный итальянскими мраморными статуями. В оранжерее, проект которой приписывают самому Дж. Кваренги, он выращивал ананасы. А еще граф задумал в пику наводнившему Россию французскому табаку устроить у себя табачную фабрику, употребляя на сырье произрастающий в Малороссии табак.

За двенадцать лет, что Ростопчин жил в Воронове, поместье стало не узнать. И хотя после 1812 года бывать здесь у него недоставало ни времени, ни сил, долго еще в Воронове ощущались благотворные последствия его инновационной деятельности. Хотя материальные свидетельства до нашего времени не сохранились: в сентябре 1812 года, после спешного бегства из Москвы, Ростопчин приехал в Вороново, чтобы сжечь его. Поджигая главный дом, Ростопчин дал повод потомкам задаться вопросом: куда, собственно, подевалась богатая коллекция предметов искусства, собранная владельцем усадьбы с тех пор, как он был фаворитом императора Павла? Старинные гравюры и дорогой фарфор, скульптурные изваяния и редкие книги – все это вполне могло сгореть. Только вот на пожарище не нашли никаких следов даже от мраморных скульптур. Вероятно, Ростопчин заблаговременно вывез наиболее дорогие вещи. При этом он оставил французам записку следующего содержания: «Восемь лет украшал я это село, в котором наслаждался счастием среди моей семьи. При вашем приближении обыватели, в числе 1720, покидают жилища, а я предаю огню дом свой, чтобы он не был осквернен вашим присутствием. Французы! В Москве оставил я вам два моих дома и движимости на полмиллиона рублей: здесь вы найдете только пепел».

Ростопчин призывал и других помещиков брать с него пример и не увлекаться английской системой земледелия, весьма популярной тогда. Он был уверен, что именно его методы организации сельского хозяйства способны значительно увеличить доходы государства. Хотя истинной преградой на пути развития экономики России было крепостное право, убежденным сторонником которого являлся Ростопчин. Он, как и император Павел, считал, что помещики лучше позаботятся о своих крепостных, чем если крестьяне сами будут вынуждены думать о себе. Но время Павла прошло, императором был Александр, провозгласивший во время своей коронации 15 сентября 1801 года: «Большая часть крестьян в России – рабы… Я дал обет не увеличивать числа их и потому взял за правило не раздавать крестьян в собственность». Ростопчин же расценивал свободу крестьян как «неестественное для человека состояние, ибо жизнь есть наша беспрестанная зависимость от всего». Вольность способна и вовсе привести к бунту – в этом он был твердо уверен. Что бы сказал Ростопчин, узнав о том, что за полвека после отмены крепостного права в 1861 году объем сельскохозяйственного производства вырос в семь раз!

Ростопчин начал не с того конца. И потому его бурная деятельность не нашла понимания ни у большинства современников, посчитавших ее помещичьей забавой, ни у историков. Недаром академик Е. В. Тарле писал, что для Ростопчина слова «Россия» и «крепостное право» были синонимами, слившимися в неразрывную двуединую сущность.

Федор Васильевич не забывал критиковать новые порядки. Все, что ни делал Александр I, хорошо чувствовавший общественные настроения, вызывало у Ростопчина резкий протест. Особенно в направлении либерализации общества: свобода въезда и выезда из России, свобода торговли, открытие частных типографий и беспрепятственный ввоз любой печатной продукции из заграницы, упразднение Тайной экспедиции и т. д.

Все эти меры Ростопчин считал очень вредными для России: «Господи помилуй! Все рушится, все падает и задавит лишь Россию», – читаем мы в его переписке 1803–1806 годов. В чем он видит основную причину «падения» России? Как и в сельском хозяйстве, это – увлечение всем иноземным: «прокуроров определяют немцев, кои русского языка не знают», «смотрят чужими глазами и чувствуют не русским сердцем» и так далее. Для исправления ситуации Ростопчин избирает весьма оригинальный способ: взять из Кунсткамеры дубину Петра Великого и ею «выбить дурь из дураков и дур», а еще понаделать много таких дубин и поставить «во всех присутственных местах вместо зерцал». А мнение о вредности всякого рода конституционных свобод Ростопчин пронес через всю жизнь.

Насколько прав был Ростопчин, укоряя российскую элиту в галломании? К сожалению, прав во многом. Французская речь впитывалась дворянскими детьми с молоком кормилиц, ведь в большинстве своем домашними учителями и гувернерами в знатных семьях были французы. Среди российских дворян были и такие, что годами не появлялись в России, вывозя детей на учебу в Париж и Страсбург. Немалое число высших сановников России говорили по-французски лучше, чем на родном языке, к Франции относясь как ко второй своей родине. Например, канцлер Николай Румянцев так любил Францию, что удостоился похвалы Наполеона. А когда в июне 1812 года Румянцев узнал о начале Отечественной войны, его хватил удар – такое сильное впечатление на него произвела эта новость. Да и генералитет российской армии в немалой степени состоял из иностранцев. Но этот факт вряд ли позволяет считать их меньшими патриотами, чем сам Ростопчин.

Еще до 1812 года Наполеон покорил и сердца определенной части российской интеллигенции. Характерен пример Василия Львовича Пушкина, с придыханием рассказывавшего о своем вояже в Париж и встрече с Наполеоном в 1803–1804 годах. Поэт на несколько месяцев стал героем московских и петербургских салонов. А как притягивали московских модниц привезенные им из Парижа рецепты, предметы туалета, мебель. Но не стоит придавать столь большого значения этим ярким, но все же только внешним признакам любви к Франции. После 1807 года и навязанного России мира отношение российской общественности стало более трезвым. А потому прав был П. В. Анненков, писавший в 1868 году, что «вражда высшего нашего общества к Наполеону была полная, без оговорок и уступок. В императоре французов общество это ненавидело отчасти и нарушение принципа легитимизма, в чем совершенно сходилось с правительством, но оно ненавидело и тот строй, порядок жизни, который Наполеоном олицетворялся», и в то же время «подражание французам, на которое так жаловался гр. Ростопчин, было крайне поверхностное в обществе и ограничивалось ничтожными предметами, конечно, не стоившими жарких филиппик этого оригинального патриота».

Еще одно важное занятие, которому посвятил Ростопчин свое свободное время, – литература. В 1806 году он сочиняет «наборную повесть из былей, по-русски писанную», уже одно название которой указывает на ее антифранцузскую направленность – «Ох, французы!». Автор, принимая на себя роль «глазного лекаря», который «если не вылечит, то по крайней мере не ослепит никого», пытается открыть глаза читателю на то, каким должен быть настоящий русский дворянин. Ростопчин считает, что у него есть для этого веские основания только по той причине, что «и вы русские», и «я русский». Неизвестно, как повлияла бы повесть на представителей высшего сословия, которому она была адресована, если бы была опубликована своевременно. Но напечатали ее лишь в 1842 году, когда автора уже давно не было в живых. И если бы Федор Васильевич дожил до публикации, то был бы очень обрадован отзывами критиков: «верное зеркало нравов старины и дышит умом и юмором того времени» (Белинский) и «много юмора, остроты и меткого взгляда» (Герцен).

А вот следующее произведение Ростопчина, которое можно назвать программным, увидело свет вскоре после написания. В «Мыслях вслух на Красном крыльце Российского дворянина Силы Андреевича Богатырева» автор предлагает уже более радикальные методы борьбы с «иноземщиной»: «Долго ли нам быть обезьянами? Не пора ли опомниться, приняться за ум, сотворить молитву и, плюнув, сказать французу: "Сгинь ты, дьявольское наваждение! ступай в ад или восвояси, все равно, – только не будь на Руси"». Как это часто бывает в таких случаях, у Ростопчина не замедлили появиться последователи и подражатели…

Пробовал он себя и в драматургии, сочинив одноактную комедию «Вести, или Убитый живой», главным героем которой был опять же любимый персонаж – Сила Богатырев. Пьеса прошла на московской сцене в январе 1808 года лишь три раза. Некоторые зрители, узнав себя в персонажах пьесы, закатили скандал, после чего спектакль сняли с репертуара. Как жалел Федор Васильевич о преждевременной гибели императора Павла, не скрывая своего разочарования царствованием Александра. И оба этих противоречивых чувства были глубоко связаны между собой. Метко высказался по этому поводу тот же Петр Вяземский: «Благодарность и преданность, которые сохранил он к памяти благодетеля своего (как всегда именует он Императора Павла, хотя впоследствии и лишившего его доверенности и благорасположения своего), показывают светлые свойства души его. Благодарность к умершему, может быть, доводила его и до несправедливости к живому».

А что же государь? Вспоминал ли он о Ростопчине? По крайней мере, Александр знал о том, что Ростопчин является выразителем мнения определенной части дворянства правого толка, так называемой русской партии. Дошла до императора и трактовка Ростопчиным Аустерлицкого поражения 1805 года как божьей кары за убийство Павла I. В декабре 1806 года Ростопчин обращается напрямую к Александру, предлагая ему диагноз быстрого излечения страны (в павловском стиле): выслать всех иностранцев, приструнить своих говорунов-либералов и тем более масонов: «Исцелите Россию от заразы и, оставя лишь духовных, прикажите выслать за границу сонмище ухищренных злодеев, коих пагубное влияние губит умы и души несмыслящих подданных наших». Ожидаемой Ростопчиным реакции государя не последовало.

А тем временем серьезно обострилась международная обстановка. В 1807 году Александр был вынужден подписать с Наполеоном невыгодный для России Тильзитский мир, по которому с Францией устанавливались союзнические отношения, а сам Бонапарт признавался французским императором. Более того, Россию обязали участвовать в континентальной блокаде Великобритании, в союзе с которой ранее была образована так называемая четвертая коалиция против Наполеона. Россия несла не только моральные, но и экономические убытки (торговля с Великобританией была крайне выгодной), что не могло не сказаться на общественном мнении и политической атмосфере при дворе.

В донесениях иностранных послов своим государям все чаще стало встречаться уже забытое с 1801 года слово «переворот»: «Недовольство императором усиливается. Говорят о перемене царствования. Говорят о том, что вся мужская линия царствующего дома должна быть отстранена. На престол хотят возвести великую княжну Екатерину». Упоминаемая шведским послом княжна – родная сестра государя, великая княгиня Екатерина Павловна, которая сыграет важнейшую роль в будущей судьбе Ростопчина.

И вот, доселе не принимаемые во внимание суждения Ростопчина о засилье иностранщины, о вреде губящего страну либерализма наконец-то нашли свою хорошо удобренную почву в среде недовольного дворянства, особенно московского. Хотя и в столице были те, кто готов был выслушивать Ростопчина не без интереса – это и министр полиции А. Д. Балашов, и министр юстиции И. И. Дмитриев, и Н. М. Карамзин, и даже брат императора великий князь Константин Павлович. А встречались оппозиционеры посередине между двумя столицами – в Твери, в салоне той самой сестры императора, великой княжны Екатерины Павловны, и ее мужа герцога Ольденбургского, местного губернатора.

По сути, на этих собраниях Ростопчин являлся главным представителем оппозиционной Москвы. Как правило, тем для разговоров было три: Наполеон, Сперанский[9] и масоны. Ростопчин уподоблял их трехголовой гидре, которая погубит Россию. В Твери Ростопчин нашел не только единомышленников, но и высокопоставленных покровителей и ходатаев в лице великой княгини Екатерины Павловны и ее мужа. «Посмотрите, – все громче говорил Ростопчин, – до чего довело нас преклонение перед всем французским, Наполеоновы-то войска уже у наших границ!» Действительно, перспективы новой большой войны становились все очевиднее, даже без обличительных речей графа.

С 1810 года Александр стал готовить Россию к войне, проведя военную реформу, начав перевооружение армии, возведение крепостей на западной границе и создание продовольственных баз в тылу. Возникла потребность и в мобилизационных мерах, особенно информационного характера, готовящих общественное мнение к неизбежности столкновения с Наполеоном. И вот здесь патриотическая риторика Ростопчина наконец-то была востребована императором, желавшим сгладить недовольство дворянства и чиновничества. Подготовка к войне – очень хорошая возможность повысить авторитет власти, если ведется она на фоне умелого поиска внутренних и внешних врагов. А врагов этих Ростопчин хорошо знал.

Официальное возвращение графа на государственную службу состоялось 24 февраля 1810 года, когда он был назначен обер-камергером с правом числиться в отпуску (как министр без портфеля. – А.В.). Назначению предшествовала встреча Александра с Ростопчиным в ноябре 1809 года в Москве. Среди сопровождающих императора была и все та же великая княгиня. Не без ее влияния царь дал Ростопчину первое поручение – провести ревизию московских богоугодных заведений, что тот и сделал, подготовив очень обстоятельный и подробный отчет. Но получив должность обер-камергера, Ростопчин все же не мог часто бывать при дворе, так как один обер-камергер там уже был, и притом действующий, – А. Л. Нарышкин. Все это указывало на нежелание Александра приближать к себе Ростопчина, а может, и на планы использовать его в будущем.

Это был и определенного рода знак недовольным, что их голос услышан и принят во внимание. Ведь 1810 год – это начало реформ Михаила Сперанского, создателя совершенно нового для Российской империи учреждения – Государственного совета. «Манифест об открытии Государственного совета» подписал 1 января 1810 года император, а председателем совета стал канцлер Николай Румянцев, государственным секретарем – Михаил Сперанский. Госсовет выполнял роль совещательного органа и должен был обсуждать и готовить законопроекты на подпись императору. Хотя первоначально речь шла о более радикальном шаге – создании Государственной думы.

Сперанского люто ненавидела подавляющая часть дворянства. Своей активной деятельностью он раздражал при дворе многих. Велась и соответствующая работа по дискредитации реформатора с целью сместить его, что было непросто, так как он все еще пользовался доверием государя. Император же в этой ситуации, похоже, пытался усидеть на двух стульях. Он пошел на полумеры – и Госсовет учредил, и Ростопчина назначил. Вот в какой обстановке произошло возвращение Ростопчина на государственную службу.

Противники Ростопчина использовали его для борьбы против Сперанского, которого в чем только не обвиняли: в краже документов, в шпионаже, продаже российских интересов за польскую корону, обещанную ему Наполеоном, и тому подобном. Ростопчин сумел облечь обвинения против Сперанского в «научную» форму, написав в 1811 году «Записку о мартинистах», то есть масонах. Кому, как не Ростопчину, было писать эту записку. Ведь если верить ему, еще в 1796 году, разбирая архив покойной императрицы, обнаружил он секретные бумаги о масонском заговоре с целью убийства Екатерины и довел эти сведения до Павла. Император же в 1799 году и вовсе запретил масонские ложи в России.

По Ростопчину получалось, что тайные общества никуда не исчезли после запрета их деятельности, а лишь на время законспирировались. А Сперанский и есть главный покровитель масонов, вражеского общества «нескольких обманщиков и тысяч простодушных жертв», «поставившего себе целью произвести революцию… подобно негодяям, которые погубили Францию». Злободневность записке придало и упоминание Наполеона, «который все направляет к достижению своих целей, покровительствует им и когда-нибудь найдет сильную опору в этом обществе, столь же достойном презрения, сколько опасном». Записка получила широкое распространение и дошла до адресата, которому она и была предназначена, хотя поначалу писалась для его сестры Екатерины Павловны.

Как Ростопчин попал на должность московского военного генерал-губернатора? Случилось это после встречи с Александром в марте 1812 года. Сам граф утверждал, что даже не помышлял о таком высоком доверии и пытался отказываться. И лишь после просьбы царя согласился. Все произошло как бы случайно: «Накануне войны я решился поехать в Петербург, чтобы предложить свои услуги государю, – не указывая и не выбирая какого-либо места или какой-нибудь должности, а с тем лишь, чтобы он дозволил мне состоять при его особе. Государь принял меня очень хорошо. При первом свидании он мне долго говорил о том, что решился насмерть воевать с Наполеоном, что он полагается на отвагу своих войск и на верность своих подданных».

Ростопчин нашел весьма удачный повод напомнить о себе государю. Намерения графа были таковы: служить без какого-либо места, без какой-нибудь должности, ни за что серьезно не отвечая, но главное – быть рядом с троном. Государь удовлетворил просьбу графа, и тот стал собираться в Москву, чтобы затем оттуда выехать в Вильно, где находилась главная квартира Его Императорского Величества. Ростопчин оказался в столице в непростое время, став свидетелем падения всесильного реформатора М. М. Сперанского. Арестовывать его явился сам министр полиции Балашов. Сперанского сослали в Нижний Новгород, несмотря на то что сам император весьма сожалел об этом: «Прошлой ночью отняли у меня Сперанского, а он был моей правой рукой».

Как заметил Ростопчин, «низвержение его (Сперанского. – А.В.) приписывали В.К.К. и кн. О. – да и меня заставили играть роль в этой истории – меня, который был одним из наиболее изумленных, когда узнал на другой день о его высылке». Граф не расшифровывает инициалы, но и так понятно, что то В.К.К. и кн. О. – это благодетели Ростопчина, великая княгиня Екатерина Павловна и ее муж. Ряд историков считают, что Ростопчин намеренно преуменьшил свою роль в заговоре против Сперанского. Ведь со стороны взаимосвязь была очевидной: либералы (Сперанский) уступили места консерваторам, среди которых и был Ростопчин, а также А. С. Шишков, ставший новым государственным секретарем. Нам кажется, что граф не покривил душой, и его фраза «Меня заставили играть роль» является наиболее точной характеристикой его участия в данном деле.

В это же время государь был озабочен и другой кадровой проблемой – кем заменить давно просящегося на покой престарелого московского военного генерал-губернатора Ивана Гудовича. И здесь все решили те же «В.К.К. и кн. О.». Именно они и предложили кандидатуру Ростопчина: «Государь накануне приезжал провести с ними вечер и выражал, что затрудняется в выборе преемника фельдмаршалу Гудо-вичу, которого не хотел оставлять на занимаемом месте, по причине его старости и слабости. В.К., относившаяся ко мне всегда весьма добродушно и дружелюбно, назвала ему меня, и государь тотчас же решился и благодарил ее за эту мысль, которую назвал счастливою». Вот так и решилась судьба Москвы.

Узнав о свалившейся на него чести, Ростопчин стал было отказываться, мотивируя это тем, что лучше «предпочел бы сопровождать императора в момент, когда всем благородным и честным людям следует быть около его особы». А на следующий день его уже уговаривал сам император. «Государь стал настаивать, наговорил мне кучу комплиментов, прибегнул к ласкательству, как то делают все люди, когда они нуждаются в ком-нибудь или желают чего-либо, а наконец, видя, что я плохо поддаюсь его желанию, прямо сказал: “Я того хочу”. Это уже было приказанием, и я, повинуясь ему, уступил. Так как лица, которых считали нужными, в большинстве случаев ломались и, ничего еще не сделав, желали оценки их будущих трудов, просили денежных наград, лент, чинов и т. п., – то я взял на себя смелость потребовать от государя, чтобы мне лично ничего не было дано, так как я желал еще заслужить те милости, которыми августейший его родитель в свое царствование осыпал меня; но, с другой стороны, просил принимать во внимание мои представления в пользу служащих под моим начальством чиновников». Ростопчин немного поломался и согласился.

Выбор государя вызывает немало вопросов. Неужели никому, кроме Ростопчина, нельзя было доверить столь важный, стратегический пост, как управление Москвой? Что же это за новоявленный Илья Муромец такой, что тридцать лет и три года сидел на печи, а затем вдруг понадобился. Почти десять лет пребывал он в отставке, отправленный в оную еще при Павле I! И еще бы просидел столько, если бы не 1812 год.

Ростопчин вовсе не являлся тем «крепким хозяйственником», что способен был мобилизовать Москву с ее огромным общественным и промышленным потенциалом на помощь армии, а в случае чего – организовать эвакуацию населения и имущества. Не был он и одаренным военачальником, который сумел бы превратить Первопрестольную в город-крепость. Чем же руководствовался император, назначая Ростопчина? Скорее всего, общественным мнением, в котором московский дворянин Ростопчин зарекомендовал себя как истинный борец с франкофонией, противник Наполеона, да и всей Франции, в общем, настоящий патриот. Это было назначение чисто политическое, что и привело в дальнейшем к столь печальным последствиям для Москвы.

Искренен ли Ростопчин, уверяя читателей в неожиданности поступившего к нему предложения? Похоже, что нет. О том, что дни Гудовича на губернаторском посту сочтены, не могли не знать ни в Благородном собрании, ни в Английском клубе, завсегдатаем которых был Ростопчин. Так ли уж случаен приезд его в столицу именно в то время, когда подыскивалась новая кандидатура московского градоначальника? Трудно в это поверить. Связи его простирались далеко за пределы подмосковной усадьбы Вороново и вели в самые закрытые салоны петербургского света.

А что же мог услышать от нагрянувшего в столицу графа император Александр I? Судя по тому, как отзывался Ростопчин о фельдмаршале Иване Гудовиче, государь мог от него услышать и такое: «Честнейший в мире человек, достигший фельдмаршальского звания благодаря тому, что всю жизнь провел на службе, не имевший за собой никакой военной репутации, необразованный, ограниченного ума, кичившийся своим чином и местом, вполне состоявший под властью и влиянием своего брата и своего врача – двух бесстыдных плутов, которые думали лишь об извлечении всевозможных выгод из того влияния, которое они имели на престарелого фельдмаршала». Мало того что слова эти написаны Ростопчиным о своем предшественнике, что уже не очень хорошо характеризует графа, важно и другое: Гудович – весьма достойный военачальник, внесший не менее полезный вклад в историю России, чем Ростопчин.

Итак, пообещав государю держать в секрете свое будущее назначение в Москву, Ростопчин покинул столицу и в конце марта уже был в городе, которым вскоре ему надлежало управлять. В эти дни Александр Булгаков пишет своему брату Константину: «Слышал я о Ростопчине как о человеке весьма любезном; береги его дружбу, она может тебе быть полезна, ибо люди его достоинства недолго остаются без места». Булгаков как в воду глядел – вскоре ему суждено будет стать одним из ближайших сотрудников Ростопчина в московской администрации. Переписка братьев Булгаковых – ценнейший источник знаний о почти сорока годах жизни Москвы и Санкт-Петербурга начиная с 1802 года.

13 мая 1812 года император наконец-то отправил Гудовича в отставку, заменив его Ростопчиным. Но поскольку к должности генерал-губернатора прибавлялось прилагательное «военный», а Ростопчин с 1810 года был обер-камергером, то еще через пять дней последовал указ о переводе графа в военную службу с чином генерала от инфантерии и назначении его главнокомандующим в Москве. Многие офицеры и генералы – доблестные участники Бородинского сражения – так и не стали полными генералами, хотя крови пролили немало. А гражданский чиновник Ростопчин превратился в генерала от инфантерии в один день.

Уже первая фраза, которой Ростопчин начинает рассказ о своей службе московским градоначальником, поражает самонадеянностью: «Город, по-видимому, был доволен моим назначением». Еще бы не радоваться, ведь три недели в Москве стояла несусветная жара, грозившая очередной засухой, и надо же случиться такому совпадению, что именно в день приезда Ростопчина полил дождь. А тут еще пришло известие о перемирии с турками. Что и говорить, тут любой бы мог поверить в промысел Божий. Похоже, что первым поверил сам Ростопчин.

Тем не менее о положительной, в основном, реакции московского населения на назначение Ростопчина писал и Александр Булгаков: «Он (Ростопчин. – А.В.) уже неделю, как водворился. К великому удовольствию всего города». Со временем еще более укрепилась уверенность Булгакова, что Ростопчин это и есть тот человек, который так нужен сейчас Москве: «В графе вижу благородного человека и ревностнейшего патриота; обстоятельства же теперь такие, что стыдно русскому не служить и не помогать добрым людям, как Ростопчину, в пользе, которую стараются приносить отечеству».

Новый начальник быстро уразумел, что уже сам возраст его будет служить главным подспорьем в завоевании авторитета у москвичей. В свои сорок семь лет он казался просто-таки молодым человеком по сравнению с пожилыми предшественниками. Большое внимание он уделил пропагандистскому обеспечению своей деятельности, приказав по случаю своего назначения отслужить молебны перед всеми чудотворными иконами Москвы. Также Ростопчин объявил москвичам, что отныне он устанавливает приемные часы для общения с населением – по одному часу в день, с 11 до 12 часов. А те, кто имеет сообщить нечто важное, могут и вовсе являться к нему и днем, и ночью. Это быстро произвело необходимое впечатление.

Но главное было – начать работать шумно и бурно, дав понять таким образом, что в городе что-то меняется. Кардинально он ничего не мог изменить, т. к. на это требовались годы. А быстро можно заниматься лишь мелочами. Он, например, отвечая на жалобы «старых сплетниц и ханжей», приказал убрать гробы, служившие вывесками магазинам, их поставлявшим. Также Ростопчин велел снять объявления, наклеенные в неположенных местах – на стенах церквей, запретил выпускать ночью собак на улицу, запретил детям пускать бумажных змеев, запретил возить мясо в открытых телегах. Приказал посадить под арест офицера, приставленного к раздаче пищи в военном госпитале, за то, что не нашел его в кухне в час завтрака. Заступился за одного крестьянина, которому вместо 30 фунтов соли отвесили только 25; посадил в тюрьму чиновника, заведовавшего постройкой моста, снял с должности квартального надзирателя, обложившего мясников данью, и т. д. Организовал под Москвой строительство аэростата, с которого предполагалось сбрасывать бомбы на головы французов…

Наконец, Ростопчин упек в ссылку того самого врача, что пользовал Гудовича. Звали эскулапа Сальватор, его выслали в Пермь, хотя у него уже лежал в кармане паспорт для выезда за границу. Виноват ли он или нет – это было уже не так важно. Само распространение среди москвичей известия о раскрытии вражеской деятельности врача бывшего генерал-губернатора было инструментом в насаждении Ростопчиным шпиономании в Москве. Кульминацией шпиономании стала жестокая расправа над сыном купца Верещагина 2 сентября 1812 года, но это было еще впереди.

А еще по утрам он мчался в самые отдаленные кварталы Москвы, чтобы оставить там следы своей «справедливости или строгости». Рано утром любил он инкогнито ходить по московским улицам в гражданском платье, чтобы затем, загнав не одну пару лошадей, к восьми часам утра быть в своем рабочем кабинете. Эти методы работы он позаимствовал у покойного императора Павла. Возможно, что еще одно павловское изобретение – ящик для жалоб, установленный у Зимнего дворца, Ростопчин также применил бы в Москве, но война помешала. Как похвалялся сам Ростопчин, два дня понадобилось ему, чтобы «пустить пыль в глаза» и убедить большинство московских обывателей в том, что он неутомим и что его видят повсюду.

А тем временем Великая армия Наполеона, перешедшая Неман 12 июня 1812 года, все ближе продвигалась к Москве. И одного лишь сбора средств московским дворянством и купечеством на помощь русской армии было уже недостаточно. Ростопчин решает, что наиболее важным делом для него является распространение среди населения уверенности в том, что положение на фронте не так критично, что француз к Москве не подойдет: «Я чувствовал потребность действовать на умы народа, возбуждать в нем негодование и подготовлять его ко всем жертвам для спасения отечества. С этой-то поры я начал обнародовать афиши, чтобы держать город в курсе событий и военных действий. Я прекратил выпуск ежедневно появлявшихся рассказов и картинок, где французов изображали какими-то карликами, оборванными, дурно вооруженными и позволяющими женщинам и детям убивать себя». Ну что же, адекватная оценка противника – факт отрадный, если он сопровождается и другими мерами, способствующими отражению столь великой опасности, как покорение Москвы. До нашего времени дошло два десятка афиш или, как они официально именовались, «Дружеских посланий главнокомандующего в Москве к жителям ее». Они выходили почти каждый день, начиная с 1 июля по 31 августа 1812 года, а затем с сентября по декабрь того же года. Однако московское дворянство узнавало о положении на фронте не по афишам графа; все, кому было куда выехать и, главное, на чем, активно собирали вещи и выезжали из Первопрестольной.

Среди остававшегося московского населения и без воздействия Ростопчина стало все сильнее проявляться то самое «скрытое чувство патриотизма», о котором пишет Лев Толстой в романе «Война и мир». Александр Пушкин в «Рославлеве» говорит о том, как переменилась жизнь в Москве: «Вдруг известие о нашествии и воззвание государя поразили нас. Москва взволновалась. Появились простонародные листки графа Растопчина; народ ожесточился. Светские балагуры присмирели; дамы вструхнули. Гонители французского языка и Кузнецкого моста взяли в обществах решительный верх, и гостиные наполнились патриотами: кто высыпал из табакерки французский табак и стал нюхать русский; кто сжег десяток французских брошюрок, кто отказался от лафита и принялся за кислые щи. Все закаялись говорить по-французски; все закричали о Пожарском и Минине и стали проповедовать народную войну, собираясь на долгих отправиться в саратовские деревни».

Написание простонародных листков или афиш – одно из тех дел, которыми активный градоначальник запомнился москвичам и вошел в историю. Слишком необычно это было – начальник Москвы лично занимался их написанием, развивая свой литературный дар. Петр Вяземский вспоминал: «Так называемые афиши графа Ростопчина были новым и довольно знаменательным явлением в нашей гражданской жизни и гражданской литературе. Знакомый нам “Сила Андреевич” 1807 года, ныне повышен чином. В 1812 году он уже не частно и не с Красного крыльца, а словом властным и воеводским разглашает свои мысли вслух из своего генерал-губернаторского дома, на Лубянке».

«Столько было дел, – рассказывает Ростопчин, – что не доставало времени сделаться больным, и я не понимаю, как мог я перенести столько трудов. От взятия Смоленска до моего выезда из Москвы, то есть, в продолжение двадцати трех дней я не спал на постели; я ложился, ни мало не раздеваясь, на канапе, будучи беспрестанно пробуждаем то для чтения депешей, приходящих тогда ко мне со всех сторон, то для переговоров с курьерами и немедленного отправления оных. Я приобрел уверенность, что есть всегда способ быть полезным своему Отечеству, когда слышишь его взывающий голос: жертвуй собою для моего спасения. Тогда пренебрегаешь опасностями, не уважаешь препятствия, закрываешь глаза свои на счет будущего; но в ту минуту, когда займешься собою и станешь рассчитывать, то ничего не сделаешь порядочного и входишь в общую толпу народа».

Прочитав это, поневоле задаешься вопросом: и откуда только Ростопчин брал время на сочинение афишек? Над этим задумывались и его современники, и даже родственники. Один из них, Николай Карамзин, свояк графа, живший у него в доме на Большой Лубянке, даже предлагал Ростопчину писать за него. При этом он шутил, что таким образом заплатит ему за его гостеприимство и хлеб-соль. Но Ростопчин отказался. Вяземский отказ одобрил, ведь «под пером Карамзина эти листки, эти беседы с народом были бы лучше писаны, сдержаннее, и вообще имели бы более правительственного достоинства. Но за то лишились бы они этой электрической, скажу, грубой, воспламеняющей силы, которая в это время именно возбуждала и потрясала народ. Русский народ – не афиняне: он, вероятно, мало был бы чувствителен к плавной и звучной речи Демосфена и даже худо понял бы его». Лев Толстой назвал язык афишек «ерническим».

Из написанных Ростопчиным афиш до наших дней дошло содержание минимум двадцати прокламаций. Писал он их быстро. Например, когда граф узнал, что в Москву 11 июля 1812 года должен пожаловать император с проверкой, он тотчас сел за написание соответствующей афиши. После чего уже весь город знал о предстоящем приезде государя. Ростопчину не откажешь в деловой хватке – приезд императора, а точнее, его «пропагандистское обеспечение» сыграло свою решающую роль в огромном патриотическом подъеме, наблюдавшемся в Москве.

Ростопчин выехал встречать царя в Перхушково, а вслед за ним встречать царя по Смоленской дороге потянулись десятки тысяч москвичей. Александр остался доволен тем, как приняла его Москва: огромное количество народа пришло засвидетельствовать ему свою преданность и уверенность в скорой победе над врагом под его мудрым руководством. Особое благоволение проявил царь к Ростопчину, организовавшему встречу на высоком уровне. В своих мемуарах граф подчеркивает: «В одном из домов была приготовлена закуска». Больше часа просидели они за столом, в конце беседы государь посмотрел на Ростопчина и сказал, что на его эполетах чего-то не хватает, а именно царского вензеля, отличительного знака, свидетельствовавшего о принадлежности к свите Его Императорского Величества. «Мне любо быть у вас на плечах», – подытожил Александр.

Похоже, что в душе и Александра, и Ростопчина поселились спокойствие и уверенность в неизбежности скорой победы над Наполеоном. Уже за полночь, получив указание от царя вернуться в Москву, в благостном настроении направлялся граф в Первопрестольную. Но вот какое странное ощущение посетило его: толпы людей вдоль дороги, ожидавшие въезда в город государя, а главное – священники с горящими свечами и крестами для благословения царя, – все это на минуту напомнило Ростопчину… похороны. Но мысли эти довольно скоро оставили графа, ведь предстоящие в Москве с участием государя события навевали совершенно иное, благостное настроение.

Александр пробыл в Москве неделю, успев за это время пообщаться с представителями различных сословий и получить мощную поддержку. Простой народ собрался в Кремле и бурно приветствовал своего государя, вышедшего на Красное крыльцо. Император потонул в людском море, слух его услаждался отовсюду раздававшимися возгласами, называвшими его спасителем и отцом родным. А во время молебна в Успенском соборе царь услышал, что он – Давид, которому предстоит одолеть Голиафа – Наполеона. Москвичи побогаче – дворяне и купцы – пообещали царю собрать деньги, что и выполнили немедленно – пожертвовав за полчаса почти два миллиона рублей.

Таковой представлялась внешняя сторона дела, но была и другая, потаенная. Предварительно Ростопчин провел большую подготовительную работу с представителями богатых сословий Москвы. Для того чтобы никому в голову из дворян не пришло задавать государю неприятные вопросы о «средствах обороны», Ростопчин решил припугнуть их: рядом со Слободским дворцом (ныне район 2-й Бауманской улицы), где 15 июля проходила встреча с государем, он велел поставить полицейских и запряженные телеги (для будущих арестантов), готовые отправиться в дальнюю дорогу. После того как слух об этом дошел до участников собрания, желающих задавать «нехорошие» вопросы не нашлось. Недаром участник тех событий Д. Н. Свербеев сказал, что «восторженность дворянства была заранее подготовлена гр. Ростопчиным». Так же продуктивно поработали и с купцами. Ближайший помощник Ростопчина гражданский губернатор Обресков обрабатывал купцов, «сидя над ухом каждого, подсказывая подписчику те сотни, десятки и единицы тысяч, какие, по его умозаключению, жертвователь мог подписать».

Государь назначил Ростопчина председателем Комитета по организации московской милиции или народного ополчения. В ополчение принимались все, кто мог носить оружие: отставные офицеры, сохранявшие прежний чин, гражданские чиновники, получавшие чин рангом меньше, а также крепостные, отпущенные хозяевами на войну, но не все, а каждый десятый, правда, с провиантом на три месяца.

Итог волеизъявлению народа, готового снять последнюю рубашку, подвел Александр: в присутствии приближенных вельмож он обнял Ростопчина, расцеловал его, сказав, что он «весьма счастлив, что он поздравляет себя с тем, что посетил Москву и что назначил генерал-губернатором» Ростопчина. Присутствовавший там же Аракчеев сказал Ростопчину, что за все время его службы царю тот никогда не обнимал и не целовал его, что свидетельствовало о получении Ростопчиным высшего знака благоволения.

В ночь на 19 июля, перед отъездом из Москвы, государь отдал Москву Ростопчину в полное распоряжение: «Предоставляю вам полное право делать то, что сочтете нужным. Кто может предвидеть события? и я совершенно полагаюсь на вас». Как метко напишет об этом сам Ростопчин, Александр оставил его полновластным и облеченным его доверием, но в самом критическом положении, как покинутого на произвол судьбы импровизатора, которому поставили темой «Наполеон и Москва». Свое полное доверие к Ростопчину император обозначил присвоением ему титула «главнокомандующего» всей Москвой и губернией. Кроме того, Ростопчин был назначен начальником ополчения шести приграничных с Москвой губерний: Тверской, Ярославской, Владимирской, Рязанской, Калужской и Тульской. Общее число ополченцев должно было составить 116 тысяч человек. За сутки ополчение было собрано, но в силу дефицита оружия немалая часть из них была вооружена пиками.

Еще 16 июля дворянское собрание Москвы выбрало начальника московского ополчения, «главнокомандующего Московской военной силы». Им стал М. И. Кутузов, получивший наибольшее число голосов – 243, второе место занял сам Ростопчин. Почти одновременно и дворяне Петербурга также выбирают Кутузова начальником своего ополчения. В итоге император утверждает Кутузова начальником петербургского ополчения. В Москве ополчением будет командовать граф М. И. Морков. В условиях отступления русской армии и непрекращающихся распрей между Багратионом и Барклаем Кутузов становится чуть ли не единственной надеждой России. 5 августа созданный Александром Особый комитет выбирает Кутузова из шести кандидатур на пост главнокомандующего. Но государь медлит с его назначением.

6 августа Ростопчин обращается к государю с письмом, в котором настаивает на назначении Кутузова главнокомандующим всеми российскими армиями: «Государь! Ваше доверие, занимаемое мною место и моя верность дают мне право говорить Вам правду, которая, может быть, и встречает препятствие, чтобы доходить до Вас. Армия и Москва доведены до отчаяния слабостью и бездействием военного министра, которым управляет Вольцоген. В главной квартире спят до 10 часов утра; Багратион почтительно держит себя в стороне, с виду повинуется и по-видимому ждет какого-нибудь плохого дела, чтобы предъявить себя командующим обеими армиями. (…) Москва желает, государь, чтобы командовал Кутузов. (…) Решитесь, Государь, предупредить великие бедствия (…) Я в отчаянии, что должен Вам послать это донесение, но его требуют от меня моя честь и присяга». Ростопчин в своем репертуаре: мало того что Барклай – не русский, так еще и управляет им какой-то Вольцоген.

Наконец, 8 августа Александр подписывает рескрипт о назначении Кутузова главнокомандующим. Немалую роль сыграло в этом решении письмо Ростопчина, о чем царь говорил своим приближенным. В Москве известие о новом главнокомандующем встречают ликованием, связывая с ним надежду на скорую победу над врагом. Рад и московский градоначальник. Но пройдет каких-то лет десять, и Ростопчин весьма скептически оценит те августовские дни: «Москва дала новое доказательство недостатка в благоразумии. При вести о его назначении все опьянели от радости, целовались, поздравляли друг друга».

С Кутузовым Ростопчин близко познакомился еще в царствование Павла. Тогда Ростопчин, как глава военного департамента, на служебной лестнице стоял даже выше будущего главнокомандующего. Теперь же им суждено было перемениться местами – как только армия вступала в пределы Московский губернии, московский градоначальник поступал в полное распоряжение Кутузова.

Назначение Кутузова, как это ни покажется странным, лежит в том же русле, что и назначение Ростопчина на Москву. Обществу российскому надоел Барклай, говоривший правду. И тогда Александр призвал Кутузова, хорошо говорившего по-русски то, что от него хотели услышать. Обращает на себя внимание поразительная уверенность народа, что одноглазый Михаил Илларионович и есть та волшебная палочка-выручалочка, способная одним махом спасти и Москву, и Россию: «Весь народ в радости от назначения Кутузова главнокомандующим над обеими армиями… Он все поправит и спасет Москву. Барклай – туфля, им все недовольны; с самой Вильны он все пакостит только… Я поклянусь, что Бонапарту не видать Москвы», – не мог сдержать восторга А. Булгаков. Однако в этом же московском письме от 13 августа 1812 года есть и другая информация: «Здесь большая суматоха. Бабы, мужеского и женского полу, убрались, голову потеряли; все едут отсюда, слыша, что Смоленск занят французами». Эта цитата с большей достоверностью создает картину Москвы перед сдачей ее французам.

До последних дней Кутузов твердил, что Москва не будет сдана. А Ростопчин, в свою очередь, сообщал об этом каждодневно в своих афишах, считая, что необходимо «при каждом дурном известии возбуждать сомнения относительно его достоверности. Этим ослаблялось дурное впечатление; а прежде чем успевали собрать доказательства, внимание опять поражалось каким-нибудь событием, и снова публика начинала бегать за справками». Похоже, что процитированный выше Булгаков перед написанием своих писем читал именно афиши графа Ростопчина. И вот что удивляет – из окна Булгаков видел и реально описывал события, но постоянно считал своим долгом следовать ростопчинской интонации «шапкозакидательства»: «Вот тебе послание графа к жителям Москвы. Этот человек почитаем всем городом. Он суров и справедлив», – из того же письма.

Чтобы вызвать в народе «удовольствие», Ростопчин поставил себе цель выслать из Москвы чуть ли не всех иностранцев, а также евреев (последние, по его мнению, были опасны тем, что содержали кабаки). Об этом он сообщал императору: «Плуты крестьяне – лучшая в мире полиция. Они хватают все подозрительное, и сию минуту приведен ко мне жид, должно быть шпион». А высылка в Нижний Новгород французов была обставлена на редкость театрально. Сорок французов усадили в барку, зачитав им следующий наказ градоначальника: «Войдите в барку и… не превратите ее в барку Харона! В добрый путь!»

Ростопчин не забывал и о борьбе с масонами, окопавшимися на почтамте и в Московском университете. Московского почт-директора Ф. П. Ключарева выслали в Воронеж 10 августа («Почт-директор Ключарев ночью с 11-го на 12-е число взят нами и сослан. Это большой негодяй, и город радуется удалению сего фантазера», – из письма А. Булгакова от 13 августа 1812 года). Университет же и вовсе считался градоначальником рассадником масонства, особенно его попечитель П. И. Голенищев-Кутузов, по словам которого вернувшийся в Москву Ростопчин заявил, что «ежели бы университет и уцелел, то бы он его сжег, ибо это гнездо якобинцев».

Несмотря на назначение Кутузова, армия Наполеона все ближе двигалась к Москве, готовящейся к сражению. Здесь создавались огромные запасы продовольствия, обмундирования и фуража (все это потом досталось французам, правда, ненадолго). Новобранцев обучали военному делу. Пополнялись склады с боеприпасами. Развертывались госпитали, самый большой из которых был создан в Головинском дворце. Помимо активного участия московских ополченцев в боях с французами (необходимо отметить, что почти двадцать тысяч москвичей сражалось при Бородине), Москва снабжала армию и всем необходимым – провиантом, боеприпасами, подводами, лошадьми. Из афиши от 27 августа 1812 года мы узнаем: «Я посылаю в армию 4000 человек здешних новых солдат, на 250 пушек снаряды, провиант». Ростопчин утверждал, что каждый день в течение почти двух недель августа отправлялось в армию по 600 телег, груженных сухарями, крупой и овсом. К сожалению, не все, что посылалось в армию, доходило до адресата. Ростопчин не раз жаловался Кутузову на казаков, солдат и мародеров, грабящих обозы с посылаемым к армии имуществом.

Для наведения порядка в городе Ростопчин испросил в столице разрешения отправлять в армию пьяниц и прочих «праздношатающихся» москвичей. А кабаки и питейные дома приказал закрыть. 18 августа он в своей афише объявил о продаже оружия населению из арсенала, причем по сниженным ценам. Сабля стоила 1 рубль, ружье или карабин 2–3 рубля, у купцов же цены на оружие были завышены в десятки раз – сабля стоила 30–40 рублей, пистолеты в пределах 35–50 рублей.

Ростопчину впору было задуматься и над эвакуацией казенного имущества. Во второй половине августа он дал указания о подготовке к эвакуации раненых, вывозу оружия и боеприпасов из арсенала (запасы оружия оценивались в 200 тысяч пудов), отправке казны, архивов Сената, имущества Оружейной палаты, Патриаршей ризницы и т. д. Это был первый случай в истории Москвы, когда требовалась столь масштабная и оперативная эвакуация. В то время существовало два способа вывоза имущества – гужевым транспортом и по реке. Главная трудность состояла в том, где взять такое количество подвод с лошадьми. Например, для вывоза казенного имущества и оружия из арсенала требовалось более 26 тысяч подвод. Но подводы использовались и для вывоза раненых, подвоза продовольствия и боеприпасов: так, летом 1812 года армия реквизировала для своих нужд до 52 тысяч подвод. Таким образом, ни лошадей, ни подвод катастрофически не хватало.

Приходилось делать выбор между использованием подвод для вывоза раненых или для эвакуации имущества. Особенно обострилась ситуация после Бородинского сражения, когда Москву накрыла волна прибывающих с фронта раненых. В предшествующие сдаче Москвы дни в город прибыло более 28 тысяч раненых. 30 августа Ростопчин приказал везти раненых сразу в Коломну, а 31 августа он и вовсе распорядился отправлять туда же пешком тех из них, кто мог ходить. Как сообщал сам Ростопчин, «от шестнадцати до семнадцати тысяч были отправлены на четырех тысячах подводах накануне занятия Москвы в Коломну, оттуда они поплыли Окою на больших крытых барках в Рязанскую Губернию, где были учреждены Гошпитали». Остальные, кто не мог ходить и эвакуироваться, остались в Москве в полном распоряжении французских солдат. По разным оценкам, в Москве осталось от двух (сведения Ростопчина) до тридцати тысяч (Наполеон) раненых. Большинство этих людей погибли во время пожара.

Неудачной была и попытка вывезти по обмелевшей Москве-реке имущество и боеприпасы, назначенная буквально на последний день – 31 августа. 23 груженые барки сели на мель близ села Коломенского. Многие сопровождающие их чиновники и рабочие разбежалась. В результате непринятия своевременных мер по спасению казенного имущества лишь три барки доплыли до пункта назначения, тринадцать было сожжено, а семь достались французам. Часть боеприпасов все же удалось посуху вывести в Нижний Новгород и Муром. То же, что не удалось затопить, Ростопчин распорядился раздать оставшемуся в Москве населению. Но ружей в арсенале оставалось еще много – более 30 тысяч, а об оставшихся огромных запасах холодного оружия и говорить не приходится.

Несмотря на явные просчеты и дезорганизованность эвакуации, Ростопчин положительно оценил ее ход: «Головой ручаюсь, что Бонапарт найдет Москву столь же опустелой, как Смоленск. Все вывезено: комиссариат, арсенал». Однако вывезено оказалось далеко не все, что и стало известно в результате специального расследования: 20 сентября 1812 года Александр потребовал провести проверку того, как была организована и проведена эвакуация. В предоставленном императору рапорте одной из причин потери в Москве артиллерийского имущества было названо то, что «в последних уже днях августа месяца главнокомандующий в Москве генерал от инфантерии граф Растопчин многократными печатными афишками публиковал о совершенной безопасности от неприятеля, из коих в одной от 30 августа изъяснением, что главнокомандующий армиями для скорейшего соединения с идущими к нему войсками перешел Можайск и стал на крепком месте, где неприятель не вдруг на него нападет, и что он, главнокомандующий армиями, Москву до последней крови капли защищать будет и готов хоть в улицах драться».

Таким образом, оружие из арсенала должно было еще послужить для сражения за Москву, обещанного Кутузовым, которое так и не состоялось. Согласно рапорту, 2 сентября порох, свинец и патроны «по повелению главнокомандующего (Ростопчина. – А.В.) … по не прибытию из армии к приему их офицера затоплены в Красном пруде…». Поспешность и запоздалость уничтожения военного имущества объяснялись тем, что приказ об эвакуации поступил лишь вечеров 1 сентября, после совета в Филях. Сам же Ростопчин на этом совете, где решена была судьба Москвы, не присутствовал. Кутузов не счел нужным пригласить его. Отсутствие Ростопчина можно считать кульминацией странных взаимоотношений между двумя главнокомандующими – Москвы и армии. Именно эти отношения, которые не назовешь искренними, и стали одной из причин падения Москвы. Читая их переписку в августе 1812 года, приходишь к выводу, что Кутузов Ростопчину не доверял.

Содержание посылаемых Кутузовым Ростопчину писем можно обозначить одной фразой: «С потерей Москвы соединена потеря России». Так, в частности, 17 августа писал он из Гжатска. Даже 26 августа, после Бородинского сражения, фельдмаршал продолжал уверять, что сражение будет продолжено, для чего требовал от Ростопчина прислать пополнение. Дело в том, что Ростопчин обещал выставить на защиту Москвы 80 тысяч ополченцев, но таких резервов в Москве и быть не могло. Это обещание Ростопчину дорого обошлось и до сих пор является причиной одного из главных обвинений в его адрес.

Вместо ополчения Кутузов получал от Ростопчина письма, где тот пытался добиться четких указаний – начинать ли эвакуацию. «Извольте мне сказать, твердое ли вы имеете намерение удержать ход неприятеля на Москву и защищать град сей? Посему я приму все меры: или, вооружа все, драться до последней минуты, или, когда вы займетесь спасением армии, я займусь спасением жителей, и со всем, что есть военного, направлюсь к вам на соединение. Ваш ответ решит меня. А по смыслу его действовать буду с вами перед Москвой или один в Москве», – из письма от 19 августа. Кутузов вновь успокаивал: «Ваши мысли о сохранении Москвы здравы и необходимо представляются».

Вряд ли в то время нашелся бы в Российском государстве генерал, придерживающийся другого мнения. Но ведь человек предполагает, а Бог располагает. Кутузов еще 11 августа, следуя из Петербурга в расположение армии, произнес пророческую фразу: «Ключ от Москвы взят!», такова была его реакция на взятие французами Смоленска. Кому, как не «старому лису Севера» (так назвал его Наполеон), было знать, что ждет Москву в будущем. Правда, для того, чтобы догадаться, что Москву может постигнуть участь Смоленска, совсем не надо было обладать стратегическим умом Кутузова. Очень многие москвичи, имевшие что вывозить, а главное на чем, именно после сдачи Смоленска стали выезжать из Москвы. Те же, кто еще не уехал, пытались сохранять видимость спокойствия и светской жизни. Так, 30 сентября в Благородном собрании был дан бал-маскарад, народу, правда, пришло немного. Наверное, все остальные пошли смотреть оказавшийся последним спектакль «Наталья, боярская дочь», что показывали в театре на Арбатской площади.

