Нина Фёдорова

Жизнь. Книга 2. Перед бурей

© Н. Федорова, текст, 1964

© Издательство «Сатисъ», 2018

Глава I

Минувших дней очарованье…

Жуковский

Постучав и не получив ответа, горничная Глаша приоткрыла дверь и скользнула в комнату Милы.

– Барышня, родители желают вас видеть!

Её голос сорвался на последнем слове. Она, очевидно, была чем-то взволнована. Глаза её сверкали любопытством. Но Мила, занятая тем, что писала в толстой тетради, не заметила ничего, казалось, не слышала и слов Глаши. Она продолжала писать. «Декабрь, 27, 1913.

Наконец я нашла девиз для всей моей жизни:

Смерть и время царят на земле.

Ты владыками их не зови.

Всё, кружась, исчезает во мгле,

Неподвижно лишь Солнце любви.

В. Соловьёв»

Низко наклонившись над своею тетрадью, она перечитывала эти строки, всё глубже вникая в их печально-торжественный, но вместе с тем вдохновляющий смысл. Поставив точку после последнего слова, она глубоко вздохнула. – Барышня, родители желают вас видеть, – повторила Глаша, стараясь поймать взгляд Милы.

Очевидно, ей хотелось сказать больше того, что ей было поручено. Но Мила, не подымая глаз, сделала жест рукой: не мешайте. Нетерпеливо, переступая с ноги на ногу, Глаша почти выкрикнула:

– И не-мед-лен-но!

– Что? – И Мила снова наклонилась над тетрадью. «Всё, кружась, исчезает во мгле»… и мы… и я… когда-то… и останется только Солнце любви… Оно единственное вечно. И если я люблю, я касаюсь вечности… Я потом исчезну… пусть! но я коснулась Солнца любви!»

– Барышня, родители ждут!

– Слышу, слышу, – отмахнулась Мила – и продолжала про себя: «Как я научилась думать! Это с тех пор, как я начала любить. Смерть и время – тёмные призраки, они движутся и за мною. Пусть. Счастье в том, что я вижу Солнце любви».

– Барышня!

– Ах да… Что ты сказала? Родители? Что родители?

– Они ожидают вас в б о л ь ш о й г о с т и н о й! – Глаша пискнула от волнения.

– Иду, – ответила Мила рассеянно.

– Барышня! – выкрикнула Глаша в волнении. – Они же ожидают… желают видеть н е м е д л е н н о и в б о л ь ш о й г о с т и н о й и… – её голос хрипел, как бы сообщая великую тайну, – там г о с т ь!

– Оставь меня. Скажи: иду!

Она встала. Это была уже взрослая Мила. Спокойная грация заменила прежнюю детскую живость движений. Она была очень хороша собой, той нежной, сердечной красотой, которая светит во тьме, напоминая лампаду, зажжённую благочестивой рукой.

Подойдя к старинному венецианскому зеркалу, Мила посмотрела на себя. Её образ выступил перед нею неясно, колеблясь в светло-сиреневой дымке, без резких очертаний, словно там был тихий, раздумчивый день, слегка облачный, слегка пасмурный и необъяснимо печальный: «всё, кружась, исчезает во мгле…»

Вдруг удивление прошло по её лицу. Родители ждут? В большой гостиной? Эти её утренние часы были неприкосновенны: они посвящались чтению, дневнику, письмам. «Да, – вспомнила она, – третий день Рождества… Вероятно, гости… Но в такой ранний час! Странно».

Пригладив волосы, взяв маленький кружевной платочек и положив его в карман своего синего бархатного платья, она направилась в большую гостиную.

«В час папа и мама должны быть на приёме у Линдеров. Мама, вероятно, торопится переодеться и поэтому зовёт меня побыть с гостями».

Спокойно вступив на порог гостиной, она вдруг, почувствовала что-то совершенно необычное в атмосфере комнаты. Было совершенно тихо. Первыми она увидела отца и мать. Они сидели друг около друга, почти касаясь плечом, в странно-формальных, безжизненных позах, словно это были уже не они, а их портреты, завещанные потомству. Отец в парадной форме, мать – как она одевалась для официальных приёмов. Они оба улыбнулись ей неживою, натянутой улыбкой и были никак не похожи на себя.

– Мама! Что случилось? – воскликнула Мила, готовая броситься к ней.

Но мать повела глазами в сторону, как бы указывая на что-то. Быстро обернувшись налево, за её взглядом, Мила увидела гостя: поручик Георгий Александрович Мальцев стоял у окна.

Она увидела его в раме огромного окна, от потолка до полу, на фоне серебристо сияющего снежного сада. Свет зимнего солнца, отражаясь от снега и инея, преломляясь в массивном стекле, делал вид этого человека, его молчаливое присутствие нереальным, относил его в область видений, как часть призрачно-прекрасного пейзажа за окном.

Она сделала шаг вперёд, чтобы видеть лучше. Да, это был он. Как обычно, спокоен, сдержан и слегка печален. При первом её движении он уже шёл ей навстречу.

– Доброе утро, Людмила Петровна.

Она протянула ему свою вдруг похолодевшую руку, и он – вопреки обычаю – наклонившись, поцеловал её холодные пальцы, лишь слегка коснувшись их губами.

В ответ на это необычайное приветствие Мила посмотрела на него широко раскрытыми, испуганными глазами и, в смущении, ответила поклоном, склонив голову ниже, чем полагалось. Она, казалось, благодарила его за поцелуй, сама пугаясь и чувствуя, что её оставляет сдержанность светских манер.

– Мила, иди ко мне, – сказала мать, и голос её звучал так странно, что Мила вздрогнула. – Сядь подле меня. Папа скажет тебе…

Генерал, вместо того, чтобы говорить, вдруг покраснел, смешался и кашлянул несколько раз. Жена смотрела на него, ожидая, и он начал:

– Мила, наш дорогой друг, поручик Георгий Александрович Мальцев делает нам честь: он просит твоей руки. Некоторые обстоятельства, не зависящие ни от него, ни от нас, заставляют его… до некоторой степени… спешить… то есть просить скорого ответа. Ты ещё молода. Но мы – родители – решили, что ответ всецело зависит от тебя. Не желая влиять на твоё решение, мы и передаём тебе предложение Георгия Александровича без предварительного с нами обсуждения, так сказать, без подготовки. Это – твоя жизнь. Реши сама…

Он говорил, и Мила поднималась с кресла. Её лицо приняло испуганно-восторженное выражение. Когда генерал замолк, она быстро побежала к Мальцеву, затем вдруг резко остановилась. Её лицо страшно побледнело. Казалось, она вот-вот упадёт в обморок. Мать быстро подошла и обняла её. Забыв свой официальный тон, она воскликнула в испуге:

– Мила! Что с тобой? Мила! Мила!

Прикосновение материнских рук, её объятие вернули Милу к действительности. Волна радости подхватила её. Э т о б ы л а п р а в д а! То, что ей было сказано сейчас, – правда! Она дрожала от счастья. Это был факт, это была жизнь – и невозможно было не верить. Он делает ей предложение, и нет силы, нет власти, нет в мире ничего, ничего, что могло бы это б ы в ш е е сделать н е б ы в ш и м. Её Солнце любви стояло здесь, у окна, – и она будет его женою. Счастье! И – о Боже! – такой минуты, такой дорогой минуты уже больше не будет, не может быть никогда в жизни.

Она всплеснула руками. Освободившись от объятий матери, она побежала к нему: ответ, ответ, надо скорее ответить, чтоб закрепить… И глядя на него сияющими от счастья глазами, она сказала:

– Георгий Александрович! Я выйду за вас! Я давно люблю вас! Я согласна.

Отец и мать старались скрыть своё смущение от неловкости такого ответа, от неожиданности подобного поведения их Милы. Мальцев без особой поспешности сделал два шага к Миле, взял обе её руки в свои и, спокойно, поцеловал их одну за другою. Казалось, он сделал бы то же и так же, если бы она ответила: благодарю вас, Георгий Александрович, но я отказываюсь быть вашей женою.

Но Мила была ослеплена своею любовью и счастьем. До этого дня он не дал ей повода думать, что он замечает её, помнит её имя. Они виделись редко и только в большом обществе. Он был рассеянно и безупречно, безлично вежлив. Он никогда не сказал ей ничего, что бы выходило из рамок светского разговора. И вот сегодня, сейчас она увидела, что он думал о ней, он делает предложение, он целовал её руки – и это всё правда!

И ещё раз всплеснув руками, она зарыдала от счастья. Счастье, пришедшее так неожиданно… и это спокойное утро, эти немногие слова, эта сдержанность её жениха придавали её счастью ещё большую глубину. Склонив голову, закрыв руками лицо, она плакала, и плечи её по-детски вздрагивали.

Родители Милы в растерянности и смущении старались её успокоить. Генерал первым пришёл в себя.

– Дорогой Георгий Александрович, – обратился он к спокойно стоявшему Мальцеву, – вы слышали наш ответ. Жена и я поздравляем вас и Милу и желаем вам долгой и счастливой жизни вдвоём. Извините нас за эту неожиданную сцену. Это наша вина, родителей. Мила ещё очень молода. Мы сделали ошибку, как неопытные в выдавании дочерей замуж, – пошутил он. – Надо было, конечно, её подготовить, мы же полагали, что верным будет первое движение её ума и сердца. Вы видели это движение, – ещё раз пошутил он. – Итак, извините нас, Георгий Александрович, и будем считать свидание законченным. Пусть Мила побудет одна и успокоится.