Последствия Бородинского сражения москвичи увидели уже в последних числах августа. С запада в Москву стали вливаться бесконечные караваны с ранеными. Но уверенность Ростопчина о том, что Москва сдана не будет, не покинула его и после разговора с Кутузовым 30 августа. Со слов ординарца Кутузова, князя А. Б. Голицына, мы узнаем, что на этой встрече «решено было умереть, но драться под стенами ее (Москвы. – А.В.). Резерв должен был состоять из дружины Московской с крестами и хоругвями. Ростопчин уехал с восхищением и в восторге своем, как ни был умен, но не разобрал, что в этих уверениях и распоряжениях Кутузова был потаенный смысл. Кутузову нельзя было обнаружить прежде времени под стенами Москвы, что он ее оставит, хотя он намекал в разговоре Ростопчину». Таким образом, Кутузов не раскрывал перед Ростопчиным всех карт, не надеясь на него. Намеки Кутузова, о которых пишет его ординарец, возможно и дошли до Ростопчина. Не зря, сочиняя в этот день свою очередную афишку с призывом к москвичам взять в руки все, что есть, и собраться на Трех горах[10] для сражения с неприятелем, Ростопчин выдавил из себя: «У нас на Трех горах ничего не будет».

Но москвичи Ростопчину верили, как отцу родному, да и как было не поверить, читая его пламенные призывы от 30–31 августа: «Вооружитесь кто чем может, и конные, и пешие; возьмите только на три дни хлеба; идите с крестом; возьмите хоругви из церквей и сим знамением собирайтесь тотчас на Трех горах; я буду с вами, и вместе истребим злодея».

Генерал-губернатор своими дружескими посланиями так приучил простой народ верить ему, что действительно – 31 августа народ собрался, но, не дождавшись своего градоначальника, разошелся: «Народ был в числе нескольких десятков тысяч, так что трудно было, как говорится, яблоку упасть, на пространстве 4 или 5 верст квадратных, кои с восхождением солнца до захождения не расходились в ожидании графа Ростопчина, как он сам обещал предводительствовать ими; но полководец не явился, и все, с горестным унынием, разошлись по домам». Уныние, однако, вскоре переросло в другое чувство – озлобление. Люди поняли, что их обманули, что Москву никто защищать не собирается. А неявку градоначальника, весь август уверявшего их, что Москву не сдадут, многие расценили как банальную трусость. Откуда им было знать, что Ростопчин, созвав народ на битву, оказывается, надеялся, что «это вразумит наших крестьян, что им делать, когда неприятель займет Москву».

Крестьяне так и не поняли, что делать. Они занялись совсем другим. В городе начались погромы. Мародеры, дезертиры и колодники, выбравшиеся из острогов, стали взламывать кабаки и лавки, грабить опустевшие дома, нападать на благонамеренных москвичей. Вино лилось рекой по мостовым. Например, оставшийся в Москве начальник Воспитательного дома И. В. Тутолмин за голову хватался – все его рабочие и караульщики перепились, таская из разбитых кабаков вино ведрами. Полиция ушла из города. В Москве воцарился хаос. А теперь прочитаем описание этих дней Ростопчиным: «Я имел в виду два предмета весьма важные, от которых, полагал, зависит истребление Французской армии, а именно: чтоб сохранить спокойствие в Москве и вывести из оной жителей. Я успел свыше моих надежд… Ни один человек не был оскорблен, и кабаки, во время мнимого беспорядка при вошествии Наполеона в Москву, не могли быть разграблены; ибо вследствие моего приказания не находилось в них ни одной капли вина».

Беспорядок и панику, охватившие Москву, не назовешь спокойствием, как называет это Ростопчин. Что же до оставшихся жителей, то остались те, кто физически не смог покинуть Москву своими силами. Например, настоятельница Страстного монастыря в один из последних дней августа объявила монахиням, чтобы все, кто может, уходили из города, как говорится, на своих двоих. А уж монастырскую ризницу и вовсе не успели вывезти. Французы долго искали ее, но так и не нашли.

Утром 2 сентября 1812 года Ростопчин находился в своем доме на Большой Лубянке, пределами которого, похоже, и ограничивалась в тот день его власть. У дома собралась огромная, возбужденная алкоголем и вседозволенностью толпа из представителей самых низших слоев общества. Услышав все громче раздававшиеся крики толпы, чтобы Ростопчин немедленно вел их на Три горы (а некоторые и вовсе кричали: «Федька – предатель, мы до него доберемся!»), он вышел на крыльцо и заявил: «Подождите, братцы! Мне надобно еще управиться с изменником!»

Изменником он назвал купеческого сына Михаила Верещагина. Ростопчин сам раскрутил это дело. Еще в начале июля 1812 года москвичи узнали, что в городе раскрыт заговор. Дадим слово очевидцу, А. Д. Бестужеву-Рюмину: «Июля третьего дня выдано в Москве следующее печатное объявление: “Московский военный губернатор, граф Растопчин, сим извещает, что в Москве показалась дерзкая бумага, где, между прочим вздором, сказано, что Французский император Наполеон обещается через шесть месяцев быть в обеих Российских столицах. В 14 часов полиция отыскала и сочинителя, и от кого вышла бумага. Он есть сын Московского второй гильдии купца Верещагина, воспитанный иностранцем и развращенный трактирною беседою. Граф Растопчин признает нужным обнародовать о сем, полагая возможным, что списки сего мерзкого сочинения могли дойти до сведения и легковерных, и наклонных верить невозможному. Верещагин же сочинитель и губернский секретарь Мешков, переписчик их, преданы суду и получат должное наказание за их преступление”».

Михаил Николаевич Верещагин (род. в 1789 году) был известен в Москве как небесталанный переводчик ряда литературных произведений, следовательно, иностранные языки знал он хорошо. А потому перевести якобы подобранную им на улице газету с обращениями Наполеона ему ничего не стоило. Неудивительно, что статью в упомянутой Бестужевым-Рюминым иноземной газете он прочел и принялся ее обсуждать вместе со своими приятелями: губернским секретарем Петром Мешковым и можайским мещанином Андреем Власовым, собравшимися в одной из московских кофеен. Было это 18 июня 1812 года.

Затем обсуждение перенеслось на съемную квартиру к Мешкову, где Верещагин и показал друзьям сделанный им на бумаге перевод из вражеской газеты. При этом он рассказал, что перевод он написал на московском почтамте, у сына почт-директора Ф. П. Ключарева. Дальнейшая судьба перевода показательна и демонстрирует, как быстро расходились по Москве те или иные списки – переписанные рукой тексты. После ухода Верещагина к Мешкову заглянул владелец квартиры С. В. Смирнов, заинтересовавшийся содержанием попавшейся к нему на глаза бумаги. Ушел он от Мешкова не с пустыми руками, а со своей копией верещагинского перевода. Списки стали распространяться так быстро, что вскоре уже вся Москва имела их на руках, о чем, собственно, и пишет Бестужев-Рюмин.

Да что Москва – уже и вся Россия читала эти переводы. «4 июля 1812 года, – доносил 15 июля саратовский прокурор министру юстиции, – в Саратове появились списки будто с письма французского императора князьям Рейнского союза, в котором, между прочим, сказано, что он обещается через шесть месяцев быть в двух северных столицах». Еще раньше, чем в Саратове, о дерзких бумагах узнали и в московской полиции. Для того чтобы найти первоисточник, потребовалась неделя. Поэтому совсем не кажется странным, что размотавший длинную ниточку, ведущую к Верещагину с Мешковым, квартальный надзиратель А. П. Спиридонов получил в награду золотые часы, он-то и арестовал главного переводчика.

Первый допрос состоялся 26 июня. Верещагин признался, что немецкую газету он подобрал на улице случайно 17 июня, в районе Кузнецкого моста. Прочитав напечатанное в газете послание Наполеона и придя домой, он записал по памяти его содержание. При этом он не стал скрывать сам факт перевода от домашних – отца и матери. В процессе следствия были допрошены самые разные свидетели, рассказывавшие, как и где узнали они впервые о переводе вражеской газеты. Но не это главное. Настоящим подарком дознавателям была всплывшая во время допросов фамилия Федора Ключарева, давнишнего заклятого врага графа Ростопчина. Ключарев был не только директором московского почтамта, но видным масоном. А масонов Ростопчин не любил (хотя и сам им являлся), благодаря чему во многом и добился должности московского главнокомандующего.

Ключарев стал масоном в 1780 году (за шесть лет до самого Ростопчина), близко сошедшись с Николаем Новиковым, сохранив с ним дружбу до конца дней опального издателя. Именно к Ключареву приехал Новиков после отсидки в Шлиссельбургской крепости (освободил его Павел I). Оно и понятно – еще в 1782 году в масонской иерархии Новиков являлся председателем директории восьмой провинции (то есть России), а Ключарев – одним из пяти членов этой директории.

Не раз Верещагина привозили к Ростопчину, граф самолично допрашивал его, давая указания и следователям, в каком направлении вести дознание. Полученные не без помощи Ростопчина показания всех участников этого дела позволили завершить расследование в короткий срок. Свое окончательное мнение по делу 19 августа 1812 года вынес Сенат, приговоривший Верещагина к битью кнутом 25 раз и дальнейшей каторге. С Ключаревым обошлись мягче, выслав его вместе с женой в более теплые края, в Воронеж.

И вот 2 сентября час расплаты настал. Ростопчин приказал немедля привести арестованных шпионов – Верещагина и учителя фехтования француза Мутона. «Обратившись к первому из них, я стал укорять его за преступление, тем более гнусное, что он один из всего московского населения захотел предать свое отечество; я объявил ему, что он приговорен Сенатом к смертной казни и должен понести ее, и приказал двум унтер-офицерам моего конвоя рубить его саблями. Он упал, не произнеся ни одного слова… Обратившись к Мутону, который, ожидая той же участи, читал молитвы, я сказал ему: “Дарую вам жизнь; ступайте к своим и скажите им, что негодяй, которого я только что наказал, был единственным русским, изменившим своему отечеству”». В рассказах очевидцев есть и другие свидетельства, показывающие, что первый удар саблей нанес сам Ростопчин.

Смерть Верещагина. Художник К. В. Лебедев, 1912. Фрагмент

Граф не имел полномочий убивать Верещагина, по какой-то причине остававшегося в московской тюрьме и не эвакуированного вместе с другими заключенными. Не исключено, что Ростопчин заведомо рассчитывал использовать его в самый последний момент – отдать Верещагина на растерзание толпе, пожертвовав им ради своего спасения. В самом деле, как Верещагин и Мутон оказались утром 2 сентября в доме Ростопчина на Большой Лубянке? Значит, он заранее приказал их туда доставить. Удивляет и другое – русского Верещагина приказывает убить, а француза отпускает с миром, хотя он также был приговорен к ссылке. Где же логика? Похоже, она известна лишь Ростопчину, действия которого были осуждены самим Александром I, которому позднее лично пришлось извиняться перед отцом Верещагина (в 1816 году, во время своего визита в Первопрестольную, государь, стремясь загладить вину перед купцом, одарил его 20 000 рублями и бриллиантовым перстнем). Дело Верещагина было закрыто также в 1816 году.

Несмотря на войну и присущие ей трагические обстоятельства, должные, казалось бы, поселить в душах москвичей хладнокровие к смерти (взять хотя бы бесчисленные поезда с тяжелоранеными, тянущиеся из Бородина), многие из горожан испытали невиданное ранее потрясение от увиденного в тот день на Лубянке. Так, чиновники Вотчинного департамента, находившегося в кремлевском Сенате, с открытыми ртами слушали одного из своих коллег: «Какой ужас я видел, проходя мимо дома графа Ростопчина, которого двор был полон людьми, большею частью пьяными, кричавшими, чтоб шел он на Три горы предводительствовать ими к отражению неприятеля от Москвы. Вскоре, – продолжал чиновник, – на такой зов вышел и сам граф на крыльцо и громогласно сказал: “Подождите, братцы! Мне надобно еще управиться с изменником”. И тут представлен ему несчастный купеческий сын 20 лет, Верещагин, приведенный уже с утра из временной тюрьмы (ямы), в тулупе на лисьем меху, и Растопчин, взяв его за руку, вскричал народу: “Вот изменник! От него погибает Москва!” Несчастный Верещагин, бледный, только успел громко сказать: “Грех вашему сиятельству будет!” Растопчин махнул рукою, и стоявший близ Верещагина ординарец графа по имени Бурдаев ударил его саблею в лицо. Несчастный пал, испуская стоны, народ стал терзать его и таскать по улицам».

Трагедия разыгралась с присущими графу Ростопчину артистизмом и режиссерской постановкой. Недаром в письме Александру он просил дать ему возможность сначала приговорить Верещагина к смерти, а затем прилюдно заменить смерть каторгой. Но в большей части ожидаемые Ростопчиным последствия кровавой казни привели не к ужесточению борьбы со шпионами, а к образованию на его биографии огромного алого пятна, не смываемого никакими оправданиями вот уже двести лет. Да и место для расправы Ростопчин выбрал не совсем подходящее – на крыльце своего дома.

Граф Ростопчин выдает народу купеческого сына Верещагина. Художник А. Д. Кившенко, 1877. Фрагмент

А во дворце Ростопчина в это время гостил по его же приглашению известный художник Сальваторе Тончи, писавший портреты графа. Ростопчин пригласил живописца пожить у себя «в целях большей безопасности». Знал бы художник, чем это для него обернется! О том, какое впечатление производит на людей со слабой психикой наблюдение за расправой над человеком и к каким тяжелым последствиям это может привести, рассказывает в своих воспоминаниях Дмитрий Рунич: «В Москве проживал уже несколько лет художник исторической живописи и портретист Тончи, талант первого разряда. Гениальный артист, он был вместе с тем человек высокого ума, прекрасно образован и очень красноречив. С величественной наружностью, убеленный сединами, в нем соединялся весьма оригинальный склад мыслей, что придавало его беседе особую увлекательность. Сущностью его философии был нелепый пантеизм, но он говорил так увлекательно, что прелесть его разговора заставляла забыть всю несообразность его мировоззрения. Одна безобразная старая дева предложила ему свою руку и сердце; желание быть в родстве с одной из самых знатных фамилий России заставило его принять это предложение, он сделался мужем княжны Гагариной и забросил свое искусство.

Он был принят в самых известных московских кружках, был другом Ростопчина и всех князей и графов. Отправив, по примеру других, свою жену вовнутрь империи при первом известии о приближении французской армии, он поселился сам в доме Ростопчина, по приглашению этого последнего для большей безопасности, как ему было сказано, в случае волнения в городе и для того, чтобы, в случае крайности, он мог покинуть город под покровительством генерал-губернатора. 2 сентября, в день сдачи Москвы, Тончи имел несчастье увидать во дворе генерал-губернаторского дома страшное убийство несчастного Верещагина и сошел с ума.

Ростопчин поручил моему брату, бывшему директором его канцелярии, отвезти Тончи во Владимир, куда брат и отправлялся. Тончи, пораженный кровавым зрелищем, коего он был свидетель, окончательно помешался; воспользовавшись минутой, когда его оставили одного, вышел из кареты и ушел в лес, находившийся близ села. Его тщетно искали весь день, и мой брат должен был продолжать свой путь, приказав на почтовой станции отправить Тончи во Владимир, как только его найдут. Лесные сторожа встретили Тончи в лесу, где он бродил без цели; не зная по-русски, он не мог ответить на их вопросы, и его, как иностранца, приняли за французского шпиона, скрутили веревками и отвели в полицейское управление, где его также никто не мог понять, а оттуда его отправили вместе с прочими арестантами во Владимир; только там дело разъяснилось. Мой брат поспешил, для получения дальнейших приказаний, поместить его у себя. Это новое приключение еще более помутило рассудок Тончи. Он вообразил, что Ростопчин держит его под надзором, чтобы сделать его вторым Верещагиным. Однажды, притворившись больным, он не встал с постели и, достав бритву, хотел зарезаться. К счастью, он только перерезал себе кровеносные сосуды, и его нашли плавающего в крови. Ему была тотчас подана помощь, и через несколько дней он совершенно поправился. На вопрос, предложенный ему моим братом, почему он покушался на свою жизнь, Тончи отвечал, что он хотел покончить с собою, чтобы избежать более жестокой смерти. Этот ответ не оставляет никакого сомнения насчет убийства Верещагина. Когда Тончи окончательно выздоровел и к нему вернулся рассудок и спокойствие, то он пожелал оставить городу что-либо на память о своем пребывании в нем и написал для владимирского собора великолепную картину, изображающую крещение Св. Владимира; она считается одним из лучших произведений его кисти. По всей вероятности, картина эта находится в соборе и доныне».

Впавший в безумие после расправы над Верещагиным художник С. Тончи. Автопортрет, после 1812 года. Фрагмент

Что сделал Ростопчин после убийства Верещагина? Воспользовавшись тем, что внимание толпы переключилось на несчастного «шпиона» (его привязали к хвосту лошади и потащили по мостовой), граф быстро вышел на задний двор, сел в дрожки… и был таков. Вот как он сам описывает свой отъезд: «Я выехал не торопясь верхом чрез Серпуховскую заставу, и не прежде оставил городской вал, как уведомили меня, что Французский авангард вошел уже в город…»

В это время французские солдаты уже бодро вышагивали по Арбату, а московский градоначальник вмиг превратился в одного из тысяч москвичей, в панике и беспорядке покидавших город, устремляясь к дороге на Рязань: «Конные, пешие валили кругом, гнали коров, овец; собаки в великом множестве следовали за всеобщим побегом, и печальный их вой, чуя горе, сливался с мычанием, блеянием, ржанием», – вспоминал Ф. Ф. Вигель. Тут-то посреди людского потока и встретились вновь два главнокомандующих, призванных защищать Москву. Но разговора не получилось. Пожелав «доброго дня», что выглядело как издевательство, Кутузов сказал Ростопчину: «Могу вас уверить, что я не удалюсь от Москвы, не дав сражения». Ростопчин ничего не ответил. А что он, собственно, мог на это сказать?

Как только Ростопчин проехал заставу, раздались три пушечных выстрела. Это в Кремле французы разгоняли горстку храбрецов, засевших в арсенале и пытавшихся отстреливаться. Этот своеобразный артиллерийский салют прозвучал уже не в честь, а в память о Москве. Ростопчин расценил эти выстрелы как окончание своего градоначальства над Москвой: «Долг свой я исполнил; совесть моя безмолвствовала, так как мне не в чем было укорить себя, и ничто не тяготило моего сердца; но я был подавлен горестью и вынужден завидовать русским, погибшим на полях Бородина. Они умерли, защищая свое отечество, с оружием в руках и не были свидетелями торжества Наполеона».

Какой увидели Москву французы в первых числах сентября 1812 года? Открывшаяся перед ними фантастическая картина их поразила. Дадим слово самим участникам наполеоновского похода на Россию: «Мы вдруг увидели тысячи колоколен с золотыми куполообразными главами. Погода была великолепная, все это блестело и горело в солнечных лучах и казалось бесчисленными светящимися шарами» (месье Лабом); «Достаточно было одного солнечного луча, чтобы этот великолепный город засверкал самыми разнообразными красками. При виде Москвы путешественник останавливался восхищенный. Этот город напоминал ему чудесные описания в рассказах восточных поэтов» (граф де Сегюр).

Такой оставили Москву русские войска во главе с Кутузовым, такой оставил ее Ростопчин. Впрочем, Москва без начальника не осталась. У Первопрестольной вскоре появился новый губернатор, назначенный Наполеоном маршал Мортье, а главный интендант Жан Батист Бартелеми де Лесепс. Он Россию хорошо знал, так как до начала войны десять лет жил в Петербурге в качестве дипломата. Не остались москвичи и без афишек, к которым так привыкли при Ростопчине, – первое наполеоновское обращение к горожанам появилось уже 2 сентября. В нем москвичей призывали, «ничего не страшась, объявлять, где хранится провиант и фураж».

Интендант в своем «Провозглашении» к горожанам (на французском и русском языке) предложил им без страха вернуться в Москву, а крестьянам – вернуться в свои избы. Половина текста – это рассказ о торговле, разрешенной в Москве, и предпринятых французскими властями мерах по защите обозов: «Жители города и деревень, и вы, работники и мастеровые, какой бы вы нации ни были, вас взывается исполнять отеческие намерения Его Величества Императора и Короля и способствовать с ним к общему благополучию. Несите к его стопам почтение и доверие и не медлите соединиться с нами».

Большое впечатление произвел на французских солдат и дворец на Лубянке, во дворе которого за несколько часов до этого произошло убийство Верещагина. «Дворец губернатора был довольно велик и совершенно европейской конструкции. В глубине входа помещались справа две прекраснейших лестницы; они сходят в бельэтаж, где имеется большой зал, с овальным столом посередине; в глубине висит большая картина, изображающая русского императора Александра на коне.

Дворец Ростопчина, конец XIX века

Позади дворца – обширный двор, окруженный зданиями, предназначенными для прислуги», – вспоминал сержант полка фузилеров-гренадеров Молодой гвардии Адриен Жан Батист Франсуа Бургонь. Он прошел все наполеоновские вой ны начиная с 1805 года, когда был зачислен в корпус легкой пехоты императорской армии. Участвовал в польской, австрийской, испанской кампаниях, получил ранение в сражении при Прейсиш-Эйлау, но самые незабываемые впечатления остались у Бургоня от русской кампании. Ему повезло остаться в живых во время Бородинского сражения, но судьба преподнесла Бургоню не менее тяжелое испытание – он оказался в самом пекле огромного московского пожара. Как и многие его однополчане, сержант мог бы погибнуть в огне, но выжил – для того, чтобы написать яркие, интереснейшие воспоминания о своем пребывании в России в 1812 году. Мемуары Бургоня были опубликованы в 1898 году в Санкт-Петербурге.

Сержант пишет: «Мы расположили наш пост под главными воротами дворца, где направо находилась комната, довольно обширная для помещения караула и нескольких пленных русских офицеров, которых привели к нам, найдя их в городе. Что касается первых офицеров, приведенных нами вплоть до Москвы, то мы всех их по приказанию начальства оставили у входа в город».

Дом Ростопчина облюбовал генерал Лористон, которому вскоре предстоит униженно просить мира у Кутузова. А еще до Лористона не получившим приказа разместиться в ростопчинском доме солдатам, тем не менее, было позволено поживиться там всем необходимым, чем они немедля и воспользовались. Прежде всего, потрепанных и изголодавшихся французов интересовала еда. И вскоре площадь перед домом уже напоминала базар, только вот продавцов на нем не было, а лишь одни покупатели: «Площадь была покрыта всякой всячиной, чего только душе угодно; тут были разных сортов вина, водка, варенье, громадное количество сахарных голов, немного муки, но хлеба не было». Все перечисленные продукты лились на площадь как из рога изобилия. Сколько бы ни прибывало новых голодных солдат вместо уже наевшихся, всем хватало еды.

Интересно, что тот же сержант Бургонь, пришедший к особняку Ростопчина на следующий день, вновь был поражен открывшейся ему картиной: «Бросив взгляд на площадь, где расположился на бивуаках полк, мне представилось, что я вижу перед собой сборище разноплеменных народов мира, – наши солдаты были одеты кто калмыком, кто казаком, кто татарином, персиянином или турком, а другие щеголяли в дорогих мехах. Некоторые нарядились в придворные костюмы во французском вкусе, со шпагами при бедре, с блестящими, как алмазы, стальными рукоятками. Вдобавок вся площадь была усеяна лакомствами, каких только душе угодно – винами, ликерами, в большом количестве; был небольшой запас свежего мяса, много окороков и крупной рыбы, немного муки, – а хлеба не было». Отсутствие хлеба французский сержант отметил дважды, значит, действительно, хлеба в Москве не хватало. Да и откуда ему было взяться, если все ближайшие мельницы были выведены из строя.

Обширный дворец Ростопчина также связан с именем квартировавшего в нем дивизионного генерала графа Анри Франсуа Делаборда. Кстати, французы утверждали, что в доме Ростопчина они обнаружили петарды, заложенные в печных трубах, что позднее опровергал граф: «Для чего мне было класть петарды в моем доме? Принимаясь топить печи, их легко бы нашли, и даже в случае взорвания, было бы токмо несколько жертв, а не пожар».

Мысль о том, что Москва может быть сожжена, допускали многие. Но нигде в официальных документах, исходящих будь то от Ростопчина или Кутузова, не найдем мы прямых указаний поджечь город. Однако это подразумевалось. Например, 1 сентября командующий арьергардом Милорадович получил от Кутузова приказ об оставлении Москвы, а также письмо, которое необходимо было доставить начальнику штаба Великой армии маршалу Бертье. Этим письмом, согласно действовавшим тогда обычаям, все оставшиеся в городе раненые препоручались под покровительство французов. Уже на следующий день Милорадович вызвал к себе корнета Федора Акинфова и велел ему ехать с письмом к передовым позициям французов, чтобы не только передать это письмо, но и на словах сказать от имени Милорадовича следующее: «Мы сдаем Москву, и я уговорил жителей не зажигать оной с тем условием, что французские войска не войдут в нее, доколе не пройдет через нее… мой арьергард». Прошло не так много времени, и гонец вернулся обратно. Он рассказал, что французы и даже сам Наполеон на предложение Милорадовича согласны, лишь бы он не поджег Москву.

Сожжение Москвы казалось, видимо, вполне логичным после сожжения Смоленска. Недаром, после оставления русской армией Смоленска, 12 августа Ростопчин писал Барклаю: «Когда бы Вы отступили к Вязьме, тогда я возьмусь за отправление всех государственных вещей и дам на волю убираться, а народ здешний… следуя русскому правилу (подчеркнуто авт.) – не доставайся злодею, – обратит город в пепел, и Наполеон получит вместо добычи место, где была столица. (…) Он найдет пепел и золу». В подтверждение своих слов Ростопчин непосредственно перед оставлением Москвы приказал вывезти из города все средства пожаротушения, чтобы бороться с огнем было нечем. По его приказу вывезли из города две тысячи сто человек пожарной команды и девяносто шесть пожарных труб. А то, что не успели вывезти – велел испортить. Такой же приказ отдал и Кутузов.

В своих местами слишком подробных воспоминаниях Ростопчин почему-то умалчивает наиболее интересующие нас факты об организации поджога Москвы. И у него есть на то основания: зачем писать о том, чему нет материального, то есть бумажного, подтверждения. Распоряжения о поджогах в те безнадежные дни давались им на словах. Никаких письменных предписаний «не могло и быть (…) потому что мы всегда получали словесные приказания (…) и равномерно доносили словесно», – рассказывал квартальный надзиратель И. Мережковский, посылавшийся Ростопчиным на разведку в осажденный город.

Ценнейшим источником для потомков является «Записка» бывшего следственного пристава Прокофия Вороненко, написанная им в 1836 году. Этот чиновник привлекался Ростопчиным к организации московских пожаров 2 сентября 1812 года. Вот что он сообщает: «2-го сентября в 5 час. пополуночи он же (Ростопчин. – А.В.) поручил мне отправиться на Винный и Мытный дворы, в Комиссариат и на не успевшие к выходу казенные и партикулярные барки у Красного холма и Симонова монастыря, и в случае внезапного наступления неприятельских войск стараться истреблять все огнем, что мною и исполнено было в разных местах… до 10 часов вечера».

В 1912 году увидели свет мемуары дочери Ростопчина, Натальи Федоровны Нарышкиной, из которых следует, что в ночь с 1 на 2 сентября 1812 года в доме генерал-губернатора состоялось секретное совещание с участием полицейских чиновников, получивших «точные инструкции о зданиях и кварталах, которые следовало обратить в пепел сразу же, как только пройдут наши войска: они обещали все выполнить и сдержать слово». Среди участников совещания Нарышкина называет все того же Вороненко и еще нескольких ремесленников, один из которых позднее был расстрелян оккупантами.

Огонь ненависти к французам бушевал в душе градоначальника Ростопчина и, разгоревшись до невообразимых размеров, перекинулся на всю несчастную Москву. Ненависть к врагу – качество хорошее, особенно если война идет на родной земле. Вопрос только в том, каким образом и в чем она должна воплощаться. У Ростопчина она воплотилась в принцип: «Так не доставайся же ты никому!»

Итак, Москву запалили уже в тот же день, как французы вошли в нее. Не успели французские генералы занять лучшие дома на Тверской улице и заняться переименованием городских площадей, как над многими районами появились клубы дыма. Прежде всего загорелись склады с провиантом – на Никольской, Варварке, около Каменного и Яузского мостов, в Китай-городе, на Покровке и Солянке, в Лефортове…

Пожар Москвы. Художник А. Ф. Смирнов, 1810-е годы. Фрагмент

Действующей силой пожара стали поджигатели Ростопчина и ураганный силы ветер. Поджог Москвы осуществлялся системно. И запалили город не бродяги, как их называет французский император. Бродяги вряд ли способны были на столь организованную, одновременную и слаженную работу. Поджигали Москву дворяне, агенты полиции, ремесленники, священники, переодетые в простолюдинов, нацепившие на себя парики и бороды, веером рассеявшиеся по Москве. Одни распространяли огонь факелами и пиками, вымазанными смолой, другие закладывали в печках оставленных домов гранаты, взрывавшиеся, когда французы пытались развести в них огонь.

Ростопчин позаботился и о поджоге домов своих близких. Так, он приказал спалить дом Протасовых, родственников своей жены: «У барышень Протасовых был в Москве дом на Пречистенке; в 1812 году оставался в нем дворник, который хотел беречь его вопреки неприятеля; раз ночью, когда он караулил его, он увидал верхового, который, поравнявшись с домом Протасовых, выстрелил из пистолета; дом загорелся, дворник принялся кричать, но верховой сказал ему: “Молчи, это приказал Федор Васильевич”. Дворник пошел с этим известием к барышням, уверяя их, что дом, верно, прежде еще был чем-нибудь намазан, что так легко загорелся от выстрела. Он сгорел со всем, что в нем было», – рассказывала современница. Русские и французы поменялись местами: первые хотели город уничтожить, вторые – спасти. И когда поджигателей ловили разъяренные французы, то зачастую убивали прямо на месте. Монахиням Страстного монастыря (также разоренного французами), не сумевшим эвакуироваться, еще долго снился Тверской бульвар, увешанный телами пойманных французами русских поджигателей.

Раненые русские солдаты, для эвакуации которых не хватило ни подвод, ни времени, были обречены на гибель вместе со всей Москвой: многие из них погибли, так и не сумев выбраться из охваченных огнем домов. Других же просто выкидывали на улицу, освобождая место для раненых французов. Оккупанты не скрывали правды о происходящих в Москве событиях, объявляя новости дня в наполеоновских бюллетенях. Так, в бюллетене № 19 от 16 сентября объявлялось о том, что «совершеннейшее безначалие царствовало в городе; пьяные колодники бегали по улицам и бросали огонь повсюду. Губернатор Ростопчин велел выслать всех купцов и торгующих, посредством которых можно бы было восстановить порядок. Более четырехсот французов и немцев задержаны по его приказанию. Наконец, он велел выслать пожарную команду и трубы. Тридцать тысяч раненых или больных русских находятся в госпиталях, оставленные без помощи и пищи».

А вот следующий бюллетень, от 17 сентября: «Нашли в доме этого негодного Ростопчина (miserable Rostopschine – фр.) некоторые бумаги и одно письмо недоконченное. 16 числа восстал жестокий вихрь; от трех до четырехсот мошенников бросили огонь по городу в пятистах местах в один раз по приказанию губернатора Ростопчина. Церквей, их было тысячу шестьсот. Эта потеря неисчислима для России; если оценить, то в несколько тысяч миллионов, то еще не велика будет оценка. Тридцать тысяч русских раненых и больных сгорели. И привели двести тысяч честных жителей в бедность; это злодеяние Ростопчина, исполненное преступниками, освобожденными из тюрем. Солдаты находили и находят множество шуб и мехов для зимы. Москва магазин оных».

Наконец, 21-й бюллетень 20 сентября извещал: «Триста зажигателей были схвачены и расстреляны. Прекрасный Дворец Екатерины, вновь меблированный. В то время как Ростопчин вывозил пожарные трубы из города, он оставлял шестьдесят тысяч ружей, сто пятьдесят пушек и один миллион пятьсот патронов и проч. Пожар сей Столицы отталкивает Россию целым веком назад. В Кремле нашли многие украшения, употребляемые при короновании ИМПЕРАТОРОВ, и все знамена, взятые у Турков в продолжение целого столетия».

Более чем красочной иллюстрацией трагедии, произошедшей в Москве и отразившейся, прежде всего, на остатках московского населения, служат следующие строки из октябрьских бюллетеней: «Кажется, что Ростопчин сошел с ума. В Воронове он зажег свой замок. Русская армия отрекается от Московского пожара; производители сего покушения ненавидимы в России… Большого стоило труда вытащить из загоревшихся домов и Госпиталей некоторую часть больных Русских; осталось еще четыре тысячи сих несчастных. Число погибших во время пожара чрезвычайно значительно… Жители, состоящие из двухсот тысяч душ, блуждая по лесам, умирая с голода, приходят на развалины искать каких-нибудь остатков и садовых овощей для своего пропитания». Пожилые монахини Страстного монастыря холодными октябрьскими ночами тайком пробирались на монастырский огород, чтобы выкопать мороженую картошку.

Пожар бушевал всю неделю и затих к 8 сентября. Возвращаясь в Кремль, Наполеон не узнал Первопрестольной: «Москвы – одного из красивейших и богатейших городов мира – больше не существует!» Прекрасные гостиницы, роскошные особняки и дворцы, отливавшие золотом своих куполов соборы – все то, что так пленило французов, обратилось в пепел. «Дым от пожарища густыми облаками окутал солнце, превратив его в кроваво-красный диск. Нельзя было различить направления улиц, лишь остовы каменных дворцов сохранили некоторые очертания того, чем они были раньше: очищенные от угля и пепла, эти остатки нового города походили скорее на остатки древностей», – переживал Лабом. Московский пожар провел большую и жирную черту в истории города, отныне все построенное в нем разделялось границей – до и после 1812 года.

Но у московского пожара было и положительное свойство: французская армия лишилась зимней стоянки, на которую так рассчитывала после изнурительного похода: «Мы были господами Москвы, а между тем нам приходилось уходить из нее без всяких жизненных припасов и располагаться лагерем у ее ворот!» – писал граф де Сегюр, генерал из свиты Наполеона. Все те огромные запасы продовольствия, что не были Ростопчиным и Кутузовым вывезены из Москвы, о которых с радостью докладывали Наполеону его генералы 2 сентября, оказались поглощены невиданным огнем и полностью уничтожены.

Ростопчин же мог быть доволен: следуя «русскому правилу», Москва не досталась злодею, обратившись в пепел и золу. Было понятно, что долго в городе французы не пробудут. Уже в двадцатых числах сентября началась эвакуация французских раненых в Смоленск. Вслед за ними повезли и то, что удалось награбить. Находившийся в это время при штабе Кутузова Ростопчин отправлял в сгоревший город своих полицейских агентов, докладывавших о том, как оставшиеся москвичи воюют с французами. Так, пристав Вороненко, вернувшийся из Москвы 4 октября, доложил ему о французах, «побиваемых жителями и женщинами», о крестьянах, что с ружьями в руках «положили всех на месте».

6 октября, в день, когда под Тарутиным русская армия одержала первую после Бородина победу, французские войска начали оставлять Москву. Напоследок Наполеон, рассерженный уже не только на одного Ростопчина с его поджигателями, но и на Александра, от которого он так и не дождался перемирия, и на весь русский народ («Где это видано, чтобы народ сжег свою древнюю столицу?»), решил взорвать Кремль. И хотя часть кремлевских башен пострадала, замысел Наполеона воплощен не был. Помешали опять же природные условия – начавшийся в ночь с 10 на 11 октября дождь, погасивший фитили, а также сами москвичи и подоспевшие казаки из отряда генерал-майора Иловайского, переловившие в Кремле последних французов.

Как отмечал позднее Ростопчин, «одна колокольня, два места в стенах, две башни и четвертая часть арсенала взорваны. Царский Дворец остался невредим, даже огонь не мог в него проникнуть. Починки стоили всего на все 500 000 тысяч рублей».

Следы пребывания в Москве французов были ужасными. Завоеватели вели себя в Москве как варвары – грабили, убивали, насиловали. С попадавшихся им москвичей прямо на улице снимали последнюю рубашку, а затем заставляли награбленное добро нести в казармы, которые они устраивали в православных храмах. Церкви они также приспособили под конюшни и склады с продовольствием. В самих церквях после посещения их французами не оставалось ничего ценного и святого – они обдирали позолоту с окладов икон, тащили шитую золотом парчу и т. д. Церковное золото и серебро они переплавляли тут же. В одном только Успенском соборе они переплавили 325 пудов серебра и 18 пудов золота. С колокольни Ивана Великого солдаты Наполеона сняли крест, надеясь поживиться его золотым покрытием. В кремлевских соборах они осквернили великокняжеские и царские гробницы, а также мощи святителей московских, выкинув их из гробниц. Москвичей – священников и мирян, пытавшихся сопротивляться средневековому вандализму, – убивали.

Как с цепи сорвавшиеся французы обобрали до нитки Страстной монастырь: шарили по опустевшим кельям, тащили все, что хоть как-то блестело золотом и серебром. Сломав замок на кладовой, хранившей сундуки с вещами монашек, оккупанты унесли все. Но монастырскую ризницу им не суждено было найти. Старый шкаф с драгоценной утварью простоял под соборной крышей неподвижно. Кстати, богослужения новая власть разрешила уже через две недели после занятия Москвы, для чего французским генералом было прислано парчовое одеяние, мука и вино, растащенное ранее его солдатами.

А каковы же были итоги московского пожара? Согласно статистическим данным, из более чем девяти тысяч зданий сгорело почти шесть с половиной тысяч, то есть две трети всей городской недвижимости. Каменных домов уничтожено пожаром было более двух тысяч, деревянных – четыре с половиной тысячи. Сожжена была и половина всех московских церквей, их осталось чуть более сотни. Москва если не умерла, то была при смерти.

Что и говорить, и французы, и русские оказались не слишком изобретательны в выборе средств борьбы с неприятелем в городских условиях. А ведь выбор был – бои на улицах города, превращение каждого дома в крепость – таких примеров было во множестве уже в другую Отечественную войну, которую зовем мы Великой. А в Отечественную войну 1812 года Москву просто предпочли спалить. Отличие лишь в том, что русские сожгли свою Москву сначала, а французы хотели ее взорвать в конце, и притом Москву чужую. Еще одно важное обстоятельство – когда в 1814 году великая справедливость восторжествовала и русские войска добрались до окрестностей Парижа, французам даже в голову не пришло подпалить свою столицу. Потому столь торжественным был въезд императора Александра I в побежденный город. А у нас…

Могла ли Москва остаться в живых? Конечно, могла. Другой вопрос, каким был бы исход Отечественной войны и закончилась бы она в 1814 году. Но главнокомандующим русской армии был Кутузов, который (хоть и одним глазом) видел стратегический выигрыш в том, что Москва должна быть пожертвована ради спасения России. Он рассчитывал, что в то время, пока наполеоновские солдаты будут грабить Москву, русские получат передышку и сумеют перегруппироваться. Так же как Ростопчин отдал Верещагина на растерзание толпе, так и Москву Кутузов кинул на расправу французам. Может быть, другой на его месте придумал что-нибудь иное, но другого главнокомандующего у России в то время не было.

То, что Москва сгорела, – это уже следствие стратегии Кутузова. И не для того оставлял он Москву французам, чтобы они в ней перезимовали. Вот почему ответственность за пожар Москвы несут два человека – генерал-фельдмаршал Кутузов и генерал от инфантерии Ростопчин. Один не защитил Москвы, другой – бросил ее. Спорить здесь можно лишь о степени вины каждого и о том, насколько вина одного повлекла вину другого. Кто кому не дал подкрепление, не пригласил на Военный совет, вовремя не проинформировал и т. д. Но поскольку нас интересует именно Ростопчин, на нем мы и остановимся.

В Москву ее генерал-губернатор вернулся из Владимира 24 октября и стал, насколько это было возможным, восстанавливать порядок в городе. Поселился он в своем дворце – разграбленном, но не сожженном, его официальная резиденция на Тверской улице сильно пострадала от пожара. На Большую Лубянку стекались пережившие французскую оккупацию москвичи со своими просьбами и челобитными. Поначалу необходимо было их накормить и обогреть, по сведениям Ростопчина, в Москве к его приезду находилось до полутора тысяч человек «из бедного состояния народа в величайшей нужде: они были помещены по квартирам, одеты и кормлены в продолжение целого года на счет Казны». Французы оставили в Москве и своих тяжелораненых – тысячу триста шестьдесят человек, голодных и истощенных солдат, собранных в Шереметевской больнице (ныне Институт скорой помощи им. Склифосовского. – А.В.). Их тоже надо было откармливать и лечить.

А еще надо было похоронить убитых и падший скот, предпринять меры к недопущению распространения эпидемий, к борьбе с мародерами. Была и еще одна задача – приструнить распустившихся без присмотра крестьян, тащивших что плохо лежало из разграбленных французами домов. Таких во все времена хватает. И ведь помногу брали – накладывали доверху чужим добром целые телеги.

Следовало также наладить продовольственное снабжение армии. На Старой площади и в Охотном ряду открылись первые рынки, где продавали мясо, муку, сапоги… По заключению специальной комиссии, убытки, причиненные пожаром и военными действиями в Московской губернии, составили 321 миллион рублей.

В ноябре из Ярославля в Москву вернулась и семья генерал-губернатора. Его дочь Наталья Нарышкина, мемуаров которой мы уже касались, вспоминала, как въезжала в город по дороге, пролегавшей по нынешнему проспекту Мира. «Увы, что за зрелище представилось со всех сторон нашим взорам. Обломки печей, полуобвалившиеся стены, длинный ряд опустелых и обгорелых внутри домов; мрачные напоминания былого величия угрюмо выделялись на фоне белого снега. Всюду чувствовался запах гари, местами движение затруднялось обломками, загромождавшими улицы, по временам раздавался треск обвалившейся стены или лай собаки, сторожившей шалаш, поставленный на месте какого-нибудь великолепного дворца. Меня все более охватывал ужас при виде такого разорения по мере того, как мы подвигались по этой безлюдной пустыне, походившей на обширное кладбище, наполненное надгробными памятниками. Несмотря на то, что за несколько дней до нашего приезда нам расчистили путь среди обломков и что верховые освещали дорогу, мы могли продвигаться только шагом и употребили целый час, чтобы выбраться из этих мрачных мест. Наконец, мы достигли центра города, и тут нашим взорам представилась более отрадная картина: нам стали попадаться пешеходы и даже изредка экипажи. Лубянка, улица, на которой мы жили, была освещена, как всегда. Все дома на ней сохранились в целости, а наш дом предстал перед нами таким, каким мы его оставили и великолепно освещенным; во дворе стояло множество экипажей».

Ростопчин занимался решением самых разных вопросов: контроль за «нежелательными элементами», размещение возвращающихся в Москву учреждений и расселение их чиновников, борьба с хищением денег, направляемых на лечение раненых (он вывел на чистую воду врачей Главного военного госпиталя, клавших часть денег себе в карман), забота о французских военнопленных (их набралось до тысячи), расследование деятельности коллаборационистов (служивших в «новой», французской администрации), изъятие французского оружия у населения, поиск жилья для возвращающихся москвичей, оставшихся без крыши над головой (к середине 1813 года в Москву вернулось до 200 тысяч человек, то есть в шестьдесят раз больше, чем было при французах), помощь купечеству в восстановлении торговли и прочее.

Но основной задачей все же было восстановление сгоревшей Москвы (кстати, собственный дом Ростопчина остался цел и невредим).

Вид Большой Лубянки. Художник Г. Ф. Барановский, 1848. Фрагмент

Для решения этой задачи 5 мая 1813 года император учредил Комиссию для строения Москвы во главе с Ростопчиным. Именно этой комиссии предстояло «способствовать украшению» Москвы, а не пожару, как утверждал грибоедовский Скалозуб. Для воплощения планов Москве была дана беспроцентная ссуда в пять миллионов на пять лет. В комиссии работали лучшие зодчие – Бове, Стасов, Жилярди и другие. Неудивительно, что решение такого большого числа проблем негативно отразилось на здоровье Ростопчина, у него участились обмороки и началась затяжная депрессия. Он занемог еще в октябре 1812 года, увидев, во что превратилась Москва. Рассуждать о «русском правиле» – это одно, а увидеть его практическое воплощение – совсем другое. Физические недуги обострялись нравственными. Москвичи всю вину за потерю своего имущества возложили на Ростопчина. Его в открытую бранили все независимо от сословной принадлежности – на рынках и площадях, в салонах и в письмах. О том, чтобы использовать довоенные методы управления, не было и речи – он не мог уже без охраны ходить по улицам. Отпала надобность и в агентах, Ростопчин и так знал, что авторитет его у москвичей – минимальный.

Характерный пример – письмо московской дамы Марии Волковой к своей петербургской родственнице Варваре Ланской от 8 августа 1814 года: «Если бы ты знала, какое вы нам окажете одолжение, избавив нас от прекрасного графа! Все его считают сумасшедшим. У него что ни день, то новая выходка. Несправедлив он до крайности. Окружающие его клевреты, не стоящие ни гроша, действуют заодно с ним. Граф теперь в Петербурге.

Как его там приняли? Сделайте одолжение, оставьте его у себя, повысьте еще, ежели желаете, только не посылайте его к нам обратно». А ведь еще в июне 1812 года та же Волкова писала, что «Ростопчин – наш московский властелин… у него в тысячу раз более ума и деятельности». Как быстро поменялось общественное мнение!

После пожара граф сделал для Москвы несравнимо больше, чем в те несколько месяцев, что он успел совершить до французского нашествия. Но москвичи не простили ему московского пожара, связав с ним все свои беды и горести: «У Ростопчина нет ни одного друга в Москве, и там его каждый день клянут все. Я получил сотни писем из Москвы и видел много людей, приехавших оттуда: о Ростопчине существует только одно мнение», – писал Н. М. Лонгинов из Петербурга 12 февраля 1813 года С. Р. Воронцову.

Мы не случайно привели мнение именно петербургского жителя, приближенного ко двору, где к этому времени уже сформировалось мнение о необходимости смены ряда ключевых политических фигур. Востребованная накануне войны консервативная идеология уже не отвечала политическим реалиям. Авторитет Александра, въехавшего в апреле 1814 года в Париж победителем, был как никогда высок (кстати, по случаю победы Ростопчин дал в это время торжественный прием в своем дворце). Вспомним, что назначение Ростопчина и его соратников было вызвано именно политическими причинами. Теперь эти же причины повлекли и обратный процесс.

В августе граф приехал в столицу. Поначалу события не предвещали для Ростопчина ничего худого: «9-го августа 1814-го года Петербурх. …Граф Ф. В. прибыл сюда благополучно и принят у двора хорошо. Но и тут у него бывают минуты недовольные. Ар. Закревский». Но уже 30 августа 1814 года Ростопчин сошел с политической сцены, а вместе с ним Шишков и Дмитриев.

При визите к императору он было хотел просить у него о новом месте службы в Варшаве для сына Сергея, довольно часто огорчавшего его своим поведением и образом жизни, но отложил эту просьбу на определенное время. Куда уж тут просить о сыне – самому бы не остаться у разбитого корыта. Напоследок, правда, император наделил Ростопчина полномочиями члена Государственного совета, впрочем не имевшего почти никакого влияния. Кажется, что лишь один Арсений Закревский переживал по поводу отставки графа: «Благомыслящие люди и любящие свое отечество всегда должны жалеть о Графе, который доказал на опыте достоинства свои полезные весьма России; следовательно можно ль смотреть на злоязычников не стоящих никакого уважения, а заслуживающие одно только презрение. Всякого состояния люди, всегда ошибались в некоторых, что важно натурально».

Получив отставку, Ростопчин не спешил выехать в Москву. Он нанял для проживания дом генерала Александра Петровича Тормасова, который, в свою очередь, был назначен на место Ростопчина в Москву. Здоровье графа ухудшилось. Арсений Закревский пишет об участившихся обмороках Ростопчина, впервые проявившихся у него еще в эвакуации во Владимире: «С графом был обморок подобной Володимирскому, но теперь, слава Богу, ему лучше, я его не видел более недели… Графу награда за ревностную службу не совсем лестная, быть членом Совета. О сыне ничего не просил и решился не просить, не знаю по каким причинам».

В следующем, 1815 году граф решил отправиться за границу, мотивируя это необходимостью поправки расстроенного здоровья: «Мне надо было ехать, доктора посылали меня на воды. Это последнее средство гиппократов и последняя надежда больных. Я не был опасно болен, но целый год и семь месяцев не был здоров».

Многого насмотрелся за границей Ростопчин, в Германии и Великобритании, но основное внимание его вновь было отвлечено ненавистными французами. Неприязнь вызывал уже сам язык, который Ростопчин назвал «нравственной чумой рода человеческого». Притом что сам он писал на французском! Во Франции осенью 1816 года он и осел. Живя в Париже, он продолжал общаться со своими друзьями, приезжавшими из России, принимал их у себя. Так, Александр Булгаков писал брату из Парижа 7 ноября 1819 года, что часто обедает у графа Ростопчина.