Мать Милы, опасаясь, что сцена может принять характер смешного, поторопилась протянуть свою руку на прощанье, добавив с милой светской улыбкой:

– К тому же и вы и мы должны быть у Линдеров к завтраку, в час. Но приходите сегодня вечером. Всё это будет большим счастьем для нас. И мы поговорим о дальнейшем.

Мила между тем старалась овладеть собою. Сияя улыбкой счастья и слезами, она говорила:

– Вы не подумайте, Георгий Александрович… это я так… Я ведь никогда не плачу… Правда, папа?

Отец погладил её по плечу, улыбаясь:

– Помолчи, Мила. Тебе уже нечего к сказанному прибавить. На сегодня вполне достаточно.

Мила встретила глаза жениха, и их выражение удивило её: в них не виделось того счастья, той любви, что кипела в её сердце. Было в них нечто иное, совсем непохожее, что-то вроде жалости, может быть, сожаления, лёгкой печали.

– Благодарю вас, Людмила Петровна, – сказал он, поклонившись и прозвенев шпорами, и снова он поцеловал обе руки Милы тем же спокойным поцелуем. Затем он поцеловал руку генеральши, раскланялся с генералом и, сопровождаемый им, покинул гостиную. Мила и мать остались одни.

– Ах, Мила, Мила! – начала генеральша. – Ну как это можно! Что с тобою? Вот не ожидала от тебя! Подумай, как это могло показаться Георгию Александровичу он ведь так мало знает тебя. Могла услышать прислуга… Узнают в обществе… и именно в тот час, когда достоинство в девушке – главное, а ты…

– Мама! – воскликнула Мила. – О чём ты говоришь! Прислуга! Общество! Какое мне дело! Мы никогда не думали о их мнении.

– Это было прежде. Мы не знаем, как относится к мнению общества Георгий Александрович, его мать. Принимая его предложение, прежде всего думай об этом.

Генерал вошёл, довольный, что сцена закончилась, и начал смеяться.

– Ах, Мила! Обрадовалась, что берут замуж, даже заплакала от счастья!

И вдруг все трое, как это случается только в дружных и согласных семьях, начали громко смеяться.

– Не надо идти в театр… своё «Предложение» в большой гостиной! – задыхался от смеха генерал.

– Но подумай, положение жениха… сцена со слезами…

– Вынес! Он бравый офицер, перенёс не моргнув глазом… Не правда ли, Мила, он не заплакал!

– Да и Мила хороша! – смеялась мать. – Обрадовалась, что придётся покинуть отца и мать!

– Покинуть? Вас покинуть? – вдруг испугалась Мила. – «Усладу»? Нет, я не могу всё это покинуть. Знаешь, мама, мы. его возьмём к нам, и будем жить здесь, все вместе.

– О, Мила, не приучайся думать, что всё будет по-твоему. Муж – глава семьи.

– Да-с, – смеялся генерал, – не рано ли наша дочь заплакала от счастья?

Генеральша тоже овладела собой и заговорила обычным тоном, в раздумье:

– Кто мог ожидать! Наша Мила выходит замуж и делает такую блестящую партию! Даже вчера, – обернулась она к мужу, – когда вы мне сказали, что поручик Мальцев желает нас видеть, обоих, и в такой час, так официально… я понимала, что едва ли может быть иной повод для этого… и всё же не верилось мне и не верилось, да и вы сами только пожимали плечами. Я ведь не решилась и намекнуть Миле, чтоб нам всем не попасть в смешное положение…

– Что касается смешного положения, то мы в него всё-таки попали, – смеялся отец.

– И затем, – продолжала генеральша, – встречались они редко и только случайно. Я не замечала ничего преднамеренного с его стороны…

– Удивительно, – шутил отец, – видел же он в столицах и за границей девушек покрасивее Милы, зрение у него, что ли, слабое?

Мила слушала, как ребёнок слушает чудесную сказку, которую ему рассказывают в первый раз.

– Мама! Вы догадывались вчера?! И вы могли молчать! Вы отняли у меня столько часов счастья!

– Хорошо, а если бы мы ошиблись? Как бы ты плакала тогда, – шутил отец.

– Папа, но теперь это наверное? Наверное?

– Вернее и быть не может – слово офицера!

– Но довольно, – решила генеральша. – Нам надо к Линдерам. Мила, пойдём к тебе на минутку.

В комнате Милы она прежде всего дала ей валериановых капель, с улыбкой: «Пей, невеста!» – а потом вздохнула:

– Какая жалость, что именно сейчас я не могу побыть с тобой!

– Но почему? Разве нельзя остаться дома?

– Сегодня нельзя. Это предложение, твои слёзы, наше отсутствие… Могут возникнуть толки…

– Но нам что? Пусть возникнут!

– Ещё раз, Мила! Теперь ты должна очень считаться с мнением общества. Ты вступаешь в родство с Мальцевыми. Они почти не знают нас и тебя. Мы не знаем их отношений к людским толкам. Они принадлежат к высшему столичному кругу. По крайней мере, хотя бы на первое время надо быть очень осмотрительными. Когда они больше узнают тебя, полюбят, конечно… Но твоя будущая свекровь больна. Это она настаивает на возможно скорой свадьбе…

– О, душечка! – воскликнула Мила.

– Но, Мила! Как ты ведёшь себя!

– Мама, не буду… Я выпила капли! Что дальше?

– Дальше? Ты принимаешь самое серьёзное решение во всей твоей жизни. Не надо шутить. Ты правда чувствуешь, что это будет твоим счастьем? Дай мне хорошо посмотреть на тебя. Дай я тебя перекрещу, мой ангел! Храни тебя Владычица! Побольше будь одна. Старайся хорошо разобраться в своих мыслях и чувствах. Если на душе у тебя смутно, свадьбу надо отложить…

– Отложить?! Ни за что! Он ведь может раздумать! Мама, что во мне? Есть лучше, богаче, красивей. Нет, нет, свадьбу нельзя откладывать!

– Положительно, Мила, сегодня ты поражаешь меня! Ну скажи, почему ты плакала?

– Почему! Я плакала от счастья. Я давно его люблю. Не подымай так брови: полгода в него влюблена… Я влюбилась в него давно, на моём первом балу. И вот, я расту, и любовь моя всё растёт и растёт со мной. А надежды, знаешь, никакой. Я молчала. Я начала вести «Дневник моей единой любви» – и мне нечего было в него записать, то есть всё о том, какие мои чувства, но ничего с его стороны, никаких фактов. Мы с ним виделись редко, и со мной он был совершенно как со всеми другими. Любовь моя ничем не питалась. И знаешь, мама, я думала – придёт день, и я услышу: поручик Мальцев женится на такой-то! Я готовилась: как переживу этот день, и переживу ли! Конечно, у меня есть ты, папа, братья, тётя, но я знала, что не полюблю никого больше и стану жить в одиночку, как тётя. Я горевала. Ты сама замечала, мама. Ты говорила: «Как переменилась наша Мила! Ходит тихо, говорит медленно». Ты даже думала – малокровие, и хотела везти за границу. А это было от горя. Ты не улыбайся! – говорила она, дрожа от волновавших её чувств. – На днях вижу, папа читает книгу и очень смеётся. Я взяла книгу к себе на ночь, чтобы тоже развлечься и посмеяться. И знаешь, мама, я проплакала всю ночь. Это был роман «Старая дева» Бальзака. Ты читала? Ты помнишь, как она упала в обморок, когда узнала, что их гость женат? П о ч е м у это смешно? Почему из всех страданий одно только горе старой девы вызывает смех? И даже у нашего доброго папы! И я увидела свою судьбу: быть несчастной старой девой и от этого всем казаться смешной! И я решила быть гордой, скрывать и скрывать мою любовь. Решила забыть. Стараюсь – никакого результата. Утром я просыпаюсь, и любовь моя просыпается со мной. И вот, мама, пойми, как он благороден сердцем! Он мог три года слегка ухаживать за мной – и я бы три года мучилась: увижу? что он мне скажет? Я бы стала ужасно ревновать: с к е м он говорит? ч т о он говорит ей? А он избавил меня от этих унизительных страданий. Он поступил по-рыцарски. Он пришёл и предложил мне свою жизнь, любовь и сердце. Мама, ты поняла? Ты больше не будешь спрашивать, почему я плакала?

– Поняла. – А про себя она подумала: «Боже, как мы мало знаем наших детей! Как мы упускаем из вида, что они вырастают! И это Мила, о которой я знала только, что больше всего на свете она любит фисташковое мороженое!»

Вслух она сказала:

– Слава Богу, что всё так хорошо закончилось, или, лучше сказать, так хорошо началось. Теперь мне надо идти. Завтра утром встанем пораньше и после ранней обедни отслужим молебен. А сейчас успокойся и отдохни. Кстати, Полина придёт сегодня. Пересмотри с нею модные журналы, тебе понадобится много нарядов теперь. Затем пусть Глаша причешет тебя к вечеру. Георгий Александрович будет к вечернему чаю.

– Мама, – сказала Мила в ответ, – не странно ли это? Случилось такое необычайное дело, а мы – по-прежнему: ты – в гости, придёт Полина… Ведь всё-всё должно бы перемениться в нашей жизни сегодня. Надо всё бы забыть и думать только об этом и праздновать…

– Мы и начнём сегодня вечером, когда придёт Георгий Александрович, а сейчас – до свидания, невеста!