Любопытно, что, находясь вне России, Ростопчин не забывал уделять внимание любимому занятию – разведению лошадей, интересовался – много ли сена запасено на будущую зиму. А тому же Александру Булгакову он велел передать из своего конезавода «славного жеребца и пять кобыл для заведения завода лошадиного». Благодарный Булгаков отмечал в письме к брату 5 октября 1820 года: «Спасибо! Приятно брать и сохранять: у него лошади дивные, подарки султана Селима во время оно; это может сделать значительный доход со временем». А жене Булгакова Ростопчин тоже подарил «славного», но не коня, а быка и четыре коровы голландских для разведения. Со стороны графа это было большой щедростью, ведь общая стоимость подарка была не менее пятнадцати тысяч рублей.

К своему удивлению, Ростопчин встретил на Западе очень теплый и радушный прием. Ему буквально не давали прохода. Насколько сильно не любили его на родине, настолько же крепкой была любовь к легендарному московскому генерал-губернатору за рубежом. Куда бы он ни приезжал, всюду с ним хотели встретиться первые люди государства. Аудиенцию ему давали французский, прусский и английский короли. Последний – Георг IV – прислал ему личное приглашение и даже подарил графу полотно великого Леонардо да Винчи.

В Лондоне в честь него назвали улицу, в Париже, как только Ростопчин входил в театральную ложу, зрители аплодировали ему. То, что не получил он от москвичей, в полной мере дали ему за границей. Но и здесь перо его не дремало. В изданной во Франции, а затем и в Москве в 1823 году книге «Правда о пожаре Москвы» он благородно снимает с себя ответственность за пожар Москвы («главной причины истребления неприятельских армий, падения Наполеона, спасения России и освобождения Европы»), не желая «присваивать» себе чужую славу.

По его мнению, поджигатели Москвы – это и есть сами москвичи.

Чтение этой книги представляет собою крайне любопытное занятие. С присущей слогу Ростопчина витиеватостью, он буквально ставит с ног на голову всю историю Отечественной войны 1812 года, касающуюся эпизодов с его участием. Не давая Наполеону возможности оправдаться против обвинений, выдвинутых в этой книге, Федор Васильевич, тем не менее, написал ее по-французски. Перевод же на русский язык был сделан баснописцем Иваном Дмитриевым.

Титульный лист книги Ф. В. Ростопчина «Правда о пожаре Москвы»

Ростопчин пишет, что никакого плана поджога Москвы у него не было, а было лишь три причины, воспламенявших беспрестанно его рвение: «это была слава моего Отечества», «важность поста, препорученная мне Государем», и «благодарность к милостям Императора Павла I». Что же касается пожара, то виноват в нем все тот же Наполеон, вооруживший графа «зажигательным факелом, которым угодно было для собственных своих выгод вооружить мою руку».

Но это не единственное его произведение того года, свои критические мысли относительно французской нации Ростопчин сформулировал в записке «Картина Франции 1823 года», направленной автором Александру, который вряд ли в ней нуждался. Читая записку, приходишь к выводу, что в мировоззрении Федора Васильевича ничего не изменилось: нет на свете худшего народа, чем французский: «Француз – самое тщеславное и корыстное существо в мире» и далее в таком духе. И как только он выдержал, проживя среди треклятых галлов почти семь лет!

Ростопчин вернулся на родину в середине 1823 года. В Москве уже успели позабыть о претензиях к бывшему генерал-губернатору. Многие чиновники пришли засвидетельствовать ему свое почтение. Узнававший Ростопчина простой народ на улицах подходил к нему, жалел своего состарившегося бывшего градоначальника. В декабре того же года было удовлетворено и его прошение об отставке с государственной службы.

Последние годы жизни графа в доме на Большой Лубянке были связаны в основном с потерями. К сожалению, семья вряд ли могла стать подспорьем в борьбе с тяжелыми жизненными обстоятельствами. Да и семьи-то как таковой уже не было. Немало хлопот давно уже доставляла Ростопчину его жена, Екатерина Петровна. Вот уж от кого не ждал он поддержки перед ударами судьбы! Они стали чужими людьми. Началось это еще в 1806 году, когда графиня перешла в католичество, а затем пыталась обратить в чужую веру детей: трех дочерей, Наталью, Софью и Елизавету, и двух сыновей, Андрея и Сергея.

Сын Сергей, к слову сказать, служил в армии, участвовал в военных походах 1813–1814 годов, но моральной устойчивостью не отличался. Много пил, играл в карты, был в долгах. Опекавший Сергея во время войны Закревский всячески пытался наставить его на путь истинный: «Не желаю опечалить г. Федора Василича при приезде сына его в Москву; нужным считаю вас уведомить, любезный друг, при случае сказать Г.Ф.В., что лечение сие сыну его необходимо и уплата долгов также, кои по мнению моему простираются до 25 т., а может стать и больше; сын может откровеннее ему во всем признаться». В дальнейшем Сергей Ростопчин не радовал отца, расстроив свое здоровье постоянными кутежами. Находясь после 1815 года за границей, он и вовсе попал в долговую тюрьму из-за отказа отца оплатить очередной долг в 75 тысяч рублей.

Портрет графа Ф. В. Ростопчина. Художник О. А. Кипренский, 1809. Фрагмент

Портрет Е. П. Ростопчиной. Художник О. А. Кипренский, 1809. Фрагмент

Ростопчин боролся с супругой за влияние на детей. Но даже и здесь сил ему не хватало. В 1825 году умерла его младшая дочь Елизавета. Перед смертью дочери мать почти насильно склонила ее к принятию католической веры. Ростопчин, узнав об этом, уже после кончины Елизаветы упросил московского митрополита, несмотря на открывшиеся обстоятельства, похоронить ее на православном кладбище. «Ростопчина вела пропаганду; она давала мне разные католические книги, не просто благочестивые. Ростопчина основала при Московской католической церкви богадельню, которая до сих пор существует. Я слышала от нее самой, что в доме их в 1812 году у нее было много колибри в оранжерее, которых французы зажарили и съели. Дом их был на Лубянке и очень хорош и великолепен. Мы в 1837 году обедали у нее и бывали несколько раз», – вспоминали мать и дочь Елагины. Нужно ли говорить о том, каким тяжким бременем лежала на душе у Ростопчина невозможность устройства своей собственной семьи по русским правилам, жить по которым он наставлял всю остальную Россию. Ненависть к французам была вызвана и тем обстоятельством, что именно французские проповедники влияли на его близких больше, чем он сам. Это и популярный французский мыслитель Жозеф де Местр, и аббат Адриен Сюрюг, старший священник французской церкви Святого Людовика на Лубянке (аккурат рядом с домом Ростопчиных!), и прочие, кто, несмотря на свое французское происхождение, бывал частым гостем у Ростопчиных. А что же сам граф? Он призывал изгонять из России французов, а из собственного дома не волен был их выдворить.

Здоровье Ростопчина становилось все хуже. Он все реже выезжал в свет. Из «Последних страниц, писанных графом Ростопчиным» в конце ноября 1825 года узнаем мы о подробностях московской жизни, изменившейся с получением известия о смерти Александра. Принимать присягу Константину в Успенский собор Ростопчин не поехал, сославшись на нездоровье. Взгляд его на происходящие вокруг события был по-прежнему скептичен: «Народ равнодушен и несколько доволен, ибо ожидаются милости при коронации. Видно несколько горести напоказ… Дворянство, раздражаемое, разоренное и презираемое, довольно. Военные надеются, что их менее будут мучить».

За месяц до своей смерти Ростопчин узнал о восстании на Сенатской площади, высказавшись по этому поводу вполне остроумно: «В эпоху Французской революции сапожники и тряпичники хотели сделаться графами и князьями; у нас графы и князья хотели сделаться тряпичниками и сапожниками». Скончался Федор Васильевич Ростопчин 18 января 1826 года, похоронили его на Пятницком кладбище Москвы. Начав историю жизни Ростопчина с его автобиографических записок, ими по праву можно было бы ее и закончить: «Я ожидаю смерти без боязни и без нетерпения. Моя жизнь была плохой мелодрамой с роскошной обстановкой, где я играл героев, тиранов, влюбленных, благородных отцов, но никогда лакеев».

Эту эпитафию на свою могилу он сочинил сам:

Здесь нашел себе покой

С пресыщенной душой,

С сердцем истомленным,

С телом изнуренным,

Старик, переселившийся сюда.

До свиданья, господа!

Ну а как же сложилась судьба дворца Ростопчина, коим после смерти отца владел сын графа Андрей? В 1842 году его хозяином стал другой – граф Василий Орлов-Денисов, доблестный донской казак, генерал от кавалерии и герой Отечественной войны. При наследниках графа (сам он умер через год, в 1843-м) слева и справа от господского дома выстроили два симметричных флигеля в аналогичном стиле.

Дворец Ростопчина, 1910-е годы

В книге Ивана Снегирева «Дом графа Орлова-Денисова, прежде бывший графа Ростопчина» 1850 года находим описание дворца той поры: «Длина его 23, вышина 5, а ширина 3 сажени (1 сажень = 2,13 м). Двухаршинные (ок. 142 см) его стены складены из 10-вершкового (1 вершок = 4,445 см) кирпича с связями из брускового железа. При входе на прекрасную чугунную лестницу поставлены две медные пушки, пожалованные императрицею Екатериной II деду графа Орлова-Денисова. Хотя в первом этаже отчасти сохранилось прежнее расположение комнат, но в некоторых из них, вместо Коробовых сводов[11], сделаны потолки. Не распространяясь здесь о богатом и изящном убранстве, о прекрасных произведениях живописи, не можем не заметить мастерского и любопытного изображения Лейпцигской битвы, где на первом плане виден в пылу сражения граф Орлов-Денисов, решающий с лейб-казаками его жребий в виду императора Александра I, стоящего на холме. Нижний этаж, прежде составляющий подвалы с Коробовыми сводами, недавно обращен в жилые покои, где помещаются библиотека, аптека, кладовая и баня липовая, под ним находится небольшой подвал. Стиль фасада его не сходен с стилем задней части, сохранившей еще следы первоначального стиля здания, он древнее фасада, как можно судить по окнам с трехугольными сандриками и по закладенной обширной арке в средине, где, вероятно, был проезд. Такое разнообразие произведено переделкою дома князем Михаилом Никитичем Волконским около конца XVIII столетия… Окна первого этажа не соответствуют окнам нижнего, одни с прямыми, другие с дугообразными перемычками. Художники между окнами верхнего и нижнего этажей разместили полуколонны на базисах, одни ложчатые, обвитые вязью цветов, другие гладкие с капителями, а сверху переплетенные между собою фестоны».

Левый флигель усадьбы Ростопчина, 2010-е годы

Разрушение дворца Ростопчина, 2010-е годы

В 1857 году хозяином усадьбы стал фабрикант и богатей Николай Шипов, затем в 1882 году купец Эмиль Маттерн. Через два года в главном доме размещается «Московское страховое от огня общество», что весьма символично. Флигеля сдавались внаем. После революции, с 1917 года, в усадьбе обосновалось ОГПУ – Объединенное государственное политическое управление, надолго связав судьбу этого памятника архитектуры с компетентными органами, например с архивом КГБ.

Реставрация усадьбы проводилась в 1970-е годы. Однако наибольший урон дворцу Ростопчина, который уцелел в 1812 году, причинен уже в наше время. Начиная с 1990-х годов, когда в результате юридических коллизий усадьба переходила из рук в руки, в главном доме постепенно наступила разруха и запустение: обвалились перекрытия, начала разваливаться кирпичная кладка стен, утрачен лепной декор (в том числе элементы «нарышкинского барокко») и скульптура. Жуткое состояние дворца грозило его полной утратой. В настоящее время ведется реставрация.

8. Московская окружная железная дорога: сто лет тому вперед

Москва как огромный муравейник – Проекты железнодорожного кольца: туннели и эстакады – Вокзал в Александровском саду? – Резолюция Николая II: «Дорогу строить!» – Инженер Петр Рашевский и его «колечко» – Министр путей сообщения «обер-машинист» Михаил Хилков – Как простому человеку заработать на отчуждении земли? – Андроновка, Угрешская, Кожухово, Канатчиково, далее везде… – «Уютная» архитектура станций: дома-игрушки – Торжественное открытие дороги 19 июля 1908 года – С Юга на Север – А где же пассажиры? – Охота на зайцев – Дорога становится границей Москвы

Не так много достопримечательностей появляется в Москве в наше время – оно и понятно: для того чтобы заслужить внимание горожан и гостей столицы, всякое новое сооружение должно обладать какими-то неоспоримыми достоинствами и отличиями. И если что-то подобное возникает, к нему сразу проявляется жгучий интерес. Так стало с Московским центральным кольцом, открытым после реконструкции в сентябре 2016 года и почти сразу получившим известность как МЦК. Многие сегодня не только ежедневно пользуются этой необходимой дорогой, но и не отказывают себе прокатиться лишний раз по кольцу – в первую очередь это касается туристов, наводнивших в последнее время наш город. Эта глава посвящена истории строительства дороги, начавшегося более ста лет назад.

Строительство Московской окружной железной дороги в 1902–1908 годах стало долгожданным (хотя и запоздалым) ответом на небывалый экономический рост в России на рубеже XIX–XX веков. Именно в это время Москва превратилась в огромный индустриально-торговый центр, сосредоточивший в себе массу предприятий различных отраслей промышленности, заводов, фабрик, артелей. Всем им требовалось сырье и материалы, превращавшиеся в результате переработки в товары, предназначавшиеся не только для всей России, но и для стран Запада. Именно в старой русской столице Москве, переживающей возрождение, сходились интересы тысяч продавцов и покупателей.

Ресурсы – и материальные, и людские – прибывали и отправлялись в Москву днем и ночью по десяти железным дорогам – Николаевской, Савеловской, Ярославской, Казанской, Нижегородской, Курской, Павелецкой, Брянской, Брестской и Виндавской. Все эти магистрали, не будучи связаны в единый транспортный узел, в итоге превратили город в самый масштабный склад Российской империи – хлопок, лен, шерсть, сало, масло, древесину, металл, лес и т. д. со всей страны везли в Москву, ставшую еще и перевалочным пунктом. Об интенсивности движения свидетельствуют такие цифры: в 1897 году через Москву было перевезено более 245 миллионов пудов грузов (1 пуд = 16,38 кг), а уже в 1905 году этот показатель вырос в два раза. В том же году общее число проехавших через Москву пассажиров составило 15 миллионов человек.

Население города росло в геометрической прогрессии. Начиная с 1897 года за десятилетие число москвичей увеличилось с 1035 до 1345 тысяч человек, то есть на четверть. Приезжавшие провинциалы соглашались на самую низкооплачиваемую работу, от зари до зари вкалывая на московских заводах (часто в невыносимых условиях) и разбавляя своим присутствием число коренных москвичей, которых к 1908 году осталось всего 14 %. И вся эта масса людей перемещалась по московским улицам, а мимо них преимущественно гужевым транспортом осуществлялась перевозка грузов с одного московского вокзала на другой.

Расходы на нее ложились, естественно, на потребителей и были немалыми – три копейки за пуд в один конец. В Москве то и дело возникали пробки, грозившие транспортным коллапсом. А мостовые-то были булыжные, что также снижало скорость передвижения.

В Москве начала прошлого века для доставки грузов между вокзалами широко использовался гужевой транспорт

Хуже было с передвижением войск. Прибывший, например, на Николаевский вокзал эшелон с войсками, следовавшими в Варшаву, должен был выгрузиться из вагонов и в полной амуниции строем проследовать шесть верст в Хамовнические казармы на продовольствие (не в ресторане же их кормить!), а уже оттуда в таком же порядке топать пять верст на Брестский вокзал, теряя таким образом полдня. А если вой на, мобилизация? Да вся Москва полностью бы встала, не говоря уже о положении на фронте.

А ведь будь московские власти порасторопней, своя железная дорога могла бы появиться в Первопрестольной еще лет тридцать тому назад. Деловые люди давно предлагали опоясать город столь необходимой ему кольцевой магистралью. Еще в 1869 году купец Сушкин выступил с первым таким проектом, затем в 1870 году свое предложение озвучили инженеры А. А. Пороховщиков и А. Н. Горчаков. В качестве трассы для будущей дороги они выбрали Камер-Коллежский вал – административную границу Москвы на тот период. Стоимость реализации их проекта варьировалась в пределах 13 миллионов рублей, но он так и не был воплощен из-за волокиты московских думцев, среди которых, надо полагать, были люди, кровно заинтересованные в затягивании вопроса, – перевозка грузов гужевым транспортом по Москве была их бизнесом, которого они страшились лишиться. Вслед за этими проектами последовали и другие – Обществ Московско-Курской железной дороги и Ярославской железной дороги. Последний проект отличался тем, что предусматривал прокладку пассажирской дороги с помощью последовательности тоннелей от Ярославского вокзала через Мясницкую улицу до Лубянки, затем через Охотный ряд до Александровского сада с соответствующей станцией. Дальнейший маршрут дороги предполагал сооружение моста от Кремлевской набережной через Москву-реку по направлению к Даниловскому монастырю и Серпуховской заставе, где пересекался с Курской железной дорогой. Таким образом, диаметр кольцевой дороги по этому проекту достигал 10 верст при протяженности в 39 верст. Интересным, но меньшим по длине и диаметру, был проект Общества Рязанско-Уральской железной дороги, по которому кольцо проходило через большой тоннель от Трубной площади до Ильинки. Диаметр этой дороги был менее 7 верст, а длина – 36 с половиной верст.

Свой проект предложил инженер А. И. Антонович, известный также разработками Московского метрополитена. «Осуществить развозку товаров по городу при помощи “городской круговой дороги” в Москве – есть полнейшая утопия. Прежде чем развозить грузы, надо разобраться с ними, что и куда надо поставить, а ведь их обращается в Москве 300 миллионов пудов в год», – утверждал Антонович в своей книге «Соображения о том, как строить Московско-Окружную дорогу с точки зрения Государства и Москвы» 1897 года. Мысли Антоновича по тем временам представлялись революционными. Заглядывая далеко вперед, инженер полагал, что прежде следует создать полноценный и централизованный Московский железнодорожный узел, откуда будут распределяться все пассажиро- и грузопотоки (в 1905 году в Москве ежедневно требовалось обслуживать более четырех тысяч вагонов, а для перевозки грузов по городу использовалось более 20 тысяч ломовых извозчиков!). Шутка ли – в Москве построили десять вокзалов, но ни один из них не был Центральным (как в Лондоне, например). Антонович настаивал, что новая кольцевая дорога не только упростит и удешевит транзит грузов, но и создаст предпосылки для возникновения новых, как сейчас бы сказали, промышленных кластеров и складских комплексов вокруг Москвы.

Однако, как бы хороши и многообещающи ни были проекты и прожекты, их дальнейшее внедрение оканчивалось одинаково. На каждом этапе возникали различные бюрократические препоны, всякого рода чиновники говорили даже, что «в настоящее время сооружение дороги не содержит в себе большого значения для Москвы».

А Москва тем временем пухла, задыхалась от нерешенной транспортной проблемы, сдерживающей ее дальнейшее экономическое развитие. Наконец, в 1897 году в дело вмешался государь Николай II: 7 ноября в его присутствии состоялось совещание, после которого отступать уже было некуда. В итоге из чертовой дюжины проектов в 1898 году был выбран один – инженера, действительного статского советника Петра Ивановича Рашевского. Он же и был назначен начальником работ по сооружению дороги. По легенде, император собственноручно написал на его проекте резолюцию: «Дорога должна иметь сообразный Первопрестольной столице вид», сказав при этом, что мечтает увидеть в буквальном смысле образцовую дорогу России.

Длина будущей дороги поначалу была определена в 41 версту, наметили и точки пересечения со всеми десятью железнодорожными магистралями – примерно в 2–5 верстах от вокзалов. Так образовывалось новое, загородное кольцо Москвы (что отвечало ее традиционной транспортной системе), пересекавшее Москву-реку четыре раза. Практически расширялись и границы самого города – более чем наполовину. Из пятисот имевшихся в городе предприятий за границей окружной дороги оставалось лишь несколько десятков, среди них, например, заводы Листа и Бари.

Инженер П. И. Рашевский

7 августа 1898 года состоялось Высочайшее соизволение на производство изысканий окружной дороги, которые и были начаты через месяц. На основании этих изысканий в 1899 году специальная правительственная комиссия дала добро на сооружение кольца шириной в четыре пути, определив смету в 50 миллионов рублей.

Альбом чертежей окружной железной дороги

Много ли это или мало? Откроем источники более чем столетней давности. Оказывается, в 1887 году бюджет Москвы составлял 4712 тысяч рублей, а в 1914 году – 52 604 тысячи. То есть своими силами город явно не справился бы, а потому строить дорогу можно было бы только за счет казны. Однако министр финансов С. Ю. Витте неожиданно стал вставлять палки в колеса утвержденному уже проекту, ссылаясь на его долгую окупаемость (в околовластных кругах поговаривали, что Витте небескорыстен, купцы-подрядчики якобы даже дали ему кличку «Наш Витя»). И вновь собрали совещание – на этот раз «Особое», на котором в очередной раз обсуждался один и тот же вопрос: можно ли обойтись без строительства кольца, на чем еще сэкономить? Лишь настойчивость министра путей сообщения (в 1895–1905 годах) князя Михаила Ивановича Хилкова позволила дать делу ход. Министр оказался главным лоббистом данного вопроса. Казалось бы – что здесь такого, ведь железные дороги находятся в его полном распоряжении. Но не всегда старание и радение министров являются очевидными. Например, его предшественник Аполлон Константинович Кривошеин, при котором безуспешно пытались реализовать проект окружной дороги, был снят за злоупотребления служебным положением. Чего же удивляться растянувшемуся на десятки лет благому вроде бы делу?

Витте Хилкова недолюбливал, но тем не менее вынужден был признать его преимущества: «Хилков был совершенно исключительным человеком: с одной стороны, он был человек высшего общества, а с другой стороны – он прошел такую удивительную карьеру. Он прекрасно знал железнодорожное дело, знал все, что касается паровозов, он был опытный железнодорожник, вообще был человек чрезвычайно воспитанный, человек высшего общества и, по существу, был хороший человек. Конечно, Хилков не был государственным человеком, и всю свою жизнь он оставался скорее обер-машинистом, нежели министром путей сообщения».

Именно благодаря этому обер-машинисту почти в два раза выросла протяженность железных дорог Российской империи, удвоился объем перевозимых грузов. При нем в год строилось до 2,5 тысячи километров железнодорожных путей, чего не удалось достичь даже во времена СССР. А в 1904 году Хилков лично вбил последний костыль в Транссибирскую магистраль. И начало строительства окружной железной дороги вокруг Москвы – тоже его большая заслуга. Правда, здесь ему пришлось бороться не с природными преградами, коих на бескрайних российских просторах присутствует в достатке, а с привычными бюрократическими проволочками.

Дабы не утомлять читателя перечислением новых изысканий и рекогносцировок на местности, которые вновь последовали после очередных совещаний и собраний на министерском уровне, подытожим технические условия, утвержденные министром Хилковым 7 сентября 1900 года: ширина двух путей не менее 5,5 сажени, радиус дороги не круче 200 саженей, все четыре моста через Москву-реку должны быть на каменных опорах и с металлическими фермами, железнодорожные пути не должны пересекаться на одном уровне с проезжими дорогами, пассажирские здания – непременно каменные либо кирпичные. И главное – протяженность дороги выросла почти на четверть.

Бараки для рабочих Московской окружной железной дороги в Тюфелевой роще, 1907

Начальник строительства Рашевский составил новую предварительную смету работ – 62 112 тысяч рублей, из которых на покупку подвижного состава предназначалось 5506 тысяч рублей. Однако эта сумма оказалась значительно, почти в 1,5 раза, выше той, что была заявлена еще при первоначальных изысканиях. В итоге Государственный совет сильно срезал ожидания Рашевского – до 38 676 тысяч рублей. Инженера понять можно – он полагал, что дорога – это не просто техническое сооружение, а предприятие большого государственного значения, должное и выглядеть, и функционировать соответственно. Чего уж тут экономить… Рашевский предложил даже в полосе отчуждения дороги проложить две кольцевых водопроводных трубы, позволявших поднимать воду из артезианских колодцев, а также качать ее из Москвы-реки. Это позволило бы обеспечить водой не только все потребности дороги, но и продавать ее сторонним организациям и лицам. Затраты на водопровод составили бы всего 750 тысяч рублей, зато какая дополнительная прибыль! Интересным, но не реализованным оказалось и другое предложение – проложить вдоль дороги электрический кабель, питавший все сооружения, депо, станции и платформы. Излишки этой энергии также можно было бы использовать в мирных целях – продавать близлежащим заводам и фабрикам.

1 мая 1902 года было объявлено о создании управления по постройке Московской окружной железной дороги, а 19 июля началось наконец само строительство. Сохранились фамилии московских купцов и промышленников, строивших дорогу: Шик, Данциг, Масюков, Чаев, Кирст, Богданович, Забелин, Зябкин. Все работы осуществлялись подрядчиками на основании проводимых торгов, определявших цену. Лишь одна работа по копке канавы вдоль соединительной ветки с Николаевской железной дорогой была проведена не на основании торгов. Рытье этой самой канавы на глубине в одну сажень в водоносном слое оказалось настолько сложным, что подрядчики заломили за это неподъемную цену – почти 20 тысяч рублей. Пришлось искать исполнителей на стороне, и работа была выполнена за 8,5 тысячи рублей. Специально в Англии и Германии закупили по два экскаватора для глубоких земляных работ (глубже 3 саженей), один экскаватор изготовили на Путиловском заводе в Петербурге.

Металлические фермы для мостов заказали металлургическим заводам, разбросанным по всей России, – в Варшаве, Николаеве, Дебальцеве, Сормове и других городах. А сами мосты проектировались под руководством признанных и на Западе выдающихся инженеров-мостостроителей Николая Аполлоновича Белелюбского, Лавра Дмитриевича Проскурякова и известнейшего зодчего академика Александра Никаноровича Померанцева, отвечавшего также за архитектуру всей дороги.

Паровой экскаватор на строительстве Московской окружной железной дороги, 1903

Сергиевский (позже Андреевский) железнодорожный мост, названный в честь московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, 1908

Лишь один мост своим названием был связан с топонимикой – Дорогомиловский. Другие же мосты назвали в честь представителей царской семьи – Алексеевский, в честь наследника престола цесаревича Алексея Николаевича (ныне Даниловский); Николаевский, в честь императора (позднее Краснолужский); Сергиевский, в честь убитого великого князя Сергея Александровича, бывшего генерал-губернатора Москвы (ныне Андреевский). Имелось и два малых моста, через Яузу и Лихоборку.

С началом в 1904 году русско-японской войны и последовавшим в 1905 году обострением внутриполитической обстановки в стране строительство дороги осложнилось. Необходимость больших военных расходов привела к тому, что объемы кредитов на прокладку железной дороги существенно сократились, отсрочив плановое завершение работ. С другой стороны, забастовочное движение, саботаж на железной дороге не позволили своевременно подвезти комплектующие материалы для сооружения мостов к Москве, что также не способствовало быстрому окончанию строительства.

Непросто шел процесс отчуждения земли под прокладку дороги, как это часто у нас случается, нашлось немало желающих нажиться на этом путем скупки участков и недвижимости, обреченной на снос. Для этого власть решила ввести в заблуждение собственников земли, сообщив им, что в случае назначения ими слишком большой цены дорога может пройти по другому направлению (хотя это было блефом). Специально делались изыскания в тех местах, где дорога в принципе никогда бы не прошла – чтобы ни у кого не было уверенности в высокой ценности его владения и безальтернативности присходящего. Но и собственники не сидели сложа руки, в оперативном порядке засаживая свою землю деревьями-крупномерами, чтобы под предлогом наличия «сада» сорвать куш побольше. А некоторые срочно стали возводить всякие сараи и амбары. Всего было затронуто отчуждением 366 участков земли и 230 строений. В целях недопущения спекуляции всё постарались сделать быстро: сразу после направления собственнику официального извещения о будущем изъятии земли и составления описи ему предлагали заключить добровольное соглашение по цене земли. С назначенной ценой согласились почти все – 92 % собственников, оставшиеся же потом еще долго разбирались с Оценочной комиссией.

Общая длина кольцевой двупутной дороги по последнему проекту составила 50,64 версты плюс еще 61,57 версты двадцати двух одноколейных железнодорожных ветвей, связывающих дорогу со всеми железнодорожными магистралями, идущими в Москву. Отсчет дороги начинался с точки ее пересечения с Николаевской железной дорогой на ее десятой версте. Если следовать этому порядку, то первой станцией была Владыкино, затем Ростокино и далее: Белокаменная, Черкизово, Лефортово, Андроновка, Угрешская, Кожухово, Канатчиково, Воробьевы горы, остановочный пункт Потыли-ха, Кутузово, Пресня, остановочный пункт Военное поле, Серебряный Бор, телеграфный пост Братцево и Лихоборы. Это была первая очередь, позднее предполагалось выстроить и другие – Измайлово, Котлы, Нескучное. На ряде станций – Пресня, Угрешская, Серебряный Бор, Лихоборы – были построены воинские продовольственные пункты, вмещавшие в себя от 1200 до 4800 человек, что позволяло оперативно и массово кормить воинские эшелоны и отправлять их, не завозя в Москву, в нужном направлении, в основном на Брест. Это, по сути, были военные станции.

Пассажирские станции (их расположили внутри кольца), а также самые разнообразные постройки железнодорожного хозяйства были выстроены в стиле, близком к господствовавшему в те годы модерну, что можно увидеть хотя бы на примере дошедших до нашего времени зданий, например, на станции Пресня, где уцелели даже известные своей точностью вокзальные часы фирмы «Павел Буре» (они снабжались стрелками двух цветов: черными для петербургского времени и красными для местного). Неоштукатуренный кирпич, из которого строили, окрашивали в различные яркие цвета, а вот декор карнизов, наличников был белым. Такова была задумка архитектора Померанцева, которому также помогали коллеги Н. В Марковников и И. М. Рыбин.

В проекте было предусмотрено абсолютно все – пакгаузы для хранения грузов (по внешней стороне кольца), жилые дома для сотрудников, паровозное и вагонное депо (в Лихоборах), будки, водонапорные башни, казармы и полука-зармы, сараи и погреба, баня, приемный покой, кузница (все три – для Угрешской и Лихоборов), кухни, столовые, ледники и, конечно, «отхожие места» – туалеты «на 2 очка» и «на 52 очка». И всё – детали окон и дверей, крыши и навесы, столбы и заборы, мебель, типы голландских и русских печей для залов ожидания – в едином оформлении и дизайне, образцово, культурно и изящно. Архитектурный ансамбль окружной железной дороги получился по-московски уютным, почти игрушечным. Можно себе представить, как это выглядело из окна вагона на фоне рощ, лесов и прочей зелени, которой сто лет назад была окружена Москва.

Пассажирское здание на станции Пресня, 1907

Пассажирское здание на станции Воробьевы горы, 1907

Строительство в целом завершилось к осени 1907 года, все было готово – земляное полотно, здания и сооружения, водоснабжение, телеграф, кроме централизации стрелок и сигналов, которые могли управляться и в ручном режиме. А обнаруженные недоделки, как то: неготовность поворотного круга на станции Лихоборы и общежития для кондукторов – устранили. 13 декабря 1907 года спецкомиссия Управления железных дорог постановила, что движение открыть можно, причем с максимальной скоростью 40 верст в час по главной линии и 20 верст в час по ветвям дороги. Однако министр путей сообщения из-за низкого товаропотока в зимний период приказал отложить начало движения до весны.

В результате дорога открылась 19 июля 1908 года, газета «Русское слово» сообщала читателям на следующий день: «Вчера открылась московская окружная железная дорога, постройка которой продолжалась пять лет. (…) На станции Серебряный Бор, разукрашенной национальными флагами и зеленью, гостей встречал строитель дороги и начальник работ инженер П. И. Рашевский».

В своих воспоминаниях об открытии дороги посчитал нужным написать Владимир Федорович Джунковский, московский вице-губернатор с 1905 года, а в 1908–1913 годах губернатор Первопрестольной: «19 июля состоялось открытие Московской окружной дороги. Торжество происходило в очень живописной местности при станции Серебряный Бор в нескольких верстах от Москвы. Погода была чудная. Все приглашенные, в том числе и я, прибыли в специальном поезде, красиво убранном флагами, цветами, лентами. На одном из путепроводов совершено было молебствие при пении Чудовского хора. Присутствовали министр путей сообщения генерал-лейтенант Шауфус и все представители администрации и сословных учреждений, масса инженеров и железнодорожного начальства. После молебствия митрополит Владимир окропил святой водой стоявший наготове поезд, а жена генерал-губернатора Гершельмана перерезала заграждавшую путь зеленую ленту, после чего движение по Окружной дороге объявлено было открытым. Затем состоялся обед при станции воинского питательного пункта. Среди ряда тостов министр путей сообщения предложил почтить вставанием память великого князя Сергея Александровича, исключительно благодаря поддержке которого можно было приступить к постройке дороги. Строитель дороги инженер Рашевский пил за здоровье всех присутствующих. Городской голова в своей небольшой речи выяснил все огромное значение, которое новая дорога будет иметь для Москвы и ее населения. Генерал Шауфус пил также за здоровье рабочих, которые присутствовали тут же, и передал им благодарность от имени Государя. Новая дорога представляла собой грандиозное сооружение протяжением в 50 верст, при длине путей до 270 верст. Провозоспособность рассчитана была на 30 пар поездов в сутки, но постепенно должна была быть доведена до 90 пар. На четырех станциях воинских питательных пунктов были устроены приспособления последнего усовершенствования для варки пищи на 6000 нижних чинов в каждом. Это должно было иметь большое значение при передвижениях новобранцев и разных войсковых эшелонов. По окончании торжества присутствующие сели в приготовленный поезд и совершили круговую поездку».

Пассажирское движение осуществлялось силами четырех паровозов, отправлявшихся с Николаевского вокзала через Московско-Брестскую дорогу на станцию Пресня, где два из них двигались по часовой стрелке, а другие – против. Помимо двух пассажирских вагонов, был еще и багажный. Южная часть окружной дороги по своему расположению оказалась ближе к городской черте, к жилым районам, прилегающим к фабрикам и заводам, нежели северная, проходящая в основном через дачные поселки. Следовательно, по этой части дороги наиболее интенсивным движение предполагалось летом. Для удобства пассажиров одновременно со строительством дороги началась прокладка диаметральных трамвайных путей, по которым можно было бы быстро добраться до станций, в частности, появилось три трамвайных маршрута: от станции Воробьевы горы до Белокаменной, от Угрешской до Серебряного Бора, от Черкизова до Канатчикова.

Немало толков вызвали тарифы на пассажирскую перевозку по дороге. Инженер Рашевский, полагая, что дорогой будут пользоваться преимущественно люди небогатые, предложил использовать для перевозки только вагоны 2-го и 3-го классов и брать за это соответственно 20 и 10 копеек независимо от продолжительности поездки. Иначе, полагал он, езда будет невыгодной пассажирам, ведь при одновременной работе городского электрического трамвая проще будет сойти и добраться на нем за те же 10 копеек. Дабы снизить затраты на кассиров, билеты он предлагал продавать в специальных автоматах, причем желающий ехать в вагоне 2-го класса должен был просто купить два билета в 3-й класс. Но его не послушали.

Рашевский сетовал в интервью газете «Голос Москвы» 19 августа 1908 года: «Окружная дорога отошла в ведение Управления Николаевской железной дороги, и расписание движения пассажирских поездов по новой линии, как и установление тарифа, проведено помимо меня. Установление тарифа в 30 копеек – в первом классе за один перегон, 20 копеек – во втором и 10 копеек – в третьем, при десяти перегонах Окружной дороги, я считаю, ни с чем не сообразным. Немудрено, что иногда суточная выручка дороги достигает 3–5 рублей. (…) Каждый рабочий и малосостоятельный человек, затрачивая в день 20 копеек на переезд по дороге, выгадает, если наймет квартиру в предместье. Тем более что дорога проходит по району фабрик и заводов. Переселение части столичного населения в предместья вызовет освобождение квартир в самом городе и понижение на них цен. Стало быть, население еще и выигрывает в санитарном отношении, ибо не будет той страшной скученности, которая наблюдается теперь и которая так влияет на увеличение смертности. К сожалению, мой первоначальный проект дороги в 41 версту подвергся большому изменению. Теперь она имеет 51 версту, и кольцо в северо-западной его части значительно выдвинуто вперед и проходит по местности, лишенной фабрик и заводов. Тут уже действовали высшие соображения, на которые я не мог воздействовать. Ясно, что в этой половине пассажирское движение разовьется разве что в будущем».

Как предполагалось бороться с «зайцами» при такой высокой стоимости? Здесь ничего нового не придумали, самым лучшим стимулом для покупки билета стали заборы вокруг станций. А еще, чтобы уже проехавшие пассажиры не смогли отдавать свои билеты еще не купившим их, решили отбирать билеты на выходе со станций. Но вскоре ничего отбирать не потребовалось ввиду дороговизны пользования дорогой. Достаточно сказать, что общая стоимость проезда по всему кольцу в вагоне первого класса составила более трех рублей! Рабочим было дорого, а богатым людям это было не нужно. В 1909 году после снижения тарифа пассажирское движение на дороге вновь ожило. Известно, что в 1914 году по кольцу курсировало минимум два пассажирских состава в день для перевозки работников железной дороги.

Еще бо́льшие проблемы возникли с перевозкой грузов, тариф для которых определили в 1/40 копейки с пудо-версты, в то время как на остальных дорогах в окрестностях Москвы он был меньше в два раза. И вот уже в первые дни отказались пользоваться дорогой перевозчики сибирского масла – им оказалось дешевле везти свое масло за сорок верст в обход Москвы. Стали думать: что делать? И решили установить отдельный тариф только на сибирское масло. Но тут забузили производители муки, мяса и других продуктов: почему маслу такие льготы, мы тоже хотим! Московский Биржевой комитет пожаловался в Управление дороги.

Но все же постепенно жизнь на Московской окружной железной дороге вошла в свою колею, пускай и без массовых пассажирских перевозок, но новая кольцевая магистраль значительно разгрузила город, стимулировав развитие его экономики и промышленности (шутка ли – время простоя вагонов на железных дорогах сократилось в три раза!). А 23 мая 1917 года дорога стала новой административной границей Москвы. В связи с бурным развитием в советской столице городского транспорта – автобусов, трамваев, троллейбусов, наконец, метрополитена – постепенно спрос на пассажирские перевозки по кольцевой дороге упал до минимума. В 1934 году пассажирское движение по кольцу прекратилось. Конечно, по-настоящему дорога оправдала свое существование во время выпавших на долю России тяжелых испытаний – Первой мировой и Великой Отечественной войн, когда ее пути использовались для переброски вооружения, войск и военных грузов. Ныне же, в мирное время, Московская кольцевая дорога вновь служит пассажирам, так и должно быть. Главное, чтобы войны не было…

9. Ростокинский акведук: «миллионный» мост для московского водопровода

Самый старый мост Москвы – Со времен Ивана Калиты – «Чума на оба ваши дома!»: бунт 1771 года – Неглинка, Черногрязка, Нищенка – Вода, вода, кругом вода – «Град Москва, водою нищий» – Нет вкуснее и полезней мытищинской воды! – Легендарные чаепития в Мытищах – Национальный проект длиной в четверть века – Акведук как в Риме – «Он с виду легок, как перо, и весьма прочен» – Иван Грозный в Ростокине – Екатерининский водопровод и московские фонтаны – Холера ее возьми! – Как москвичи получали питьевую воду и сколько это стоило – Почему я водовоз? – Воды опять не хватает – Тщанием городского головы Алексеева – Проект инженеров Шухова, Кнорре и Лембке – Крестовские водонапорные башни – Москворецкий водопровод – Акведук как смотровая площадка

На вопрос, какой мост в Москве является самым старым, будет правильным ответить – Ростокинский акведук, существующий уже более 230 лет. Своим появлением это уникальное архитектурное сооружение обязано строительству московского водопровода. Обо всем по порядку…

Удивительно, что, несмотря на присутствие Москвы-реки, горожане долгое время испытывали серьезную потребность в чистой воде. Сведения о первом водопроводе относят еще ко временам Ивана Калиты, когда в Кремле вырыли колодец, воду из которого по деревянным трубам поднимали на поверхность с использованием большого колеса, приводимого в движение вручную. В дальнейшем почти все русские великие князья и цари старались усовершенствовать систему подачи воды в город, что было вызвано не только естественными потребностями, но и частыми пожарами деревянной Москвы – тушить-то надо! А горела старая столица дотла чуть ли каждые полвека.

В истории остались и первый кремлевский водопровод, построенный в конце XV века при Иване III по проекту итальянца Петра Фрязина (фрязями московиты называли итальянцев), и второй кремлевский водопровод, сооруженный при Михаиле Федоровиче в 1633 году англичанином Христофором Галовеем и русскими умельцами Антипом Константиновым и Трефилом Шарутиным. Этот последний водопровод, неоднократно усовершенствовавшийся и видоизменявшийся, прослужил москвичам до 1737 года, пока не сгорел окончательно – он ведь был деревянным.

Перенос столицы в Петербург серьезно ослабил внимание власти к проблемам Москвы, пока наконец Екатерина II, задумавшаяся о возвращении Москве отнятого у нее статуса первого города империи (к этому ее подталкивал в своих письмах Дени Дидро), не соизволила в конце 1770-х годов высочайше распорядиться о начале работы над новым водопроводом.

Ростокинский акведук, XX век

К такому решению царицу подвигли катастрофические последствия эпидемии чумы 1771 года, скорость распространения которой приписывали опять же воде, но грязной. Повальная смертность, в том числе и в Москве, от эпидемии неизлечимой болезни, пришедшей в тот год с юга страны, привела не только к сокращению населения старой столицы на четверть, но и к бунтам. Люди умирали тысячами. В ту пору генерал-губернатором Москвы служил Петр Семенович Салтыков, уверовавший, что главным лекарством от чумы могут быть молебны и крестные ходы. Не проявив необходимых для такого ответственного поста качеств и испугавшись народного гнева, в сентябре 1771 года он бежал из города в свое подмосковное имение Марфино, прихватив полк солдат и даже пушки. Его примеру последовали и подчиненные – московский обер-полицмейстер генерал-майор Бахметьев. На следующий день начался чумной бунт, направленный против врачей-вредителей немецкой национальности, которых просто убивали. Сожгли больницы и карантинные бараки. А затем гнев обратился супротив архиепископа Московского Амвросия, запретившего молебны и крестные ходы как средство распространения эпидемии. Архиепископа поймали и растерзали. Лишь привлечение армии к усмирению бунтовщиков прекратило беспорядки. Так что верно поется в песне: «Губит людей не пиво, губит людей вода».

Качество мутной московской воды оставляло желать лучшего еще и из-за плохих геологических условий – глинистой почвы, а также антисанитарии. Испокон веку все отходы сливали в реки и водоемы (дабы не тратиться на золотарей), потому и столько было так называемых поганых прудов, то есть дурно пахнущих, наполненных нечистотами. Одни Чистые пруды чего стоят – их нынешнее название возникло гораздо позже, чем чистая вода пришла в Москву. Москва-река (которую никак не назовешь полноводной) и ее многочисленные притоки Яуза, Неглинка, Жабинка, Черногрязка, Нищенка вроде под боком, а воду из них пить опасно. Потому в поисках песчаного слоя колодцы рыли глубокие, но даже это не гарантировало хорошее качество воды. Разносили воду и продавали по домам водоносы с бочонками. Бедняки в зимнее время пили талую воду, народ побогаче употреблял воду из частных колодцев (один из таких был вырыт на Трех горах), что давало неплохой доход – 10 рублей за годовой абонемент на получение воды. Это было дорого, а ведь когда-то в Москве насчитывалось до 5000 (!) колодцев, однако в итоге к концу XVIII века число пригодных для питья можно было пересчитать по пальцам, кроме Трехгорного это еще Адроньевский и Преображенский.

Екатерина II. Художник В. Эриксен, 1760. Фрагмент

Именно 1779-й считается годом начала строительства полноценного московского водопровода. 28 июля того года императрица Екатерина II поручила «генерал-поручику Бауэру произвесть в действо водяные работы для пользы престольного нашего города Москвы».

Действо должно было производиться по проекту военного инженера Фридриха Вильгельма Бауэра и называлось Мытищинский самотечный водопровод. По нему вода должна была поступать с возвышенности, от ключевых источников села Большие Мытищи, из подрусловых вод Яузы. Мытищинская вода издавна славилась своей чистотой и вкусностью, вследствие чего чаепитие в Мытищах стало знаменитым и запечатлено на картинах русских художников. Мытищинские ключи, как гласит старинная легенда, забили благодаря чуду – ровно на том месте, куда однажды ударила во время страшной грозы молния, о чем написал Николай Языков:

Отобедав сытной пищей,

Град Москва, водою нищий,

Знойной жаждой был томим.

Боги сжалились над ним:

Над долиной, где Мытищи,

Смеркла неба синева;

Вдруг удар громовой тучи

Грянул в дол, – и ключ кипучий

Покатился… Пей, Москва!

Не только в Китае, но и в России употребление чая приобрело характер церемонии. Певец русской охоты Николай Николаевич Воронцов-Вельяминов так описывал легендарное чаепитие в 1858 году: «На пятнадцатой версте от Крестов-ской заставы на Троицком (Ярославском) шоссе стоит многим знакомое село Большие Мытищи. Почти все богомольцы, едущие и идущие в Сергиевскую Лавру, останавливаются там, чтобы напиться чрезвычайно вкусного чаю или необыкновенно чистой и свежей воды. Известно, что Мытищи снабжают водой все Московские фонтаны посредством знаменитого водопровода, на месте же эта вода имеет особенно приятный вкус и ничем не заменимую свежесть. Шумно и весело живут в Мытищах. Экипажи и пешеходы беспрестанно встречаются или обгоняют друг друга. То едет тяжелый длинный тарантас, нагруженный огромною семьею московского торговца, то лихая почтовая тройка мчит бульварного франтика, то извозчичья четвероместная карета пробирается маленькой рысью, и из окон ее выглядывают головки в беленьких гладких чепчиках, то идет мастеровой, держа на палке через плечо свое платье – много, много едут и идут, и все они за мостом, на середине села подвергаются истинному нападению. Нападение это не страшно, но оригинально. Завидя издали приближающийся экипаж, десяток или два деревенских девушек стремглав к нему бросаются и наперерыв зовут откушать чаю.

“Ко мне, барин… к нам, сударыня… вот мой столик под березками… откушайте чайку…” Эти слова, мешаясь меж собою и часто сопровождаемые легкими толчками и потягиванием за платье, совершенно сбивают с толку проезжего. Иногда даже против желания вылезает он из экипажа и, окруженный толпою этих девушек, идет к какому-нибудь столу. Тут его сажают на лавочку и заставляют пить чай, в чем он после и не раскаивается, потому что, повторяю, чай в Мытищах необыкновенно хорош, а русский человек чаек любит. Сцены эти повторяются беспрестанно и бывают презабавные».

Чаепитие в Мытищах, близ Москвы. Художник В. Перов, 1862. Фрагмент

Местные старожилы поговаривали, что как-то в Троицу ехала сама Екатерина II, жажда заставила императрицу сделать остановку в Мытищах. Здесь она впервые и отведала вкуснейшей ключевой водицы, впечатление от которой осталось у нее на всю оставшуюся жизнь. Немец Бауэр тоже любил чайку отпить. Он заслужил внимание императрицы уже тем, что провел воду в Царское Село, так называемый Таицкий водопровод, который в его честь называли «Бауров канал» и даже отметили памятной доской: «В счастливое царствование Екатерины II приведена в Царское Село свежая вода, которой оно не имело, рачением генер. поруч. фон Бавера». Теперь ему предстояло не только повторить, но и приумножить свой успех. Помогать ему взялся еще один немец, военный инженер Иван Кондратьевич Герард.

Строили водопровод долго (четверть столетия!) и с перерывами. По сути, все это превратилось в стройку века, дольше по времени возводили только храм Христа Спасителя. Поначалу императрица отпустила из казны 1 100 000 рублей, что уже само по себе было огромной суммой и, следовательно, обозначало стратегическое значение своеобразного «национального проекта» Екатерининской эпохи. Московский главнокомандующий по царскому повелению обязан был ежедневно посылать до 400 солдат на строительство «водо-ведения».

Неприятности последовали уже вскоре. В 1783 году умирает Бауэр, его сменяет Герард, через четыре года начинается очередная русско-турецкая война (1787–1791), для участия в которой крайне необходимы солдаты. Строительство затягивается, а главное, кончается финансирование – что вполне естественно в таких случаях, ибо чем глубже роют, тем больше закапывают денег. На удивление, сменивший свою венценосную мать Павел I, перевернувший вверх дном все, при ней основанное, не прервал стройку, а даже подбросил деньжат – еще 400 тысяч.

Основная часть средств и ушла на строительство уникального по тем временам каменного Ростокинского акведука, из-за высокой стоимости прозванного в народе «миллионный мост», о котором Екатерина в 1785 году будто сказала: «Он с виду легок, как перо, и весьма прочен». Длина самого большого на тот момент в России моста достигала 356 метров с устоями, а высота – 15 метров. Соответствующей, то есть очень дорогой, была и стоимость, по различным оценкам превышавшая полтора миллиона рублей. Так Москва продолжала утверждать свое значение Третьего Рима, водопровод которого насчитывал не менее 11 акведуков, построенных в течение более чем пяти веков. Их протяженность достигала почти 400 километров, из них около 50 километров над землей, остальные подземные. Если же говорить о рекордах, то одним из самых длинных считается древнеримский акведук, по которому вода поступала из Карфагена, его протяженность достигала чуть менее 150 километров.