Глава II

Покинув Головиных, поручик Мальцев пошёл пешком, прямо, не глядя перед собою. Он шёл по направлению к казармам.

Итак, решено. Он сделал предложение. Оно было принято. И эта девушка, заплакавшая от счастья, будет его женою. И ещё раз он спросил себя: нужно ли было это делать?

Он шёл, не замечая и не узнавая прохожих. За «Усладой» начиналось поле, затем шли квартиры высших военных чинов полка, полковое собрание, церковь, контора, библиотека, полковой сад и, наконец, солдатские казармы; за ними кончались постройки и расстилалась равнина. В этот зимний морозный день она покоилась и уходила вдаль белым, сияющим, умиротворённым пространством. К этой равнине, к её безжизненному покою поручик Мальцев и направлял свои шаги. Ему хотелось быть одному, в месте, где нет движения, нет людских голосов, чтобы разобраться в том смутном и неприятном впечатлении, которое осталось у него после посещения Головиных.

Он прошёл, не заметив, мимо дома Линдеров, куда уже начали собираться гости, и экипажи их вытягивались в линию по улице. Так же рассеянно прошёл он мимо казарм, не отвечая солдатам, вытягивавшимся в струнку, отдавая ему честь. Это было необычайно, и солдаты провожали его удивлёнными взглядами. Они любили поручика Мальцева за его корректность, справедливость, за полное отсутствие в нём искательства перед высшим начальством, за его всегдашнюю готовность взять сторону солдата, а не высшего чина. Они также любили его за красивую наружность, за его статность, хорошие манеры, за его богатство и щедрость. Им гордились.

Он шёл своим размеренным шагом, не замечая, что затуманилось небо и начал падать снег. В воздухе стояла та же задумчивая и слегка печальная тишина, что и в его душе. Он сливался с нею, и она, умиротворяя, баюкала его. Мысли его потекли стройным порядком.

Внешне всё было ясно, логично и просто. Он женится, уступая настояниям больной, умирающей матери. Она хочет увидеть его женатым, устроенным в семейной жизни. Их на свете всего двое: мать и сын. Она, умирая, не хочет оставить его одного. Она опасается, что он ещё глубже уйдёт в своё одиночество и не женится вовсе. Она уверена, что жена и дети дадут настоящий смысл и интерес его жизни. Она торопит его, желая, прежде брака, увидеть его невесту, увидеть, какая жена, какая семья ожидают его. Времени мало, она настаивает, чтобы он поспешил. Послушный и любящий сын, он согласился. Он выбрал невесту, как советовала мать: молодую, здоровую, из хорошей семьи и с безупречным именем. Богатство, высокое положение в обществе, связи для Мальцевых не имеют значения.

Он так и сделал, и предложение его принято.

Это – внешнее положение вещей, но в его внутреннем мире, в его сердце не было ни простоты, ни ясности.

С некоторых пор, без всякой отчётливо видимой причины, жизнь тяготила его. Он в ней не испытывал радости и не видел смысла. Жить дальше казалось ненужным: он ничего не любил, ни к чему не стремился, ничего не желал. Людей он сторонился, многих открыто презирал; книги перестали его занимать; религия давно потеряла для него всякий смысл, о бессмертии за гробом он мог думать только с улыбкой. День смерти неизбежен, и если жизнь утратила смысл – зачем ждать? Почему бы не приблизить к себе этот день? Не смешно ль трусливо ожидать старости, болезней, постепенного физического разложения, когда можно одним движением руки прекратить жизнь теперь же и уйти прилично – молодым и здоровым.

Он всё больше искал одиночества, покоя и тишины – преддверия небытия. Небытие привлекало его – завершённая тайна, а жизнь – случайна, нечистая накипь на её краях. Небытие – родная душе стихия, всё живое уходит туда. Туда! Туда! Жизнь – жалкая, неловкая, неудачная поза, ложь, игра с невидимым партнёром, заведомо битая карта. Но небытие – первичное состояние, и к нему естественно льнёт душа человека. Она предвкушает его во сне и только так отдыхает.

Он полюбил дни как сейчас, без солнца, без звуков, без примет жизни, как это ровное чистое снежное поле пред ним. Чем меньше связей с миром, тем легче и лучше. У него их было немного: мать, лошадь, денщик, револьвер.

Он не имел жалоб ни на кого, ни на что. Судьба, в насмешку, одарила его всем, что обычно делает человека счастливым, всем тем, чего люди желают и ищут. Но ему ничего не было нужно. Жизнь сужалась пред ним, тропинка становилась всё темнее и уже: к одному – к небытию, к уходу из жизни.