Николай Карамзин

Акведук Мытищинского водопровода прославил село Росто-кино, встречающееся в исторических документах с XV века, когда оно принадлежало боярину Михаилу Плещееву, отписавшему, в свою очередь, село Троице-Сергиевой лавре в 1447 году в память о безвременно скончавшейся своей жене: «С серебром, и с хлебом, и с сеном, и со всем, что к тому селу потягло, и с пустошами». Название села, по одной из версий, переводится на современный русский язык как речная «развилка» – на территории Ростокина от реки Яузы отходил его приток Горячка. Стоящее на реке село было богатым, местная мельница работала без остановки, пополняя казну монастыря.

Ростокино упоминается в летописях. В сентября 1552 года у Ростокина народ встречал царя Ивана Грозного.

Об этом счел нужным рассказать Николай Карамзин. Причем историк пишет не о селе, а о деревне: «Коляска дожидалась меня в деревне Ростокино, которая достойна примечания для любителей истории. Тут народ московский, всегда усердный к добрым государям своим, встретил царя Иоанна Васильевича, когда он, взяв Казань, с торжеством возвращался в столицу, еще не обагренный кровию подданных, истинных бояр русских, еще не грозный истребитель невинных новогородцев, славнейших детей древней России, но юный герой, украшенный лаврами славы, и нежный супруг прелестной Анастасии, столь любезной для историка, во-первых, по ее кротким добродетелям, во-вторых, и потому, что брачному союзу Иоанна с нею обязаны мы царствованием фамилии Романовых, которая успокоила и возвеличила Россию. Известно, что главною причиною избрания в цари Михаила Феодоровича было свойство его с Иоанном через Анастасию. Летописи говорят, что все пространство от города до ростокинского моста (то есть семь верст) было занято радостными московскими жителями, которые, следуя собственному побуждению, спешили скорее преклонить колена перед своим государем; спешили изъявить ему благодарность за то, что он сокрушил грозное татарское царство. Немногих победителей народы благодарили столь искренно! В сем случае польза была явная для России, и государь не имел нужды доказывать ее подданным. Осада и приступ стоили крови; но вдовы и сироты жаловались только на судьбу, а не на царя своего. Приняв народную благодарность, он снял с себя воинскую одежду, надел корону Мономахову и в величественном смирении пошел за крестами в город».

Таким образом, сооружение акведука стало вторым по времени масштабным событием, связавшим Ростокино с историей нашего государства. Ростокинский акведук так и остался самым длинным, еще два акведука в составе Мытищинского водопровода находились в районе слияния Яузы с рекой Работней (западнее Ярославского шоссе) и через реку Ичку у Московской кольцевой автодороги. В настоящее время они утрачены. Маршрут золотой (исходя из астрономической стоимости всего сооружения) воды по проекту Бауэра был таков: вода из подземных ключей поднимается в кирпичные бассейны, коих было более сорока, откуда самотеком по подземной кирпичной галерее шириной в метр, высотой в полтора метра и протяженностью около 16 километров поступает через долину Яузы по Ростокинскому акведуку на Сухаревку, а от нее к Самотечной площади. Завершался водопровод на Трубной площади бассейном с фонтаном. Неподалеку, на Неглинной улице, соорудили два водоразборных фонтана.

Торжественный пуск водопровода, называемого также и Екатерининским, состоялся уже в царствование внука императрицы – Александра Павловича – 28 октября 1804 года. Александр I, кстати, также добавил деньжат, почти 200 тысяч. «Вестник Европы» поведал читателям: «Вода, добежав до Трубы, близ Рождественского монастыря, наполняет обширное водохранилище, для всех открытое, устроенное на возвышенном месте, помещенное в ротонде, имеющей три входа; ниспадая из него внутрь земли круглою трубою в виде гладкого столпа, к дальнейшей цели летит стрелою, и в разных местах поднимаясь на воздух, упадает в неисчерпаемые водоемы: здесь в виде кристального снопа, возникшего из груды камней; там, быстрыми ручьями, текущими из куска гранита; тут, в образе прозрачного намета, брошенного рукою случая на полуколонну. Наполнив водоемы, низливается по мере прилива в отверстия, устроенные наравне почти с краями их, и избыток дарит реке».

Проектная мощность водопровода составила 300 тысяч ведер в день, но и этого растущему населению Москвы хватало не полностью. К тому же качество мытищинской воды вскоре ухудшилось – если бы вся она поступала по навесному акведуку, то есть не смешивалась с грунтовыми водами, а тут уже постепенно подземная галерея местами стала обваливаться, следовательно, вода до конечного потребителя доходила не такой чистой, как из ключей. Недостатки проектирования, невнимание к специфике московской почвы серьезно снизили эффективность водопровода и вложенных в его сооружение колоссальных государственных средств. Многие москвичи, преимущественно бедного сословия, как и прежде, брали воду из прудов и рек.

Карамзин отмечал: «Я увидел недалеко от дороги прекрасный водовод, и пошел смотреть его. Вот один из монументов Екатерининой благодетельности! Она любила во многом следовать примеру римлян, которые не жалели ничего для пользы иметь в городах хорошую воду, столь необходимую для здоровья людей, необходимее самых аптек. Издержки для общественного блага составляют роскошь, достойную великих монархов, роскошь, которая питает самую любовь к отечеству, нераздельному с правлением. Народ видит, что об нем пекутся, и любит своих благотворителей. Москва вообще не имеет хорошей воды; едва ли двадцатая часть жителей пользуется Трехгорною и Преображенскою, за которою надобно посылать далеко. Екатерина хотела, чтобы всякий бедный человек находил близ своего дому колодезь свежей, здоровой воды, и поручила генералу Бауеру привести ее трубами из ключей мытищинских… Я уверен, что всякий иностранный путешественник с удовольствием взглянет на сие дело общественной пользы».

Ростокинский акведук, 1890-е годы

Недостатки московского водоснабжения требовали периодического его обновления, в итоге Мытищинский самотечный водопровод пережил три реконструкции. Первая проводилась уже через два десятка лет, в 1826–1830 годах, по проекту инженера генерал-майора Николая Ивановича Яниша. Скорейшее начало реконструкции спровоцировал крупнейший обвал подземного трубопровода. В районе села Алексеевского соорудили водокачку (впоследствии Алексеевская насосная станция имени В. В. Ольденборгера), откуда вода шла в бак, что был установлен на втором ярусе Сухаре-вой башни. Из него вода раздавалась по пяти трубам к разборным фонтанам: Шереметевскому (у Сухаревки), Никольскому (на Лубянке), Петровскому (на Театральной площади), Воскресенскому (на Воскресенской площади у входа в Александровский сад) и Варварскому (на Варварской площади). Инженер Яниш потратил на осуществление реконструкции свои личные средства.

В 1830 году опять же по причине плохого качества воды в Москве разразилась очередная эпидемия смертельной болезни, на этот раз холеры. Москвичи умирали как мухи, все попрятались по домам и сидели подобно зайцам в своих норах. Недовольство населения по всей империи привело к многочисленным бунтам, один из которых – в Петербурге – пришлось усмирять лично Николаю I, о чем писал Пушкин, не смогший прорваться к своей невесте Наталье Гончаровой. Москву окружили военными заставами, город оказался в блокаде. Царь даже приехал в Москву, опасаясь волнений и здесь. Но Первопрестольная повела себя лучше, чем в 1771 году, – ни одного врача-немца не убили. Так вопрос чистой воды приобрел политический подтекст.

С каждым годом необходимость постройки нового водопровода становилась все более очевидной, но где взять столько средств? Тем более что казна то и дело затягивала свой и без того тонкий пояс потуже – одна война сменяла другую. И опять вспыхнула эпидемия холеры, на этот раз в 1848 году. «Паника сделалась общей. Выходя из двора, невозможно было обойтись, чтобы не встретить нескольких покойников; по пути и там и сям видны были в домах следы смерти; ежедневно получались сведения о смерти кого-либо из родственников, соседей, знакомых или вообще известных лиц; во всех церквах были совершаемы молебствия, для которых в некоторых случаях жители нескольких приходов соединялись вместе, после чего с иконами были обходимы все дворы… Только на помощь Божию была надежда при существовавшем отчаянном положении, и вот, как помню, массы молящихся стали стекаться в церковь Николая Чудотворца в Хамовниках на поклонение прославленной тогда чудотворениями иконе Божией Матери “Споручницы грешным“. Только в августе болезнь начала стихать и осенью прекратилась совершенно», – сообщает нам современник.

На бога надейся, а сам не плошай – народная мудрость заставила вновь взяться за исправление водопровода. В начале 1850-х годов инженер Максимов спроектировал два малых водопровода: Бабьегородский и Краснохолмский. Они должны были качать воду из Москвы-реки, низкое качество которой по-прежнему оставляло желать лучшего. К тому же в морозы вода в трубах замерзала. Наконец, в 1853 году за дело взялся крупнейший русский инженер барон Андрей Иванович Дельвиг, которому было подвластно многое, в том числе и вторая реконструкция Мытищинского водопровода. Дельвига с его универсальными знаниями и незаурядными организаторскими качествами заслуженно величали «творцом русского водопроводного дела» – его книга «Руководство к устройству водопроводов» 1856 года удостоилась Демидовской премии Петербургской Академии наук и послужила образцом для инженеров и строителей, занимавшихся прокладкой водопроводов по всей России.

Проект Дельвига предусматривал сооружение новых современных водосборных колодцев в Больших Мытищах, постройку там насосной станции с паровыми машинами, поднимавшими воду, замену обветшавшей кирпичной галереи Бауэра чугунным трубопроводом на отрезке Мытищи – Алексеевское. Из подземного Алексеевского резервуара мощными насосами вода отправлялась в Сухаревскую башню по трубам, диаметром до полуметра и менее. Это привело к увеличению мощности водопровода в десять раз – до шести тысяч кубометров воды в сутки в 1858 году. Благодаря прокладке городского водопровода вода стала поступать не только в разборные фонтаны, но и непосредственно в жилые кварталы. За пятилетку, с 1853 по 1858 год, было уложено около 47 километров чугунных водопроводных труб. Соответственно, возросло и число мест, откуда можно было взять воду – водозаборов, их стало порядка 30. За свое подобие они были прозваны горожанами «бассейнями».

У каждой такой «бассейни» стоял человек, открывавший и закрывавший кран и следивший за экономией воды. К нему же стояла очередь из дворников (в крепостную эпоху это было их обязанностью) и водовозов, делавших свой бизнес по доставке воды состоятельным москвичам. Водовозы заполняли свои бочки до отказа, чтобы затем объехать всю клиентуру, коей они сбывали воду по цене 20 копеек за ведро. Как правило, во дворе домов уже стояли пустые ведра, которые водовозу требовалось наполнить, чтобы затем отнести в квартиру горожанина. В эту минуту водовозу важно было обернуться как можно скорее – дабы местные шалопаи не вытащили затычку из бочки с водой, что грозило преждевременным опустошением всей емкости, которой хватало и на 50, и на 70 бочек. Ну а те, кто разносил воду на своих двоих, назывались в сложной иерархии городских профессий водоносами – их сил хватало на бочонок в двадцать литров. Бедный люд, едва сводивший концы с концами, приходил к «бассейням» вечерами, когда здесь образовывалась внушительная очередь из страждущих. А вот пожарные привозили на тушение огня свою воду, в бочках. Действительно, а вдруг рядом с очагом пожара не окажется воды – чем тогда тушить? С противопожарной безопасностью в городе было не все в порядке.

Во второй половине XIX века широкую известность приобрела картина Василия Перова «Тройка», изображающая обыденный для Москвы эпизод – трое измученных детей в зимнюю непогоду тащат большую бочку с водой. На улице так холодно, что расплескивающаяся вода почти сразу превращается в сосульки. Более жуткий по содержанию сюжет трудно придумать – но именно такой промысел существовал и в 1860-х годах, и в более поздние годы в Москве. Кстати, позировавший Перову мальчик вскоре умер, после чего убитую горем мать художник отвел в Третьяковскую галерею, где она бросилась на колени перед картиной и долго молилась. Трагическая судьба этого ребенка была далеко не единичным примером – допотопная система доставки воды могла свести в могилу кого угодно, главным образом бедняков.

Не только объективные причины препятствовали цивилизованному и окончательному решению вопроса о московском водоснабжении. Антон Чехов в 1884 году очень выпукло обрисовал образ того самого водовоза, армии которых было ох как невыгодно разрушение довольно прибыльного бизнеса: «Московский водовоз в высшей степени интересная шельма. Он, во-первых, полон чувства собственного достоинства, точно сознает, что возит в своей бочке стихию. Луна не имеет жителей только потому, что на ней нет воды. Это понимает он, наш водовоз, и чувствует. Во-вторых, он никого не боится: ни вас, ни мирового, ни квартального. Если вас произведут в генералы, то и тогда он не убоится вас. Если он не привезет вам воды и заставит вас пройтись за стаканом воды в трактир, вы не можете протестовать. Жаловаться негде и некому – так дело обставлено. Приходится очень часто сидеть без воды по три-четыре дня, а ежедневно выслушиваешь жалобы супруги на то, что “мерзавец Спиридон” слил вместо условленных десяти ведер только пять. Недоплатить Спиридону нельзя: разорется на всю кухню и осрамит на весь дом. Прогнать его и нанять другого водовоза тоже нельзя. Дворник на это не согласен. Подкупленный блюститель не пустит нового водовоза в вашу квартиру, да и сам новый водовоз ни за что не согласится отбить хлеб у “собрата по перу”: около “хвантала” водовозы отколотят его за измену – таков устав у них. При этаких уставах остается только удивляться, как это до сих пор в Москве не нашлось такого ловкого человека, который сочинил бы водовозную монополию, что-нибудь вроде водовозной артели? При описанных порядках миллион нажить – раз плюнуть…» – читаем в «Осколках московской жизни».

В годы, когда Чехов писал эти строки, водопроводная тема обострилась с новой силой. Те полмиллиона ведер воды в сутки, что приходили в Москву по трубам Мытищинского водопровода, уже не способны были напоить 800-тысячное население города. Требовалось увеличение подаваемого объема воды как минимум вдвое. Не смогла решить эту проблему и третья реконструкция, в результате которой началось сооружение Ходынского, Преображенского и Андреевского водопроводов.

В поиске новых источников воды для Москвы принимали участие самые разные специалисты, например немецкий геолог, действительный член Императорского Московского общества испытателей природы и профессор Петровской земледельческой и лесной академии Герман Траутшольд, известный своими исследованиями геологии европейской части России. Совместно с приглашенным инженером Зальбахом он предположил, что в долине реки Яузы в Мытищах проходит подземный поток воды фантастическим объемом – до 60 миллионов ведер в сутки! Этой водой можно было напоить чуть ли не всю Центральную Россию. Но специальная комиссия во главе с бароном Дельвигом в 1882 году не поверила немцам, допустив суточный забор воды всего в полтора миллиона ведер.

Позвали в Москву и знаменитую на всю Европу семью Линдлей – Вильяма и его трех сыновей-инженеров. Все они не покладая рук трудились в семейном инженерном бюро (кстати, Вильям был сыном известного астронома). Линдлей и его сыновья, можно сказать, напоили водой всю Европу и были нарасхват. Они проектировали водопровод и канализацию для многих европейских городов, в том числе Гамбурга, Франкфурта-на-Майне, Дюссельдорфа, Праги, Варшавы. Их звали даже в Австралию – пришлось отказаться, так много было заказов. Инженерное бюро Линдлей разработало для Москвы проект забора 2,4 миллиона ведер воды в сутки, что было более реальным, чем в предыдущем случае, но не менее дорогостоящим.

Возникшую дилемму «что важнее: вода или деньги» никак не удавалось разрешить. Вроде бы, исходя из известной заповеди, согласно которой не хлебом единым жив человек, после него на первом месте должна была быть вода, но где взять средства на нее? Строить за счет казны не представлялось возможным – слишком заоблачной казалась испрашиваемая сумма. Палки в колеса совали те же депутаты, утверждавшие, что москвичам и так живется неплохо без канализации и современного водопровода. Оно и понятно: например, на одну лишь канализацию требовалось более семи миллионов рублей. Рассмотрение вопросов всячески затягивалось, один из гласных по фамилии Жадаев так и сказал: «До сих пор воды в Москве было достаточно». В штыки было встречено и предполагаемое участие в строительстве водопровода инвесторов, которые на условиях концессии вполне могли бы помочь городу в осуществлении этой наипервейшей задачи.

В то время (с 1885 года) московским городским головой был Николай Александрович Алексеев – молодой и амбициозный представитель купеческого сословия. Ему не было еще и тридцати лет, когда в 1881 году он стал гласным городской думы. Именно из этих Алексеевых происходил и режиссер Константин Станиславский, его двоюродный брат. Семейным делом их было канительное производство – выделка нитей из золота и серебра. Но по темпераменту Алексеев был отнюдь не канительным человеком – под силу ему было горы свернуть, в том числе и бюрократические. Еще один гласный думы, историк В. И. Герье, отмечал: «Алексеев, как по фамильной традиции, так и по властолюбивому темпераменту, свыкся с призванием руководить людьми. По образованию он не стоял высоко, в общении с людьми был резок и иногда даже дерзок, но он был умен и способен войти в круг идей, которые ему были чужды. Своей энергией и властной волей Алексеев осуществил два важных для города дела: водопровод и канализацию. И нужно же было и этому голове преждевременно и в полной силе разумения пасть от руки на этот раз заведомого безумца, вообразившего, что он оскорблен Алексеевым, не обратившим внимание на его сумасбродное предложение». Алексеев в 1893 году был убит безумцем В. С. Андриановым в своем кабинете в здании думы, которое при нем же и было построено. Он также содействовал постройке в Москве бойни, прачечной и психбольницы (ирония судьбы!).

Прожил Алексеев сорок лет, из которых восемь лет был городским головой. Именно ему суждено было прекратить наконец многолетнюю канитель с московским водопроводом: «Если прежде дела двигались черепашьим шагом, то теперь они стали мчаться на курьерских», – писал современник. Алексеев обратился именно туда, куда нужно – в московскую контору Бари, накопившую большой опыт в области проектирования водопроводов для самых разных русских городов – Тамбова и Сызрани, Самары и Одессы, Серпухова и Калуги, Царицына и Житомира и других. Главным инженером конторы с 1880 года работал выдающийся русский инженер Владимир Григорьевич Шухов, как будто уже давно ждавший Алексеева. Москва стала самым большим городом, для которого Шухову предстояло разработать схему водопровода.

В конторе Шухов над поставленной городским головой проблемой трудился не один, ему помогали инженеры Евгений Карлович Кнорре и Константин Эдуардович Лембке. Первый был старше Шухова на пять лет – Владимир Григорьевич знал его с детства, когда вместе с отцом бывал в гостеприимной семье Карла Кнорре, астронома и директора Николаевской обсерватории Морского ведомства, действительного статского советника, члена-корреспондента Петербургской Академии наук. Видел Володя Шухов и восхитившие его научные приборы обсерватории – рефракторы, микрометры, телескопы, позволившие Карлу Кнорре создавать звездные карты Вселенной, определять положение многих звездных тел. Работы Кнорре оказали столь сильное влияние на Володю Шухова, что на какое-то время его захватило страстное желание во что бы то ни стало быть астрономом. Среди результатов деятельности плодовитого астронома были не только открытые благодаря ему планеты, но и десять сыновей (!), в том числе и Женя Кнорре. И кто бы мог подумать, что ни Володя Шухов, ни его приятель Женя Кнорре не станут астрономами, а звезды сложатся так, что им через много лет предстоит вместе работать в конторе Бари не над изучением звездного неба, а в совсем противоположной плоскости – исследовать подземные недра Московской губернии на предмет водоносности.

Евгений Кнорре, в отличие от выпускника Императорского технического училища Шухова, образование получил в Европе, сперва окончив Берлинскую ремесленную школу, а затем и Цюрихский политехникум в 1870 году в качестве инженера-строителя. Полученные знания он воплотил в необычайно бурно развивающемся в то время мостостроении. Не было, наверное, такой крупной российской реки, берега которой не соединились бы с помощью Кнорре – Днепр, Волга, Обь, Даугава и другие. А макет моста через Енисей в Красноярске (1899 год), строительством которого руководил Кнорре, удостоился золотой медали на Всемирной выставке в Париже в 1900 году. Как изобретатель он известен своей системой мостового кессона, оригинальным методом подъема и шлюзования грунта. Разрабатывал Кнорре и проект Московского метрополитена. Как инженер, изобретатель «новой системы деревянных мостов» был известен и его коллега Константин Лембке. Помимо мостостроения, он имел и опыт в проектировании водопроводов. Вот такие квалифицированные люди трудились в конторе Бари.

Инженеры скрупулезно изучили проблему, итогом чего явился «Проект водоснабжения г. Москвы, составленный инженерами Шуховым, Кнорре и Лембке», получивший высокую оценку как основного заказчика – московской власти, так и специалистов. Главное, чем отличался проект, опубликованный в 1888 году, так это своей экономической эффективностью. И тут отчетливо слышится первая скрипка Шухова, для которого экономичность наряду с оригинальностью была основным столпом его научных изысканий. Сегодня любой может ознакомиться с научными наработками Шухова и его коллег благодаря публикации проекта, причем двумя изданиями, в 1888 и 1891 годах.

«Оригинальную новизну проекта, – пишут авторы, – составляет теория подпочвенных вод и решение общей задачи, служащей для расчета наивыгоднейшей сети городских труб и водопроводов… Указанная в проекте система водосборов, так называемая Бруклинская, представляет один из наиболее простых и дешевых способов добычи подпочвенных вод. За этою системой имеется громадное практическое преимущество, так как по самому ее характеру осуществление ее чрезвычайно легко и не требует ни кессонов, ни откачек, ни иной какой-либо борьбы с местным притоком грунтовых вод, – борьбы, являющейся неизбежною при осуществлении других систем. Дешевизна же этой системы явствует из сопоставления сметной стоимости добычи воды по этому способу с количеством извлекаемой воды».

Мы не зря процитировали проект, ибо зачастую авторы книг об инженере будто забывают, что он не изобретал нового метода водосбора, а творчески применил в России уже известную в мире Бруклинскую систему. Впервые система водосбора с помощью неглубоких до (20–50 метров) трубчатых колодцев нашла свое применение в американском Бру-клине. Колодцы бурили группами перпендикулярно течению грунтового потока, направление которого определялось так: на поверхности водоносного слоя размечали равносторонний треугольник с длиной каждой из сторон от 50 до 100 метров, затем в каждом из трех углов бурили скважину равной глубины. Замеры уровня воды и указывали направление грунтового потока. Схема работы системы довольно проста: в каждый колодец опускалась труба с таким расчетом, чтобы между ее нижним концом и дном оставалось расстояние примерно в один метр. На поверхности труба соединялась с другой трубой, по ней вода шла к водосборному колодцу, оттуда – с помощью насосов в трубопровод.

«Но как ни поражает этот способ, – продолжают авторы проекта, – впервые внедренный в Америке, своею оригинальною простотою, тем не менее для применимости его к данным местным условиям до сих пор не имелось теоретических указаний, которые позволили бы без дорогостоящего опыта решить вопрос о размерах сооружения. Проект решает эту задачу в положительном смысле. Посредством измерений количества воды в реке и с помощью небольшой пробной откачки открывается полная возможность точно определить положение и размеры Бруклинской системы водосборов».

Исследования на местности в 1887–1888 годах показали, что возможности Мытищ не безграничны, а чтобы увеличить объем водопроводной воды до трех или пяти миллионов ведер в сутки, требуется освоить весь бассейн Яузы, в частности в районе сел Леоново и Богородское. Именно с сооружения водокачек в этих селах, а также со строительства главного водоподъемного здания в Сокольниках и должно было начаться осуществление предложенного проекта, что на первом этапе позволило бы получить два миллиона ведер воды в сутки. Для увеличения объема воды до трех с половиной миллионов ведер в сутки на втором этапе работ подразумевалось проложить новый водопровод от Мытищ трубами в 24 дюйма и развить городскую водопроводную сеть с помощью труб малого диаметра. На заключительном этапе должен был быть выстроен контррезервуар с магистралью за Калужской заставой, что обеспечило бы бесперебойное водоснабжение юга Москвы и окончательно на долгие годы решило проблемы чистой воды для москвичей. Стоимость всего проекта была оценена без малого в пять миллионов рублей.

А главной научной заслугой Шухова, Кнорре и Лембке явилась та самая теория подпочвенных вод – первый в России столь серьезный научный вклад в важнейшую область водоснабжения, позволяющий использовать достигнутые наработки на практике в других городах страны с учетом местной специфики. Приведенные в проекте математические формулы позволяли рассчитать оптимальный с точки зрения экономичности размер водопроводных труб. Летом 1888 года «Проект московского водоснабжения» был отправлен в высокие инстанции – в Министерство путей сообщения, где после дополнительных проверок и согласований был утвержден в феврале следующего года. Однако не один лишь Шухов с Кнорре и Лембке занимались проектированием водопровода. В это время в газетах развернулась дискуссия вокруг проекта Шухова и его коллег. Профессор А. И. Предтеченский, инженеры К. А. Есипов, В. А. Титов указывали на найденные в проекте недостатки, Шухов парировал их доводы, доказав их несостоятельность. Такого накала спор о водопроводе возник по той причине, что слишком большие средства находились на кону. Конкуренты из противоборствующего лагеря не гнушались ничем, даже откровенной подтасовкой фактов.

Один из конкурентов – инженер Николай Петрович Зимин, золотой выпускник Императорского технического училища 1873 года, также посвятил водопроводу всю свою жизнь и не раз предлагал свои варианты доставки питьевой воды в Первопрестольную. Именно проект Зимина и его коллег А. П. Забаева и К. П. Дункера и был выбран специально образованной комиссией как единственно выгодный для Москвы. Причина прозаична – по подсчетам Зимина, его водопровод обошелся бы Москве почти на миллион дешевле. По другим источникам, причиной предпочтения, отданного Зимину, стали якобы дополнительные исследования в бассейне Яузы, не подтвердившие возможность увеличения объема чистой воды за счет ее бассейна.

Вот как описывали современники открытый к концу 1892 года новый водопровод Зимина: «Вновь устроенное для первой очереди водоснабжение из Мытищенских источников, в количестве 1^1/2 млн. вед. в сутки, заключается в ряде водосборных колодцев бруклинской системы, заложенных в Мытищах, близ берега р. Яузы, которые соединяются при посредстве общей всасывающей трубы с насосами, установленными в устроенном при водосборах машинном здании. От этого здания проложен водовод до промежуточной водоподъемной станции, устроенной близ с. Алексеев-ского, рядом с водокачкой старого водопровода. Притекающая к Алексеевской водоподъемной станции вода поступает сначала в подземный запасной резервуар, вместимостью в 300 000 вед., а из последнего, при посредстве машин, помещенных в новом водоподъемном здании Алексеевской станции, вода нагнетается в дальнейшую часть водопровода от этой станции до города. В конце водовода, у Крестовской заставы, построены две водонапорные башни. Общий объем резервуаров, помещенных в верхнем этаже каждой башни, 300 000 вед., представляет запас воды, достаточный для удовлетворения усиленного ее расхода в часы дня, когда потребление воды из городской сети превышает равномерный приток ее по водоводу. При проектировании московской городской сети приняты в основание нижеследующие условия: а) способность сети пропускать в течение 9 часов наибольшего разбора из нее воды половину всего суточного потребления; б) приток воды к пожарным кранам, размещенным в среднем в расстоянии 50 саж. один от другого, в количестве, достаточном для одновременного действия группы из четырех ближайших к месту пожара кранов, при расходовании каждым из них до 50 вед. в минуту; в) одновременное действие для тушения пожаров трех вышесказанных групп пожарных кранов, и г) свободный напор в трубах во всех пунктах водопроводной сети не менее 10 сажен».

Уже вскоре стало ясно – отвергнув проект Шухова и его коллег, Временная комиссия по надзору за устройством нового водопровода в Москве под председательством Ивана Федоровича Рерберга ошиблась. И дело было не только в том, что реальная стоимость водопровода Зимина превысила заявленную ранее и составила 5882 тысячи рублей, как писал еще один видный инженер-водопроводчик К. П. Карельских. Это оказалось не только существенно выше стоимости проекта Шухова, но и вышло за пределы взятого кредита в 5,5 миллиона рублей. Хорошо еще, что на Крестовские водонапорные башни городской голова Алексеев выделил свои кровные деньги.

Эти башни были предусмотрены как раз проектом Шухова в той его части, где говорилось, в частности, о строительстве резервуаров у Крестовской заставы, но они оказались вдвое меньше по объему: 150 000 ведер вместо 330 000. Крестовские водонапорные башни (1890–1893 годы, спроектированы архитектором М. К. Геппенером) имели диаметр 25 метров и высоту 40 метров и покоились на фундаменте глубиной четыре метра и диаметром 30 метров. Башни имели шесть этажей, пять из которых были отведены под технические службы и жилье, а шестой – под резервуары высотой шесть метров и диаметром почти в 20 метров и более чем в две тонны весом каждый (учитывая воду). Работая над конструкциями башен, Шухов не мог не обратить внимания на явное несовершенство строящихся сооружений подобного типа в России. Чтобы удержать огромный вес резервуаров, самой башне требовалось немало сил: внутри ее были возведены кольцевые стены восьмиметрового диаметра, а также восемь внутренних стен-перегородок, служащих подпорками для подрезервуарных клепаных балок. Не случайно, что уже через несколько лет Шухов предложит заменить устаревшие конструкции башен на новые, гиперболоидные. Опыт проектирования московского водопровода послужит своеобразным трамплином для Шухова в дальнейшем его новаторстве в области работы с металлом. Ну а Крестовские водонапорные башни снесли в 1939 году во время прокладки нового Ярославского шоссе.

А вот от другого шуховского предложения – сооружения контррезервуара за Калужской заставой – Зимин и его инженеры отказались. В итоге статистика конца XIX века весьма красноречиво свидетельствовала не только о дефиците воды, но и о низком уровне цивилизованности жилищно-коммунальной инфраструктуры Москвы: к 1890-м годам количество оснащенных водопроводом жилых домов едва превысило две сотни. Но даже и там, где имелся свой водопроводный кран, иногда приходилось туго: «В течение последней недели в нагорных частях г. Москвы, как, например, в районе Тверской части, близ Английского клуба, периодически ощущался недостаток воды. Иногда случалось, что в течение 3–4 часов домовые водопроводные ответвления пересыхали совершенно, и обывателям нагорных районов приходилось испытывать настоящие водяные кризисы. На днях от некоторых домовладельцев поступили в управу по поводу водяных кризисов соответствующие заявления», – сообщали московские газеты. Не унывал лишь инженер Городской управы Зимин, отвечавший за бесперебойную работу водопровода. Он раздавал налево и направо советы о том, как спасаться на случай нехватки воды, например покупать большие бочки и баки, водружать их на чердак, заполнять их ночью водой, когда население спит и не моется и не стирает. Так будет создан запас воды на всякий пожарный случай. Но москвичи не приняли его благих советов, мало того что нужно было тратиться на покупку баков, так к тому же вода в них быстро теряла свои первоначальные качества.

Водоснабжение в Москве, несмотря на огромные затраты казны, было сущим мучением для горожан, причем не бесплатным. В первом десятилетии XX века за то, чтобы провести водопроводную трубу в частный дом, следовало заплатить немалую сумму – 112 рублей. Кроме того, сама вода была платной и отпускалась горожанам исходя из стоимости 12 копеек за сто ведер, чему способствовала установка водосчетчиков, тоже не дешевых. Цена на них начиналась от 36 рублей плюс к этому расходы на техническое обслуживание, более пяти рублей ежегодно. Недорогие счетчики напоминали о себе громким стуком, потому их старались поставить во дворе, более дорогие и «тихие» водомеры находили свое место в подвалах.

Занятный факт: поначалу воду из городского водопровода Зимина из фонтанов водовозы могли брать безвозмездно. Но, как известно, ничто на земле не бывает бесплатно. Водовозы забирали воду, чтобы затем втридорога загнать ее москвичам: ведь не у каждого есть время стоять в очереди к фонтану. За один из годов таким образом было «реализовано» более 700 000 ведер воды. Водовозы что только не делали, чтобы увеличить свою прибыль, например перегораживали путь к фонтану, дабы простой обыватель не смог дотянуться до крана. То и дело приходилось звать городового. Выход из сложного положения городские власти нашли следующий: вместо фонтанов решено было установить водоразборные будки, а для водовозов ввести плату – пятачок за бочку.

И все же воды не хватало, да и качество ее ухудшилось. Многие находили причину в том, что мытищинские источники иссякли. Дескать, сколько же можно качать оттуда воду. Об этом, собственно, говорилось и в проекте Шухова и его коллег, призывавших осваивать водные ресурсы Яузы. Еще в 1884 году комиссия по вопросу об устройстве водопровода отмечала, что пора, наконец, «отрешиться от установившегося безусловно отрицательного взгляда на пригодность речной воды для водоснабжения Москвы и от слишком категорического и притом несколько одностороннего взгляда на возможность сполна обеспечить водоснабжение такого большого города, как Москва, одной подпочвенной водой». Кроме того, «городскому управлению следует обратить должное внимание на открытые источники (как то на Москву-реку, Клязьму и т. д.)».

Уже через четыре года после пуска водопровода его возможности истощились – и полтора миллиона ведер в сутки Москве не хватало. А ведь этого и следовало ожидать – строить новый водопровод нужно с расчетом постоянно растущей потребности в воде. Проект Зимина же давал лишь полтора, а не три с половиной миллиона ведер, как в отвергнутом проекте конкурентов. В 1899 году московские власти приняли очередное решение об очередном расширении водопровода, на что ассигновали 2 250 000 рублей. Инициатором строительства нового Москворецкого водопровода был все тот же… Зимин, по сути и являвшийся главным человеком в системе московского водоснабжения. Он получил и солидный грант на зарубежную командировку для изучения международного опыта. По его же проекту и решено было строить новый водопровод из верховья Москвы-реки, от села Рублево. Ну а москвичи по-своему отреагировали на очередную затею инженера Зимина. Чего стоит одна лишь газетная карикатура на него, стоящего в виде памятника, у которого вместо рта фонтан, откуда бьет вода. Припомнили ему и повышение оклада почти в полтора раза (с 10 до 14 тысяч рублей в год), и даже служебное авто, которое он просил ему выделить у Городской думы.

Москворецкий водопровод строился в два приема, с 1900 по 1912 год. Первую воду он смог дать в 1902 году. Вода поступала из Рублева по трубопроводу к огромному резервуару на Воробьевых горах. Постепенно объем мытищинской воды падал, достигнув 10–20 % общего объема потребляемой Москвой воды. Однако и здесь нашлось чем укорить Зимина – применяемые для очистки речной воды английские фильтры не справлялись со своей задачей при паводках. Проходил месяц после паводков, а вода текла из кранов по-прежнему желтая. Для борьбы с желтизной решили добавлять в воду сернокислый глинозем, но и он в итоге не помогал, засоряя фильтры. Так и не увидев окончания строительства своего детища, то ли от неимоверных усилий, то ли не выдержав вала саркастических насмешек, инженер Зимин скончался в 1909 году, ему было всего 60 лет.

Кстати, при сооружении Москворецкого водопровода заказ на проектирование металлоконструкций Рублевской водонасосной станции получила контора Бари – под ключ, вместе с оборудованием, насосами и паровыми котлами. Есть фотография, запечатлевшая инженера Шухова за работой, за заваленным бумагами столом, видимо, инженера застали в самый разгар мыслительного процесса. Голова его взъерошена, взгляд направлен словно через объектив куда-то очень далеко, а за спиной – в массивных рамах изображения производственных помещений водопровода. Не приходится сомневаться: прислушайся в 1880-х годах Москва к доводам Шухова и его коллег Кнорре и Лембке, и на московских базарах не только не склоняли бы на все лады фамилию Зимина, а, наоборот, благодарили бы инженеров конторы Бари. Скупой платит дважды. Окончательно проблема московского водопровода была решена лишь в 1930-е годы, с пуском канала Москва – Волга.

А вода из Мытищ поступала в Москву еще долго, чуть ли не до 1962 года, правда, уже по чугунным трубам (диаметром более полуметра) в начале XX века. Затем трубы уступили место теплотрассе. С началом уже нашего века реставраторы наконец обратили внимание на обветшавшую старинную конструкцию, вдохнув в нее новую жизнь. Теплотрассу убрали, установив крышу и перила. Выкрашенный в белый цвет акведук стал мостом и центром парка отдыха. Однако и во время отдыха можно прикоснуться к былому, заглянув словно в прошлое в оставленные реставраторами оконца, через которые раньше наблюдали за бегущими по акведуку потоками мытищинской воды. Память о воде и олицетворяет чудом сохранившийся Ростокинский акведук – умели все-таки строить при Екатерине Великой!

Ростокинский акведук, середина XX века

Ныне Ростокинский акведук служит прекрасной смотровой площадкой, откуда открываются замечательные виды. Недаром еще Василий Жуковский советовал в 1809 году: «Проезжая по Троицкой дороге, взойдите на Мытищинский водовод – вправе представится глазам вашим синеющийся лес; там, где прозрачная река Яуза одним изгибом своим прикасается к роще и отражает в тихих волнах и древние тенистые дубы, и бедные хижины, рассыпанные по берегам ее». И хотя сегодня лесов представляется глазу не так уж и много, все равно – есть на что взглянуть!

10. Коломенское – увеселительный двор русских государей

При чем здесь Коломна? – Великокняжеская резиденция – Как жили в средние века: лютая стужа, изнуряющее лето и дыни на грядках – «У русских чем шапка на голове выше, тем почету больше» – 1533 год: храм Вознесения – Родина Ивана Грозного – «Казань брал, Астрахань брал!» – Храм Иоанна Предтечи – Смерть любимой жены Анастасии и начало опричнины – Опять всё сожгли! – Самозванцы в Коломенском – Крепость Ивана Болотникова – Запад им поможет! – Дворец Алексея Михайловича: «Золотая игрушка, вынутая из ящика» – Кто такие рубленики – Подавление Медного бунта – Патриарх Никон в Коломенском – Иноземцы открывают рот от удивления – Соколиная охота – Письма трудящихся и верста коломенская – «Государь изволил пирогами жаловать…» – Побег от Хованщины – Петр I в Коломенском: российский Вифлеем – Отцовский дворец ветшает… – Римские легионеры в Коломенском? – Как Екатерина II Коломенское возродила – Императрица на бильярде – Новый дворец, Екатерининский – Внуки императрицы – Война 1812 года в Коломенском – Новый дворец Александра I: свято место пусто не бывает – Зодчий Тюрин – Последнее прощание с императором – Персидский принц в Коломенском – Николай I и архитектор Штакеншнейдер: «Построй мне дворец как в Петербурге!» – Кадеты в Коломенском – Верещагин, Васнецов и Суриков в Коломенском – Превращение в музей. Петр Барановский

Коломенское. Не только иноземцев, но и многих россиян, впервые оказавшихся здесь, пленяли местные красоты. Что уж говорить о русских писателях, доверявших нахлынувшие на них чувства бумаге: «Очаровательный вид окрестностей села Коломенского заставил меня забыть все. Внизу, у самой подошвы горы, на которой мы стояли, изгибалась Москва-река, за нею, среди роскошных поемных лугов, подымались стены и высокая колокольня Перервинской обители; далее обширные поля, покрытые нивою, усеянные селами, рощами и небольшими деревушками. Верст на десять кругом взор не встречал никакой преграды: он обегал свободно этот обширный, ничем не заслоняемый горизонт, который, казалось, не имел никаких пределов», – писал Михаил Загоскин в романе «Искуситель».

Уж и неизвестно, откуда пошло такое название – Коломенское. Согласно самой распространенной версии, давным-давно поселились на местных гостеприимных землях выходцы из старинного русского города Коломны (как в Петербурге, где также есть своя Коломна). Причем привела их сюда отнюдь не любознательность или тяга к странствиям. Говоря сегодняшним языком, это были беженцы (слово, к сожалению, все чаще встречающееся в наше время). Бежали коломенцы от монголо-татарских орд хана Батыя, что напал на Русь в 1237 году.

Вид села Коломенского в XVI веке. Художник Д. П. Сухов. Фрагмент

Что интересно – в дальнейшем всевозможные ханы, предводительствующие ордам средневековых гастарбайтеров, считали своим гражданским долгом непременно прийти в Коломенское и на время обосноваться в его пределах. Словно медом это место было для них намазано. Например, в 1408 году после смерти Тамерлана его свирепый наследник Едигей без промедления, огнем и мечом сызнова пошел на Русь. Местом дислокации своей ставки, за неимением лучшего, он избрал Коломенское.

Историк Иван Забелин, с высоты нашего времени кажущийся чуть ли не современником Едигея, сообщает следующие подробности в своей «Истории города Москвы»: «От Тохтамыша до пришествия Тамерлана прошло ровно 13 лет (1382–1395), и вот опять еще ровно через 13 лет от прихода Тамерлана по повелению царя Булата под Москвою явился в 1408 году новый Татарин, Едигей, со множеством войска, с Ордынскими царевичами и прочими князьями. Это было в зимнюю пору, 1 декабря, как случилось и первоначальное Батыево нашествие. Москва не ожидала такой зимней грозы. Татарин устроил свой стан в селе Коломенском и распустил полки на грабеж по всем городам Московского княжества, приказав и Тверскому князю идти к Москве “с пушками, тюфяками, самострелами, со всеми сосудами градобойными”, чтобы до основания разбить и разорить город Москву. Однако Тверской князь, соблюдая договоры с Московским, по отзыву летописца, сотворил премудро, вышел с малою дружиною да от Клина и воротился назад, угождая и нашим и вашим, и Москве и Едигею. Почти все обстоятельства повторились, как было в приход Тохтамыша. Великий князь, услыхав об опасности, ушел к Костроме собирать ратных. В осаду сел Храбрый Владимир Андреевич с племянниками, а с ним многое множество тьмочисленно сбежавшагося со всех сторон народа, “ради твердости града”, ради каменных его стен. Опять был выжжен посад вокруг города самими посадскими. Хорошо помня Тохтамышев разгром, все были в великом страхе и отчаянии и по-прежнему, надеясь только на милосердие Божие, молились и постились. А Едигей собирался и зимовать под городом, пока не возьмет и не разорит его. Готовя свирепую осаду, ожидая Тверской помощи, Едигей пока не приступал к городу, а стоял все время в Коломенском, целыя три недели. Но милосердием божиим и молитвами Чуд. Петра грозныя обстоятельства переменились. В то самое время в самой Орде настала усобица и по повелению царя Едигей должен был немедленно возвратиться с полками в Орду. Тая от осажденных это обстоятельство, Едигей запросил у них, что если дадут ему откуп, тогда он и уйдет от города. Для осажденных это было Божие помилование. Они собрали казну и отдали Татарину, вероятно по его запросу, 3000 р. 20 декабря (…) Едигей, стоявши под городом целый месяц, ушел со всеми своими силами, везя за собою награбленное добро и ведя пленных тысячами. Жалостно было видеть, говорит летописец, и достойно многих слез, как один Татарин вел по 40 человек пленных, крепко привязанных гуськом друг к другу».

Забелин не пишет еще об одной возможной причине бегства Едигея из Коломенского – москвичи приготовились встретить неприятеля пушками, новым для того времени оружием. Так или иначе, незваный гость, посеяв сомнение в справедливости известной русской поговорки, оставил Москву в покое, немало, правда, наследив в Коломенском.

Вернувшись к топонимике, назовем и еще несколько версий происхождения названия села. Бытует предположение, что произошло оно от слова «коломище», что означает «могильник». Эта версия уходит своими корнями в глубокое прошлое, когда на месте села была стоянка финно-угорских племен, известная нам сегодня как Дьяковское городище, откопанное археологами лет сто назад. Язычники, обитавшие в древнем городище, устраивали кладбища, выполнявшие роль святилищ в их культовых ритуалах.

Претендуют на право считаться основой происхождения названия Коломенского и такие слова, как «коло», то есть околица (в данном случае околица Москвы), а также «коломенка» – речная баржа. Последнее предположение подразумевает, что когда-то Москва-река в этих местах была весьма полноводной и судоходной. Но если это и соответствовало действительности, то очень давно, так как уже к концу XVIII века река здесь сильно обмелела. Летом 1812 года именно у Коломенского сел на мель караван барж, груженных эвакуированными из Кремля документами Сената и зерном. В итоге охрана разбежалась, а суда пришлось сжечь (но об этом рассказ еще впереди).

Первые сведения о Коломенском известны с 1336 года, когда село удостоилось упоминания в духовной грамоте великого князя Московского Ивана Калиты (1283–1340), собиравшегося в Золотую Орду за ярлыком на княжение. Не все русские князья возвращались живыми из таких поездок. Вот и Иван Калита предусмотрительно перед отъездом в Орду завещал свое имущество наследникам. Коломенское вместе с близлежащим Нагатиным великий князь на всякий случай отписал младшему сыну, князю Серпуховскому и Боровскому Андрею.

С тех пор Коломенское неразрывно связано с царскими династиями России. Не было, наверное, ни одного великого князя, царя или императора, не осчастливившего Коломенского своим посещением. Некоторые самодержцы подолгу жили здесь в специально построенных для этого резиденциях. А село переходило от одного властителя к другому не просто как часть наследства, но в качестве одного из символов верховной власти, как скипетр, держава или шапка Мономаха.

От Андрея Серпуховского село перешло к его сыну – Владимиру, находившемуся в двоюродном родстве с великим князем Московским Дмитрием Донским, приехавшим в Коломенское после Куликовской битвы осенью 1380 года (в этом сражении полк князя Владимира Серпуховского сыграл решающую роль). Отсюда победители торжественно въехали в Москву, пожинать лавры и принимать поздравления.

Владимир Серпуховской – этот тот самый Владимир Храбрый, о котором выше писал Забелин. Храбрым он стал за смелость и отвагу, проявленные в сражениях с частыми и многочисленными оккупантами Руси. Историк Николай Карамзин оценивает его так: «Сей знаменитый внук Калитин жил недолго (в 1358–1410 годах. – А.В.) и преставился с доброю славою князя мужественного, любившего пользу отечества более власти».

Но было и еще одно закрепившееся за ним прозвище – Донской. Мы-то знаем только одного Донского, Дмитрия. Но Владимир не менее достоин такой чести за участие в Куликовском сражении. На его могиле в Архангельском соборе он по праву именуется и Храбрым, и Донским. По преданию, при Владимире Храбром был поставлен в Коломенском первый деревянный храм в честь великомученика Георгия Победоносца. После Куликовской битвы таких храмов появилось на Руси немало, помимо святого Георгия, покровителя Москвы, церкви освящали и в честь другого отважного святого – Дмитрия Солунского (такой храм, например, был сооружен в районе современной Пушкинской площади). Позднее, в XVI столетии, в Коломенском на месте храма выросла Георгиевская колокольня, выполнявшая роль звонницы при храме Вознесения.

Разгром татаро-монгольского войска серьезно усилил позиции Москвы в процессе собирания разрозненных удельных княжеств на Руси. Росла и ценность московской земли. Неудивительно, что в 1433 году овдовевшая к тому времени жена Владимира Храброго, княгиня Елена Ольгердовна, продает Коломенское великому князю Московскому Василию Васильевичу.

Но долго любоваться коломенскими пейзажами Василию II не довелось. По странному стечению обстоятельств именно в том году он потерял московский престол, уступив его своему дяде Юрию Звенигородскому. Началось все на знаменитой свадьбе Василия II и Марии Боровской в феврале 1433 года, проходившей в великокняжеском дворце на Ваганьковском холме (где нынче находится Пашков дом). Какая же на Руси свадьба без драки? В разгар праздничного веселья будущая свекровь Софья Витовтовна сорвала с одного из гостей – сына князя Юрия, тоже Василия, – золотой пояс, якобы украденный ранее у самого Дмитрия Донского. Оскорбив тем самым не только гостя, но и его отца, претендовавшего на Москву, Софья Витовтовна положила начало длительной и кровопролитной междоусобице. Василий II вынужден был бежать даже не в Коломенское, а в Коломну – вот зигзаг судьбы! А в Москве стал править его дядя Юрий Звенигородский. Через год, в 1434-м, Василий II возвратил себе великокняжеский престол, чтобы в 1445 году вновь расстаться с ним. Так продолжалось несколько раз. В итоге власть над Москвой он все же себе вернул, как и Коломенское, при этом, правда, потеряв зрение. Его ослепили враги, но не татары, а свои, русские, в отместку за то, что ранее по его приказу выкололи глаз тому самому гостю на свадьбе – Василию Юрьевичу. Так в русской истории навеки остались два государственных деятеля с плохим зрением: Василий Темный (он же Василий II) и Василий Косой.

Несмотря на физические недостатки великих князей, Коломенское прочно входит в орбиту великокняжеского внимания, обретя свойство своего рода спутника Москвы. И «вращается» этот спутник в ту сторону, куда велит ему Москва. В 1462 году Василий Темный завещал село супруге, Марии Ярославне, по смерти которой в 1484 году Коломенским стал владеть ее старший сын Иван III (жил в 1440–1505 годах), один из самых удачливых русских властителей. При нем государство не только полностью избавилось от власти Орды, но и значительно расширило свои границы. Много времени уделял Иван III и вопросам строительства, пригласив в Москву знаменитого зодчего Аристотеля Фиораванти (спасавшегося у нас от уголовного преследования на итальянской родине за фальшивомонетничество). Архитектор этот завершил возведение Успенского собора Кремля и стал лишь одним из множества иноземцев самых разных профессий (особенно купцов), приехавших в Москву при Иване III.

А стратегическое значение Коломенского постепенно возрастает, немалую роль в этом играет на редкость удачное расположение села, стоящего на высоком берегу Москвы-реки, важнейшей транспортной артерии Московии. Особенно проявлялось это зимой. Венецианский купец Иосафат Барбаро, приплывший в Москву в 1436 году по реке «Эдиль, впадающей в Бакинское море», делился с теплолюбивыми земляками своими впечатлениями: «Мороз там настолько силен, что замерзает река. Когда там намереваются ехать из одного места в другое – особенно же если предстоит длинный путь, – то едут зимним временем, потому что все кругом замерзает и ехать хорошо, если бы только не стужа. И тогда с величайшей легкостью перевозят все, что требуется, на санях. Сани служат там подобно тому, как нам служат повозки, и на местном говоре называются “дровни” или “возы”. Летом там не отваживаются ездить слишком далеко по причине величайшей грязи и огромнейшего количества слепней, которые прилетают из многочисленных и обширных тамошних лесов, в большей своей части необитаемых».

К слову сказать, река в зимние месяцы использовалась и в качестве торговой площадки: «Зимой [на лед] свозят свиней, быков и другую скотину в виде ободранных от шкуры туш. Твердых, как камень, их ставят на ноги, и в таком количестве, что если кто-нибудь пожелал бы купить за один день двести туш, он вполне мог бы получить их. Если предварительно не положить их в печь, их невозможно разрубить, потому что они тверды, как мрамор».

Венецианцу Амброджо Контарини повезло лично познакомиться с Иваном III – «властителем Великой Белой Руси», и его женой, греческой царевной Софьей Палеолог, которые радушно приняли иноземного гостя. Он дополняет рассказ Барбаро о жизни русских людей: «В конце октября река, протекающая через город, вся замерзает; на ней строят лавки для разных товаров, и там происходят все базары, а в городе тогда почти ничего не продается. Так делается потому, что место это считается менее холодным, чем всякое другое: оно окружено городом со стороны обоих берегов и защищено от ветра. Ежедневно на льду реки находится громадное количество зерна, говядины, свинины, дров, сена и всяких других необходимых товаров. В течение всей зимы эти товары не иссякают. К концу ноября обладатели коров и свиней бьют их и везут на продажу в город. Так цельными тушами их время от времени доставляют для сбыта на городской рынок, и чистое удовольствие смотреть на это огромное количество ободранных от шкур коров, которых поставили на ноги на льду реки. Таким образом, люди могут есть мясо более чем три месяца подряд. То же самое делают с рыбой, с курами и другим продовольствием. На льду замерзшей реки устраивают конские бега и другие увеселения; случается, что при этом люди ломают себе шею».

Ну а чем питались жители Коломенского летом? На этот вопрос тоже находим ответ у интуристов. Они пишут, что «фруктов там нет, за исключением кое-каких яблок и волошских (русское название грецкого ореха. – А.В.) и лесных орехов», зато среди прочего есть огурцы, капуста, наконец, репа, выполнявшая роль картофеля. А еще заморские гости разглядели на сельских грядках дыни: «Дыни же они сажают с особой заботливостью и усердием: перемешанную с навозом землю насыпают в особого рода грядки, довольно высокие, и в них зарывают семена; таким способом их равно предохраняют от жары и от холода. Ведь если случится сильный зной, они устраивают в смешанном с землей навозе щели вроде отдушин, чтобы семя не сопрело от излишнего тепла; при сильном же холоде теплота навоза идет на пользу зарытым семенам». Многие приезжавшие в Московию удивлялись обилию «всяких хлебных злаков», особенно пшеницы, продаваемой задешево. Щедрыми были и посевы ячменя, из которого варили пиво.

Вина в его привычном понимании у русских не было, его заменяла медовуха и брага из проса: «И в то, и в другое кладут цветы хмеля, которые создают брожение; получается напиток, одуряющий и опьяняющий, как вино». Поскольку бортничество было широко распространено в подмосковных селах («Московия очень богата медом, который пчелы кладут на деревьях, без всякого присмотра»), включая и Коломенское, то и медовухи крестьяне могли получить сколько душе угодно, что сразу сказывалось на их способности работать. А потому Иван III запретил свободное производство браги и медовухи. Дело дошло до полного запрещения держать мед в домах под угрозой лишения жизни, кроме нескольких дней в году, да и то по большим праздникам.

Таким праздником был Николин день: «Чуть настал Николин день – дается им две недели праздника и полной свободы, и в это время им только и дела, что пить день и ночь! По домам, по улицам – везде только и встречаются что пьяные от водки, которой пьют много, да от пива и другого напитка, приготовляемого из меда», – писал торговец Рафаэль Барберини.

Не стоит, однако, думать, что в то время по Руси текли молочные реки, обрамляемые кисельными берегами. Коломенское находилось не на отдельной планете и испытывало те же трудности, что и остальная Московия: «Область московская не отличается ни пространностью, ни плодородием; плодоносности препятствует главным образом ее песчаная повсюду почва, в которой посевы погибают при незначительном избытке сухости или влаги. К этому присоединяется неумеренная и чересчур жестокая суровость климата, так что, если зимняя стужа побеждает солнечное тепло, посевы иногда не успевают созреть. В самом деле, холод там бывает временами настолько силен, что, как у нас в летнюю пору от чрезвычайного зноя, там от страшного мороза земля расседается; в такое время даже вода, пролитая на воздухе, или выплюнутая изо рта слюна замерзают прежде, чем достигают земли. Мы лично [приехав туда в 1526 году] видели, как от зимней стужи прошлого года совершенно погибли ветки плодовых деревьев. В тот год стужа была так велика, что очень многих ездовых, которые у них называются гонцами, находили замерзшими в их возках. Случалось, что иные, которые вели в Москву из ближайших деревень скот, привязав его за веревку, от сильного мороза погибали вместе со скотом. Кроме того, тогда находили мертвыми на дорогах многих [бродяг], которые в тех краях водят обычно медведей, обученных плясать. [Мало того] и [сами] медведи, гонимые голодом, [покидали леса, бегали повсюду по соседним деревням и] врывались в дома; при виде их крестьяне толпой бежали от их нападения и погибали вне дома от холода самою жалкой смертью. Иногда такой сильной стуже соответствует и чрезмерный зной, как это было и 1525 году по рождестве Христовом, когда чрезвычайным солнечным жаром были выжжены почти все посевы, и следствием этой засухи явилась такая дороговизна на хлеб, что то, что раньше покупалось за три деньги, потом покупалось за двадцать-тридцать. Очень часто можно было видеть, как от чрезмерного зноя загорались деревни, леса и хлеба. Дым до такой степени наполнял округу, что от него весьма страдали глаза выходивших на улицу [да и без дыма стояла какая-то мгла], так что многие слепли», – писал барон Сигизмунд фон Герберштейн.

Насколько тяжелым был крестьянский труд в начале пятнадцатого столетия, указывает полное отсутствие каких-либо железных орудий труда: «Пашут и бороздят землю деревом без применения железа и боронят, таща лошадьми по посеву древесные ветви. Из-за сильных и долгих морозов там редко вызревают нивы, и поэтому, сжав и скосив урожай, они в избах досушивают его, выдерживают до зрелости и молотят», – писал польский епископ Матфей Меховский.

Еще в конце XV века путешественники, подъезжавшие и подплывавшие к Коломенскому, поражались обширности окружавших Москву лесов, наводненных всякого рода дичью. Коломенское было окружено борами да кущами: «Лес, рассеянный частыми и густыми рощами на всем пространстве Московии, снабжает жителей всякого рода деревьями, нужными для их употребления. Вообще у них гораздо более лесу, нежели у нас. Сосны – величины невероятной, так что одного дерева достаточно на мачту самого большого корабля, а дуб и клен гораздо лучше, чем в наших краях. Эти два дерева, будучи распилены, представляют в разрезе своем удивительную и прелестную смесь цветов, наподобие волнистого камлота[12]. Купцы наши вывозят их в большом количестве в числе прочих товаров из Московии и продают по весьма дорогой цене», – сообщал Альберт Кампензе Папе Римскому Клименту VII.

Однако уже в первой трети XVI века Герберштейн отмечал, что «в московской области не найти меду и не водятся звери, кроме зайцев», а «по пням больших деревьев, видным и поныне, ясно, что вся страна еще не так давно была очень лесистой».

Что же произошло и куда подевались леса? После смерти Ивана III царский трон перешел к его старшему сыну – Василию III, унаследовавшему, в свою очередь, и «государево село» Коломенское. В его правление на Руси в 1503–1533 годах произошел необычайный подъем в строительном деле. Василий III словно спешил застроить от края до края приращенные его отцом русские земли. Лесу требовалось много. В крупнейших опорных городах поставлены были не только деревянные, но и каменные крепости. Московская же земля украсилась двумя замечательными храмами – Архангельским собором в Кремле и церковью Вознесения в Коломенском. То, что оба этих здания дошли до нашего времени, говорит, прежде всего, о таланте их зодчих и строителей.

При Василии III, официально признанном русским цезарем (так он был поименован в 1514 году в договоре с императором Священной Римской империи Максимилианом I), в Коломенское опять пожаловали татары. Один из таких непрошеных визитов пришелся на 1521 год и связан с крымским ханом Мухаммед-Гиреем. А в 1527 году Василий III собирал в Коломенском рать для отражения многотысячного набега уже другого крымского хана, Ислам-Гирея.

Сколько времени мог пробыть царь в Коломенском, ожидая подхода войска? Как свидетельствуют очевидцы, около двух недель: «Когда этот Господин Герцог (царь. – А.В.) хочет выступить с конницей в какой-нибудь поход, через 15 дней в его распоряжение предоставляются в каждом городе и деревне намеченные и выделенные для него люди, по каждой провинции, так что всего вместе собираются двести и триста тысяч коней, и что оплачиваются они общинами, городами и деревнями в течение всего времени, на которое названный их господин хочет их занять и что в отдельных случаях может быть выставлено еще большее количество пеших, которых употребляет для защиты и охраны городов и важных мест и проходов, где должны проходить пехота и конница его, и для сопровождения обозов с продовольствием. Кроме того, что из своей страны [Герцог] имеет большое количество конницы, татары, живущие у границы, дают ему еще множество конных. [Говорил он], что во время войны они пользуются легкими панцирями, такими, какие употребляют мамелюки султана, и наступательным оружием у них являются по большей части секира и лук; некоторые пользуются копьем для нанесения удара; кроме перечисленного обычного оружия, после того как немцы совсем недавно ввезли к ним самострел и мушкет, сыновья дворян освоили их так, что арбалеты, самострелы и мушкеты введены там и широко применяются», – рассказывал грек Георг Перкамота, служивший русскому царю в конце XV века.

Для того чтобы крестьяне не позволяли себе самовольно охотиться в государевых владениях, был введен запрет на промысел, в том числе и в Коломенском: «В прилежащих к городу полях водится невероятное количество диких коз и зайцев, но на них никому нельзя охотиться ни сетями, ни собаками, и на это удовольствие государь (Василий III. – А.В.) соизволяет разрешать только самым приближенным или иноземным послам», – писал итальянец Джовио Паоло Новокомский.

А вот и неказистые условия жизни простого русского люда: «Дома в Московии строят из еловых бревен. В нижней перекладине вырубают желобок, в который верхнее бревно входит так плотно, что ветер никак не продует; а для большей предосторожности между бревнами кладут слой мху. Форма зданий четвероугольная; свет входит чрез узкие окна, в которые вправляется прозрачная кожа. На стенах ставят стропила, и покрывают их древесною корою. В комнатах, к стенам прикрепляются широкие лавки, на которых обыкновенно спят, потому что постели не в употреблении. Печки затапливаются с самого утра, так что всегда можно теплоту увеличивать и уменьшать. Верхнее платье русские носят шерстяное; шапки конусом вверх; по их форме различают состояние людей: чем шапка выше, тем лицо почетнее», – свидетельствовал аглицкий мореплаватель Климент Адамс, побывавший в России при Иване Грозном.

Перебирая сиятельных владельцев Коломенского, мы словно путешествуем по родословному древу Рюриковичей. Вот и самый известный представитель династии – уроженец Коломенского (согласно преданию) царь Иван IV, сын Василия III и Елены Глинской, гроза всех своих подданных, а также выдающийся «русский литератор». Последняя характеристика часто употребляется к Ивану Грозному в последнее время. Он и музыку сочинял. Произведения его исполняются по большим праздникам со сцены бывшего Кремлевского Дворца съездов (в голове не укладывается – музыка Грозного во Дворце съездов). Уж не знаю, насколько выдающуюся прозу сочинял он между казнями, но в средствах умерщвления своих «рабов» преуспел изрядно. Не таким виделся будущий носитель царского венца своему отцу, Василию III, заложившему в честь рождения долгожданного и позднего сына (великому князю было уже за пятьдесят) ту самую церковь Вознесения на высоком берегу Москвы-реки. Как гласят летописи, «церковь камена Вознесения Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа… велми чюдна высотою и красотою и светлостию, такова не бывала прежде сего в Руси». Зодчим храма Вознесения считается Петрок Малый.

Церковь Вознесения в Коломенском. Неизвестный художник, вторая половина XIX века. Фрагмент

Торжественное освящение храма Вознесения митрополитом всея Руси Даниилом случилось 3 сентября 1533 (по другим данным, 1532) года, при сем присутствовала великокняжеская семья, в том числе и наследник, трехлетний князь Иван Васильевич. Праздник, «великий, светлый и радостный», длился три дня. В декабре того же года Василий III преставился, завещав государство старшему сыну Ивану.

Как правило, когда речь заходит о временах самого грозного русского царя, то картина представляется довольно мрачной, сплошной «этюд в багровых тонах». Так уж вышло, что имя Ивана IV ассоциируется в основном с кровавыми разборками и изощренными казнями бесчисленных врагов монаршей власти и укрепления русского централизованного государства. Образ Грозного-мучителя, еженощно замаливавшего свои страшные грехи коленопреклоненными поклонами в церквях и соборах, усиленно эксплуатируется уже много веков подряд и на Западе. Немецкий купец Нейбауер так и пишет: «Иван Васильевич Ужасный». Дескать, вот она, истинная история России. Однако стоит лишь ненадолго приоткрыть учебник истории Европы того же периода, то выясняется, что и у них подобных государственных деятелей – сторонников крутых мер – было немало. Например, Генрих VIII, уморивший немало своих подданных, в том числе и нескольких жен. Конечно, это не снимает ответственности с Ивана IV.

Но не будем о грустном. То обстоятельство, что Грозный народился на свет именно в Коломенском, а не в Кремле, например, навевает некоторые мысли. Красота этих мест, их, если хотите, подлинно русская суть, не могла не отразиться на многранной натуре царя Ивана Васильевича. И если уж искать результаты сего влияния, то они, прежде всего, обнаруживаются в литературных способностях Грозного, «смелого новатора, изумительного мастера языка, то гневного, то лирически приподнятого, мастера “кусательного” стиля» – как его оценивал Дмитрий Лихачев. Где-то Грозный должен был черпать вдохновение для своих сочинений, так почему же это не могло быть в Коломенском, где некоторые до сих пор надеются отыскать библиотеку царя, унаследованную им от его бабки Софьи Палеолог.

Мало сведений осталось о детском периоде жизни Грозного. Но известно, что уже в младые годы проявились его садистские наклонности. Когда его привозили в Коломенское, любил он взобраться на церковь Вознесения, чтобы сбросить оттуда котенка или щенка. Мучения несчастных животных очень занимали юного самодержца, с интересом наблюдавшего за агонией животных. А поглощенному борьбой за власть боярскому окружению было невдомек, что пройдет немного времени, и всех их постигнет участь бедных кошек и собак. Впрочем, именно сопутствующая взрослению Ивана обстановка кровавых дворцовых переворотов во многом и воспитала его. Тем более что своей матери, Елены Глинской, которой Василий III завещал «держать государство под сыном до его возмужания», Иван лишился в 1538 году, когда ему не исполнилось и восьми лет. Одна из наиболее распространенных версий ее смерти – отравление, во что сын с готовностью поверил.

Неподконтрольная власть Ивана Грозного, произвол, чинимый им по отношению к своим подданным, и правым, и виноватым, характеризовал весь период его правления. Огонь репрессий никогда не затухал, время от времени вспыхивая снова и снова. Но всегда находились люди, бесстрашно и смело бравшие на себя право говорить царю в глаза истину. Узок был круг этих смельчаков, но их появление на том кровавом пути, которым шел Грозный, создавая Русское государство, позволяло сохранить многие жизни.

В 1547 году Иван Васильевич был коронован как первый царь всея Руси. Трудно поверить в предзнаменование, но именно в тот год Москву опустошил великий пожар. Пострадало и Коломенское. Единственным укрытием для царя стало Воробьево. Немедля вспыхнул и другой пожар – народного гнева, избравшего главными виновниками поджога Глинских. Разъяренная толпа, как обычно это бывает на Руси, пришла к царю требовать выдачи материнских родственников. Иван не просто растерялся, а струсил.

Тут-то и возник священник Сильвестр, образумивший молодого государя, призвавший его к покаянию перед народом. И вскоре самодержавие Ивана несколько потеснилось, уступив место «Избранной раде», куда помимо Сильвестра вошли Адашев, Курбский, Висковатов и другие прогрессивные деятели того времени. С ними вновь обретший вменяемость государь согласовывал важнейшие решения в области внутренней и внешней политики.

Царь не забывал Коломенское, по-прежнему наезжая в село. Частыми были его визиты особенно в теплое время года. Точные границы царского загородного дворца сейчас очертить трудно, но известно, что находился он неподалеку от храма Вознесения. На дошедших до нас миниатюрах Лицевого летописного свода XVI века изображения дворца неизменно присутствуют. Несмотря на их условность и некоторую неконкретность, можно судить, что дворец имел не одну главу, а несколько, причем разной высоты и конфигурации, а также был довольно большим по площади, включая в себя хоромы царицы и царя, разнообразные палаты, а также крытый переход, связывающий здание с храмом Вознесения. О размерах дворца говорит тот факт, что в случае нападения понадобилось бы не менее полутора тысяч человек для его приступа (по оценке опричника Генриха фон Штадена). Вероятно, что сам дворец входил в комплекс зданий различного назначения и величины. Ведь вместе с царем выезжал и его двор, вся челядь. Их надо было где-то разместить на долгое время. В Коломенском Иван IV останавливался, направляясь в походы на Казанское ханство. Всего с 1547 года он возглавил три похода, последний из которых в 1552 году окончился взятием Казани. Летопись того года сообщает: «И восходит на конь свой и шествует, а може Богом наставлен, и поиде Государь к селу своему Коломеньскому те ему кушати. И вкушаечи Государь всех с ним сущих вельми жаловал». Иначе говоря, все кушали в Коломенском, причем досыта.

С первой, внушавшей оптимизм, половиной царствования Ивана Грозного связано и сооружение в Коломенском церкви Усекновения Честныя Главы Иоанна Предтечи на земле близлежавшего села Дьяково, стоявшего в границах царской усадьбы. Точная дата рождения церкви неясна. Бытует предположение, что заложили храм в честь коронации царя в январе 1547 года. Есть и не менее любопытная версия, что возведение храма связано с обетом о ниспослании царю наследника или же с самим фактом рождения сына. Это позволяет датировать храм 1552 либо 1554 годами, когда появились на свет царевичи Дмитрий и Иван. Версия интересная и связывает этот храм с другим – Вознесения, поставленным в честь рождения самого Ивана IV, в этом видится определенная последовательность.

Уже много лет ждет своего подтверждения гипотеза, роднящая храм Усекновения Честныя Главы Иоанна Предтечи с выдающимся памятником русского зодчества эпохи Ивана Грозного – собором Василия Блаженного на Красной площади. Первоначально считалось, что храм в Дьякове является предшественником Покровского собора прежде всего по своей композиции, основанной на расположении по диагонали пяти отдельных глав. Более века назад историк Иван Кондратьев писал на этот счет: «Замечательна церковь Св. Иоанна Предтечи, построенная, как видно, одновременно с Василием Блаженным, так как сходна с ним по кокошникам и по распределению мест подле главной церкви. Она составлена из пяти отдельных церквей в виде восьмигранных башен, соединенных между собой крытыми ходами, или коридорами. Общий вид и характер первоначальной постройки не изменился, несмотря на некоторые изменения в коридорах, окнах и крестах на куполах».

И потому называются предполагаемые авторы дьяковского храма – Барма и Постник, известные как зодчие Покровского собора. А не так давно было озвучено мнение, что храм Усекновения – не предшественник Покровского собора, а его упрощенный вариант. Вероятно, мы услышим еще немало различных версий. Ясно одно – наряду с храмом Василия Блаженного это уникальный храм, иллюстрирующий развитие русского зодчества в один из самых драматичных периодов нашей истории.

В 1560 году в Коломенском произошло событие, коренным образом изменившее весь ход правления Ивана Грозного и дальнейшее развитие государства. 7 августа здесь скончалась его первая супруга, Анастасия Романовна. За тринадцать лет совместной жизни Анастасия родила шестерых детей, из которых четверо умерло в раннем возрасте, один был убит в припадке гнева собственным отцом, другой выжил, чтобы стать следующим после Ивана IV царем, Федором Иоанновичем.

Никакую из своих последующих жен не любил Иван Грозный так сильно и искренно, как Анастасию, что было очевидно многим современникам: «Эта царица была такой мудрой, добродетельной, благочестивой и влиятельной, что ее почитали и любили все подчиненные. Великий князь был молод и вспыльчив, но она управляла им с удивительной кротостью и умом», – писал английский посол Джером Горсей, от которого царь ничего не скрывал, даже свои сокровища.

Серьезно занемогла царица еще в 1559 году, и чем ее только не лечили. Болезнь продолжала развиваться. Летом 1560 года в Москву пришел очередной опустошительный пожар, и тогда Грозный от греха подальше отправил Анастасию в Коломенское. Но лучше царице не стало. Родные для Ивана Грозного стены Коломенского дворца не помогли: «Того ж лета, августа в 7 день, на память святого мученика Деомида, в пятом часу дни, приставися благоверного царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Руси царица и великая княгиня Анастасия. И погребена бысть в Девичьем монастыре у Вознесения Христова в городе, у Фроловских ворот».

Именно со смерти отравленной боярами – по мнению царя – жены и началось его окончательное превращение в Грозного (и даже Ужасного, для иностранцев). Он еще помнил скоропостижную кончину своей матери Елены Глинской. Подозрения в отравлении Анастасии, поселившиеся в душе мнительного самодержца, получили подтверждение уже в наше время. Анализ останков царицы показал значительное превышение в них свинца, ртути и мышьяка.

Для Грозного личная жизнь была накрепко переплетена с политикой. Неудивительно, что в том же году царь избавился и от «Избранной рады», еще как-то пытавшейся сдерживать его агрессию. Маховик террора стал раскручиваться сызнова.

Коломенское по-прежнему выполняло роль непременного места посещения, в котором государь останавливался во время длительных поездок по своим владениям. Здесь Иван IV будто собирался с силами. Заехал он на свою малую родину и в том памятном 1564 году, когда впервые оформилась у него идея практического воплощения опричнины, вместе с государем приехала его вторая жена – черкесская княжна Мария Темрюковна. Историк Михаил Покровский отмечал: «Москвичи отлично знали, что Николу Чудотворца (6 декабря) царь праздновал в Коломенском, в воскресенье, 17 числа, был в Тайнинском, а 21 приехал к Троице – встречать Рождество. К слову сказать, это был и обычный маршрут его поездок в Александровскую слободу, не считая заезда в Коломенское, объяснявшегося неожиданной в декабре оттепелью и разливом рек».

Коломенское – важнейший этап того пути, по которому прошел Грозный, чтобы предъявить своему боярскому окружению ультиматум. То, что Николу Зимнего царь отмечал именно здесь, говорит о многом. Святой Николай был покровителем Москвы, одна из самых старых московских улиц – Никольская – названа в честь этого святого. Да и москвичей, как мы знаем, иностранцы зачастую называли николаитами. В Коломенском же начался и процесс падения опричнины. В 1571 году к Москве подошел крымский хан Давлет Гирей. Попытка опричного войска дать отпор захватчикам провалилась. Хан задумал сжечь Первопрестольную дотла, причем вначале он решил запалить Коломенское, продемонстрировав тем самым свое полное пренебрежение и неуважение к русскому царю.

Авантюрист Генрих фон Штаден, находившийся на опричной службе у Ивана Грозного, писал: «Поначалу татарский хан приказал подпалить увеселительный двор великого князя – Коломенское – в 1 миле от города. Все, кто жил вне [города] в окрестных слободах, – все бежали и укрылись в одном месте: духовные из монастырей и миряне, опричники и земские. На другой день он поджег земляной город – целиком все предместье; в нем было также много монастырей и церквей. За шесть часов выгорели начисто и город, и Кремль, и опричный двор (на Ваганьковском холме. – А.В.), и слободы. Была такая великая напасть, что никто не мог ее избегнуть! В живых не осталось и 300 боеспособных людей… Колокола, висевшие на колокольне посредине Кремля, упали на землю и некоторые разбились. Большой колокол упал и треснул. На опричном дворе колокола упали и врезались в землю. Также и все [другие] колокола, которые висели в городе и вне его на деревянных [звонницах], церквей и монастырей. Башни или цитадели взорвались от пожара – с теми, кто был в погребах; в дыму задохлось много татар, которые грабили монастыри и церкви вне Кремля, в опричнине и земщине. Одним словом, беда, постигшая тогда Москву, была такова, что ни один человек в мире не смог бы того себе и представить. Татарский хан приказал поджечь и весь тот хлеб, который еще необмолоченным стоял по селам великого князя. Татарский царь Давлет Гирей повернул обратно в Крым со множеством денег и добра и многим множеством полоняников и положил в пусте у великого князя всю Рязанскую землю».

Катастрофа 1571 года, начавшаяся в Коломенском, словно пробудила царя от долгого сна. Он ненадолго прозрел: опричнина не только не спасла Россию, а привела страну на край гибели. Опричники, поднаторевшие в грабежах и насилии по отношению к собственному населению, морально разложившись, обнаружили полнейшую неспособность к военной службе. Значительная часть их и вовсе проигнорировала призыв царя собраться на войну для отражения нападения Давлет Гирея. В итоге в 1572 году Грозный отменил опричнину, наложив вето на любое упоминание о ней. Верхушку опричнины он устранил привычными методами.

Неадекватное с детских лет поведение царя с годами развилось в паранойю последней степени. Меняя одну жену на другую (точное количество его жен не установлено; в источниках упоминаются 6–8 женщин, из них только первые четыре являются «венчанными», то есть законными с точки зрения церковного права), царь жил под спудом постоянного подозрения их в неверности. При этом сам «государь всея Руси» не стеснялся признаваться, что «растлил тысячу дев». Уже и не зная, чем заняться, он вдруг в 1575 году отрекается от престола в пользу крещеного татарина Симеона Бекбулатовича. Видимо, в Грозном заговорили его азиатские корни – по материнской линии он вел свой род от Мамая. Через год он вновь занимает царский трон, чтобы найти тех, кого еще можно четвертовать, заживо сжечь, скормить медведям, посадить на кол, утопить или просто повесить (это была еще самая легкая казнь).

Да, много крови своих же подданных пролил более чем за полвека правления Иван IV. К концу царствования он растерял многие территориальные приобретения, составившие когда-то ему славу государя, неустанно расширявшего границы своего государства. Аморальный образ жизни, «излишества нехорошие» превратили его на шестом десятке лет в дряхлого и немощного старика. Ехать в Коломенское уже и сил не было. Умер Иван Грозный за игрой в шахматы 18 марта 1584 года. Как пишет Горсей, для русских это стало праздником освобождения.

Следующий царь – Федор Иоаннович (годы жизни: 1557–1598), «постник и молчальник, более для кельи нежели для власти державной рожденный», как характеризовал его суровый отец, остался в памяти современников как Блаженный. Это вполне логично, так как вряд ли Иван Грозный мог оставить полноценного наследника, да и здоровый-то человек при таком царе мог бы помешаться. Образ жизни смиренного и тихого Федора Иоанновича не предусматривал частых развлечений, а потому увеселительный двор государя в Коломенском видел его редко.

Зато вновь к Коломенскому подошли татары, в 1591 году «июля в 4 день, в неделю с утра пришел к Москве крымский хан Казы Гирей со многим собранием и стал против Коломенскова». В ответ через несколько дней «пришли и стали против Коломенскова» русские дружины. Стояние у Коломенского продолжалось недолго. В конце концов Казы Гирей с позором убрался восвояси.

В мае того же года, незадолго до Коломенского стояния, в Угличе был убит царевич Дмитрий, первый претендент в недлинной очереди на царский престол в случае смерти бездетного Федора Иоанновича. Народная молва немедля связала смерть царевича с именем Бориса Годунова, шурина царя Федора Иоанновича, выполнявшего функции правителя при государе. Споры о причастности Годунова к этому убийству ведутся до сих пор. Да и нет стопроцентных доказательств, что тот несчастный мальчик и был царевичем, что его не подменили, а возникший потом Лжедмитрий есть настоящий сын Ивана Грозного, а никакой не Гришка Отрепьев. Противоречивых мнений на этот счет предостаточно.

Но даже если это и так, то Борис Федорович по сравнению с Иваном Грозным, самолично лишавшим жизни сотни боярских детей, просто ангел. Однако образ его прочно ассоциируется в памяти поколений исключительно с невинно убиенным Дмитрием, будто все его драматическое правление только этим обстоятельством и было обусловлено (взять хотя бы оперу М. Мусоргского «Борис Годунов», сюжет которой лихо закручен именно вокруг угличского убийства).

Обвиняя Годунова, многие забывают, что после смерти Федора Иоанновича Блаженного Борис Федорович упорно отказывался стать царем, удалившись вместе со своей сестрой Ириной в Новодевичий монастырь. Народ же, собравшийся у Лобного места, отказался целовать крест Боярской думе, претендовавшей на коллективное управление государством, требуя провозглашения царем Годунова. Уже и Земский собор попросил его принять царский венец, а Годунов ни в какую. Лишь после крестного хода, на коленях молившего Бориса не бросать народ в трудную минуту, он согласился. Так что есть повод задуматься о том, кому выгодна была смерть Дмитрия – Годунову или, например, Василию Шуйскому.

За семь лет, проведенных на царском троне, Годунову (он жил в 1552–1605 годах) было не до Коломенского. На Россию словно сошла Божья кара – неурожай, голод, мор до неузнаваемости изменили первоначальное восторженное отношение людей к царю Борису. Справиться с бедствием не помогли ни его щедрость (он велел задешево продавать хлеб из своих амбаров), ни раздача милостыни, ни затеянное по всей стране большое строительство. Вот тут-то и напомнили о себе противники Бориса, распространявшие слухи о том, что Дмитрий жив-здоров и только и ждет возможности вернуться в Кремль. Тень убиенного царевича словно поднималась над Россией, предрекая стране еще бо́льшие тяготы. Беда случилась и с династией Годуновых. Сын скоропостижного скончавшегося Бориса, шестнадцатилетний Федор Годунов не просидел на троне и двух месяцев, не успев даже примерить шапку Мономаха – до венчания на царство он просто не дожил. В тот день, когда 10 июня 1605 года его задушили стрельцы, к Москве во главе большого войска подходил свежий кандидат на престол – воскресший царевич Дмитрий Иванович.

Крепка вера русского человека в доброго и нового царя. Так же как когда-то Бориса Годунова, теперь уже Дмитрия Ивановича провозглашали желанным государем. Куда же должен был сперва заглянуть сын Ивана Грозного? Конечно, в родное село своего отца – Коломенское. Здесь его уже ждали с хлебом-солью. Дмитрий приехал в Коломенское из Серпухова, в богато украшенной карете, сопровождаемый большим эскортом (армия к тому времени уже перешла на его сторону).

В «Новом летописце» читаем: «О приходе Расстриги к Москве. Пошел тот Расстрига с Тулы и пришел в Серпухов, а из Серпухова пришел на реку Московку. Тут на реке Московке встретили его со всем царским чином, и [духовные] власти пришли, и всяких чинов люди. С Москвы же реки пошел к Москве, и пришел в село Коломенское и встал тут. День же был тогда прекрасен, многие же люди видели тут: над Москвою, над градом и над посадом, стояла тьма, кроме же города нигде не [было] видно. А из Коломенского же пошел Расстрига к Москве, из Москвы же его встретили чисто (честно. – А.В.) всякие люди, и с крестами его дожидались на Лобном месте».

Неподалеку от храма Вознесения раскинулся огромных размеров шатер, где было дано угощение присягнувшим царевичу боярам и воеводам. Не забыли и простой народ, пришедший поклониться. Царевич приказал кормить и поить людей за свой счет. А почему бы и нет? Ведь усадьба-то царская, значит, все в ней принадлежало новому властителю. С народом новый Дмитрий и правда был добрым, обещал поблажки и послабления. Долго молился он в храме Вознесения, расхваливая его как любимую церковь своего отца. Служил литургию в храме уроженец острова Крит патриарх Игнатий, которого таковым сделал сам Лжедмитрий. Впрочем, желающих услужить самозванцу в то время было немало.

Как пишет Конрад Буссов, немецкий наемник, служивший в России еще с 1601 года, из Серпухова царевич выехал 16 июня. В Москву же он с триумфом прибыл 20 июня. Следовательно, эти дни, между 16 и 20 июня 1605 года, Дмитрий провел в Коломенском, где и готовился показать себя Москве во всей красе: «Все было готово для въезда. Димитрий приказал знатнейшим князьям и боярам ехать справа и слева от себя, перед ним и за ним ехало на конях около 40 человек, и каждый из них был одет с такой же пышностью, как и сам царь. Своих фурьеров он выслал со всеми русскими вперед проследить, все ли в порядке и нет ли какой тайной пакости и т. п. Беспрестанно туда и сюда отправлял гонцов. Перед царем ехало на конях множество польских ратников в полном вооружении, в каждом звене по 20 человек, с трубами и литаврами. За царем и боярами тоже ехало столько же отрядов польских всадников, в том же боевом порядке и с такой же веселой музыкой, как и передние. Весь день, пока длился въезд, в Кремле звонили во все колокола, и во всем было такое великолепие, что на их лад лучше быть и не могло.

В тот день можно было видеть тысячи людей, многих отважных героев, большую пышность и роскошь. Длинные широкие улицы были так полны народу, что ни клочка земли не видать было. Крыши домов, а также колоколен и торговых рядов были так полны людьми, что издали казалось, что это роятся пчелы. Без числа было людей, вышедших поглазеть, на всех улицах и переулках, по которым проезжал Димитрий. Московиты падали перед ним ниц и говорили: “Дай господи, государь, тебе здоровья! Тот, кто сохранил тебя чудесным образом, да сохранит тебя и далее на всех твоих путях!”. “Ты – правда солнышко, воссиявшее на Руси”. Димитрий отвечал: “Дай бог здоровья также и моему народу, встаньте и молите за меня господа”».

Первым делом «солнышко» решило поклониться могилам предков. Не скрывая слез, царевич почти час провел в Архангельском соборе у могилы Ивана Грозного (останки Бориса Годунова из собора предусмотрительно удалили за неделю перед приездом Дмитрия). Проникновенной вышла и встреча с матерью, Марией Нагой, признавшей любимого сына. Далее все пошло как по маслу. Коронация с последующей раздачей подарков. Демократизация. Венчание с Мариной Мнишек.

За свое короткое правление Дмитрий запомнился москвичам как царь добрый и щедрый. И этим он никак не походил на своего свирепого отца. «Я дал обет Богу не проливать крови подданных и исполню его» – так сформулировал он главные принципы своей политики. Во всяком случае, царевич вел себя не как завоеватель или оккупант. Ходил по улицам, разговаривая с народом, интересовался житьем-бытьем. Повысил жалованье служивым людям, облегчил участь крестьян. Призывал торговать, а не воевать. Пытался привить либеральное отношение к другим религиям, разрешил свободный въезд и выезд за границу.

Что же касается проведения досуга, то здесь он не был оригиналом. Любил женщин, пиры, охоту. Вполне царские привычки. Объезжая подмосковные владения, заглядывал он и в Коломенское: «Он любил охоту, прогулки и состязания, у него должны были быть самые прекрасные соколы, а также лучшие собаки для травли и выслеживания, кроме того, большие английские псы, чтобы ходить на медведей. Однажды… в открытом поле, он отважился один пойти на огромного медведя, приказал, невзирая на возражения князей и бояр, выпустить медведя, верхом на коне напал на него и убил», – рассказывал К. Буссов.

Не испугавшись медведя, Дмитрий Иванович упустил из виду такую важную деталь искусства политики, как борьба за власть. Если Мария Нагая и признала в нем сына, то боярин Василий Шуйский не испытывал иллюзий на этот счет. Для захвата власти ему оставалось лишь дождаться подходящего момента, наступившего после свадьбы царя с Мариной Мни-шек. Любовь погубила Дмитрия Ивановича. Если бы не его страсть к гордой полячке, не захотевшей даже окреститься в православную веру, все могло бы пойти совсем по-другому. Поляки, прибывшие в Москву на венчание молодых, вели себя по-свински и по-хозяйски, вызвав ропот московитов, чем и воспользовался возглавивший мятежников Василий Шуйский. Дмитрия схватили, убили, сожгли, а прах зарядили в пушку, выстрелив в сторону Коломенского, откуда он и пришел в Москву.

В мае 1606 года на царский престол венчался новый царь, Василий Шуйский, было ему 54 года. Но под его царствование уже была заложена мина, а дело в том, что еще во время свадьбы Дмитрия и Марины Мнишек пришла весть об еще одном претенденте на русскую корону. Среди терских казаков нашелся самозваный сын покойного Федора Иоанновича – Петр, которого при рождении будто бы подменили на дочь – Феодосию, позднее скончавшуюся. С каждым разом сказочные «свидетельства о рождении» плодящихся как кролики самозванцев становились все затейливей. Интересно, что Дмитрий захотел лично познакомиться со своим «племянником», пригласив его в Москву. Однако «встреча на Эльбе» не состоялась, а забавно было бы посмотреть, как узнали бы друг друга «родственники».

Ну а нам опять дорога в Коломенское, через которое, кажется, пролегает вся история России. А все потому, что полюбили лжецаревичи это чудное место, как мухи липли. Тот самый Лжепетр был не кем иным, как холопом Илейкой Муромцем, побывавшим в Коломенском в составе войска Дмитрия еще в июне 1605 года. Затем его «царская» карьера пошла резко вверх. Только в отличие от Дмитрия он хорошим манерам обучен не был, не умея ни писать, ни читать, что не помешало собрать под свое крыло довольно большое число поверивших ему людей. В итоге Илейку все равно постигла участь не менее тяжелая, чем его «дядю». Оказавшись в 1607 году в осажденной Шуйским Туле, он сдался на милость победителю и был повешен.

Отсиживался он в Туле не один, а вместе с вождем ополченцев (так теперь это называется) Иваном Болотниковым, также бывшим холопом, восставшим против антинародного режима вконец изовравшегося Василия Шуйского. Лжепетру было о чем поговорить с Болотниковым за высокой крепостной стеной Тульского кремля. Например, вспомнить о Коломенском, куда Болотников во главе с повстанческим войском подошел в октябре 1606 года.

Иван Болотников, уверовавший в чудесное спасение Дмитрия, собрал под свои знамена тысячи людей различных сословий. В Коломенском он соединился с дворянскими отрядами Прокопия Ляпунова. В «Новом летописце» говорится: «О побоище воровских людей в Коломенском и о приезде [к царю] Истомы Пашкова. На другой день после прихода смолян боярин князь Михаил Васильевич Шуйский с товарищами пошел к Коломенскому на воров, смоляне же пришли к нему. Воры же из Коломенского вышли со многими полками против них и начали биться. Тот же Истома Пашков, поняв свое согрешение, со всеми дворянами и детьми боярскими отъехал к царю Василию к Москве, а те воры, боярские люди и казаки, отбиваясь, отнюдь не обращались [к царю]. По милости же Всещедрого Бога и помощью Пречистой Богородицы и московских чудотворцев тех воров многих побили и живых многих взяли, так что в Москве ни в тюрьмы, ни в палаты не вмещались; а назад же тот вор Ивашка Болотников ушел с небольшими отрядами и сел в городе Калуге; а иные [воры] сели в Заборье. Бояре же со всеми ратными людьми приступили к Заборью. Они же, воры, видя свое изнеможение, сдались все. Царь же Василий повелел их взять к Москве и поставить по дворам, и подавать кормы, и не велел их трогать; тех же воров, которые были взяты в бою, повелел бросить в воду».

После декабрьского поражения 1606 года от войск Шуйского (в районе современной станции Нижние Котлы), перед бегством в Калугу, Болотников несколько дней пережидал в Коломенском, создав там некое подобие крепости. Голландский купец, путешественник и дипломат Исаак Масса писал: «У них было несколько сот саней, и поставили их в два и в три ряда одни на другие, и плотно набили сеном и соломою, и несколько раз полили водою, так что все смерзлось, как камень». Царские войска пытались обстреливать крепость: «Они часто учиняли большие нападения со множеством пушек на помянутые шанцы (укрепления. – А.В.), но без всякого успеха. Также помянутое селение было обстреляно множеством бомб, но там их тотчас тушили мокрыми кожами».

Историк С. М. Соловьев так писал об этом: «Болотников переправился за Оку, снова разбил Царских воевод в семидесяти верстах от Москвы, беспрепятственно приблизился к самой столице и стал в селе Коломенском, подметными письмами поднимая московскую чернь против высших сословий. Царствование Шуйского казалось конченым, но дворяне, соединившиеся с Болотниковым, Ляпунов и Сунбулов с товарищами, увидали, с кем у них общее дело, и поспешили отделиться; они предпочли снова служить Шуйскому и явились с повинною в Москву, где были приняты с радостью и награждены. Тверь, Смоленск остались верны царю Василию и прислали своих ратных людей к нему на помощь». Отойдя от Коломенского, больше Болотников к Москве не подходил. В конечном итоге, оказавшись в Тульском кремле, под угрозой голода Болотников сдался и был впоследствии утоплен.

Однако часть ополченцев Болотникова в поисках нового предводителя не разбежалась, а собралась уже под стягами очередного воскресшего царевича Дмитрия Ивановича, известного как Лжедмитрий II и Тушинский вор: «И неприятель, приближаясь к Москве, наконец, 2 июня подступил к городу вместе со своим царем Димитрием, как его называли, и с ним были многие вельможи из Литвы и Польши, также Вишневецкие, Тышкевичи и все родственники Сандомирского, также великий канцлер Лев Сапега; и обложил кругом Москву и занял все монастыри и деревеньки в окрестностях, также осадил Симонов монастырь. Меж тем Сапега повел войско к Троице, большому укрепленному монастырю, в двенадцати милях от Москвы, по Ярославской дороге; и этот монастырь был весьма сильной крепостью», – писал Масса.

Датой прибытия в Коломенское Лжедмитрия II называют 1 июля 1610 года: «Димитрий, стоявший под Москвою с большим войском мятежников, как говорили, принялся строить хижины и дома, повелев свозить из окрестных деревень лес, и построил почти [целое] большое предместье». Хотя Марина Мнишек, супруга первого Лжедмитрия, признала во втором Лжедмитрии своего мужа, царствовать ему было суждено еще меньше. Его убили даже раньше, чем могли бы. Как и его сына, годовалого «ворёнка», повешенного у Серпуховских ворот Москвы.

Но сколько бы ни вешали самозванцев на Руси, а желающих примерить на себя тогу доброго и истинного царя не переводилось. Неистребимой оказалась и вера русского человека в то, что настоящий государь-кормилец жив. Неиссякаемым было и желание Запада поддержать самодеятельных кандидатов на царство материально. В России новым самозванцам присягали с такой же скоростью, с какой потом их вешали и топили. Не успевали поймать одного, как где-то уже заявлял о себе следующий. Так стало и с Лжедмитрием III. Коломенское пережило Смуту, чтобы вновь превратиться в государево село с началом царствования новой монархии – Романовых. Царской усадьбе предстояло уже через несколько десятилетий пережить небывалый расцвет…

Фасад церкви Казанской Иконы Божией Матери в Коломенском. Неизвестный художник, 1809. Фрагмент

Царь Михаил Федорович

Ярким свидетельством внимания к Коломенскому первого самодержца династии Романовых, Михаила Федоровича, служит храм Казанской Иконы Божией Матери. Название храма указывает на основную и наиболее вероятную версию его возведения – в память освобождения Москвы от польско-литовских интервентов 4 ноября 1612 года, день почитания Казанской иконы Божией Матери. Поначалу храм был деревянным, время его строительства относят к 1630-м годам, когда и на Красной площади появился собор, также освященный в честь чудотворной иконы и известный нам сегодня как Казанский. Храм в Коломенском был домовым и связывался со вновь отстроенным царским дворцом широким пятидесятиметровым переходом.

Сам дворец был отстроен к сентябрю 1640 года, когда на Руси отмечался Новый год. Сохранившиеся документы скупо указывают и дату новоселья: «сентября 20–26 в Коломенском, по случаю новоселья в новых хоромах, царица Евдокия Лукьяновна (Стрешнева. – А.В.) раздает милостыни больши 10 рублей». Милостыню с поклоном и благодарностью принимали крестьяне Коломенского, по-прежнему поставлявшие к царскому столу всякого рода продукты и деликатесы.

Царь Алексей Михайлович

С воцарением Алексея Михайловича в 1645 году активизировались строительные работы в Коломенском. В 1649 году по случаю рождения у царя наследника Дмитрия к Казанскому храму пристроили придел Святого Дмитрия Солунского, еще один придел храма был посвящен Святому Аверкию Иеропольскому, день памяти которого приходится на 4 ноября. Приезжая в Коломенское, отличавшийся необыкновенной набожностью Алексей Михайлович неоднократно наведывался в Казанский храм. Историк П. Строев в своей книге «Выходы государей, царей и великих князей Михаила Феодоровича, Алексия Михайловича, Феодора Алексиевича, всея Руси самодержцев (с 1632 по 1682 годы)» сообщает, что в июле 1653 года царь прожил в Коломенском две недели. 12-го числа «слушал всенощную у Пречистыя Богородицы Казанские в объезде в селе Коломенском», а затем отметил день ангела царевны Анны Михайловны, своей сестры. А 5 июля 1657 года Алексей Михайлович пришел послушать «всенощное бдение в церкви у Казанской Богородицы».

Летописи гласят, что 8 мая 1666 года в присутствии царя был освящен алтарь и водружен крест на Казанском храме. Возможно, что в тот год велось строительство уже каменного храма. Во всяком случае, хотя точная дата окончания строительства неизвестна, его архитектурный стиль относят к 1660–1670-м годам. А в 1771 году прибывшие в Коломенское польские дипломаты отмечали: «В начале церковь каменная с притворами по обе стороны в которых окна, полчетверти аршина ширина, мосты войлоками постланы для тепла и мягкого хождения». Мосты – это переход, соединявший храм с дворцом. Сооружение храма велось одновременно со строительством новых царских палат.

История дворца Алексея Михайловича – яркая страница жизни не только села Коломенского, но и всего государства Российского второй половины XVII столетия. Судьбоносные исторические события, в ряду которых стоит строительство дворца, во многом определили создание предпосылок для дальнейшего становления Российской империи. Пришлись эти события на вторую половину 1660-х годов. Если первые два десятка лет своего правления Алексей Михайлович, как говорится, «разбрасывал камни», то начиная с 1665 года пришло время их «собирать».

В 1666 году в Москве начался Большой Московский собор, низложивший патриарха Никона, в 1667 году был подписан мир в Андрусе, оформивший присоединение к России украинских и белорусских земель, тогда же закончилось строительство первого российского корабля «Орел», для которого и был выткан первый российский триколор, а еще был утвержден Новоторговый устав. Вот в какой оптимистичной обстановке затевался царем новый дворец в Коломенском, одной из важнейших функций которого стала представительская. И по внешнему виду дворца, и по его интерьеру у все большего числа приезжих иностранцев должно было создаваться мнение о России как богатом, большом и сильном государстве.

Еще в 1666 году царь повелел заготавливать древесину в лесах по берегам Оки, Угры и Жиздры. Лесами, как мы помним, Россия всегда была богата. Дворец строился не на один год, а потому и отношение к заготовке требовалось особое. Еще в те времена строители знали, в какое именно время надо рубить деревья, как хранить, чтобы лес служил долго и прочно. Дата закладки дворца известна – 3 мая 1667 года (большой церковный праздник!). Царь по такому случаю заранее приехал в Коломенское: «В четверток, после столового кушания, за два часа до вечера государь пошел с Москвы в Коломенское для складывания своих государевых хором». Создавался дворец по заранее одобренному царем проекту, для пущей наглядности и ясности ему была продемонстрирована уменьшенная копия будущих хором.

Коломенский дворец. Неизвестный художник, 1830-е годы. Фрагмент

Дворец выстроили к 1668 году. Впрочем, более правильным было бы использовать здесь другой глагол: дворец срубили. А трудились на строительстве царских хором рубленики – именно так называли мастеров плотницкого дела в те благословенные времена. Сохранились имена мастеров и их руководителей – стрелецкий голова Иван Михайлов и плотницкий староста Семен Петров. Иван Забелин в книге «Домашний быт русских царей…» пишет: «Замечательным памятником их (рублеников. – А.В.) искусства, о котором мы можем иметь понятие, хотя по сохранившимся рисункам, служит деревянный Коломенский дворец XVII ст.». Забелин считал дворец Алексея Михайловича «типическим памятником древних деревянных построек».