Этим всем он ни с кем не делился. В его положении было бы смешным выглядеть трагически. Он понимал это, старался выглядеть как все и казался только рассеянным и усталым. Для себя он предполагал объяснение: возможно, родился с пониженным чувством жизни – дитя от несчастливого брака. И хотя для всех посторонних он продолжал ещё быть всё тем же – молодым, здоровым, красивым и сильным, – сам себя он видел иначе. Для себя он был грустный и сморщенный неразговорчивый карлик, кому чужд был пафос человеческой жизни. Только мать отчасти угадывала это – и торопилась привязать его туже к тому, что есть человеческий жребий на этой планете.

Он знал: товарищи его не любили. Отчасти из зависти: он был всех богаче и имел связи в высшем обществе столицы; отчасти оттого, что он не мог быть тем, кого называли «рубаха-парень», не жил со всеми нараспашку, не откровенничал, не слушал и не рассказывал любовных историй, настойчиво избегал и карт, и кутежей. Его появление даже связывало его товарищей, понижало их веселье. Он был чужой. Его чувствовали пришельцем, критиком. Никто, однако, не сомневался в его благородстве, смелости, честности, но они выражались в такой холодной, корректной форме, что этим своим превосходством только стесняли и раздражали других. Его избегали. За глаза его называли «опасный человек», но в глаза никто бы не решился на такую шутку.

Но именно за те же качества его любили солдаты. Для женщин он был неотразим, и его холодная, безукоризненная, совершенно одинаковая ко всем – дамам, барышням, красивым, молодым, старым, уродам – вежливость и очаровывала их и приводила в отчаяние.

В полковой жизни не было секретов. При желании можно было знать всё обо всех в их частной жизни. О Мальцеве знали, что в прошлом, в первой поре своей юности, он кутил, ухаживал, играл в карты, а потом всё это бросил. Отсутствие чего-либо мало-мальски скандального в его настоящей жизни – при его возможностях! – казалось удивительным, странным. Уже третий год как он был в полку – и ничего! Он бывал там, где служебное положение обязывало его бывать, делал что полагалось, говорил, что было необходимо, – ни больше и ни меньше. Эта его безупречность тоже создавала ему недоброжелателей среди мужчин: она понималась как высокомерие, как нарочитая надменность. Но всем было также вполне очевидно, что он не старается выдвинуться, не ищет карьеры, никому ни в чём не стоит на дороге, – за это его ценили и терпели.

Жениться он не собирался, и сегодняшний шаг был уступкою матери. Он избрал Милу, понимая, что именно она и понравится его матери.

В детстве, живя дома, он, как и многие дети, не задумывался о семейных отношениях в доме. Там царил порядок, немногословная вежливость, однообразие, комфорт, тишина. Его определили в военную школу, и он стал только гостем в семье. Он был уже офицером, когда отец умер. Однажды, по дороге на манёвры, не предупредив, он заехал домой. Его не ожидали. Имея всего два-три часа свободного времени, он торопился и прошел прямо на половину матери, в ее гостиную. Там он услышал её голос, она с кем-то говорила в своей спальной. Он сел в кресло, ожидая, когда она выйдет, не желая мешать.

Скорбный тон голоса удивил его. На что она могла бы жаловаться? Она говорила: «Покоряюсь Божьей воле… принимаю безропотно, как принимала несчастье всей моей жизни. Вижу, что после тяжкой жизни меня ожидает мучительный конец. Поддержите меня молитвой: я совсем одинока. Около меня нет родного человека. Один сын у меня, но он всегда вдали, и у него нет ко мне сердечной привязанности…»

Он понял, что мать говорит со священником. Возможно, это была исповедь, так как священник начал вслух читать молитву.

Жорж на цыпочках ушёл из гостиной.

Услышанное поразило его. Он прежде никогда не думал, чем была жизнь матери. В сердце его впервые проснулась к ней жалость и нежность…

Затем он увидел её. Она выглядела уже обречённой. «Рак печени, – сказала она ему, улыбаясь, и ничто в голосе её, ни в тоне не напомнило, как она говорила со священником. – Не огорчайся, надо же от чего-то умирать человеку. Смерть для всех неизбежна, как бы она ни называлась, эта последняя болезнь». Она говорила спокойно, полушутливо.

«Так она всегда говорила со мною, – вспоминал Жорж, – она ни с кем не делилась горем. И теперь она должна была позвать чужого человека и у него искать утешения. Мне она не станет жаловаться, ни плакать передо мною. Она думает, что я чёрств и её жалобы вызвали бы во мне только досаду».