Отыскав в архиве план дворца, историк установил, что «дворец заключал в себе несколько отделений, или особых хором, соединенных между собою переходами и частию сенями; что постройка этих отделений происходила в разное время, смотря по надобности; что постепенно к старым пристроивались новые клети, избы, избушки, сени, крыльца, переходы, так что целое лишено всякой симметрии и того порядка в соответствии частей, к которому приучены теперешние вкусы строителей. Хоромы, крыльца, переходы разбросаны с мыслию не о правильности плана или о его красоте, а об удобствах, какие представлялись местом постройки или отношением и зависимостью этой постройки от других отделений дворца. В лице всех построек, с восточной их стороны, стояли передние хоромы государевы, заключавшие пять комнат жилых, с отдельными сенями при каждом выходе: именно две впереди, в лице, передняя и комната, и три, составлявшие как бы особое отделение, назади, глубже во двор. Противоположно передней, дальше к северу, стояла обширная столовая. Она соединялась с комнатами посредством весьма обширных столовых сеней, над которыми в три яруса возвышались светлые чердаки, или терема, с открытыми галереями, или гульбищами, со всех четырех сторон. Кровля столовой была устроена кубом четвероугольным и на вершине украшена глобусом с изображением орла промежду льва и единорога, или инрога. Кровля двух передних комнат крыта бочкою с резным гребнем наверху и прапорцами, или флюгерами. Задние комнаты с принадлежащими к ним сенями покрыты четырехскатною кровлею; над четвертою и пятою был светлый чердак – терем и шатровая кровля, дававшая строению вид башни, тем более, что вершина ее была украшена двуглавым орлом. Над рундуками, или отдыхами, площадками крыльца и над сеньми возвышались также стройные шатры. Все кровли крыты гон-тинами (дощечками. – А.В.) в чешую. Высота этих шатровых строений или башен простиралась от 7 до 15 сажен. Нижний этаж хором занимали подклеты, в которых помещались кладовые, жилье для дворовых людей и для стрелецких караулов, находившихся – один подле крыльца, под передними комнатами; другой подле ворот, под столовою.

Еще глубже во двор, за комнатами государя, стояли хоромы царевича с двумя комнатами и с теремами наверху, крытые двумя шатровыми кровлями в виде башен, соединенных в верхних чердаках переходцами. Далее, за хоромами царевича стояла государева мыленка, а за нею Оружейная и Стря-пущие избы. Из мыленки шла лестница вверх на сени царицыных хором, которые стояли лицом к северу, позади хором государевых, и заключали в себе три комнаты с обширными теремами наверху, крытые бочкою; и одну комнату также с теремами, крытую шатром в виде башни. Обширные передние сени этих хором были покрыты также шатром, а крыльцо – шатром с бочками. Взади дворца, с западной стороны, размещены были четыре отделения хором больших и меньших царевен, каждое из трех комнат, с теремами наверху, с мыленками, стряпущими избушками и другими принадлежностями старого быта, – крытые также шатровыми кровлями наподобие башен. Нижний этаж всех хором точно так же состоял из подклетов, которые служили помещением для дворовых людей, для кладовых и для стрелецких караулов. Хоромы царевен соединялись длинными крытыми переходами с хоромами царицы и с церковью. Точно так же переходами соединялись и другие отделения коломенских хором».

Вид дворца в селе Коломенском с северной стороны. Хромолитография Ф. Дрегера по рисунку Ф. Солнцева. Середина XIX века. Фрагмент

Рассказ Забелина о Коломенском дворце дополняется воспоминаниями путешественника и дипломата, автора книги о Москве, Якова Рейтенфельса, утверждавшего, что он «так превосходно украшен был резьбою и позолотою, что подумаешь – это игрушечка, только что вынутая из ящика». Все шесть ворот дворца, как и его интерьер, действительно были щедро украшены. На позолоту Алексей Михайлович денег не пожалел. Центром этого великолепия, его серединной частью были иконы: «В Коломенском на шести воротах государева двора поставлены были иконы: Вознесения Христова, Богородицы Смоленской, Богородицы Казанской, Спаса Нерукотворенного, Иоанна Предтечи, Московских Чудотворцев…»

Особая тема – роспись дворцовых интерьеров, в которой принимали участие выдающиеся иконописцы Симон Ушаков, Федор Евстигнеев, Иван Филатов. Привлекли и иностранцев, среди которых встречаются польские имена – Иван Мировский, Станислав Лопуцкий, и даже один армянин по фамилии Богдан Салтанов.

«В государевых хоромах над дверьми передних сеней в резной кайме писан был деисус: образ Спасов, Богородичен и Предтечев; над дверьми передней комнаты снаружи в шпренгеле (элемент стропил) образ Спаса Нерукотворенный с двумя ангелами по сторонам; изнутри, также в шпренгеле: царь Давид, царь Соломон. В другую комнату над дверьми, в шпренгеле: деисус и в ногах Спасова образа преподобные Сергий и Варламий; изнутри над теми же дверьми, в шпренгеле: царь Июлий Римский да царь Пор Индийский. Над окнами, в шпренгелях, образа: Спасов, Богородичен, Предтечев, Алексея человека Божия и св. муч. Наталии, тезоименитых царю Алексею и его супруге Наталье Кирилловне. В третью комнату над дверьми, в шпренгеле: царь Александр Македонский да царь Дарий Перский. Над дверьми в четвертую комнату находился орел золоченый двуглавый резной. В хоромах царицы, в передних сенях, в шатре, в плафоне, написаны были притчи Есфири, а по углам времена года: весна, лето, осень, зима. Это были уже обветшавшие остатки тех украшений, которым столько удивлялись современники, упоминающие еще о каких-то круглых щитах, украшавших хоромы, на коих были изображены Европа, Азия, Африка, также о Суде Соломоновом и о гербовнике государей и государств», – сообщает Забелин.

Личные впечатления от «восьмого чуда света» выразил в своих произведениях придворный стихотворец царя просветитель Симеон Полоцкий. Он создал цикл «приветств» по случаю вселения Алексея Михайловича «в дом, велим иждивением, предивною хитростию, пречюдною красотою в селе Коломенском новосозданный». Через три с половиной века довольно трудно читать оды Симеона Полоцкого, но кое-что понять можно:

«…дом, иже миру есть удивление

…дом зело красный, прехитро созданный

Честности царстей лепо сготованный.

Красоту его мощно есть равняти

Соломоновой прекрасной полате.

Аще же древо зде не есть кедрово,

Но стоит за кедр, истинно то слово.

А злато везде пресветло блистает,

Царский дом быти лепота являет.

…

Единым словом дом есть совершенный

Царю велику достойно строенный;

По царстей чести и дом зело честный,

Несть лучши его, разве дом небесный!

Седмь дивных вещей древний мир читаше

Осмый див сей дом, время имать наше».

Как следует из этих стихов, Коломенский дворец уподоблен в них дворцу царя Соломона, недаром упоминается и кедр – легендарное дерево Святой земли (помимо кедров росли в дворцовых садах грецкий орех и пихта). Узнаем мы и живописные сюжеты, коими были расписаны стены и потолки дворца: знаки зодиака, времена года, цветы и деревья…

Немало места отводит Полоцкий описанию диковинки дворца – «яко живым» львам, строжившим царское место. Придумал механических львов Петр Высоцкий, знатный часовщик Оружейной палаты. «При царе Алексее в Коломенском дворце подле царского места поставлены были львы, которые, яко живые, рыкали, двигали глазами и зияли устами. Туловища их были медные, оклеенные барановыми кожами под львиную стать. Механика, приводившая в движение их пасти и глаза и издававшая львово рыкание, помещалась в особом чулане, в котором устроен был стан с мехами и с пружинами», – повествует Забелин. Львы восхищали многих иноземцев.

На чем сидела и за какими столами пила-ела царская семья? Здесь удивлять особо было нечем. Привычные и в крестьянских избах деревянные лавки украшали и царские палаты. А еще «в передних, или красных, углах, под образами, которые составляли необходимейшее украшение каждой комнаты, стояли столы простые дубовые, иногда на точеных ногах, или липовые крашеные. Передний угол был первым, почетным местом в комнате, точно так, как в современном быту, в наших гостиных, диван с неизбежным круглым столом; поэтому значение лавки и стола в переднем углу древних хором было совершенно одинаково с значением дивана и стола в наших гостиных. В обыкновенное время столы покрывались червчатым (темно-красным. – А.В.), алым или зеленым сукном, а в торжественные дни – золотными коврами и аксамитными (аксамит – плотная ворсистая ткань из шелка и золотой книги. – А.В.), алтабасными (разновидность парчи. – А.В.) или бархатными подскатертниками. Иногда они обивались сукном или атласом… В Теремной Комнате государев стол обыкновенно покрыт был сукном багрецом или червчатым». «С половины XVII столетия, – продолжает историк, – входят в большое употребление столы “немецкие и польские”, на львиных и простых кривых, отводных ногах, украшенных резьбою, а иногда решетчатых, также резных и прорезных подстольях. С этого же времени столы, особенно в постельных комнатах, большею частью расписывали разными красками по золоту и по серебру или покрывали одной черной краской и наводили глянец, полировали. Столовые доски почти всегда делались с прорезными подвесами или подзорами и украшались живописью. В 1675 г. в хоромах царя Алексея Михайловича находился “стол писан по золоту розными краски травы: в середине круг, в кругу орел двоеглавой с короною; по сторонам круга писано золотом по столу по птице сирину. Длиною этот стол был 2 аршина 12 вершков, шириною аршин”. В 1685 г. в хоромы царицы Прасковьи Федоровны сделан стол липовый круглый, осмигранный, с выдвижными ящиками и расписан цветными красками… В Коломенском дворце, в четвертой государевой комнате стоял стол весь золоченый, на доске которого между стекольчатых мишеней были написаны: вера, надежда, любовь», – писал Иван Забелин.

Освящение дворца состоялось 27 августа 1672 года и было приурочено ко дню рождения царицы Натальи Кирилловны, родившей за три месяца до этого, 30 мая 1672 года, сына, царевича Петра – будущего первого российского императора. Патриарх Питирим в своем послании восхвалил «дом царский из дерева ливанова и кедрова чюден зело», сравнив Алексея Михайловича с первым христианским императором Константином Великим, уподобив его царские палаты византийскому дворцу.

Обосновавшись в Коломенском, царь Алексей Михайлович вскоре решил пригласить сюда иноземных дипломатов, причем исключительно из стран христианского вероисповедания. Уже в 1672 году в Коломенском побывали послы Речи Посполитой, приглашенные на царскую охоту. Участвовали иностранцы и во встречах Нового года, так называемых торжествах Новолетия, отмечаемых на Руси 1 сентября. В частности, в 1675 году на новогоднее торжество в Коломенском пригласили послов императора Леопольда I, а также бранденбургского и датского дипломатов. Любопытные записки от посещения царской усадьбы в 1675 году оставил посланник римского императора А. Лизек.

Надежды русского царя произвести ошеломляющее впечатление на послов оправдались, тем самым способствуя серьезному повышению международного престижа России. В своих сообщениях на родину иноземцы не скрывали восторга, о чем свидетельствуют отчеты послов Баттони и Терлинго, пораженных роскошью и богатством дворца. Вплоть до смерти Алексея Михайловича в 1776 году в Коломенском решались важнейшие вопросы европейской политики – союза с Речью Посполитой на фоне русско-турецкой войны, возможного участия России в Голландской войне и войне со Швецией и другие.

Если характер у Алексея Михайловича был тишайшим, то его внутреннюю и внешнюю политику таковой никак нельзя было назвать. Уже через три года после его коронации, в 1648 году, в Москве грянул Соляной бунт. В 1654 году разразилась война с Польшей, сначала первая, затем вторая. Всю тяжесть расходов, оказавшихся непомерными, царь с подачи своих бояр-советчиков решил возложить на народ, начав денежную реформу, заменившую серебряные деньги медными.

Свое серебро в то время Россия не добывала, закупая драгоценный металл в Европе. Из него и чеканили русские монеты – копейки да полушки. С началом реформы подати и налоги по-прежнему собирали серебром, а в денежный оборот в большом количестве пустили медь, которой и стали выплачивать жалованье. В итоге инфляция привела к стремительному обесцениванию медных денег, росту цен и обнищанию населения. К началу 1660 года за один серебряный рубль давали 50 медных. В народе возникло недовольство, выбравшее главными виновниками всех бед приближенных к царю бояр и купцов.

Соловьев писал: «Все эти несчастья тяжело отдавались в Москве; войне не было видно конца; тяжкие подати пали на народ, торговые люди истощились. Уже в 1656 году казны недостало ратным людям на жалованье, и государь велел выпустить медные деньги, которые должны были ходить по одной цене с серебряными, как у нас теперь ассигнации. Года два деньги эти действительно ходили как серебряные, но потом начали понижаться в цене, когда в Малороссии после измены Выговского перестали их брать и когда появились фальшивые медные деньги; наступила страшная дороговизна.

В июле 1662 года в Москве вспыхнул мятеж по поводу приклеенного на улице письма, обвинявшего в измене Милославских, Ртищева (которому приписывалась мысль о медных деньгах), богатого купца Шорина. Мятежники двинулись в село Коломенское, где был тогда государь, и на увещание Алексея Михайловича разойтись и предоставить дело ему, кричали: “Если добром тех бояр не отдашь, то мы станем брать их у тебя силою”. Тогда придворные и стрельцы по приказанию государя ударили на мятежников, и больше 7000 их было перебито и переловлено».

Это случилось 25 июля 1662 года, когда Алексей Михайлович находился в Казанском храме Коломенского на обедне по случаю именин одной из своих дочерей. Здесь же были и перечисленные в воровских листах бояре. Еще с утра на Красной площади стал собираться народ, созываемый набатом со всей Первопрестольной. После недолгого митинга по доброй русской традиции решили идти прямо к царю челом бить (как помним, так было и при Иване Грозном). В то время расстояние между народом и властью было гораздо меньшим. Толпа, идущая в Коломенское, обрастая все большим числом людей, достигла пяти тысяч человек, вскоре представших перед ошеломленной царской семьей. Несмотря на то что царь был застигнут врасплох, поначалу народ, пришедший в Коломенское, ему удалось утихомирить обещаниями найти и наказать виновных в обмане населения. А боярам приказал схорониться на половине царицы. Пока уверенные в доброте государя люди возвращались в Москву по одной дороге, по другому пути царские гонцы из Коломенского устремились в Стрелецкую слободу за подмогой.

А в Первопрестольной уже вовсю шли погромы, русский бунт достигал апогея своей бессмысленности и беспощадности. И уже новая толпа требовала жертв. Люди вновь двинулись к Коломенскому. Их стало еще больше – к тем, кто шел в усадьбу, присоединились другие, кого царь только что успокоил. Они уже не просто просили, а требовали у царя выдать им зловредных бояр, причем немедля.

Неизвестно, чем закончился бы этот день для Алексея Михайловича, если бы не подоспевшие стрелецкие полки. Они вошли в усадьбу через Спасские ворота, после отказа толпы разойтись началась кровавая расправа. Первые жертвы утонули в Москве-реке, затем пойманных стали вешать непосредственно у Коломенского: «И того ж дни около того села повесили со 150 человек, а остальным всем был указ, пытали и жгли, и по сыску за вину отсекали руки и ноги и у рук и у ног пальцы, а иных бив кнутьем, и клали на лице на правой стороне признаки, розжегши железо на красно, а поставлено на том железе “буки“, то есть бунтовщик, чтоб был до веку признатен; и чиня им наказания, розослали всех в дальние города, в Казань, и в Астарахань, и на Терки, и в Сибирь, на вечное житье… а иным пущим вором того ж дни, в ночи, учинен указ, завязав руки назад посадя в болшие суды, потопили в Москве-реке».

Медный бунт в Коломенском в 1662 году. Художник Д. П. Сухов, 1933. Фрагмент

По разным оценкам, всего было так или иначе казнено, наказано более 15 тысяч человек. А тех, чье участие в Медном бунте не удалось доказать, заставили дать образцы своего почерка, дабы установить, кто писал те возмутившие народ «воровские листы». Грамотных, правда, в Москве было немного. В 1663 году денежная реформа была свернута. За это была заплачена чрезмерно высокая цена.

Подавление Медного бунта в Коломенском в июле 1662 года еще раз подтвердило значение этой вотчины для царской власти, необходимость ее защиты, прежде всего от своих же подданных. Интересно, что еще в конце XVI века царь Федор Иоаннович инициировал строительство стены Белого города, должной предохранять Москву от нападения внешнего врага, теперь же с укреплением самодержавия главная опасность стала исходить изнутри страны. Следовательно, внутренняя политика требовала еще большего ужесточения и сокращения каких-либо вольностей. Ответом на ужесточение стали новые бунты – восстание Степана Разина и Соловецкое возмущение.

Что же касается Коломенского, то виденные им во множестве народные возмущения придали этому селу образ выдержавшего тяжелые испытания символа верховной и незыблемой власти.

В Коломенском произошло важнейшее событие, оказавшее влияние на развитие отношений государства и церкви. Здесь летом 1646 года царь Алексей Михайлович впервые встретился с будущим патриархом Никоном. Знакомство с амбициозным мордовским интеллектуалом-церковником оставило глубокий след в душе молодого государя. Будучи на четверть века старше, Никон (род. в 1605 году) годился Алексею Михайловичу в отцы, присутствие которого рядом с царем было ох как нужно в эту трудную пору. Но процесс передачи власти был устроен так, что сын мог унаследовать престол лишь после смерти отца. Вот почему Алексей Михайлович остро нуждался в мудром и опытном наставнике, в отце, пусть и духовном.

Никон мог много чего поведать царю, поскольку к своим сорока годам пережил немало. С открытым ртом слушал молодой самодержец и о трудном голодном детстве Никиты Минина (так звали Никона в миру), не единожды битого своей мачехой, и про то, как тот ребенком освоил грамоту, а затем в 12 лет ушел послушником в монастырь. Едва исполнилось ему двадцать лет, как стал он настоятелем одной из московских церквей (благодаря купцам, узнавшим о его начитанности). А имя Никон принял вместе с постригом в 1630 году в Соловецком монастыре.

«Продолжительные разговоры, в которых царь почерпал для себя много полезного и интересного, так повлияли на чуткого и восприимчивого юношу, что он предложил игумену совсем остаться в Москве. Умный от природы Никон сообразил, что вблизи доступного и ласкового царя он может принести несравненно больше пользы, чем в своем отдаленном Коже-озерском монастыре. Он видел хорошо, как мало истинного благочестия в большинстве монастырей, как небрежно относится черное духовенство к своим обязанностям, как обманывают венценосного юношу, пользуясь его неопытностью и доверием к своему воспитателю, боярину Борису Ивановичу Морозову», – писал в 1891 году Александр Быков, биограф патриарха Никона.

Обладая редкой наблюдательностью и даром проповедника, умением вести захватывающую и в то же время поучительную беседу, настоятель Кожеозерского монастыря Никон привязал к себе царя. Приехал он в Коломенское игуменом далекой северной обители, чтобы по давней традиции представиться царю (таково было правило для всех новопостав-ленных настоятелей), а стал архимандритом Новоспасского монастыря. Это было необычайным взлетом в его карьере, сам Алексей Михайлович обратился к патриарху Иосифу с просьбой поставить Никона во главе древней московской обители, служащей родовой усыпальницей Романовых. Особую и важную службу выбрал царь для своего нового советника.

Новоспасский монастырь, что на Симоновском валу, был местом частого посещения и царя, и его семьи, приезжавших помолиться за упокой предков и щедро одарявших древнюю обитель. После переезда Никона в Москву Алексей Михайлович стал бывать в монастыре еще чаще, к тому же обитель стояла на пути в Коломенское. Сам же Никон приезжал в царскую усадьбу обычно по пятницам. Часами бродил он с государем по яблоневым садам Коломенского, излагая свой взгляд на многие вопросы духовной жизни, требующие немедленного реформирования, в итоге став одним из самых близких Алексею Михайловичу людей.

В истории русской государственности было не так много случаев, когда предстоятель церкви имел столь большое влияние на самодержца. Один из самых ярких примеров – патриарх Филарет и первый царь из династии Романовых Михаил Федорович. Филарета при живом царе называли не иначе как «Великим Государем». Но Филарет был отцом царя, что и обеспечивало известную стабильность царской власти.

Есть и другой пример: патриарх Филипп и Иван Грозный, чье короткое содружество плачевно закончилось и для предстоятеля, и для церкви. Случайно ли, что в 1652 году именно Никон настоял на перенесении мощей Филиппа из Соловков в Москву. Тогда же над могилой святителя Филиппа царь предложил Никону патриарший престол, освободившийся после смерти патриарха Иосифа. Никон согласился при условии невмешательства царя в дела церкви. Алексей Михайлович в ответ поклялся «послушати его во всем, яко начальника и пастыря и отца краснейшаго».

Никону, как и Филарету, удалось добиться чести называться «Великим Государем». Во время польской войны и своего долгого отсутствия в Москве царь оставлял на хозяйстве именно патриарха, повелев добавить к его титулу «Великий Господин» еще и царский титул. Неудивительно, что число врагов патриарха росло с каждым годом, к тому же сам он, не стесняясь, высказывал царю свое неудовольствие устанавливаемыми порядками, в которых видел попытку государя нарушить данную в 1652 году клятву. Противился Никон и Соборному уложению 1649 года, подчинявшему церковь государству.

В середине 1650-х годов Никон все реже бывает в Коломенском в гостях у царя, уже меньше нуждающегося в советах патриарха. Усиление самодержавия идет вразрез с отстаиваемой им независимостью церкви. В 1658 году патриарх и вовсе покидает Москву (под предлогом того, что царский чиновник ударил его слугу) и уезжает в основанный им как будущий всемирный центр православия Воскресенский Ново-иерусалимский монастырь. А тем временем раскол в русской церкви становится неизбежным.

Лишь в 1666 году царю удалось собрать Большой поместный собор, лишивший Никона сана и сославший его в Ферапонтов монастырь. Был избран и новый патриарх, впрочем, кто бы в дальнейшем ни занимал этот пост, силы и могущества Никона никому обрести было не суждено.

Насколько вероятно предположение, что Коломенский дворец Алексея Михайловича был задуман им как противовес Новоиерусалимскому монастырю Никона? Эта весьма смелая версия нуждается в серьезных аргументах. Обитель была заложена патриархом в 1656 году и по сей день считается жемчужиной русского зодчества, царь же приказал начать заготовку леса для строительства своей резиденции в Коломенском лишь через десять лет, когда о каком-либо противоборстве с амбициями Никона уже и речи не было. В этой связи можно рассматривать начало строительства дворца в 1667 году как символ окончательного подчинения церкви государству. После окончания его строительства никому и в голову не пришло бы сравнивать монастырь с дворцом, который называли восьмым чудом света.

При Алексее Михайловиче в Коломенском побывало немало иностранцев – в особом ряду стоят иностранные наемники на службе у русских царей. Уже на следующий год после воцарения, в 1646-м году в рамках проведения военной реформы Алексей Михайлович решает воспользоваться услугами иностранных наемников, которых к тому времени в Европе появилось во множестве (подходила к концу Тридцатилетняя вой на 1618–1648 годов). Иностранцы должны были составить основу командного состава русской армии, ее полков нового строя – рейтарских, солдатских, драгунских, гусарских. В Россию хлынул поток опытных французских, голландских, английских, немецких и прочих офицеров. Имя одного из наемников хорошо известно благодаря его влиянию на юного царя Петра Алексеевича – это уроженец Шотландии майор Патрик Гордон. Он был приглашен на аудиенцию к Алексею Михайловичу 5 сентября 1661 года.

Имел честь продемонстрировать в Коломенском свое умение владеть мушкетом и пикой француз Лоренц Мартот, принятый в русскую армию ротмистром. Это было в июне 1651 года. Офицер показывал, на что он способен, перед выстроенными по такому случаю драгунами и солдатами. Однако главным зрителем являлся Алексей Михайлович. Француз угодил государю, одарившему его отрезом «камки кармазину» (сукно темно-красного цвета) и званием подполковника. Карьера его в дальнейшем пошла вверх: в 1653 году он уже полковник, а еще через два года – командир солдатского полка. Возможно, что Мартот и дослужился бы до генерала, как и Гордон, если бы не вернулся на родину в 1655 году.

В эпоху Тишайшего Коломенское стало для него и излюбленным местом соколиной охоты, в пристрастии к которой он значительно превзошел предшественников. Еще Иван III не мог отказать себе в этом удовольствии. Популярен был этот вид досуга и среди зарубежных монархов. Однажды герцог Миланский Галеаццо в знак дружбы послал Ивану III своего сокольничего с поручением: посетить «славнейшего господина Великого Герцога России» и преподнести в дар несколько охотничьих соколов. С благодарностью приняв драгоценный подарок, Иван III в 1485 году, в октябре, направил в Милан с ответным визитом и подарками своего посла Георгия Перкамоту. Чтобы понять, насколько дорого ценились соколы, отметим, что ответное подношение Ивана III состояло из восьмидесяти выделанных соболиных шкурок, двух кречетов и нескольких живых соболей, проехавших в клетках более чем три тысячи миль. Знал русский царь, чем отплатить – соболя в Европе ценились на вес золота, в основном за ними и приезжали в морозную Россию иноземные купцы. А кроме соболей, богата русская земля (была тогда) лисицей, горностаем, белкой, рысью…

«Соколиная охота представляла одну из самых любопытных сторон частного быта московских царей, – рассказывает Иван Кондратьев. – Первые следы соколиной охоты в нашей истории находим в XII столетии: о ней упоминает Владимир Мономах в своем “Поучении”. В XIV столетии между великокняжескими людьми были особые слуги, которые назывались сокольниками. Обязанность их была промышлять ловчих птиц на далеком севере: на Печоре, в Перми, Сибири, на Уральских горах, но всего более по берегам Белого моря. Великие князья в силу своих договоров с Новгородом ежегодно отправляли туда своих сокольников. В 1550 году в ряду придворных чинов являются новые звания: сокольничего и ловчего. К этому же времени должно быть отнесено и учреждение Сокольничьего приказа и Сокольничьих дворов. Никто из предшествовавших государей не уделял соколиной охоте столько внимания и не проявлял столько заботы, как царь Алексей Михайлович. Это была его страсть, которой он оставался верен от юных лет до конца своей жизни. До какой степени была велика страсть царя Алексея Михайловича к соколиной охоте, видно из “Уложения чина Сокольничья пути”. Это уложение было составлено по повелению царя в 1668 году. В уложении говорится: “И зело потеха сия полевая утешает сердца печальныя и забавляет весельем радостным и веселит охотников сия птичья добыча. Угодительна же и потешна дремливая перелазка и добыча. Красносмотрителен же и радостен высокова сокола лет. По сих доброутешна и приветлива правленных ястребов и челигов ястребьих ловля, к водам рыщение, ко птицам же доступание”.

Соколиная охота была более известна под именем летней царской потехи, потому что производилась исключительно летом. Штат Сокольничьего пути состоял из одного сокольничего, двух подсокольничих и около ста человек сокольников. Сюда же причислялись: верховный подьячий и казначей Сокольничьего пути. Низший чин – сокольники жаловались деньгами, платьем и пили и ели все царское. Обязанность сокольников, которые жили особенными слободами, состояла в том, что они должны были ходить за птицами, править (учить) их и во всякое время года, днем и ночью дежурить на Потешном дворе человек по двадцать. За хорошую службу рядовые сокольники повышались в начальные. Это повышение сопровождалось особой церемонией в присутствии самого царя. Служба по ведомству соколиной охоты считалась придворной. Главного сокольничего и подсокольничих называли свичем, начальных сокольников полным именем, без свича, а рядовых полуименами: Мишка, Ларька, Федька и так далее.

В Москве, на Кречетном дворе, и в подмосковных селах Семеновском и Коломенском, где были построены Потешные дворы, содержалось более трех тысяч соколов, кречетов и других ловчих птиц. Корм птицам, говядина и баранина, шел с царского двора, для их же корма содержалось более ста тысяч голубей. Ловчие птицы разделялись на статьи, каждая из птиц имела свое имя, и царь, как попечительный хозяин, знал каждую птицу по имени, которое сам и назначал: Крысалко, Друг, Сирин, Смиренная, Соловый, Булат, Лихач, Солтан и пр. Опытный в деле соколиной охоты, царь строго наблюдал за правильным уходом и обучением ловчих птиц и нередко помогал в таких случаях своими советами.

Люди, занимавшиеся ловлей птиц, назывались помытчиками. Они избирались из людей всех сословий и за труды избавлялись от всех других повинностей, но от них требовалось, “чтобы кречатья ловля была им за обычай”. Для досмотра за помытчиками во время ловли ими птиц посылались “добрые боярские дети”, которым такая ловля “была за обычай”. Изловленные птицы “для кормли и береженья” отправлялись в Москву с самими помытчиками, “кто сколько птиц помкнет”. Доставка птиц производилась по особым правилам. Помытчикам давались подробные наставления о сбережении птиц во время пути, и определялось даже, по скольку их сажать на одну подводу. Птиц привозили в Москву ежегодно по зимнему пути штук по двести в возках или санях, обитых войлоком. За плохое смотренье за птицами помытчики строго наказывались. Меры строгости царю казались необходимыми как по сильной его страсти к охоте, так и потому, что ловчие птицы имели большую ценность – до тысячи рублей, а по тогдашнему времени это была громадная сумма. Самыми лучшими птицами считались красные, подкрасные и цветные; серых же и крапленых посылать в Москву было не велено.

Охотился царь большей частью под Москвой: на Девичьем поле, в селах Коломенском, Покровском, Семеновском, Преображенском, Хорошове, Ростокине, Тайнинском, Голенищеве (Троицком) и в других. Выезд царя на охоту назывался походом на потехи. Иногда царь выезжал со своим семейством. Выезды эти были необыкновенно пышны и торжественны.

Со вступлением на престол Петра посылка кречетов к царскому двору была прекращена, а вместе с тем начала приходить в упадок и соколиная охота: не птичья забава была на уме у великого преобразователя России. При Петре один только знаменитый князь-кесарь Ромодановский не оставлял соколиной охоты и совершал ее с прежней торжественностью. По описанию современников, происходило это так: в осеннее время, когда хлеб был убран с полей, князь отправлялся из Москвы, чтобы в ее окрестностях и в рощах, прилегающих к селам Коломенскому, Измайлову и другим, потешиться соколиной охотой, которую он любил до страсти. В день, назначенный для охоты, множество ловчих, сокольничих, подсокольничих и поддатней, в зеленых чекменях с золотыми или серебряными нашивками, опушенных иногда соболями, в красных шароварах и желтых сапогах, в длинных, по локоть, лосиных рукавицах и горностаевых шапках, с перевязями через плечо – одна из серебряной тесьмы, к которой привешана была обитая бархатом лядунка, и другая – из золотой тесьмы, на которой висел серебряный рог, – опоясанные ремнями, кои увешаны были кольцами, ждали у ворот появления князя-кесаря. По данному знаку, при звуках рогов выезжали они на горских лошадях в поле: одни вели за собой на смычках своры собак, другие на прикрепленных к пальцам стальных кляпышках (палочки, на которых держат охотники соколов и кречетов), обвитых серебряной или золотой проволокой, несли сибирских кречетов с подвешенными к ним бубенчиками, под бархатными клобучками, шитыми серебром, золотом или разноцветными шелками. Князь-кесарь приглашал обыкновенно многих вельмож для участия в этой забаве. Он сам выезжал на арабском жеребце; свита его, простиравшаяся иногда до 500 человек, вся посажена была на лошадей из его конюшен. Большой обоз со съестными припасами и напитками ехал вслед. Во время охоты подсокольники подавали князю и гостям его кляпыши с кречетами. Собаки напускались для отыскания добычи; едва она подымалась, державшие на руках кречетов снимали с них клобучки, и громкие крики одобрения сопровождали этих верных охотников, когда, пустившись стрелой на добычу и поразив ее, они по свисту сокольничего возвращались к своим господам. Охота оканчивалась сытным обедом. Те из простых ловчих или сокольничих, которые имели случай отличиться, удостаивались чести разделять трапезу».

Легенда гласит, что соколов для охоты держали на Водовзводной башне, прозванной также Соколиной. Башня (1670-е годы) содержала внутри уникальный водоподъемный механизм работы Богдана Пучина – мастера «по водовзводному делу» из Оружейной палаты. Башня сохранилась до наших дней.

Интересная достопримечательность возникла в Коломенском при Алексее Михайловиче. Как гласит предание, царь повелел установить перед своим дворцом специальный ящик для челобитных, что можно рассматривать как зарождение в нашей стране ростков суверенной демократии. Окна царской спальни выходили на этот ящик. И когда самодержец просыпался после своего державного сна, о чем извещали царские слуги, то собравшиеся челобитчики подходили к ящику и, отдав земной поклон, опускали в него свои жалобы на неправедный суд. После чего ящик несли к царю, лично читавшему каждое послание. По всей Руси пошел слух о волшебном ящике, благодаря которому простой человек добивался справедливости, а обидчик получал заслуженное наказание. А вера в доброго царя, единственного защитника и кормильца, крепла в веках.

Занятно, что царь искренне верил в эффективность такого вот своеобразного способа ручного управления своим народом. Им владело убеждение, что складывавшийся десятилетиями, основанный на страхе и чинопочитании порядок можно поменять косметическим, а не капитальным ремонтом, потому масштабным реформатором (как, например, его сын Петр) его не назовешь. Но, возможно, его поступательный подход к осуществлению преобразований для России оказался более подходящим. В частности, Алексей Михайлович после Соляного бунта довольно быстро отреагировал на косность и недостатки сложившейся системы правосудия. Он велел ввести новые законы и исправить старые, что привело к составлению Соборного уложения. Алексей Михайлович учредил своего рода «прямую линию с царем», которую и обеспечивал коломенский ящик. Вспомним, что еще один русский монарх, император Павел I, в конце XVIII века также распорядился установить в Петербурге подобный чудо-ящик, что, впрочем, не спасло его от трагической гибели. Видимо, к тому времени вера в доброго царя несколько поутихла. Со временем челобитчиков стало так много, что пришлось отмерить дорогу на Коломенское специальными верстовыми столбами непривычной высоты. Так и возникло крылатое выражение «верста коломенская», употребляющееся сегодня для обозначения высокого человека. Изменение толкования этого словосочетания демонстрирует причудливое развитие русского языка. Каждый новый самодержец вносил в размеренную жизнь Коломенского свои новшества. Если Алексей Михайлович пуще всех земных удовольствий предпочитал соколиную охоту и, можно сказать, довел ее в Коломенском до совершенства, то унаследовавший в 1676 году на короткое время царский престол его хилый сын-подросток Федор Алексеевич (правил до 1682 года) любил натянуть тетиву и пострелять от души из лука. Наиболее приближенным он даже дарил тот или иной лук.

Был у царя свой лучный мастер по фамилии Кондратьев, которому велено было 23 августа 1679 года «сделать к его государевым тринадцати лукам тетивы, которые вновь куплены». Документы того времени показывают, что луков в распоряжении царя было много, самых разных видов. Были и луки «из сукна багрецу червчатого», и «турецкие из сукна аглин-ского». Это давало возможность устраивать своего рода соревнования в Коломенском, победители которого удостаивались царского поощрения. Так, 30 августа 1679 года царь «пожаловал по имянному своему великому государя указу стольника Никиту Савельева сына Хитрово, велел ему дать своего государева жалованья из Оружейной палаты лубье саадашное шитое с колчаном и с луком и стрелы из подносных».

Помимо стрельбы из лука любил Федор III (таков его официальный порядковый номер после Федора Иоанновича Блаженного и Федора Годунова) и лошадей, свидетельством чему служит строительство Конюшенного двора в Коломенском. Воспитанный на виршах Симеона Полоцкого, царь легко говорил на польском и латыни. Да и первой супругой его стала полячка Агафья Грушецкая. Ориентация на западную моду выразилась в том, что уже в те годы молодые бояре, являвшиеся пред светлыми царскими очами, брили бороды, а при дворе было не велено появляться в охабнях и однорядках (распространенный тип верхней одежды в то время). Любил самодержец музыку и декламацию, устраивая концерты для узкого круга в Коломенском.

Федор Алексеевич, как скрупулезно подсчитал современный историк П. Седов, за шесть лет своего царствования приезжал в Коломенское двадцать два раза, что является своеобразным рекордом по сравнению с другими монаршими резиденциями, среди которых были Воровьево, Покровское, Измайлово, Алексеевское. Навещал он Коломенское в основном по церковным праздникам, не уступая в набожности и религиозной строгости своему отцу (при нем сожгли, например, протопопа Аввакума).

В частности, каждый год 26 октября, на день Святого Димитрия Солунского, он считал непременной своей обязанностью приехать в Казанский храм Коломенского, один из приделов которого был посвящен этому святому. Отмечал царь своим присутствием здесь и праздник явления иконы Пресвятой Богородицы Смоленской 28 июля, а 1 августа – праздник Происхождения Честного и Животворящего Креста Господня, в который молились за исцеление больных и страждущих выздоровления. Этот праздник слабому здоровьем царю, которого с детства никак не могли вылечить от цинги, был особо близок.

Поездки царя в Коломенское назывались походами. Собираясь в поход, Федор Алексеевич приказывал ехать туда же и всем придворным. Однако порою все эти многочисленные стряпчие, стольники, спальники так долго собирались, что приезжали в Коломенское уже тогда, когда царь покидал свое село. В этом случае они лишались чести участия в церемонии раздачи пирогов. Государь лично жаловал пирогами своих придворных: «Указал великий государь быть к себе, великому государю, в село Коломенское боярам и думным людям к пирогам», – сообщал думный дьяк Домнин 26 августа 1679 года.

По-прежнему с большой охотой приезжали в Коломенское иностранцы: «Во вторник, 9-го июня, – день рождения его царского величества, в этот день достигшего полных 15-ти лет – после обеда, его превосх., господин Виниус, Владимир Васильевич Воронин и оба пристава со многими другими провожатыми, в 2-х каретах и со свитою на лошадях, всего человек 60, отправились в Коломенское, где мы перед воротами спешились и вошли во двор, где приказчик или каштелян приветствовал его превосх. За воротами стояли 4 льва, сделанных из дерева и одетые в шерсть, похожую на львиную. Внутри львов находились часовые механизмы, пружина которых заставляла львов ворочать глазами и по временам издавать страшный рев. Внутри ворот находились четыре таких же льва. На четырех фронтонах дома написаны были 4 части света и объяснение к ним Греческими буквами. Приказчик или каштелян сейчас же провел его превосх. и его провожатых наверх, где мы в аудиенц-зале, очень великолепном, увидели несколько развешанных ковров и между прочим, две Французские картины, изображавшие 9 муз или богинь искусства. Нас потом водили из одной комнаты в другую, причем всех их было до сотни. Нам показали и баню, а из нее нас провели в столовую, где мы получили хорошее угощение. Отсюда мы прошли в питомник и сад и, наконец, снова поместились в каретах или верхом и направились домой», – свидетельствовал голландский дипломат Балтазар Койэт.

Вместе с государем в Коломенское нередко приезжали и его младшие братья – Иван (род. в 1666) и Петр (род. в 1672), которому он старался заменить отца, а также старшая сестра Софья (род в 1657), ставшая после смерти Федора Алексеевича регентшей при провозглашенных царями братьях. События в Москве после кончины 27 апреля 1682 года двадцатилетнего царя Федора Алексеевича развивались стремительно и привели к тому, что основной политической силой стали стрельцы во главе с князем Иваном Хованским. Он, как глава Стрелецкого приказа, представлял огромную опасность для царевны Софьи. Властные амбиции Хованского привели регентшу к мысли о необходимости скорейшего от него избавления.

Соловьев писал: «Освободились от раскольников, но оставалось дело более трудное – освободиться от Хованского, который успел привлечь к себе стрельцов потаковничеством всем их желаниям, а стрельцы в благодарность не иначе называли его как отцом и готовы были исполнить все его требования. Видя эту привязанность к себе могущественных стрельцов, Хованский забылся: оскорблял правительницу своим самовольством, вельмож гордостью, унижением их службы, хвастовством своим. Хованский волновал стрельцов; волновал их всякий, кто хотел чего-нибудь добиться; они чувствовали свою вину, знали, что бояре и все лучшие люди ненавидят их, и потому легко верили всяким слухам о мерах, которые будто бы против них предпринимались. Наконец 2 сентября, когда царское семейство было в Коломенском, явился донос на Хованского, будто бы он с помощью стрельцов хочет истребить царское семейство, перебить бояр, посредством раскола замутить землю, поднять простой народ на власти и помещиков и провозгласить себя царем.

Современники говорят, что донос этот был выдуман боярином Милославским для скорейшего погубления Хованского. Как бы то ни было, Софья решилась привести в исполнение то, чем грозила во время раскольничьего возмущения: оставить Москву и поднять против стрельцов дворян и детей боярских. Под видом богомолья она выехала из Коломенского в Саввино-Сторожевский монастырь, откуда поехала к Троицкому монастырю и остановилась недалеко от него, в селе Воздвиженском, разослав грамоты по городам, призывая служилых людей для усмирения бунтующих стрельцов и Хованского. Хованский вместе с сыном был схвачен на дороге из Москвы к Троице, куда ехал по приглашению Софьи, и привезен в село Воздвиженское».

Итак, Коломенское в очередной раз стало местом, где решалась судьба государства. Царское семейство в сопровождении стольников и в полном составе (оба царя, вдовы-царицы и восемь царевен во главе с Софьей) бежало сюда из Кремля 4 августа 1682 года, убоявшись слухов о возможном перевороте – захвате власти стрельцами. Летопись сообщает: «Того же году в 4 день великие государи и великие князья Иоанн Алексеевич и Петр Алексеевич всеа Великия и Малыя и Белыя России самодержцы пошли из Москвы в поход в село Коломенское. И в Коломенском были немалое время». Немалое время – это месяц, в течение которого царская семья, разместившаяся в Коломенском дворце, пережидала смутные дни. Древняя усадьба временно приобрела значение второго, противостоящего Кремлю, центра власти. Хованский оказался в замешательстве. Стрельцы не решились бы взять приступом Коломенское. Политическая обстановка в стране постепенно менялась. А после получения в Коломенском подметного письма 2 сентября 1682 года Софья приобрела сильный козырь против стрельцов и их предводителя.

Казнь Ивана Хованского 17 сентября 1682 года в селе Воздвиженском по обвинению в намерении извести царей Ивана и Петра стала прологом к разгрому Хованщины. Местные жители до сих пор рассказывают историю о бродящих по округе призраках отца и сына Хованских, требующих похоронить их по-людски, в земле, а не в болоте, куда их сбросили после казни. При этом они низко кланяются, снимая шапки, причем вместе с головами.

Сыграв свою важнейшую роль в подавлении Хованщины, Коломенское уже не привлекало внимания правительницы Софьи. Да ей было и не до этого. Впервые за многие века во главе государства встала женщина, что не могло не сказаться на характере ее правления, длившегося семь лет. Взять хотя бы сравнительно мирное подавление Стрелецкого бунта 1682 года, не идущее ни в какое сравнение с теми жертвами, что были понесены в 1698 году, когда головы стрельцов рубил лично Петр I. Но это уже новый этап в истории Российской империи и Коломенского…

Одна из легенд Коломенского связана с предполагаемым рождением здесь Петра I. В своем романе «Искуситель» Михаил Загоскин умело обыгрывает тему рождения здесь будущего царя-реформатора. Герои романа спорят. Один утверждает: «Историк Миллер (Федор Миллер. – А.В.) доказал неоспоримыми доводами, что Петр Великий родился в Кремле». В ответ на это другой собеседник говорит: «Быть может, только здесь, в Коломенском, он провел почти все свое детство. Здешний садовник, Осип Семенов, рассказывал мне, что он сам частенько играл и бегал с ним по саду». В итоге выясняется, что садовник умер в 1801 году на сто двадцать четвертом году жизни.

Попытки доказать, что Коломенское является малой родиной Петра Великого, предпринимались неоднократно. Их небесплодность выражена в стихах первого русского драматурга Сумарокова, в 1759 году уверявшего современников: «Мне известно, что в сем селе родился Великий Петр, основатель нашего благополучия, отец отечества, честь народа своего, страх неприятелей и украшение рода человеческого. И так о сем селе вечного достойном почтения можно в некотором разуме то сказать подражанием, что Матфей Евангелист по пророчеству пророка Михея говорит о Вифлееме: Ты Коломенское не уступишь во славе ни которому граду Российской державы; ибо в тебе родился ВЕЛИКИЙ ПЕТР, основатель благополучия России.

Россіскій Ви́леемъ: Коломенско село,

Которое на светъ Петра произвело!

Ты щастья нашего источникъ и начало;

Въ тебе величіе Россійско возсіяло.

Младенца, коего ты зрело въ пеленахъ,

Европа видела на городскихъ стенахъ,

И Океанъ ему подъ область отдалъ воды…

Дрожали отъ него всея земли народы».

Так с подачи Сумарокова и считалось долгие годы, в подтверждение чего на дворцовых воротах Коломенского был приколочен щит с выбитыми на нем первыми двумя строками процитированного стихотворения. Коломенское же получило на несколько веков второе название – российский Вифлеем. Однако достоверных данных, заставляющих поверить в правоту Сумарокова, к настоящему времени не обнаружено. С уверенностью можно утверждать лишь то, что Петр Алексеевич родился в Москве.

Своеобразным символом рождения первого российского императора является его колыбель, долго хранившаяся в Коломенском дворце. Но это еще не доказывает факт рождения царя в Коломенском, поскольку такие колыбели были и в Кремлевском дворце, и в Измайлове, и там, куда выезжала царская семья Алексея Михайловича в полном составе. Так, побывавший на приеме у царя Алексея Михайловича в Коломенском дворце в 1675 году в составе посольства императора Леопольда секретарь Лизек своими глазами видел и царицу Наталью Кирилловну, и маленького царевича: «Царица, находясь в смежной комнате, видела всю аудиенцию с постели, чрез отверстие притворенной двери, не быв сама видимой; но ее открыл маленький Князь, младший сын, отворив дверь прежде, нежели мы вышли из аудиенц-залы». Так или иначе, если соотносить царские усадьбы с этапами жизни Петра I, то можно сказать, что Коломенское – это его раннее детство, а Измайлово и Преображенское – это уже отрочество и юность царя.

Уместным было бы привести здесь такое сравнение, сделанное иезуитом Иржи Давидом, прибывшим в Москву при царевне Софье: «Светлейшие цари имеют еще дворцы за городом, куда они время от времени отправляются на отдых. Первый – Коломенское, примерно в миле к югу от Москвы. Сюда обычно выезжает царь Иван. Здание деревянное, рядом каменная церковь. Второе – Алексеевское, построено Алексеем, отцом нынешних царей. Здесь тоже деревянный дворец с каменной церковью. Расположено в неполной миле от Москвы. Третье – Измайлово, также в миле от Москвы, из-за близости зеленых рощ очень удобное место для отдыха. Здесь есть стекольный завод, где немцы производят стекло для нужд царского двора. Царский дворец и здесь деревянный, а рядом каменная церковь, которую нынче царь Иван восстанавливает. Есть сад, большой и хорошо ухоженный. Четвертое – Преображенское, удалено от Москвы на неполную милю, сюда обычно выезжает царь Петр и развлекается здесь почти все лето. Пятое – Воробьевы горы, отстоят от города на полмили, за Девичьим монастырем. Здание каменное, на холме, окружено рощей, как короной. Сюда имеют обыкновение выезжать и сами принцессы. Шестое – Пресня, очень близко от города. Здесь Петр построил себе дворец для отдыха. Он больше других любитель развлечений и чаще уезжает для этого за город. А состоят его забавы более всего в быстрых упражнениях, в посещениях стекольного завода, в обучении и смотрах войск, в охоте на зайцев, которых здесь огромное множество. Иногда он развлекается также плаванием на лодках по реке Яузе, протекающей возле Немецкой слободы. Прочие увеселения, принятые у других государей, здесь не в чести».

Важно, что в Коломенском впервые начались детские игры Петра в войну, поощряемые очень его любившим крестным отцом и старшим братом Федором Алексеевичем. Игрушки для потех изготавливали для Петра в том числе и мастера Оружейной палаты. Это были деревянные солдатики, пушки, ружья, барабаны и, конечно, луки со стрелами, увлечение которыми от старшего брата передалось младшему.

Федор Алексеевич с подачи патриарха Иоакима, имевшего на него огромное влияние, нашел пятилетнему брату и воспитателя, дьяка Никиту Зотова, получившего известность в будущем как «шутейский патриарх». Самого Федора учил Симеон Полоцкий, с которым Зотов не шел ни в какое сравнение. Симеон Полоцкий хотел, чтобы воспитанием Петра занимался его ученик Сильвестр Медведев, придворный поэт и духовный писатель. Однако патриарх Иоаким, борец с тлетворным влиянием Запада, сделал все, чтобы этого не допустить. Вот так и оказался рядом с маленьким царем Никита Зотов, кругозор которого вряд ли соответствовал уровню царского учителя. В том, что Петр, согласно воспоминаниям современников, писал до конца жизни с ошибками, есть и его вина. Чего же удивляться столь сильной тяге императора к знаниям уже в зрелом возрасте, когда он пытался восполнить недостаток образования.

По преданию, первые уроки Никиты Зотова в Коломенском проходили под столетним дубом, который в 1806 году был запечатлен на офорте, представленном Александру I. Под изображением напечатали следующие строки:

Сей дуб присутствие Петровым украшался;

Отец Отечества под оным просвещался.

Помимо дуба, на другом, парном офорте был представлен кедр в Коломенском, изображение которого сопровождалось такими словами:

Под кедром Александр, здесь в юности своей

Учению внимал – для счастья наших дней.

Воспитание Александра I, как видим, проходило в тех же местах, где учили его великого предка.

Никита Зотов натаскивал Петра на то, что сам знал, – грамоте, чтению, зубрежке Часослова, Псалтыря и Евангелия. Помимо учебников были еще и наглядные пособия – «Потешные книги с кунштами» (иллюстрациями. – А.В.). К постижению наук царевич оказался весьма расположен.

Первых учителей редко забывают. Петр отплатил Зотову свое образно, сделав его ближайшим своим собутыльником и членом «Всешутейшего, Всепьянейшего и Сумасброднейшего Собора», сборища шутов, пьяниц и богохульников. К концу жизни деградировавший Зотов совершенно выжил из ума, и Петр женил его на тетке своего денщика. Видимо, не только грамоте учил Никита Моисеевич царя.