Жалость и нежность к ней всё подымались, всё росли в его сердце. Он продлил отпуск, оставался с ней, сколько мог. Но он не был способен к сердечным излияниям, не склонен к проявлению чувств. Он не сказал ей ни одного из тех простых, но от сердца идущих слов, какими другие дети говорят с матерью. Взамен он окружал её молчаливой заботой и вниманием, оставаясь часами с нею, не выходя из дома.

Наконец она решилась поговорить с ним откровенно.

Она просила его жениться: «Пока я жива». Она просила его переменить образ жизни, оставить военную службу.

– Ты будешь всегда одинок в военной среде. Она не по тебе. Женись, путешествуй. Поезжай на юг, в наше имение, займись хозяйством. В деревне легче и проще сходятся люди, возникает дружба. У тебя будет семья, дети, полезный труд. Ты увидишь, как прелестна будет жизнь, если ты выберешь в жёны девушку по сердцу. Помни, в человеке главное – характер. Женившись, ты живёшь с характером жены, не с её умом или красотой. Выбирай простую сердцем и добрую. Если женишься скоро, она побудет со мною в мои последние минуты. Я буду любить её, я буду видеть ваше счастье, и мне легче будет переносить болезнь. Я умру спокойно.

Он соглашался со всем, что она говорила, он обещал. Теперь, когда мысли его обратились к ней, он увидел в прошлом многое, о чём прежде не думал: тяжёлый характер отца, его эгоизм, его мании, всегда приглушённые голоса прислуг, припадки тихого отцовского гнева по самым ничтожным причинам – и её всегдашняя покорность, её молчание. И он, сын, никогда, ни разу, не подошёл к ней с нежным словом. Нет, он был лишь корректен, сдержан и вежлив. И теперь, лишь бы загладить прежнюю холодность, он соглашался на всё. А она, как дитя, светлея лицом, благословляла его на женитьбу, на грядущее счастье.

Уехав, он готов был забыть свои обещания, но она всё писала, напоминала, просила. Он получил письмо от её доктора: конец близился и был неизбежен. А она писала: «Живу, стараюсь дожить до того дня, когда увижу тебя с твоею женою, здесь, в доме, у моей постели». Он решил уступить её просьбе и стал выбирать невесту. Дело было нелёгкое. Провинциальная сентиментальность и манерность барышень его отталкивали. В моде были «загадочные», неудовлетворённые натуры, а также трагические и декадентские. Он содрогался при мысли связать себя и жить с существом подобного рода. Зайдя как-то раз к Головиным, в день, когда не было других гостей, он был привлечён и очарован их простотой, сердечностью и весельем. Главное для него – в них не было ничего деланного, ничего смешного. Головины ни за кем не тянулись, ничего не разыгрывали, ни перед кем не заискивали и никому не завидовали. Тётя Анна Валериановна ему особенно понравилась, но она была много старше, в невесты не годилась. Мила показалась ему простушкой, но безобидной, приветливой и скромной, без поз и кривляний. Братья её – джентльмены. Женясь на Миле, он мог не стыдиться её родни, не избегать их. Он был уверен, Мила понравится его матери. И это, главным образом, решило судьбу Милы.

Георгий Александрович не был влюблён. Мила лишь казалась ему наиболее цриемлемой из всех барышень его круга. К тому же ему приятна была и атмосфера «Услады». Он надеялся, что Мила сумеет и свой дом поставить по тому же образцу. Хотя и влюблённая в него тайно, Мила и при нём держалась спокойно, без кокетства, не стараясь казаться интересной, она была даже слегка застенчива, но с большим достоинством. Ему нравились её манеры.

Но сегодня… Поведение Милы, её экзальтированность («Я давно люблю вас!») неприятно его поразили. Он начал бояться, что сделал ошибку. Он уже почти сожалел о своём выборе. И только мысль, что сегодня, сейчас он пошлёт телеграмму матери, радовала его. «Пусть, там будет видно, но сейчас…» И он думал о том, что немедленно надо отправить невесту в Петербург, чтоб она познакомилась с его матерью и погостила у ней. Он был уверен, что Мила будет почтительна, приветлива и ласкова с нею, и это говорило в пользу его выбора. Что касается её восторженности, её порывистости, тут необходимо сразу же принять меры: тактично, без слов, своим поведением дать ей понять, что он не любит сцен, враг сентиментальности, считая её смешной и излишней. Пока Мила только его невеста, легко будет держать её на расстоянии, это даже и принято. Когда станет женою, ей можно будет и прямо сказать, что слёзы вообще неприятны, в восторженности и взволнованности нет достоинства. А пока, если она обратит свои нежные чувства на измученную недугом мать, то, возможно, именно это и обрадует тяжко больную, одинокую женщину.

Он снова подумал о телеграмме, о той радости, какую она принесёт его матери, и в его сердце встала даже тёплая благодарность к Миле. «"Я согласна!"» – как она это сказала! – улыбнулся Георгий Александрович. – Как ведь обрадовалась! Но хорошо: так быстро всё решилось, и можно послать телеграмму».