Военное ремесло Петр постигал с неменьшим любопытством. Для его игр правительница Софья не жалела казенных денег. В 1685 году ею было «велено прислать к нему Великому Государю в поход в село Коломенское из Оружейной палаты 16 пар пистолей с ольстры, тоже число карабинов с медною оправою». Присылали к царевичу и порох «для стрельбы к пищалям винтованным».

Софье даже было выгодно, что Петр проводит время в забавах вдали от Кремля. Быть может, она особо и не вдавалась в то, в какие игрушки играет ее брат. Так когда-то думали и бояре, обделывавшие свои делишки за спиной юного Ивана Грозного. А когда Петром овладела страсть к мореплаваниям, из Москвы ему прислали 100 аршинов кумачовой материи для изготовления занавесей к окнам и дверям потешных стругов, что плавали на Москве-реке у Коломенского. Петр сам активно участвовал в постройке потешных судов в Коломенском. Одним из таких судов, к которым царь приложил свою самодержавную руку, была яхта почти на три десятка человек.

После находки в Измайлове английского ботика и его реставрации летом 1689 года из Коломенского по Москве-реке отправилась небольшая флотилия. Петр плыл на парусном судне, все остальные – на больших лодках. В конце дня приплыли к Николо-Угрешскому монастырю, где и пристали. Подобные походы стали для мужающего царя обычным делом. 19 апреля 1691 года «великий государь царь и великий князь Петр Алексеевич изволил из Москвы итить в свое государево село Коломенское водяным путем Москвою-рекою в судах в 9 часов дня», – читаем в историческом свидетельстве. А вот мать царя Наталья Кирилловна и супруга Евдокия Федоровна с годовалым сыном Алексеем «итить» изволили посуху. И это правильно, поскольку водное путешествие было небезопасным. В истории уже был случай, когда Россия лишилась очередного наследника, упавшего в воду. В июне 1553 года при спуске царской семьи со струга перевернулись сходни, и утонул первый сын Ивана Грозного, Дмитрий.

К концу 1680-х годов отношения между Софьей и Петром совершенно расстроились. Если в начале правления сестры на официальных мероприятиях, богослужениях, приемах послов они появлялись вместе, включая и больного царя Ивана V, то теперь Петр старался вообще не пересекаться с нею. А потому в Кремле его видели редко, зато часто он бывал и жил в Преображенском и Коломенском.

8 июля 1689 года на праздник Казанской иконы Богоматери произошло то, что должно было случиться. Петр, против обыкновения, не остался в Коломенском, где он жил тогда, а выехал в Москву на богослужение. Софья и Петр не просто встретились, а столкнулись во время крестного хода в Казанский собор на Красной площади. Вот как рассказывает об этом Алексей Толстой в своем романе «Петр I», избрав местом действия описываемого эпизода Успенский собор Кремля.

«На царском месте под алым шатром стояла Софья. По правую руку ее – царь Иван, – полуприкрыл веки, скулы его горели на больном лице. Налево стоял долговязый Петр, – будто на святках одели мужика в царское платье не по росту. Бояре, поднося ко рту платочек, с усмешкой поглядывали на него: несуразный вьюноша, и стоять не может, топчется, как гусь, косолапо, шею не держит… Софья по крайней мере понимает державный чин. Под ногами, чтобы выше быть, скамеечка. Лик покойный, ладони сложены на груди, и руки, и грудь, плечи, уши, венец жарко пылают камнями. Будто – сама владычица Казанская стоит под шатром… А у этого, у кукуйского кутилки, желваки выпячены с углов рта, будто так сейчас и укусит, да – кусачка слаба… Глаз злой, гордый… И – видно всем – и в мыслях нет благочестия…

Обедня отошла. Засуетились церковные служки. Заколебались хоругви, слюдяные фонари, кресты и иконы, поднятые на руках. Сквозь раздавшихся бояр и дворян двинулся крестный ход. Патриарх, поддерживаемый дьяконами, поклонился царям, прося их взять, по обычаю, образ Казанской владычицы и идти на Красную площадь к Казанскому собору. Московский митрополит поднес образ Ивану. Царь ущипнул редкую бородку, оглянулся на Софью. Она, не шевелясь, как истукан, глядела на луч в слюдяном окошечке…

– Не донесу я, – сказал Иван кротко, – уроню…

Тогда митрополит мимо Петра поднес образ Софье. Руки ее, тяжелые от перстней, разнялись и взяли образ плотно, хищно. Не переставая глядеть на луч, она сошла со скамеечки. Василий Васильевич, Федор Шакловитый, Иван Милославский, – все в собольих шубах, – тотчас придвинулись к правительнице. В соборе стало тихо.

– Отдай… (Все услышали, – сказал кто-то невнятно и глухо.) Отдай… (Уже громче, ненавистнее.) – И, когда стали глядеть на Петра, поняли, что – он… Лицо – багровое, взором крутит, как филин, схватился за витой золотой столбик шатра, и шатер ходил ходуном…

Но Софья лишь чуть приостановилась, не оборачиваясь, не тревожась. На весь собор, отрывисто, по-подлому, Петр проговорил:

– Иван не идет, я пойду… Ты иди к себе… Отдай икону… Это – не женское дело… Я не позволю…

Подняв глаза, сладко, будто не от мира сего, Софья молвила:

– Певчие, пойте великий выход…

И, спустясь, медленно пошла вдоль рядов бояр, низенькая и пышная. Петр глядел ей вслед, длинно вытянув шею. (Бояре – в платочек: смех и грех.) Иван, осторожно сходя вслед сестре, прошептал:

– Полно, Петруша, помирись ты с ней… Что ссоритесь, что делите…»

Кто бы мог подумать, что обладавшая на тот момент огромной властью Софья, не поделившая с Петром икону, вскоре потеряет не только право носить ее, но и свободу, оказавшись в заточении в Новодевичьем монастыре.

По-своему толковал это событие Михаил Ломоносов: «Когда крестный ход вышел из церкви, царевна Софья захотела идти рядом с обоими государями. Царь Петр заметил ей, что ее поступок нарушает обычай и что ей совсем не следовало участвовать в этом обряде. Царевна, несмотря на указание Петра Первого, осталась на занятом ею месте. Царь, возмущенный ее гордостью и высокомерием, направился в Архангельский собор, а оттуда удалился в село Коломенское. Этот знак неуважения страшно оскорбил царевну и заставил ее ускорить исполнение своего замысла. В тот же самый день Шакловитый совещался со стрелецкими начальниками и другими недовольными о том, как убить Петра Первого, царицу-мать, патриарха, бояр и самых богатых купцов и разграбить их дома, после чего возвести на престол царевну Софью».

Неудивительно ли, что именно из Коломенского дворца своего отца приехал Петр в тот день в Москву и туда же стремительно вернулся в состоянии крайнего негодования, охваченный поселившимся в его душе желанием как можно быстрее избавиться от сестры-правительницы. Как она могла так унизить его, да еще прилюдно, в присутствии всей этой придворной камарильи! 20 июля он вызвал к себе князя Василия Голицына, первейшего фаворита и сердечного друга Софьи. Сурово пенял ему молодой царь за неудачные Крымские походы 1687 и 1689 годов, не приведшие к ожидаемым большим победам. Но самой главной виной Голицына были его близкие отношения с Софьей.

25 июля Петр выехал в Преображенское, откуда 7 августа он в чем мать родила ускакал в Троице-Сергиеву лавру. Развязка событий, завязавшихся в памятный июльский день в Успенском соборе, наступила скоро. К концу августа к Троице подошли вызванные Петром полки, продемонстрировав тем самым свою верность царю и пренебрежение к Софье. А 7 октября Петр въехал в Москву победителем, уже не опасаясь встретиться с изолированной к тому времени в Новодевичьем монастыре под именем монахини Сусанны Софьей. В Успенском соборе Кремля его встречал старший брат Иван, больной и убогий человек, никоим образом не претендовавший на власть и лишь формально остававшийся соцарем до своей смерти в 1696 году.

Одним из первых важных дел, в которых Петр должен был принять участие, стали выборы нового патриарха вместо почившего в 1690 году Иоакима. Но царю было не до этого. Военные да морские потехи более всего захватывали его. И потому в первые годы его единовластного царствования многие вопросы решались помимо него. Обиженный на такое невнимание, Петр решил избрать своего «патриарха». 1 января 1692 года в Преображенском «всея Яузы и всего Кокуя патриахом» избрали не кого иного, как коломенского учителя Никиту Зотова. Не забыл Петр занятия под дубом.

Наведывался он и в Коломенское. В 1694 году царь готовился здесь к знаменитым Кожуховским военным маневрам, названным так по деревне Кожухово, лежащей по пути из царского села в Москву (ныне район Южнопортовый. – А.В.). В 1695–1696 годах в Коломенском по пути в Азовский поход останавливались русские полки, и там же квартировали они, возвращаясь обратно. В 1696 году Петр сделал здесь остановку перед победоносным въездом в Москву, где к его приезду впервые поставили триумфальные ворота.

Первые победы царя под Азовом убедили его в необходимости дальнейшей модернизации не только армии, но и всего государства, с этой целью он принимает невиданное ранее решение – самому отправиться за границу в составе Великого посольства, чтобы лично обучиться многим наукам и ремеслам. Впервые русский царь покидает пределы своего государства, да еще и в качестве обыкновенного урядника Преображенского полка. Тем самым Петр окончательно порывает связи с родительским гнездом, где он рос и мужал. С этой поры в Коломенском он появлялся крайне редко. Обычно принято писать, что после 1696 года Петр I не был в Коломенском тринадцать лет. Однако нам удалось найти в воспоминаниях нидерландского художника и путешественника Корнелиса де Брюйна следующее свидетельство посещения усадьбы царем в 1702 году:

«9-го числа (апрель 1702 года. – А.В.) царь опять потешался катаньем на Москве-реке. Гребцы на шлюпке его величества, равно как и княжны, сестры его, одеты были в белые рубахи, по-голландски, с оборками напереди. Все иностранные купцы накануне еще получили приказание заготовить к плаванию по две рубахи от каждого купца. На каждой шлюпке было по две небольшие мачты, для того чтобы можно было плыть на парусах в случае, если ветер будет благоприятный. Плавание должно было начаться на Москве-реке от увеселительного дома генерал-фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, лежащего на этой реке, невдалеке от города Москвы, насупротив прекрасной дачи его величества, называемой “Воробьевы горы”. Генерал этот в предшествовавший день угощал там в своем доме его величество и все его общество. Оно состояло из царевича, сестры его величества, сопутствуемой тремя или четырьмя русскими боярынями, из множества знатных господ придворных и других, также из нашего резидента, нескольких иностранных купцов и из пятнадцати или шестнадцати немецких господ. Все шлюпки стояли наготове перед сказанным увеселительным домом, числом около сорока, и в каждой от десяти до двенадцати гребцов. Когда царь сел в свою шлюпку и все общество также разместилось, тронулись плыть и поплыли с необыкновенной быстротой, проплыли мост и направились в Коломенское – большой увеселительный дворец его величества, стоящий от Москвы в двадцати верстах, если плыть водою, по берегу же, сухим путем, только в семи верстах. В Коломенское прибыли около 7 часов вечера и нашли там истинно царский ужин. На следующий день угощение продолжалось также и притом с музыкою. В 3 часа после обеда возвратились в город – одни в каретах, другие в колясках, а кто верхом на лошади».

В 1709 году, 12 декабря, царь провел здесь десять дней в ожидании подхода войск после Полтавской баталии. Сюда же доставили плененных шведских генералов и офицеров. У А. С. Пушкина в «Полтаве» читаем:

Пирует Петр. И горд, и ясен,

И славы полон взор его.

И царский пир его прекрасен.

При кликах войска своего,

В шатре своем он угощает

Своих вождей, вождей чужих,

И славных пленников ласкает,

И за учителей своих

Заздравный кубок подымает.

А 18 декабря родилась его дочь Елизавета; ряд источников указывает, что рождение наследницы престола произошло именно в Коломенском.

Несмотря на то что все силы Петра отныне были направлены на отстраивание новой столицы – Петербурга, Коломенское он не забывал. В 1718 году император своими глазами убедился, что отцовский дворец ветшает. Обеспокоившись постепенным разрушением родительского гнезда, Петр приказал укрепить фундамент, заменив гнилые бревна камнем, что и было осуществлено под руководством видного зодчего той поры, ученика Доменико Трезини Михаила Земцова. Основные проекты были сработаны Земцовым для Петербурга, но работал он и в Москве, особенно после снятия запрета на строительство каменных зданий в 1819 году (весь камень Петр приказал везти в новую столицу).

Для замены фундамента дворец следовало поднять на домкратах, чтобы вынуть рассыпающиеся бревна и сложить фундамент. За этой работой дворцовых рабочих и застал голштинский дворянин Фридрих Вильгельм Берхгольц, находившийся на службе у герцога Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского, будущего зятя Петра I. Берхгольц скрупулезно записывал все, что видел и слышал.

4 мая 1722 года он записал: «Его высочество обедал вне своей комнаты, но посторонних при дворе не было. После обеда он никуда не выходил из своего кабинета. В этот день император и императрица поехали в Коломенское, но на короткое только время». Как видим, речь шла о поездке Петра I и императрицы Екатерины в Коломенское.

22 июня мемуарист пишет: «Мы заехали еще в другое место, называемое Коломенским, где находится большой увеселительный дворец прежних царей и где мы обедали, потому что его высочество послал туда вперед одного из своих поваров с провизией, чтобы приготовить для нас что-нибудь. Здесь мы случайно застали шталмейстера императрицы, заведывающего этим местом, который принял нас очень учтиво и водил по всему дворцу. Это огромное деревянное здание весьма замечательно по своей древности и необыкновенной величине. Шталмейстер уверял его высочество, что в нем 270 комнат и 3000 окон, больших и малых, считая все вместе. В числе комнат есть очень красивые и большие; но все вообще так ветхо, что уж не везде можно ходить, почему наш вожатый в одном месте просил нас не ступать по двое на одну доску, и мы, конечно, не пошли бы туда с его высочеством, если б нам об этом сказано было прежде; но он думал, что так как сам император еще недавно всюду ходил там, то и нас необходимо везде поводить.

Коломенский дворец построен 60 лет тому назад отцом его величества императора, который и сам не более как за 27 лет еще жил в нем и потому назначил теперь известную сумму на его возобновление. Нам, между прочим, показали, как это будет делаться, именно провели нас к небольшому домику, который был уже высоко поднят от земли. Точно так же должно быть поднято и все громадное здание для подведения под него каменного фундамента. Мы нашли, однако ж, что оно не стоит того, потому что в нем уж мало хорошего, между тем как такие поправки требуют больших издержек и трудов, не обещая все-таки сделать его обитаемым.

Деревянный Коломенский дворец. По оригиналу Фр. Гильфердинга, 1760-е годы. Фрагмент

К этому дворцу, из которого прелестнейший вид, принадлежат большие фруктовые сады, и шталмейстер уверял, что они ежегодно от одних яблок и груш (последние здесь очень редки и растут не много) дают доходу по крайней мере 1350 рублей и что нигде около Москвы нет таких превосходных фруктов, как там. Следовательно, можно себе представить, как велики эти сады. После обеда нас водили в прежнюю придворную часовню, которая невелика и некрасива; но из нее, с одной стороны, прекрасный вид, потому что самая церковь стоит на высоком месте и окружена роскошнейшими лугами. Там показывали нам такие каменные кресла или трон, на котором покойный царь, отец нынешнего императора, летом сиживал каждый день раза по два и смотрел оттуда на лагери и ученья большей части своего войска. На большой приятной поляне, которая расстилается у подошвы горы и по которой, со многими извилинами, протекает Москва-река, прежде в летнее время постоянно стояли лагерем 30 000 человек, и шталмейстер, с молодых лет служивший при дворе, много рассказывал нам об них. Между прочим, он упомянул, что тогда там во дворце на карауле всегда бывал полковник с целым полком, и на возвратном пути показывал нам у входа во двор комнаты, где дежурили и оставались полковники. Осмотрев все, мы отправились назад, и время на возвратном пути показалось нам вовсе не продолжительным, потому что здешние извозчики, у которых мы наняли лошадей, ездят ужасно скоро, нисколько не жалея бедных животных. По приезде в 8 часов домой его высочество пробыл еще с час у камеррата Негелейна и потом лег спать».

Через два года камер-юнкер вновь оказался в Коломенском по случаю коронации Екатерины I. 11 мая 1724 года «поутру, повещено было с барабанным боем, чтобы к полудню все верейки и боты собрались на назначенном месте, потому что императору хотелось со всем двором и некоторыми вельможами повеселиться за городом и предпринять поездку водою вплоть до старого царского увеселительного дворца в селе Коломенском, до которого, если ехать по реке, считается верст двадцать. 12 числа его королевское высочество также отправился туда и был там с визитом у императорской фамилии. Старый дворец снабдили совершенно новым фундаментом и вообще поправили, так что он теперь долго еще может стоять; изменений однако ж в нем никаких не сделано, напротив сохранено все в первобытном виде. 14-го, в день Вознесения, императорская фамилия после обеда возвратилась из Коломенского в Москву». Берхгольц не только записал, но и нарисовал пейзаж Коломенского, благодаря чему мы сегодня можем представлять себе, как выглядело государево село в 1720-е годы.

Положение Москвы как старой столицы не могло не повлиять на жизнь Коломенского, посещение которого очередным монархом становилось большой редкостью. Известно, что внук Петра I, Петр II, проводил здесь лето 1729 года, забавляясь псовой и медвежьей охотой. Тогда в Коломенском лагерем стояли Преображенский и Семеновский полки. Анна Иоанновна после своей коронации в 1730 году распорядилась держать в Коломенском один из батальонов Семеновского полка, солдаты которого направлялись в Аннегофский дворец для несения караульной службы.

В короткое правление Анны Леопольдовны в Коломенское пожаловало персидское посольство. Сохранился документ, по которому 16 июня 1741 года велено было для следующего «ко двору Ее Императорского Величества персидского торжественного посольства, где стоять изволит этот посол, удобное место для лагеря отвесть». Это было знаменитое посольство амбициозного персидского завоевателя Надир-Шаха, начавшееся еще в 1739 году. Среди прочих серьезных вопросов шах обратил особое внимание своего посла Хуссейн-хана на необходимость добиться разрешения на брак с цесаревной Елизаветой Петровной. Да, кто только не рассматривался в качестве претендента на руку уроженки Коломенского, дочери Петра I Елизаветы. Еще ее покойный отец зондировал почву относительно брака с Людовиком XV. Но не сбылось. Осталась лишь легенда о тайном венчании с Разумовским.

Коломенского дворца со стороны Москвы-реки. С рисунка Ф. Берхгольца, 1740-е годы. Фрагмент

В подарок русскому императорскому двору Хуссейн-хан вез главный и самый большой дар – 14 живых слонов. Велика была и его свита, насчитывавшая более полутора сотен человек. Поначалу, правда, персов было еще больше, целая армия, но дальше города Кизляра их не пустили, объяснив, что такую ораву просто нечем будет кормить и поить. Так простояли они в Дагестане до августа 1740 года, можно представить, в какую копеечку вылетело кормление слонов. Самого посла описывали так: «Из себя Хуссейн-хан прост и рассуждения не дальнего, токмо весьма величава себя имеет и людей своих в страхе содержит и одному человеку за продерзость его ухо отрезал и всехъ безщадно бьет».

Пока посольство добиралось до конечной цели своего путешествия, в России сменилась власть. В октябре 1740 года скончалась Анна Иоанновна, а новым императором провозгласили младенца Иоанна Антоновича, в подарок которому и были предназначены слоны. В итоге они все же добрались до Петербурга, где к их встрече отремонтировали три моста, выстроили отдельную Слоновую площадь для их прогулок. Подарок приняли, а вот претензии персидского шаха на руку Елизаветы Петровны были отклонены. Не поверили его обещанию в случае женитьбы окрестить в православие весь свой народ. Хорошо, что посольство посетило Коломенское на обратном пути, иначе бы слоны разнесли всю усадьбу. Недаром в октябре 1741 года «Санкт-Петербургские ведомости» писали, что слоны «сорвались и ушли, из которых двоих вскоре поймали, а третий пошел через сад и изломал деревянную изгородь, и прошел на Васильевский остров, и там изломал чухонскую деревню, и только здесь был пойман».

Императрица Елизавета Петровна. Неизвестный художник, вторая половина XVIII века. Фрагмент

Несомненно, что пришедшая к власти в результате переворота в декабре 1741 года Елизавета Петровна не обделяла своим вниманием Коломенское. Странно лишь, что не сохранилось каких-либо ярких свидетельств этого, особенно учитывая факт ее рождения во дворце. Дочь Петра I больше отдавала предпочтение Преображенскому да Измайлову. К ее нечастым наездам Коломенское пытались привести в порядок. Крупный русский архитектор Елизаветинской эпохи Иван Мичурин, мастер русского барокко, восстанавливавший храм Василия Блаженного, работал и в Коломенском. Он составил смету на ремонт царского дворца и храмов, средств требовалось немало. И потому к приезду императрицы отремонтирован был не весь дворец, а лишь отдельные покои. А вот чему не надобен был ремонт, так это коломенским садам, как и прежде кормившим царский двор. Специально из столицы приезжали в Коломенское за яблоками, грушами и сливой для императорского стола.

Традиционно считается, что во время одного из посещений Коломенского императрицей Елизаветой в ее свите был Михаил Ломоносов, сочинявший в сентябре 1757 года «Описание стрелецких бунтов и правления царевны Софьи». Возможно, что ученый приезжал в усадьбу и самостоятельно, чтобы лично изучить место действия своего произведения, которое писалось им на французском языке, поскольку предназначалось не для русского читателя, а для просветителя Вольтера. В своем сочинении Ломоносов упоминает Коломенское минимум четыре раза. Ломоносову, кстати говоря, приписывают гипотезу, согласно которой москвичи ведут свое происхождение от случайно забредших сюда римских легионеров во главе с полководцем Квинтием Коломнием, давшим свое имя Коломенскому. В подтверждение этой версии рассказывают, что якобы в 1903 году местным крестьянином, копавшим картошку на своем огороде, были найдены в неплохой сохранности доспехи римского легионера. Затем обнаружилась надгробная плита с надписью по-латыни: Praefectus cvintus Colomnius. Еще более невероятным выглядит рассказ о здешней находке в 1957 году урны с прахом поэта Овидия Назона, того самого, который угодил в пушкинский «Евгений Онегин». Помните?

Была наука страсти нежной,

Которую воспел Назон,

За что страдальцем кончил он

Свой век блестящий и мятежный

В Молдавии, в глуши степей,

Вдали Италии своей.

Получается (если верить самобытным коломенсковедам), что Пушкин был не прав и свой век Назон завершил в Коломенском, на берегах Москвы-реки, а не Днестра. Определенный шарм рассказу придает то, что находка 1957 года была сделана школьниками из местного колхоза «Огородный гигант» им. Хрущева. Вот какие интересные сказки…

А дворец тем временем ветшал, постепенно приходя в полную негодность и представляя опасность для его обитателей. Поэтому и стали его понемногу разбирать. В июне 1751 года разобрали две светлицы и сени с нужником, в октябре 1754 года – печи и камины в верхних хоромах, что уже не позволяло жить в царских покоях в зимнюю пору…

Дорога в Коломенское стала постепенно зарастать. Даже и не верилось, что еще век тому назад бушевали в пределах государева села роковые страсти, шумел народ, требовавший выдачи очередного боярина-кровопийцы. Коломенское вместе с Первопрестольной Москвой будто облезло, обшарпалось, потеряв свой самодержавный нрав и лоск. Куда уж было возить сюда иностранных послов, что они могли здесь увидеть? Разве что разваливавшееся на глазах восьмое чудо света…

А в Петербурге один дворцовый переворот следовал за другим. В июле 1762 года, свергнув своего супруга Петра III, власть захватила тридцатитрехлетняя София Фредерика Августа Анхальт-Цербстская. Казалось бы, что воцарение прусской княжны, с акцентом говорящей по-русски и никоим образом не связанной с этими древними местами, не сулило Коломенскому ничего хорошего. Но надо же такому случиться, что именно при ней село обрело вторую жизнь. В старые меха, если можно так выразиться, влилось молодое вино.

Несмотря на то что за тридцать четыре года царствования Екатерина II наведывалась в Москву лишь пять раз (1762, 1767, 1775, 1785, 1787 годы), каждый ее визит можно считать судьбоносным для развития Белокаменной и ее пригородов. Впервые императрица посетила Коломенское во время своей коронации, 4 октября 1762 года. Утром, «пред полуднем», Екатерина «изволила иметь выход в Коломенское село и, онаго не доезжая, изволила забавляться с придворными кавалерами егерною охотою». Вдоволь настрелявшись, Екатерина проголодалась и «в прибытие в село Коломенское изволила кушать обеденное кушание в числе находившихся в свите Е.И.В. (Ее Императорского Величества. – А.В.) 24 персонах, а оттуда возвратиться изволила во Дворец пополудни в 6-м часу».

Интересно, что Головинский дворец упоминается в этом отрывке из камер-фурьерского журнала с большой буквы. А Коломенский дворец вообще никак не поименован, что весьма символично, т. к. от его «царскости» к тому времени осталось лишь название, поэтому и не заночевала императрица в покоях русских самодержцев. Но остатки былого величия все же произвели на нее впечатление, обветшавший дворец своим внешним видом все же сильно отличался от петербургских загородных резиденций – Гатчины, Ропши, Петергофа и других.

Императрица Екатерина II. Неизвестный художник, XVIII век. Фрагмент

Оценив былую красоту дворца и проявив уважение к вотчине династии Романовых, которую она теперь стала олицетворять, Екатерина распорядилась немедля начать подновление резиденции. Для оценки предстоящих работ вновь в Коломенское приехал зодчий Мичурин с немцами-плотниками, уже в ноябре доносивший: «По осмотру с плотничным мастером Арнальтом, оказалось как в стенах, полах, потолках, так и в прочем того дворца не малые худоба». Летом 1763 года Мичурин сообщал подробности:

«1) В стенах, как от каменного фундамента нижние, так и по поверхности к крышкам многие ряды бревен, а паче углы и замки оных сгнили;

2) у сеней и переходов, которые забраны досками брусья, а у крылец в ступенях и площадках доски и прочее совсем обветшали, а некоторые от ветхости обвалились;

3) имеющиеся над корпусами крыши пришли в худобу;

4) сверх показанных ветхостей стены того дворца пошатились и каменный фундамент, на котором оные основаны, во многих местах повредился ж.

И за теми обстоятельствами по мнению нашему имянованных, починкою исправить того дворца невозможно; а надлежит оной, по мнению нашему, разобрав весь перестроить вновь и годные от той разборки материалы для употребления в перестройку выбрать и включить к числу новых материалов. Имеющиеся ж при том дворце каменные флигеля для служб починкою и переправкою возобновить можно. А таким образом расположению комнат и протчего упоминаемого Коломенского дворца впредь быть надлежит, оное предаем нижайше на высокое рассуждение».

В переводе на современный язык вывод был таков: дворец для жизни непригоден, особенно для драгоценной жизни императрицы. А потому высочайшее рассуждение себя ждать не заставило и отправило в Коломенского другого видного зодчего – Карла Бланка, подсчитавшего, что на полное восстановление дворца требуется довольно немалая сумма – 56 934 рублей. За такие деньги можно было выстроить новый дворец, что и подтвердил впоследствии привлеченный в качестве эксперта Василий Баженов.

Осенью 1766 года по повелению Екатерины II и началось строительство нового царского дворца рядом с храмом Вознесения, ради чего разобрали Скотный и Конюшенный дворы. Дворец нужен был к 1767 году, когда императрица намеревалась совершить свой второй визит в Первопрестольную. Одновременно началась разборка старого дворца, еще обещавшего послужить в виде стройматериалов.

Нам известны фамилии организаторов строительства, но вновь остались в забвении имена зодчих, такова, видно, их планида. Отвечали за возведение новой царской резиденции московский главнокомандующий граф Петр Салтыков и чиновник Дворцового ведомства князь Петр Макулов, коими императрица осталась довольна: «С большим удовольствием усмотрела, что Коломенский дворец совсем к Петрову дню поспеет, за что вам благодарствую, а кн. Макулова без награждения не оставлю. Я рада, что сего честного человека узнала». Петров день отмечался на Руси 29 июня, а по старому стилю 12 июля. Это была макушка лета.

Екатерининский дворец в Коломенском строился быстро, на скорую руку, тем паче что размеры его заметно уступали еще стоящим неподалеку царским хоромам Алексея Михайловича (в котором теперь жили плотники и каменщики). Да и внешний вид дворца, его скромный фасад, мало говорил о том, что в нем живет императрица. То ли из экономии либо из других практических соображений, Екатерина пожелала, чтобы ее резиденция не слишком выделялась и «внутри никаких богатых украшений делать не надобно».

Вход в четырехэтажный в стиле классицизма дворец (первые два этажа были каменными) был украшен четырехколонным портиком. Интерьеры также вполне соответствовали фасаду: «В зале № 1 – обои китайские красные с личинами, камины медные, перед каминами екран резной выкрашенный разными красками. В кабинете обои градитуровые белые малеванные, пол обит сукном зеленым тонким», – гласит опись дворца.

Имелось во дворце одно помещение под № 13, обустройству которого Екатерина уделила особое внимание. Это была бильярдная. Бильярд был страстью императрицы. И многим придворным, желавшим удостоиться расположения государыни, приходилось обучаться владению кием. А в целях распространения этой игры в народе она издала в 1770 году специальный указ, которым приказала в трактирах и на постоялых дворах «для увеселения приходящих дозволить иметь биллиарды».

Согласно «Описи Коломенскому Его Императорскому Величеству двору, что в нем имеется разных мебелей и вещей…» по состоянию на 25 февраля 1802 года, после смерти императрицы остался «бильярд дубовый с винтами железными с наугольниками медными и кошельками шелковыми, оклеен сукном зеленым тонким – на нем чехол камчатый двулишнивой – зеленый с красным – один», а также «при нем шаров больших и малых двадцать шесть, семнадцать киев и мазов четырнадцать. Оные кии и мазы некоторые поломаны». Кроме того, «доска цифирная для замечивания партий, красного дерева – одна, комод дубовый с ящиками и оправой медной, люстров хрустальных две и часы стенные в деревянном корпусе с оправой медною – одна» и прочее.

Бильярдная была богато обставлена, стены ее украшали атласные малинового оттенка обои с цветочками, а от проникновения солнечного света зеленое сукно защищали железные и шелковые шторы на три окна, вдоль стен стояли 23 стула с малиновыми подушками. Двери из бильярдной выходили на балкон дворца. На бильярде в Коломенском императрица устраивала сражения, в которых ей зачастую проигрывали даже такие видные полководцы, как Суворов и Румянцев-Задунайский. Однако свидетельств о том, не носили ли эти проигрыши дипломатический характер, не осталось.

Традиция соединения дворца с храмом сохранилась. Из дворца императрица могла пройти в храм Вознесения по специально сделанным крытым переходам. Для музыкальных представлений и концертов неподалеку выстроили «Оперный дом». А берега Москвы-реки соединил новый деревянный мост (вместо старого разводного), сооруженный напротив дворца.

Для прогулок Екатерины облагородили и окрестности дворца, обустроили террасы и широкую лестницу к реке, разбили новые пруды в Голосовом овраге, перепланировали сады, а еще выстроили каменный колодец над ключом в русском «пейзанском» стиле (своими ключами с родниковой водой Коломенское известно до сих пор, правда, пить воду из них не рекомендуется).

Вид села Коломенского. Художник А. Н. Бакарев, 1800-е годы. Фрагмент

Чтобы своими глазами увидеть, насколько «поспел» новый дворец, Екатерина пожаловала в Коломенское 24 февраля 1767 года, через девять дней после второго приезда в Москву. Рядом с храмом Вознесения полным ходом шли строительные работы. Императрица высказала свое монаршее благоволение, ожидая обещанного новоселья к Петрову дню. Из Москвы государыня выехала на Волгу, чтобы затем вновь вернуться и посетить Коломенское 18 июня, когда «изволила забавляться сокольею охотою», и 1 июля, опять с этой же целью. Но ночевать в усадьбе она не оставалась. И лишь по готовности дворца, 11 июля, императрица поселилась в его стенах надолго (по данным Е. Гороховой до 16 сентября). Михаил Пыляев писал: «Государыня остановилась во дворце, построенном в шесть месяцев. Начат он был почти в день выезда императрицы в путешествие. Стоял он близ церкви Вознесения».

Как обычно проходила поездка Екатерины в Коломенское? Вот характерное описание: «Пополудни в исходе 6-го часа Е.И.В. из Головинского дворца изволила иметь перешествие в новопостроенный в селе Коломенском дворец; и от дворца шествовать изволила верховою ездою, в мундире гвардии Конного полка и, проезжая до вышепомянутого села полями, забавлялась сокольею охотою.

И в исходе 9-го часа в помянутый Коломенский дворец прибыть изволила благополучно; и у подъезда большого крыльца встретило Е.В. тамошнее священство, в облачении с животворящим крестом, и, приложась к кресту, следовала в покои. И в первой комнате встретили Е.В. генерал-фельдмаршал и кавалер граф Петр Семенович Салтыков и действительный камергер его превосходительство Григорий Никитич Орлов, и как они, так и фрейлины и прочие придворные кавалеры приносили Е.И.В. всеподданнейшие поклонения, с поздравлением благополучного Е.В. пришествия, и жалованы к руке. По сем Е.В. изволила проходить во внутренния свои апартаменты и, побыв несколько времени, из оных изволила выдти и пожаловала священников к руке и проходила для смотрения всех покоев».

Коломенское служило Екатерине исключительно для отдыха и увеселения, эта функция дворцового села прочно была унаследована еще со времен Ивана Грозного. Охота, прогулки по садам, наблюдение за рыбной ловлей дворцовых крестьян (иногда матушка одаривала их рублем-другим), игры в шахматы, карты и бильярд, музицирование, поездки во владения фаворитов (один из них, Алексей Орлов, был хозяином заповедного села Остров по дороге на Каширу), литургии по церковным праздникам. Да мало ли могла придумать себе развлечений просвещенная императрица в окружении своих фаворитов… Лишь изредка отвлекали императрицу государственные дела. То купечество с поздравлениями придет, то придворные чиновники, то иностранные послы. А 22 июля 1767 года, например, Екатерина «жаловать изволила к руке» старшин Запорожского войска.

А что же со старым дворцом? Он покорно ждал своей участи. 19 сентября 1767 года Василий Баженов сообщал императрице: «Во оном Коломенском дворце много выберется такого лесу, какой не токмо в полы, но и в лучшую столяренную работу потреблен быть может и какой по доброте и сухости купить не можно будет», что следует, «сохраняя как для дела, для строения весьма не без важного нужным помянутый старый Коломенский дворец, не замешкав, разобрать, чтобы по великой ветхости не мог в скорости сам собой повалиться и лучшего для будущего дела леса переложить, о чем разсуждая, означенный нужный и полезный лес сохранить и ничего не утратить».

Итак, к 1767 году дворец Алексея Михайловича уже мог «сам собой повалиться», угрожая жизни находящихся в нем постояльцев. Но кое-какие помещения, пристроенные, видимо, ко дворцу при Федоре Алексеевиче, все же использовались – в них, как мы помним, поселили строителей нового дворца.

Екатерина согласилась с Баженовым, и дворец начали разбирать, о чем все желающие смогли узнать из «Московских ведомостей», призывавших «оный дворец разобрать с такой осторожностью, как от архитектора В. Баженова объявлено и показано будет». Годный стройматериал планировалось использовать для постройки Большого Кремлевского дворца, однако, по некоторым данным, из него изготовили лишь макет этого дворца (а по другим данным, это была модель самого Коломенского дворца, который императрица приказала изготовить перед его разрушением). Но много ли надо материала для изготовления модели? И потому из оставшихся после разборки бревен были выстроены и дома местных крестьян. Опустевшее же обширное пространство Екатерина приказала засадить акацией, что и было исполнено через два года.

Полюбила ли Екатерина Коломенское? Трудно сказать, во всяком случае, согласно распространенной легенде, повторяемой Пыляевым и Кондратьевым, «императрица Екатерина также очень любила Коломенское и поэтически описывала его в своих письмах, хотя и говорила про него, что Коломенское относится к Царскому Селу, как плохая театральная пьеска к трагедии Лагарпа».

В 1767 году государыня приезжала в Коломенское лишь на охоту – 26 и 30 сентября, а также 20 декабря. В свои последующие посещения Москвы долго в Коломенском императрица также не жила. Например, в 1775 году приехав в Белокаменную по случаю подписания Кючук-Кайнарджийского мирного договора, Екатерина поселилась уже в другом дворце – Пречистенском, выстроенном взамен сгоревшего в 1771 году Головинского дворца. Хотя и в нем ей не понравилось (императрице, похоже, трудно было угодить, не зря же столько фаворитов прошло через ее руки). Несмотря на то что приехала государыня в Москву 25 января, в Коломенское она выбралась лишь 29 апреля, где ее встретили хлебом-солью. Весною здесь был сущий рай, цвели яблоневые и вишневые сады, слива и груша. Камер-фурьерские журналы указывают на то, что Екатерина съехала отсюда 30 июня.

И вот что привлекает внимание: не сиделось в тот год императрице в Коломенском. То поедет в Донской монастырь, то на Ходынское поле, то в Измайлово, то в Кремль, а то и пуще того – в Троицу. Выходит, заскучала государыня. А уж когда 4 мая во время прогулки увидела она Черную Грязь, то чуть ли не еженедельно стала наведываться в это село. Царицыно (идея переименования принадлежала ей самой) накрепко привязало к себе государыню. Она купила его не задумываясь за 25 тысяч рублей. Это вам не Коломенский дворец восстанавливать за 57 тысяч.

Неверным было бы сказать, что Екатерина в Коломенском совершенно отрешалась от дел насущных. Будучи по натуре очень трудолюбивой, и в дни отдыха она находила время для решения непременных государственных вопросов. Не случайно в сочиненной ею в 1778 году эпитафии на собственную могилу были и такие строки: «Труд для нее был легок, в обществе и словесных науках она находила удовольствие». Долгие часы просиживая за письменным столом, императрица была расположена к эпистолярному жанру: «Я не могу видеть чистого пера без того, чтобы не испытывать желания немедленно окунуть его в чернила».

В Коломенском она также много писала, одним из ее постоянных корреспондентов был светлейший князь Григорий Потемкин, к которому она обращалась 8 июня 1775 года: «Голубчик миленький, прямой наш праздник сегодня, и я б его праздновала с великой охотою, но то дурно, что у тебя все болит, а я всею душою желаю тебя видеть здоровым, веселым, довольным, ибо люблю чрезмерно милости Ваши».

Вероятно, что под годовщиной имеется в виду тайный морганатический брак Потемкина с Екатериной. В тот же день письмо было получено Потемкиным, приехавшим с Большой Никитской, где он жил, в Коломенское к обеду. За столом и отметили годовщину. Присутствовали также К. Г. Разумов-ский, братья Панины, З. Г. Чернышев, Н. М. Голицын и другие. Через месяц Екатерина одарила самого своего «долгоиграющего» фаворита графским достоинством. В тот год Потемкин достиг своего максимального могущества.

Лишь через десять лет, 3 июня 1785 года, Екатерину вновь встречали хлебом-солью крестьяне Коломенского. Сюда же приехала припасть к стопам и вся московская знать. Приняв дары и переночевав во дворце, императрица отбыла по делам. А дел вправду накопилось немало – заехать в Лефортовский дворец, затем в Петровский путевой дворец, потом в Малые Мытищи… Через день государыня покинула Москву.

В 1787 году исполнялось четверть века царствованию «Великой Екатерины, Премудрой, Матери Отечества». Словно в награду себе и своим подданным, она предприняла поездку по новым южным землям, присоединенным к России в результате победы над Османской империей. Главной точкой путешествия были Крым и Новороссия. Это был грандиозный вояж и по размаху, и по временным рамкам, и по стоимости (почти десять миллионов!), одних иностранцев в свите насчитали до трех тысяч человек. Именно эти иностранцы и сложили дурную славу о сем походе. Их кормили и поили в надежде поразить увиденным, а они взяли и придумали «потемкинские деревни».

Москва числилась одним из последних пунктов путешествия. Вечером 23 мая 1787 года в Коломенском пушечной пальбой и колокольным перезвоном встречали императрицу, а с ней и европейских дипломатов. «Екатерина ехала с блестящей свитой, при ней были три посланника: английский – Фитц Герберт, французский – Сегюр и австрийский – Кобенцел. Государыня в шутку называла их своими карманными министрами. Затем в свите был еще князь де Линь, граф Ангальдт и в числе других замечательных лиц, сопровождавших государыню в путешествии, находились графы Чернышев, Безбородко и Дмитриев-Мамонов. Последнего государыня называла “Красным кафтаном”. “Под этим красным кафтаном, – говорила она, – скрывается превосходнейшее сердце, соединенное с большим запасом честности. Наружность его так же совершенно соответствует внутреннему достоинству: черты лица правильны, чудные черные глаза с тонко нарисованными бровями, рост несколько выше среднего, осанка благородная, поступь свободная”», – писал Пыляев.

Проведенные во дворце дни вышли насыщенными: встречи с московским дворянством и купечеством, литургия по случаю «благополучного возвращения из полуденных стран», прослушивание оды, наконец, обед на семьдесят персон и гулянье. И конечно, письма: «Друг мой Князь Григорий Александрович. Я здорова сюда доехала и обед имела в Дубровицах, которое село таково, как Вы сказывали. И есть ли Вы намерены продавать, то покупщик я верный, а имя в купчую внесем Александра Матвеевича, Вашего майора. Праздники возьмем здесь, а там поедем далее. Писем от Вас не имею. Будьте здоровы, а мы здесь чванимся ездою и Тавридою и тамошними Генерал-Губернаторскими распоряжениями, кои добры без конца и во всех частях. Прощай, Бог с тобою. Село Коломенское. 25 июня 1787».

Добрая женщина была Екатерина Алексеевна – об одном фаворите думала, о другом не забывала. Майор Александр Матвеевич – это и есть тот самый «Красный кафтан», для коего государыня намеревалась купить у Потемкина подмосковные Дубровицы, главным украшением которых и по сей день служит прелестная белокаменная церковь Знамения в стиле московского барокко. Мало того что влюбчивая императрица приближала к себе того или иного молодого офицера, она еще и наделяла его собственностью прежних любимчиков. Упоминаемые в письме праздники означают, что четверть века на престоле Екатерина отметила в Москве, вместе с внуками, великими князьями Александром и Константином.

В тот же день, за несколько часов перед приездом государыни в Коломенское туда нагрянул неожиданный гость – латиноамеринец Себастьян Франсиско де Миранда-и-Родригес. Впрочем, то, что он нерусского происхождения, можно было догадаться и по его слишком загорелому лицу: «Смуглый брюнет выше среднего роста, лет 35 на вид. Крепкая и стройная фигура, прямая осанка, упругая походка безошибочно выдавали профессионального военного, а волевые черты выразительного лица, проницательный взгляд карих глаз, энергичные, уверенные движения свидетельствовали о недюжинных способностях, пытливом уме и решительности», – оценивали его современники.

В Европе Миранду хорошо знали как непримиримого борца за независимость Венесуэлы от испанского владычества. А в 1786 году узнали его и в России, куда он приплыл из Стамбула, высадившись в порту Херсона. В феврале 1787 года его представили Екатерине. Красавец-мужчина произвел неизгладимое впечатление на стареющую императрицу, недаром за глаза его называли венесуэльским Казановой, обольстившим немало женщин – и простолюдинок, и знатных. Екатерина и Миранда часто встречались и беседовали.

С благодарностью воспользовался заокеанский гость предложением совершить продолжительную ознакомительную поездку по России. Он побывал почти во всех крупных городах европейской части страны (разве что до Сибири не доехал). В Москве его внимание привлекли Кремль и Оружейная палата, колокольня Ивана Великого, Царь-колокол и Царь-пушка, храм Василия Блаженного, Новодевичий и Донской монастыри. Как видим, список основных достопримечательностей, интересующих иностранцев, более за чем за два века совсем не изменился. Наконец, 23 мая ему показали Коломенское, о чем он и записал в своем дневнике, который вел всю жизнь и записывал не только любовные победы:

«В семь часов утра мы отправились посмотреть царский дворец в Коломенском, где должна остановиться императрица и где родился Петр Великий. Он находится в семи верстах от города. Прибыли туда в восемь часов, и смотритель все нам показал. Дворец деревянный, первый этаж займут императрица, маленькие князья и князь Потемкин, а верхний – Мамонов, послы, придворные дамы Браницкая, Скавронская и др.; им, должно быть, будет тесно. Я поднялся на небольшой балкон наверху и оглядел окрестности: ничего особенного по сравнению с тем, что видел раньше. Внизу мне показали модель прежнего дворца, мало чем отличавшегося по стилю от кремлевских. Возле дворцового здания до сих пор сохранился каменный столб, где некогда простонародье оставляло свои челобитные, и их потом забирали царские слуги. Лакеи императрицы, вошедшие, чтобы осмотреть комнаты, вели себя с беспримерным высокомерием, свойственным, как правило, людям низкого происхождения, находящимся на подобной службе. Оттуда пошли в церковь (Вознесения. – А.В.), оставшуюся со старых времен и, по правде сказать, довольно невзрачную. Видел там небольшой балкон, где во время богослужения находились царь и его семья; во всем ощущается дух простоты…»

Модель разобранного дворца, продемонстрированная иностранцу, тогда еще хранилась в покоях Екатерины, откуда позднее была отправлена в чертежный зал Кремлевской Экспедиции, где хранилась до 1812 года. Более любопытны замечания о тесноте покоев дворца, быть может, и по этой причине императрица все реже в нем останавливалась. Екатерина так прониклась к Миранде, что даже предложила ему перейти на русскую службу. И хотя тот гордо отказался, перед отъездом из России в 1787 году его одарили пятнадцатью тысячами рублей и правом носить мундир полковника российской армии. Но когда в 1792 году латиноамериканец встал в ряды французских революционеров, расположение Екатерины он потерял…

А 4 июля 1787 года императрица навсегда покидала Первопрестольную, оставив в истории города сорока сороков (и в сердце Миранды тоже) добрую память. До одного лишь руки не дошли – еще Вольтер советовал Екатерине вернуть Москве столичный статус. Но и в России были те, кто думал так же. И Коломенскому в этом вопросе отводилось особое место. В 1787 году историк и писатель князь Михаил Щербатов, известный своим памфлетом «О повреждении нравов в России», от имени старой столицы обращается к императрице с посланием «Прошение Москвы о забвении ея»:

«Всемилостивейшая Государыня! Древнейший град, прежде бывший <бывшего?> царствия, а потом Империи Российской, припадает к стопам своих монархов, да изъят будет от восьмидесятичетырехлетнего забвения, да обновится благоволением своих монархов, да покровенная сединами глава его возрадуется о напоминании древних его заслуг! Видя столь долговременное забвение, в которое подвержен есть, размышлял о древнем своем состоянии и дерзаю краткую повесть заслуг и верности моей, также и пользе, пред очи монарши представить, да не затмится веками оказуемое усердие мое к владетелям России, и если сие меня из забвения и оставления не извлечет, да будет сие, по крайней мере, свидетелем, что в горести моей испускал я болезненный глас, но что рок нещастный мой превозмог и пользу, и правость, и заслуги, и милосердие…

Итак, если бы милосердное око Вашего Величества воззрило на мои стены, если бы частое пребывание Ваше обновило юность мою, то б огромные здания гораздо с большим успехом возвысились бы в стенах моих, и новое зодчих искусство, смешаясь с древними строениями, двойную бы красоту мне придали. Коломенское, Воронцово и другие окружные села могли бы, при лучшем воздухе растворения, заменить место Петергофа и Царского Села, и поля бы изобильные не болота представляли, но обильные жатвы, изображающие обильность монарша милосердия, или паче сказать, воспоминание обильной в милости десницы, питающей вселенную. Возвеселилось бы сердце царево, и возвеселилась бы я о Царе своем».

Но Екатерина к воззванию не прислушалась, хотя Коломенскому внимание уделила. И не только дворцу, к которому в 1778 году пристроили мыльню, оснащенную медной ванной (наверное, для Потемкина). Екатерине пришлось позаботиться и о крестьянах-погорельцах, оставшихся без крова над головой в результате опустошительного пожара, случившегося в Коломенском в 1781 году.

«Москва от копеечной свечки сгорела», – гласит пословица. Так вышло и в этом случае: «19 сентября, в воскресенье, в 10-м часу пополуночи, в доме крестьянина Ивана Ивановича Зарубина сделался пожар от зажженной у образа дочерью его свечи и от того погорело 62 двора со всеми пожитками, кроме лошадей и рогатого скота». Число дворов указывает на масштаб пожара, последствия которого устранили на удивление быстро, отстроив село заново «с двумя посадами по дороге к дворцу с указанием проулков».

Смерть Екатерины в 1796 году ненадолго прервала связь царской семьи с Коломенским. Ставший императором после стольких лет ожидания Павел Петрович не оставил здесь каких-либо ярких следов своего влияния, в Коломенском он бывал еще при жизни матери, участвуя в обедах и охоте. А вот с его сыновьями, Александром и Константином, связана занятная легенда о проведенном ими здесь детстве. Внуки императрицы родились соответственно в 1777 и 1779 годах и успели при бабушке порезвиться на лугах и в садах Коломенского. Старожилы передавали из уст в уста предание о том, как маленькие Саша и Костя учились стрелять из пистолета в Дьяковском овраге. А о кедре, под которым будущий император Александр I учился, мы уже писали.

Воспоминания о проведенном здесь счастливом детстве не позволили Александру в 1808 году согласиться с предложением министра уделов графа Дмитрия Гурьева разобрать обветшавший дворец. Наоборот, император приказал «строение сохранить и насколько возможно сохранить его от дальнейшего разрушения». Александр часто вспоминал, как бабушка учила его игре на бильярде в Коломенском дворце… Во время царствования в 1801–1825 годах Александра Павловича Россия пережила тяжелейшую по своим последствиям Отечественную войну, огненное колесо которой прокатилось и через Коломенское. Еще летом 1812 года крестьяне могли видеть идущие по Москве-реки караваны с эвакуирующимся имуществом. Именно здесь, у Коломенского, и затонул один из таких караванов с баржами, наполненными мукой и архивом кремлевских учреждений. Караул, сопровождавший суда, разбежался по округе.

А в первых числах сентября 1812 года, после занятия Москвы французами, в село на постой пожаловала резервная кавалерия Великой армии под командованием маршала Иоахима Мюрата. В начале русской кампании в резервной кавалерии насчитывалось свыше 30 тысяч всадников, и в кровавой мясорубке Бородинского сражения она заметно пообтрепалась. До Коломенского добрались самые счастливые. Но все равно их осталось немало. Сам Мюрат квартировал в усадьбе Баташевых на Яузе.

В Коломенском французы вели себя так же варварски, как и во всей Москве (подробно об этом рассказывается в моей книге «Москва, спаленная пожаром. Первопрестольная в 1812 году». М., 2012). Храмы Коломенского они обобрали как липку, всем, что блестело или сверкало, набивали оккупанты свои прохудившиеся карманы. Художник Василий Верещагин в своей книге «Наполеон в России» писал: «Священник Казанской церкви села Коломенского, близ Москвы, рассказывал мне, со слов своего покойного тестя, что тот, будучи мальчиком, спрятался от французов в печку и, когда вечером, соскучившись и проголодавшись там, начал плакать, они его вытащили, обласкали и утешили сахаром. Вся священная утварь этой церкви была похищена солдатами, но священник пошел к Мюрату, остановившемуся невдалеке, и со слезами умолил возвратить вещи, нужные для богослужения – их разыскали и отдали ему; надпись на одном из серебряных сосудов свидетельствует об этом».

Да, изредка бывало и такое. Но в основном солдаты и офицеры наполеоновской армии занимались тем, что оскверняли храмы, превращая их в конюшни. Там, где преклоняли колени перед образами русские цари, теперь жевали отнятый у крестьян овес исхудавшие кавалерийские лошади. Дворец Екатерины также не вызвал пиетета у захватчиков, что выглядит как невероятная ирония судьбы. В покоях императрицы, трепетавшей перед французским Просвещением, теперь распивали пунш носители этих идей. Даже не верится, что земляки Дидро, Вольтера и Монтескье были способны на такое варварство.

Неудивительно, что, несмотря на редкие милости, проявляемые французами, крестьяне испытывали к непрошеным гостям жгучую ненависть. Особенно опасно было выходить за границы Коломенского ночью. Крестьяне караулили неприятельских солдат и убивали их. Не прекратилась месть и после того, как в центре села были поставлены виселицы, на которых были повешены взятые ранее в заложники местные жители. Число убитых французов исчислялось десятками.

Через год после окончания войны управитель Брыкин сообщал, «что перед приходом неприятеля он спрятал все письменные документы и описи в кладовке, где хранились и прочие вещи, наличность казенная и денежная сумма, но ничего не нашел, ибо как наличность казенная, так и бумаги с деньгами, положенные в сундук за моей печатью, – все похищено». Похищено все могло быть не только французами, но и крестьянами. Недаром в народе говорят: «Кому война, а кому мать родна». Проведенное после 1812 года расследование показало, что подмосковные крестьяне активно занимались мародерством, особенно в период, когда французы из Москвы бежали, а русские войска еще в нее не вошли. Грабили все, что плохо лежало, и то, что не унесли с собою оккупанты, выбиравшиеся из Первопрестольной целые сутки (их обоз с награбленным шириною в четыре ряда растянулся на многие километры). Но вряд ли жители самого Коломенского занимались грабежами в своем селе, это были заезжие гастролеры.

Но кое-что от спрятанного в 1812 году все же нашлось. В 1917 году в храме Вознесения была найдена икона Божией Матери «Державная», находившаяся до Отечественной войны в кремлевском Вознесенском монастыре и отправленная в Коломенское на сохранение. День обретения иконы, 2 марта, отмечается как церковный праздник. А дворец Екатерины сильно пострадал и во время недолгого французского постоя, и в период расквартирования здесь отрядов владимирского ополчения в 1813 году, что дало основание управителю написать в докладной записке, что здание «в таком состоит положении, что к скорому подвержено падению». Восстановлению дворец не подлежал.

Не скоро царь Александр Павлович пришел к мысли о необходимости строительства в Коломенском нового, собственного дворца. Причем государево село он не забывал, наведываясь сюда при каждом удобном случае. В частности, в 1816 году приехав в Москву, государь предпринял вояж по подмосковным дворцам и усадьбам. 26 августа 1816 года фрейлина и генеральша Мария Волкова писала своей знакомой Варваре Одоевской: «Долетают до нас и московские слухи. Там дают праздники за праздником. Нам прислали визитные карточки графини Орловой и пригласительные билеты на бал, который графиня давала для Государя 23-го числа. Бал стоил ей, говорят, 50 тысяч и, наверное, был великолепен. Дворянство давало бал в собрании 18-го числа. Нынче бал от купечества. Послезавтра будет бал у князя Юсупова, а 30-го, в заключение, у Тормасова будет роскошный праздник. Его Величество посещает окрестности Москвы: был у Троицы, в Воскресенском, в Коломенском, в Царицыне; в Суханове изволил обедать у княгини Волконской, в острове кушал чай у графини Орловой, в Архангельском обедал у Юсупова». Император словно путешествует по следам своей бабушки, ибо и Екатерина II когда-то совершала увлекательные поездки из Коломенского в Остров, и в Троицу, и в Царицыно. Только вот жить государю в Коломенском было особенно негде.

Кстати, именно при Александре I в Коломенском в 1819 году была обнаружена новая археологическая культура, ее первооткрывателем является польский археолог и ученый Адам Черноцкий, подписывавший свои научные труды как Зориан Доленга-Ходаковский. Позднее ее назвали по месторасположению – дьяковской, изучением этого интереснейшего свидетельства культуры финно-угорских племен более чем тысячелетней давности занимались видные археологи Д. Я. Самоквасов, В. И. Сизов, А. А. Спицын.

В 1825 году архитектор Евграф Тюрин, ученик Доменико Жилярди, автор проектов Елоховского собора, церкви Святой Татианы и аудиторного корпуса Московского университета на Моховой, осуществил свой проект нового императорского дворца в Коломенском. Имя Тюрина уже само по себе важно для нас, поскольку это первый зодчий в истории царских резиденций Коломенского, чье авторство документально подтверждено. Тюрин немало потрудился на благо Романовых – спроектировал дворец Александра I в Нескучном саду, оформлял торжество по случаю коронации Николая I 22 августа 1826 года на Девичьем поле. Но Коломенский дворец и по сей день признается одной из самых ярких и удачных его работ.

Фасад дворца императора Александра I в селе Коломенском. Чертеж Е. Д. Тюрина, 1825

По задумке Тюрина, для строительства должны были применяться кирпичи от екатерининского дворца, в котором он предлагал выломать два нижних этажа, а старый кирпич пустить для закладки новых стен. Это было вполне привычным делом, учитывая отличное качество тогдашних кирпичей (их проверяли на прочность, сбрасывая с высоты). Жаль, что подобное нельзя было сказать об использованных уже бревнах, поэтому два верхних этажа старого дворца разобрали и распилили на дрова.

Биограф и потомок зодчего С. Тюрина пишет: «Коломенский дворец Евграф Тюрин создает по канонам стилистики московского ампира начала XIX века, но сочетает их с традициями московской древности: он оставляет элементы сказочности как вообще всех древних резиденций московский царей, так и в частности Коломенского деревянного дворца, который имел множество башенок и куполов. Как и в других работах Евграфа Тюрина, здесь есть перекличка с его учителем Доменико Жилярди, а в чем-то – и соперничество с его творениями, в частности со зданием Опекунского совета в Москве. По замыслу Тюрина, дворец должен был строго вписываться в прямоугольник старого фундамента. Здесь Евграф Тюрин применил планировку с кубическим построением, с большими разрывами между объемами. Главное здание соединялось с двумя боковыми флигелями галереями из двух рядов дорических колонн. Центральное здание, почти правильной кубической формы, увенчивалось бельведером, а флигеля были расположены перпендикулярно главной оси. Бельведер был украшен колоннами, и на нем возвышался шест (для императорского штандарта. – А.В.). Как всегда, сказалось удивительное умение Тюрина слышать природу и согласовывать формы архитектуры с пейзажем и ландшафтом. Большие промежутки между архитектурными объемами позволяли прочитать красоту природы и красоту зданий. Природа, изменчивая – то величавая, то легкомысленная, – оттеняет строгость и неизменчивость архитектурных творений. Внутренняя планировка дворца отличается простотой, рациональностью и особым изяществом продуманной полезности конструкции».

По центру выстроенного дворца располагались «парадные сени» и дубовая лестница в 60 ступеней, на втором этаже – парадный сводчатый зал с колоннами в два ряда и с выходом в сторону парка на полукруглую террасу с двенадцатью спаренными колонками. Всего колонн во дворце насчитывалось шестьдесят шесть, и были они «разных мер». «Точеные дубовые балясы» обрамляли террасу главного корпуса, галереи и балюстрады, которые окружали обе стороны каждого флигеля. Жилые покои располагались с двух сторон, там стояли голландские печи и камины. Полы – «клеены, из еловых досок», а в парадных сенях – из каменных «лещадей», то есть плиток. Вторые этажи флигелей по обе стороны были украшены арочными «итальянскими» окнами со сдвоенными колоннами. Два верхних этажа решено было изготовить из дерева, что служит своеобразной перекличкой с екатерининским дворцом. И это не единственная связующая нить с эпохой Екатерины. Из Царицына привезли кирпич от разобранного «смотрительского дома».

Построенный дворец к 1825 году был бы неплохим местом для организации торжеств по случаю четвертьвекового юбилея царствования Александра I. Это выглядело бы довольно символично – отметить праздник там, где прошли детские годы государя. Однако ни до своего юбилея, ни до новоселья во дворце император не дожил. 19 ноября 1825 года Александр Благословенный скончался в возрасте сорока семи лет, удостоившись эпитафии Пушкина: «Всю жизнь свою провел в дороге, простыл и умер в Таганроге». Из Таганрога гроб с телом государя повезли в Петербург, в Петропавловский собор, усыпальницу российских императоров. Траурный поезд ехал через Москву, сделав остановку в Коломенском. В Казанском храме гроб простоял сутки, за которые попрощаться с Александром I пришли почти все местные жители.

Слух впереди бежит, гласит народная мудрость. Так вышло и в этом случае. Еще до подъезда процессии к Коломенскому среди народа распространилось мнение, что везут не императора, дескать, гроб пустой. А сам самодержец якобы ушел в монастырь. Говорили даже, что нашлись смельчаки, готовые на подъезде к Москве напасть на траурный поезд, чтобы вскрыть гроб и установить истину. Знали об этом и московские власти, а потому генерал-губернатор Первопрестольной Дмитрий Голицын распорядился выставить усиленный караул в Коломенском. Таким печальным вышло первое и последнее посещение императором Коломенского после постройки в нем нового дворца. Впоследствии сюда был помещен на вечное хранение погребальный катафалк, на котором везли Александра I…

В июле 1829 года, следуя многовековой традиции, Коломенское вновь гостеприимно приняло в свои объятия высокого иноземного гостя. Им оказался чрезвычайный посол Персии принц Хозрев-Мирза, ехавший в Петербург извиняться от имени своего отца, персидского шаха Фетха-Али, за убийство в Тегеране русского посла Александра Грибоедова. В составе посольства было чуть более сорока человек, в том числе командующий персидской армией. Помимо официальных извинений, персы везли с собою дорогие подарки: два десятка редких манускриптов, кашемировые ковры ручной работы, жемчужное ожерелье для императрицы и дорогие украшения великим княжнам, драгоценную саблю для великого князя Александра Николаевича. Но главным подарком был знаменитый алмаз «Шах», весом почти в девяносто карат!

Дворец в Коломенском 1825 года. Неизвестный художник, 1830-е годы. Фрагмент

В заранее разработанном церемониале въезда посольства (в буквальном смысле дорогого) в Москву читаем: «Из Подольска прибудет Принц со всею своею свитою в Коломенский Дворец, где, выходя из дорожного своего экипажа, имеет быть встречен и приветствован краткою речью назначенным по ВЫСОЧАЙШЕЙ Воле для пребывания при нем Двора ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА камергером действительным статским советником Булгаковым (Александром Булгаковым. – А.В.); при чем поставленный на дворе караул отдаст Его Высочеству должную честь.

Когда Принц, войдя в приготовленные для него внутренние апартаменты, скинет дорожное платье и примет некоторое отдохновение: то камергер Булгаков испросит приказания его, тотчас ли будет ему угодно продолжать путь в Москву, или же пожелает Его Высочество остаться в Коломенском для завтрака, или, смотря по времени, для обеденного стола? Из сего Дворца до заставы Принц будет ехать в нарочно-высланной карете, запряженной осмериком и сопровождаемой конвоем конницы; свита же его отправится в тех же дорожных экипажах.

Стоящий у заставы караул отдаст Принцу должную честь; а г. Московский обер-полицмейстер, подъехав верхом к его карете, поздравит его с благополучным прибытием в Москву и вручит ему рапорт; после чего Его Высочество пересядет в парадную карету. Все прочие главнейшие чиновники, составляющие свиту посольскую, также разместятся в приготовленные для них экипажи».

Церемониал был исполнен как по написанному. В Коломенском персам понравилось, а для охраны дорогих подарков был выставлен по периметру дворца усиленный караул. Немного передохнув, 15 июля шах выехал в Москву. Агенты Третьего отделения вели за передвижением посольства наблюдение и днем, и ночью. Начальник 1-го отделения корпуса жандармов майор Алексей Брянчанинов докладывал в Петербург: «Его Высочество пред въездом в Москву прибыл в село Коломенское, где встретили его Князь Юсупов (Н. Б. Юсупов. – А.В.) и Камергер Булгаков, после завтрака Принц прощаясь с Камергером Булгаковым (который спешил своим отъездом, чтобы успеть его встретить у заставы) сказал: “ни дядя мой ни отец не могут довольно возблагодарить ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА за приемы, которые мне делают в России, я даже не считаю себя достойным оных”; вообще отзываются о нем, что он очень остроумен и ловок – да и точно, он не похож на необразованного Азиятца; лицо имеет весьма приятное, говорит на природном языке, на татарском, французскому учится, понимает, но еще очень мало. При Его свите едут два француза, которые находятся в их службе; один из них Полковник Симоне Адъютантом при Аббас-Мирзе».

В Москве Хозрев-Мирза повидал немало достопримечательностей (Оружейная палата, Большой театр, университет и проч.), но кажется, что наиболее важным стал его приезд к Настасье Федоровне Грибоедовой: «По утру сего же дня он ездил к матери Грибоедова, бывшего посла в Персии, она никак не ожидала Его приезду! Свидание их было, как сказывают, очень чувствительно и интересно, разумеется, она как мать не могла быть равнодушною, увидя единоземцев народа, который лишил ее сына. Принц со слезами у нее просил за них прощения ее, чтоб она сказала ему, в чем он может ей быть полезен, жал ей долго руку и в это время слезы катились по лицу Его. Таковым поступком он заставил об себе иметь высокое мнение», – сигнализировал майор Брянчанинов. Пробыв в Москве две недели, посол выехал в Петербург, где в Зимнем дворце его приветствовал Николай I, принявший подарки и шахскую грамоту с извинениями. «Я предаю вечному забвению злополучное тегеранское происшествие», – сказал государь.

Император Николай Павлович, простивший Персию за расправу с Грибоедовым, вообще не имел какого-либо отношения к Коломенскому. Он родился в 1796 году, и единственное, что успела сделать для него бабушка, так это дать непривычное имя, ранее не встречавшееся ни у кого из представителей царствовавшей династии. Но у Екатерины, озабоченной геополитическими планами воссоздания в Константинополе Византийской империи, было свое мнение на этот счет. Поэтому ее старшие внуки также носили необычные для русского трона имена Александр и Константин (с таким именем как раз и возрождать Византию). Но что бы сказала бабушка, узнав, что ее любимый Константин не только не стал императором в Константинополе, но даже оказался не способен унаследовать царский венец от почившего брата Александра. А вот Николай смог. Правда, воспитывался он не в Коломенском, а в Царском Селе.

Николай I приехал в Коломенское в 1835 году. Непонятно, как он вообще смог выбрать время для этого посещения. Ведь едва управившись с декабристами в 1826 году и создав Третье отделение своей канцелярии, он был вынужден обратить все внимание сначала на войну с Персией (1826–1828), затем с Турцией (1828–1829) и, наконец, на Польское восстание 1830–1831 годов. И как только все успевал?

Вот как описывает приезд в Коломенское Александр Бенкендорф: «Мы направились в большую и богатую деревню Коломенское, расположенную в 5 верстах от городских застав. Здесь у наших царей была летняя резиденция, и здесь появился на свет Петр I. От древних сооружений осталась только шатровая церковь, границы дворца в том виде, в котором он существовал еще в начале царствования Екатерины, были обозначены посадками акации. На месте древнего обиталища царей стояла только новая постройка в виде павильона. Мы поднялись по достаточно высокой лестнице и оказались на террасе этого павильона. Нас удивил величественный вид, открывшийся нашим глазам. У наших ног река Москва, словно блестящая лента, разворачивалась на огромной равнине, расположенной перед нами, справа она терялась за горизонтом, а слева она оканчивалась огромным городом Москвой.

Многочисленные стада заполняли противоположный берег реки, огромное пространство оживлялось деревнями, церквами и растительностью. Император воскликнул: “Именно здесь я построю дворец. Жилище государей должно быть в этом месте, на это указывает рождение Петра Великого и вид на Москву”. Закат солнца еще больше украсил эту картину. Сбежавшаяся посмотреть на императора толпа народа теснилась у лестницы и вокруг старинной церкви. В тот момент, когда император с императрицей вошли в нее, колокольный звон возвестил об обряде бракосочетания. Я получил приказ на следующий день пригласить молодоженов в Кремль, где императрица собственноручно одарила молодую жену подарками, а я дал мужу несколько сотен рублей».

Итак, взойдя на крутой берег Москвы-реки, откуда открывалась прекрасная панорама Белокаменной, Николай I огласил решение о необходимости выстроить здесь свой дворец. Не зря Пушкин в стихотворении «Стансы», написанном вскоре после памятной встречи с Николаем I в 1826 году, сравнил его с великим реформатором: «И академик, и герой, и мореплаватель, и плотник». Конечно, Николай I самолично не рубил струги в древней царской вотчине, но ему очень хотелось походить на Петра. Коломенское должно было послужить своеобразной демонстрационной площадкой.

Прежний царский дворец Евграфа Тюрина в стиле московский ампир совершенно не вписывался в концепцию государственной идеологии николаевского царствования, сформулированной министром народного просвещения Сергеем Уваровым в 1833 году: «Россия не может благоденствовать, усиливаться, жить без таковых начал, как: 1) Православная Вера. 2) Самодержавие. 3) Народность». Нужен был новый дворец, внушавший очевидное мнение, что «прошлое России удивительно, настоящее прекрасно, будущее же выше всяких представлений» (слова Александра Бенкендорфа). Нужен был и новый архитектор, в поиске кандидатуры которого особых проблем не возникло. Николай словно вынул приготовленный ранее козырь из кармана, назвав фамилию Андрея Штакеншнейдера, ученика Огюста Монферрана, автора многих петербургских дворцов и царских резиденций. Крупнейшая фигура в истории градостроительства Северной Пальмиры, Штакеншнейдер создал проекты Мариинского, Николаевского, Ново-Михайловского дворцов, а также дворца Белосельских-Белозерских. Он строил в Петергофе, Царском Селе, Стрельне. Иными словами, именно усилиями Штакеншнейдера создавался так знакомый нам образ дворцового Санкт-Петербурга середины XIX столетия.

И вот теперь этот видный зодчий, совершенно не чувствовавший Москвы (возьмем на себя смелость так сказать), вдруг ни с того ни сего принялся проектировать дворец для Коломенского. А истинно московского зодчего Евграфа Тюрина отставили, поручив ему «доставить фасад церкви Вознесения и цены на материалы для архитектора Штакеншнейдера по составляемому им проекту перестройки Коломенского дворца». Можно представить переживания Тюрина, который теперь должен был заняться подготовкой к сносу своего дворца.

Штакеншнейдеру, судя по процитированному отрывку, некогда было самому детально разбираться во всякого рода строительных подробностях. Фасад храма Вознесения необходим был ему, поскольку он не придумал ничего лучше, как включить древнейшую церковь в свой проект. Мало того, на правом фланге будущего дворца должна была вознестись точная копия храма Вознесения, образовав таким образом симметричную композицию. Кому-то это показалось варварством, но не Штакеншнейдеру, умело заправлявшему свои эклектичные проекты элементами самых разных стилей – классицизма, готики, ренессанса, барокко, древнерусского зодчества. Как бывалый повар готовит сборную солянку из всего, что есть под рукой, так и Штакеншнейдер использовал в своем проекте Коломенского дворца доставленный ему фасад храма Вознесения.

Созданный на бумаге архитектурный ансамбль был представлен Николаю I в 1836 году и получил высочайшее одобрение. Штакеншнейдер настолько угодил царю, что тот даже рекомендовал использовать стилистическую основу Коломенского дворца при разработке проекта другой императорской резиденции – Большого Кремлевского дворца, которым занимался в то время Константин Тон. Это означало более чем высокую оценку усилий Штакеншнейдера, поскольку Тон считался основоположником собственного стиля – русско-византийского.

Вторая половина 1830-х годов – это время интенсивного строительства в Москве, кроме Большого Кремлевского дворца, на Волхонке в тот период началось возведение многострадального храма Христа Спасителя по проекту того же Тона. Первая попытка строительства храма на Воробьевых горах завершилась неудачей и стоила казне огромных и зря понесенных расходов, за что к уголовной ответственности привлекли архитектора Александра Витберга. Неудивительно, что Николай I смотрел, как говорится, в оба за тем, как идет строительство и куда направляются государственные деньги. Проект Штакеншнейдера стоил больше, чем возведение Большого Кремлевского дворца и храма Христа Спасителя, вместе взятых. Даже при условии использования кирпича от недостроенного Царицынского дворца, вероятность чего рассматривалась. Поэтому очевидным явилось решение о некоторой отсрочке начала строительства в Коломенском.

Проект Коломенского дворца А. И. Штакеншнейдера

Но, как известно, то, что объявлено временным, обладает всеми признаками постоянства. Строительство храма на Волхонке затянулось, став одним из самым длинных за всю историю наблюдений: храм был освящен лишь в 1883 году. Дворец в Кремле отстроили раньше, к 1849 году.

Учитывая масштабное строительство еще и петербургских царских дворцов, а также первой в России железной дороги Москва – Петербург, новые непомерные траты на осуществление грандиозного архитектурного ансамбля в Коломенском прохудившаяся казна просто не вынесла бы. А вскоре о дворце и вовсе позабыли: в 1853 году началась Крымская война.

Затянувшееся решение о начале строительства нового Коломенского дворца отсрочило разборку старого дворца Евграфа Тюрина, который, однако, не сидел сложа руки, занимаясь реставрацией ветшающих строений государева села. С 1832 года архитектор работает над восстановлением разного рода утраченных деталей оформления Казанского храма, в частности образа Всех Святых, предлагая «имеющийся образ святых, написанный на стене паперти сверх места царского сохранить во всей целостности, заделав оный временно щитами». А в конце 1830-х годов его внимание отвлечено на ремонт крыши старых Спасских ворот Коломенского дворца, для украшения которых он самолично рисует эскизы гербов России. На одном из сохранившихся чертежей рукою зодчего выведен и царский вензель Николая I.

Но наиболее важной работой (помимо дворца) стало для Тюрина в 1839 году построение вновь в селе Коломенском каменной церкви вместо деревянной во имя Святого Великомученика Георгия. Речь идет о старой трапезной церкви, освященной еще в 1678 году, стоявшей рядом с колокольней XVI века. Каменная трапезная церковь Тюрина не полностью повторила прежнюю. Основные пропорции и декоративное оформление в общих чертах были им сохранены, а вот портал западного фасада был несколько увеличен. Свои изменения в проект внес и архитектор А. В. Дрегалов, непосредственно следивший за строительством вместо Тюрина, повышенного в должности до 2-го архитектора Московской дворцовой конторы. Ныне отреставрированная трапезная церковь, как и рядом стоящая звонница, предстает взорам посетителей Коломенского.

Дворец Тюрина за ветхостью был разобран в 1870-е годы. Зато остался тот самый павильон, откуда Николай I обозревал Москву, сегодня он называется «Дворцовый павильон 1825 года». Вероятно, когда-то он выполнял функции то ли чайного домика, то ли домашнего театра. При Николае I в павильоне некоторое время размещался лазарет для кадетов расквартированных в Коломенском летних лагерей 1-го и 2-го Московских корпусов, а также Александровского Сиротского и Брестского кадетского корпусов.

Сохранились любопытнейшие записки одного из воспитанников 1-го Московского кадетского корпуса Вячеслава Ивановича Киова, поручика в отставке. И он, и его два брата были кадетами, которых зачисляли в корпус по достижении ими семилетнего возраста. Киов, зачисленный в корпус в 1836 году, вспоминает: «По окончании экзаменов в первых числах июня четыре строевые роты выступали в лагерь в село Коломенское в девяти верстах от Москвы (за Проломной заставой), когда приходили из лагеря, начинались классы».

Фасад церкви Святого Великомученика Георгия в селе Коломенском, 1870-е годы

Кадетов навещал Николай I: «Особенно для нас памятны дни посещений отделения Высочайшими особами, которые доставляли нам особенное удовольствие своим отеческим обращением. Особенно мы любили посещения Николая Павловича, которого боготворили, затем посещения нашего начальника Михаила Павловича, наследника Александра Николаевича и Императрицы Александры Федоровны. В последний раз она приезжала уже больная (кажется, по пути в Ниццу) и не могла ходить. Ее носили в особых креслах. От нее раздавалось самое обильное угощение фруктами и конфетами. Расскажу об одном из посещений нас Николаем Павловичем. Мы ожидали, по обыкновению, приезда его в строю. Поздоровавшись с нами и посмотрев повороты и маршировку, он приказал нам окружить себя и начал шутить, причем многих поднимал выше себя, через других перешагивал и, похвалив неведомо за что, велел дать в обед конфет. Это было в субботу. “А завтра, – сказал он, – если я увижу, что вы их любите, велю дать еще”. “Любим, Ваше Величество, любим!” – кричали мы, целуя его руки, которыми он гладил по головам ближайших. “Не кусаться!” – кричал он тогда. Потом, обращаясь к эконому:

– Максимов! Что ты готовил сегодня?

– Борщ, котлеты с горошком и кашу гречневую.

– Молодец! Это мои любимые кушанья. Ну, как твой сын?

– Ефрейтором во 2-й роте, Ваше Величество.

– Ну, это хорошо. Ты не забыл гатчинских приемов?

– Никак нет, Ваше Величество.

– Ну, дети, посмотрите, как прежде выделывали артикулы, много труднее нынешнего.

Император начал командовать. Геркулес Максимов выделывал приемы с притоптываньем ногой, потом маршировал каким-то диким журавлиным шагом с еще более дикими поворотами. Начал выбегать перед фронт выстроенных дядек и по-флагмански с подбрасываньем ружья над головой и притоптываньем ногой, показывал время темпов в ружейных приемах. Положим, я с братом был уже знаком с фиглярскими приемами, которые нам показывал еще отец, но большая часть товарищей видела их в первый раз и потому очень интересовалась этой комедией».

В дальнейшем все братья Киовы служили, выйдя в отставку после Крымской кампании. А нынче вход в павильон, отмеченный четырехколонным дорическим портиком, сторожат две каменные львицы. Они словно переносят нас в те старые времена, когда вход во дворец царя Алексея Михайловича украшался механическими львами. А о кадетах напоминают чугунные пушки, установленные рядом.

В 1837 году состоялась масштабная поездка по стране девятнадцатилетнего наследника престола великого князя Александра Николаевича. Будущий император должен был увидеть государство, которым ему предстояло управлять. Длина маршрута насчитывала почти 12 тысяч верст. Начавшись в мае, путешествие должно было окончиться в декабре того же года. В многочисленной свите наследника был и его воспитатель Василий Жуковский, подробно разработавший план поездки. Он писал: «Наше путешествие можно сравнить с чтением книги, в которой теперь князь прочтет одно только оглавление. Эта книга – Россия». Жуковский включил в план и Москву. В июле 1837 года в дневнике он записал: «29, четверг. Посещение Коломенского, Симонова и Новоспасского монастырей».

Александр Тургенев, сопутствовавший Жуковскому при посещении Коломенского, расшифровал довольно скупую запись поэта: «Василий Андреевич в Коломенском снимал виды с двух мест, был доволен своею работою и прохладою погоды. По милости его и мое короткое туловище узрит потомство! Он заставлял меня становиться два или три раза в некотором от себя отдалении, чтобы и мой прекрасный стан поместить в рисунок… 28 июля, день, в который было столь много воспоминаний о великом, о старине нашей, – день, в который мы видели село Коломенское, отыскивали под углом церкви надгробный камень Осляби и Пересвета, были, сидели и рисовали у Лизина пруда». Тургенев имеет в виду храм Рождества Пресвятой Богородицы в Старом Симонове, где были захоронены герои Куликовской битвы.

К середине 1840-х годов постепенно исчезли из Коломенского многие постройки некогда большого дворцового хозяйства – Кормовой, Хлебенной, Дровяной дворы, караульни. Но само село по-прежнему считалось зажиточным, поставляя для московской дворцовой конторы и для продажи множество разнообразных продуктов – овощей (огородничество было здесь очень развито), фруктов, рыбы, муки, хлеба, мяса. Местные крестьяне жили хорошо, сытно, в добротных домах, в основном они специализировались на огурцах – видимо, почва здесь была подходящей для разведения этого популярного в народе овоща. Но самую большую территорию в Коломенском занимали сады – число деревьев измерялось десятками тысяч. Коломенские яблоки, огурцы, капуста пользовались большой популярностью на самом большом московском рынке в Охотном ряду.

В 1861 году император Александр II подписал знаменитый манифест об отмене крепостного права. В тот год он надолго приехал в Москву, составлявшую для него немалую головную боль. Дело в том, что московские дворяне, испытывавшие сильное влияние генерал-губернатора Арсения Закревского, ни в какую не хотели способствовать подготовке и проведению давно назревшей реформы. А уж Закревский, тот просто вставлял палки в колеса, имея немалый авторитет среди тех, кто не представлял будущего России без рабства. Вот почему государь приехал в Первопрестольную, желая самолично проконтролировать, как идет реформа. В Коломенское в том году императорская семья приезжала минимум дважды – в мае и июне 1861 года. Как всегда, государь навестил кадетов в летнем лагере, а государыня раздавала местным крестьянам гостинцы. 25 августа в Коломенское приехали великие князья Александр Александрович и Владимир Александрович. Благодаря дневнику Николая Литвинова, помощника их воспитателя, графа Бориса Перовского, мы узнаем подробности: «После обеда поданы были два экипажа, запряженных четвериками, и мы отправились за город в следующем порядке: Александр Александрович с графом Борисом Алексеевичем в двухместной коляске, а Владимир Александрович с г. Remy и со мною в четырехместной. Поездка наша была очень интересна; мы видели знаменитое село Коломенское, где жил Петр Великий со своей матерью, когда ему было 11 лет; там же, по преданию, Шелковитый хотел убить его. Мы не имели достаточно времени, чтобы осмотреть все место подробнее; входили во дворец, который не имеет ничего замечательного, кроме своего местоположения; видели челобитный столб перед тем местом, где стоял старый дворец, и, наконец, зашли в церковь, построенную при царе Алексее Михайловиче, где нас встретил священник с крестом и в облачении. Вернулись в восьмом часу».

Наследник престола, будущий император Александр III, мог любоваться красотами Коломенского и не выезжая из Петербурга. Как следует из «Каталога картин, принадлежащих Его Императорскому Высочеству Государю Наследнику Цесаревичу», составленного еще до начала царствования, в его собрании была картина Жерара Делабарта «Вид в окрестностях Коломенского под Москвой», хранилась она в Александровском дворце Царского Села.

Представители императорской фамилии побывали в Коломенском и в 1913 году, когда в Москву приезжал Николай II на торжества по случаю 300-летия дома Романовых. Но свидетельств приезда самого государя не осталось, что довольно странно, ибо все другие места, связанные с происхождением рода Романовых, царь объехал. В том же году в Лейпциге по случаю столетнего юбилея Битвы народов была освящена церковь Святителя Алексия, прообразом которой послужил храм Вознесения. Церковь существует по сей день и действительно очень похожа на свой прообраз. Получился памятник не только воинам русской армии, сложившим голову в историческом сражении, но и одному из самых древних храмов России, стоящему в Коломенском.

Раз уж мы вспомнили о плодовитом французском живописце, благодаря которому ушедшая Москва сохранилась на многих живописных полотнах, то почему бы не назвать имена русских художников, бывавших в Коломенском на пленэрах? В их числе Павел Федотов, Алексей Саврасов, Василий Верещагин, Василий Суриков, Илья Машков, Исаак Левитан, Аполлинарий Васнецов, Игорь Грабарь. Художников привлекала в Коломенское прекрасная перспектива, открывавшаяся с высокого берега Москвы-реки, которая так и просилась на холст.

Верещагин, имевший близ Коломенского мастерскую, написал здесь картину «Троицын день. Село Коломенское». Художник купил участок земли в начале XX века, когда Коломенское стали распродавать под дачи. Место было уж очень подходящее – обширные яблоневые сады, пихты, ели, кедры. Мастерская Верещагина имела застекленную стену с панорамным видом на окрестности. Сын художника вспоминал: «Довольно смутно помню поездку всей семьей в историческое село Коломенское, расположенное в нескольких верстах от нашего дома на холмистом берегу Москвы-реки. В памяти остался лишь красивый старинный храм и открывавшийся оттуда прекрасный вид на заливные луга другого берега. Отец рассказывал нам о дворце царя Алексея Михайловича, и мы ходили на то место, где он стоял. Оно было обозначено большими кустами акации, посаженной по линии фундамента».

В гостях у Верещагина бывал Михаил Нестеров, рассказавший яркий эпизод о визите врача: «Василий Васильевич, живя под Москвой, в Коломенском, работал там свой “12-й год”. Заболел тяжело. Позвали славившегося тогда врача. Приехал, стал лечить, вылечил. Распрощались, довольные друг другом. Дома и размечтался прославленный эскулап, сидя с женой за чаем. Думают, как отблагодарит Верещагин его, спасшего Василия Васильевича от беды. Что подарит? Этюд, рисунок или еще что? Жена уверена, что этюд. Фантазия разыгрывается – какой этюд? Конечно, что-нибудь хорошее, быть может, из индийской коллекции. Муж полагает как городничий, что ”хорошо и красную” – хорошо бы и рисунок с подобающим посвящением (денег за лечение врач, конечно, с Верещагина не брал)… Спорят, гадают, а время идет, от Верещагина ни слуху, ни духу. Уж и позабывать стали супруги, как однажды прислуга говорит, что пришел посланный от Верещагина. Что-то принес. Подает большой пакет. Спешно разрезают бечевку, развертывают в ожидании “индийского этюда”. Смотрят – большая фотография самого знаменитого художника с его автографом: “В. Верещагин”. Только и всего…».

Не менее плодотворной была работа в Коломенском Аполлинария Васнецова. Будучи уже в немолодом возрасте, художник старался не покидать Москвы. В поисках вдохновения он много бывает в московских парках и усадьбах. Замечательные этюды создает он в Коломенском. В письме к Н. Н. Хохрякову в 1925 году Васнецов радуется: «За этюдами молодеешь! Не правда ли? Особенно когда на природе и когда природа красива. Словно встретился опять с любимой девушкой – начинаешь вести с ней задушевные беседы, и хорошо, когда она отвечает взаимностью, то есть когда этюд удается».

Летом 1927 года Васнецов в Коломенском написал этюды «Вид на Дьяково с ходовой паперти церкви Вознесения в селе Коломенском» и «Ворота в башне Часозвона». О последнем он сообщал: «Живу я в башне Часозвона, окно с железной решеткой, высокая сводчатая узкая комната, как каземат, холодно и сыровато, но при всем том интересно и занятно». Часозвон – это трехъярусная башня с парадными воротами времен Алексея Михайловича, построенными в 1671–1673 годах. В третьем ярусе башни – звонница с колоколами часового боя (но не первоначальная, а та, что осталась от Сухаревой башни). Башня сохранилась, а вот огромные механические львы у ее подножия – нет, их было не менее четырех (а есть предположение, что и вовсе восемь). Механизм, «оживлявший» львов, находился в «палате львова рыканья», где мастер Оружейной палаты Петр Высоцкий (он же и автор первых часов башни) разместил 11 мехов. По обе стороны от башни по сей день располагаются Приказные и Полковничьи палаты (со временем поломавшихся львов отправили на пенсию – в начале XVIII века они хранились в подклетной кладовой дворца).

Полюбил Коломенское и Виктор Васнецов, в 1871 году создавший картину «Царь Алексей Михайлович в селе Коломенском». Писал здесь свое «Коломенское» и Василий Суриков летом 1896 года: «Теперь я поселился около Москвы недалеко. Помнишь Перерву и Коломенское. Здесь и доживем лето. Хоть все русские, и то слава богу. А то поганые немцы мне надоели. И на что мы их захватили с Петром Великим – не знаю. Петру море нужно было. Немецкие названия у улиц теперь понемногу уничтожают и дают русские. Эти остзейские немцы хуже раза в три настоящих заграничных. Ну, а черт с ними», – сообщал художник брату.

«Сокольники, Богородское, Черкизово, Останкино, Кунцево, Давыдково, Коломенское, – вот летнее седалище московской плоти; Лесной, Парголово, Петергоф, Павловск, Полюстрово, Новая Деревня, – вот лечебница изнуренного петербургского духа», – отмечал в 1865 году в своих заметках Михаил Воронов, писатель чеховского круга, сравнивая места отдыха двух столиц. Да, привечали Коломенское и художники слова, создававшие в своих произведениях прозаические панорамы Москвы. Это и автор «Бедной Лизы» Николай Карамзин, отмечавший «обширные, хлебом покрытые поля, лесочки, три или четыре деревеньки и вдали село Коломенское с высоким дворцом своим». Карамзин имеет в виду дворец Екатерины II.

А писатель Сигизмунд Кржижановский в 1925 году увидел, что «слеплено Коломенское, как лепится птичье гнездовье, без плана, по строительному инстинкту: хоромы к хоромам, без логического связыванья, по принципу элементарной смежности… Все эти давно изгнившие деревянные срубы, клети, подклети, угловатые четверики и восьмерики, громоздившиеся друг на друга, кое-как сцементированные либо просто сколоченные из бревен и теса, хотя и не умели дать города во всем его массиве и масштабе, как это делало западное зодчество, но сущность города, который извне всегда беспорядочен, соединяет логически несоединимое на одной малой квадратуре, они выражали крепче и безоговорочнее. Все эти Смирные, Петушки, Потаповы, Постники – не имели нужного материала и должной техники, но имели правильное представление о “градостроительстве”, умели правильно мыслить город»…

Принцев, да послов в Коломенском видели все меньше, зато частенько в древнее село стали заглядывать реставраторы – пора пришла им обратить внимание на здешние старинные церкви, и прежде всего на храм Вознесения. Впервые его изучением занялся еще в конце 1860-х годов реставратор Николай Шохин. Он отмел предположения о том, что в храме когда-то хранилась великокняжеская казна, расценив это как легенду. Кстати, французский композитор Гектор Берлиоз в 1868 году поставил храм Вознесения в один ряд с выдающимися соборами Европы: «Ничто меня так не поразило в жизни, как памятник древнерусского зодчества в селе Коломенском. Я видел Страсбургский собор, который строился веками, я стоял вблизи Миланского собора, но кроме налепленных украшений я ничего не нашел. А тут предо мною предстала красота целого. Во мне все дрогнуло. Это была таинственная тишина. Гармония красоты законченных форм. Я видел какой-то новый вид архитектуры. Я видел стремление ввысь, и я долго стоял ошеломленным».

После 1917 года начинается новый этап в богатой истории Коломенского, музейный. Благодаря выдающемуся русскому реставратору Петру Барановскому, руководившему музеем с 1923 года, бывшая царская резиденция превратилась в музей под открытым небом, куда свозились деревянные постройки из разных уголков России, приобретшие здесь статус памятников деревянного зодчества. Удалось сохранить и храмы Коломенского. Ныне на территории музея можно увидеть также домик Петра I, башни Николо-Карельского монастыря, Братского и Сумского острогов. Выстроенный в 2010 году на территории бывшей деревни Дьяково так называемый дворец царя Алексея Михайловича, конечно, нельзя поставить в один ряд с названными памятниками – это всего лишь попытка воспроизвести по иллюстрациям оставшийся на бумаге образ. Выстроен «дворец» из железобетона и облицован деревом. Но народу нравится…

Список литературы

1. Бачманова Ю. «При Хрущеве в хачапури стало меньше сыра». Интервью с Л. Стожадзе // Культура. 6 апреля 2016.

2. Бестужев-Рюмин А. Д. Краткое описание происшествиям в столице Москве в 1812 году. М., 1859.

3. Бирюков П. И. Биография Льва Николаевича Толстого. В 2 т. М., 1911–1913.

4. Благово Д. Рассказы бабушки. СПб., 1885.

5. Боборыкин П. Д. Воспоминания. М., 1965.

6. Бокова В. Повседневная жизнь Москвы в XIX веке. М., 2009.

7. Братья Булгаковы: письма. В 3 томах. М., 2010.

8. Булгаков В. Ф. История дома Льва Толстого в Москве. М., 1948.

9. Бурышкин П. Москва купеческая. Мемуары. М., 1991.

10. Буслаев Ф. И. Мои воспоминания. М., 1897.

11. Бутурлин Д. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году. Т.1. СПб., 1842.

12. Варенцов Н. А. Слышанное. Виденное. Передуманное. Пережитое. М., 2011.

13. Вельтман А. Ф. Приключения, почерпнутые из моря житейского. М., 1957.

14. Вистенгоф П. Ф. Из моих воспоминаний. М., 1989.

15. Вьюрков А. И. Рассказы о старой Москве. М., 1958.

16. Вяземский П. А. Старая записная книжка. Л., 1929.

17. Вяземский П. А. Записные книжки. М., 1992.

18. Галахов А. Сороковые годы // Исторический Вестник. 1892. № 1–2.

19. Герье В. О Московской городской думе // Московский архив. М., 1996.

20. Горбунов И. Ф. Юмористические рассказы и очерки. М., 1962.

21. Горностаев М. В. Генерал-губернатор Москвы Ф. В. Ростопчин: страницы истории 1812 года. М., 2003.

22. Готье Теофиль. Путешествие в Россию. М., 1990.

23. Гусев Н. Н. Летопись жизни и творчества Льва Николаевича Толстого. 1828–1890. М., 1958.

24. Давыдов Н. В. Москва в 1850–1860-х годах // Ушедшая Москва. М., 1964.

25. Дело Верещагина // Щукин П. И. Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года. Ч. 8. М., 1904.

26. Забелин И. Е. Домашний быт русских царей в XVI–XVII веках. М., 1862.

27. Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц в XVI–XVII веках. М., 1869.

28. Загоскин М. Н. Москва и москвичи. Записки Богдана Ильича Бельского, издаваемые М. Н. Загоскиным. М., 1988.

29. Иванов Е. Меткое московское слово. М., 1982.

30. Иностранцы о древней Москве. М., 1991.

31. Ковельман Г. М. Творчество почетного академика инженера В. Г. Шухова. М., 1961.

32. Колодный Л. Хождение в Москву. М., 2007.

33. Колодный Л. Приговор Шухову – условный расстрел // Московский комсомолец. 16.03.2017.

34. Кокорев И. Т. Москва сороковых годов. Очерки и повести о Москве XIX века. М., 1959.

35. Корсаков А. Село Коломенское. М., 1870.

36. Краткое описание московских городских водопроводов. М., 1913.

37. Кузминская Т. А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. Тула, 1960.

38. Кутузов М. И. Сборник документов. Т. 4. М., 1954.

39. Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. В 2 т. М., 1978.

40. Московский адрес-календарь для жителей Москвы, 1842.

41. Московская памятная книжка, или Адрес-Календарь жителей Москвы на 1869.

42. Никольский В. А. Старая Москва. Л., 1924.

43. Описание дворца царя Алексея Михайловича в селе Коломенском. М., 1869.

44. Отечественная война 1812 года: Биографический словарь. М., 2011.

45. Писемский А. Ф. Люди сороковых годов. 1959.

46. Полонский Я. П. Мои студенческие воспоминания. М., 1988.

47. Российский архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX веков. Альманах. М., 2005.

48. Ростопчин Ф. В. Правда о пожаре Москвы. М., 1823.

49. Ростопчин Ф. В. Ох, французы! М., 1992.

50. Руга В. Э., Кокорев А. О. Повседневная жизнь Москвы. Очерки городского быта начала XX века. М., 2010.

51. Русский архив. 1872. № 12. 2-е изд. // Вестник Европы. 1874. № 8–10; 1875. № 1, 2, 8.

52. Рязанцев А. Воспоминания очевидца о пребывании французов в Москве в 1812 году. М., 1862.

53. Смурова Н. А. Эволюция инженерной формы гиперболоида вращения в творчестве В. Г. Шухова // Проблемы истории советской архитектуры. М., 1976. № 2.

54. Субботин А. Село Коломенское. М., 1947.

55. Суздалев В. Очерки истории Коломенского. М., 2008.

56. Сытин П. В. Вокруг современной Москвы (по Окружной железной дороге). М., 1930.

57. Тарле Е. В. Нашествие Наполеона на Россию. 1812 год. М., 1992.

58. Телешов Н. Д. Записки писателя. Рассказы. М., 1987.

59. Толстая С. А. Дневники. В 2 т. М., 1978.

60. Хитайленков Н. Н. Лев Толстой в Хамовниках. М., 1994.

61. Чуковский К. И. Дневник.1930–1969. М., 1997.

62. Чичагов П. В. Записки. М., 2002.

63. Шаболовская радиобашня // Строительство Москвы. 1927. № 2.

64. Шапиро А. «Усердно посещавшиеся немецкой публикой» // Московское наследие. 2015. № 6.

65. Шильдер Н. К. Александр I и его царствование. В 4 т. СПб., 1897.

66. Шильдер Н. К. Император Павел Первый: Историко-биографический очерк. СПб., 1901.

67. Шухова Е. М. В. Г. Шухов. Первый инженер России. М., 2003.

68. Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Биографии в 12 томах. М., 1991–1996.

69. 1812 год в материалах и документах. М., 1995.

Примечания

1

В 1873 году Фет официально вернул себе фамилию Шеншин, но литературные произведения и переводы продолжал подписывать фамилией Фет. – Здесь и далее прим. ред.

2

Министр иностранных дел Российской империи.

3

Российский политик, депутат Государственной думы.

4

Батопорт – плавучий гидротехнический затвор, обычно служащий для запирания входа в док.

5

До сих пор существуют разночтения относительно истинной высоты башни. В разных источниках она указывается и как 147,3 метра, и 150 метров, и даже 160 метров. Проведенное в 2012 году сотрудниками Института истории естествознания и техники им. С. Вавилова лазерное сканирование позволило установить единственно верную цифру – 148,378 метра (по данным академика Е. Батурина). – Прим. авт.

6

Галанкин А. Владимир Григорьевич Шухов – выдающийся русский инженер изобретатель 1853–1939. Мои краткие воспоминания. Машинопись, автограф. Архив РАН. Ф.1508. Оп.2. Д.33.

7

Блиння – старое, давно не употребляющееся название блинной.

8

Памятник был открыт 24 июня 1912 года и снесен большевиками в апреле 1918-го.

9

Сперанский Михаил Михайлович (1772–1839) – русский общественный и государственный деятель, реформатор, законотворец. Выходец из низов, благодаря своим способностям и трудолюбию привлек внимание императора, возглавил реформаторскую деятельность Александра I.

10

Три горы – историческая местность в Москве на левом берегу Москвы-реки в районе реки Пресни.

11

Коробовый свод – разновидность цилиндрического свода в помещениях.

12

Камлот – плотная ткань из шерсти.

Content

Александр Васькин
Разгадай Москву. Десять исторических экскурсий по российской столице

1. Усадьба Льва Толстого в Хамовниках: от любви до ненависти

2. Палаты Голицына и Троекурова в Охотном ряду. Остатки былого величия

3. Дом Нирнзее в Гнездниках. Первый небоскреб Москвы

4. Последняя сталинская высотка: гостиница «Украина» в Дорогомилове

5. Шуховская башня на Шаболовке: Москва против Парижа

6. «Арагви» и «Дрезден». Вкуснейший ресторан и престижная гостиница

7. Дворец Ростопчина на Лубянке: очаг московского пожара 1812 года

8. Московская окружная железная дорога: сто лет тому вперед

9. Ростокинский акведук: «миллионный» мост для московского водопровода

10. Коломенское – увеселительный двор русских государей

Список литературы

Примечания