Он остановился и осмотрелся. Он давно свернул с дороги. Впереди расстилалось мирное белое поле. Неподалёку, в стороне, виднелись последние постройки – полковые оранжереи. Это был ряд низеньких строений со стеклянными крышами, частью прикрытыми соломенными настилами, в иных местах защишённые от снега наклонными навесами. За стёклами туманно виднелся роскошный сад нежных цветущих растений. При этом снеге вокруг, при этом тусклом свете и грустном покое и холоде, цветы казались миражем, отражением какого-то другого, далёкого мира.

Он стоял, смотрел, и тихая нежность прокрадывалась в его сердце. «Я согласна. Я давно люблю вас», – сказала она и заплакала. Но он не хотел давать воли своему чувству, решение было принято. Влюблённая женщина вообще казалась ему неприятной, даже несколько смешной. Его более привлекал тип «скрытых горений», как Анна Валериановна или Саша Линдер, о чувствах которых никому ничего не было известно. Тут он вспомнил о приёме у Линдеров. Идти было уже поздно. «Надо послать цветы с извинением, – подумал он, – заодно и букет Людмиле Петровне. Ей даже необходимо – и именно сегодня».

Открыв дверь оранжереи, он спустился по скользким ступеням вниз. Волна тёплого воздуха, ароматного и нежного, встретила, обвила и поглотила его. Полусвет и тишина. Он остановился перед цветами, уже совсем спокойный и радостный, и любовался ими. Это была одна из редких минут в его жизни, когда при виде красоты он думал, что жизнь может быть и лёгкой, и приятной.

Все цветы были особенного, хрупкого, оранжерейного качества. Они и не казались настоящими, теми, что буйно цветут под жарким солнцем лета, спят, разливая аромат при луне, и к осени дают семена. Эти цветы были изящны, и хрупки, недолговечны, и бледны. Они свидетельствовали о непрочности искусственного земного счастья. Но аромат их, сгущаясь в закрытом строении, под стёклами низкого потолка, был силён и крепок, он не разливался по полям и садам, он весь был здесь. Казалось, цветы торопились отцвести и умереть поскорее и тайно, ароматом своим, сообщали об этом человеку: мы готовы! скорее, скорее!

Георгий Александрович кликнул служащего, чтобы заказать букеты.

– Какие цветы сейчас самые редкие?

– Должно полагать, ваше благородие, что ландыши самые редкие, – подумав, отвечал садовник. – Как на дворе декабрь – то ландыши, не иначе.

На приказание собрать большой букет ландышей и отослать в «Усладу» он отвечал, что малый букет можно собрать, а на большой цветов никак не наберётся, не по сезону. И он указал Мальцеву на несколько маленьких, словно озябших патетических кустиков. Их колокольчики чем-то напоминали осиротевших детей.

– Жаль, – сказал Георгий Александрович. – Что ж, пошлите букет какой выйдет. Соберите для него все ваши ландыши.

Он повернулся, чтоб уйти, но вспомнил о Саше Линдер.

– Какие цветы самые дорогие здесь, в оранжерее? – спросил он садовника.

– Розы тут есть у нас, ваше благородие. Особенные. Дороже и быть не может.

Никакие цветы не были слишком дороги для букета Саше Линдер, никакие не могли быть достойны её красоты. Мальцев приказал сделать большой букет из всех лучших роз и послать с его карточкой Саше Линдер.

Услыхав это имя, садовник и сам расцвёл:

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие! Замечательнейший пошлём букет, какого лучше и вообразить невозможно.

Глава III

Оставшись одна, Мила не знала, что с собою делать.

Счастье! Оно стояло перед нею. Она слышала его голос, зовущий вдаль. Над нею витали его светлые крылья. Ей хотелось бежать, лететь, петь и всё рассказывать и рассказывать о своём счастье. Необычайная, праздничная тишина в доме казалась ей невыносимой, словно кто украдывал у ней минуты счастья. Она не могла оставаться в своей комнате, сидеть на месте. Она дрожала от ожидания и нетерпения. Ей казалось, что-то ещё должно случиться, вот сейчас же, сию минуту. Ей казалось, события теперь должны ринуться лавиной, рекою политься – все радостные, все счастливые, неописуемые, не передаваемые словами.

Вокруг стояла тишина.

Она пробовала написать в Петербург братьям и тёте. Напрасно. Об этом невозможно было писать. Только ангел небесный с трубой мог бы должным образом возвестить о таком событии. Что земные слова!

Всякое предложение и любовь называются на людском языке одними и теми же словами.

«Пойду по дому, – сказала она себе, – посмотрю, как всё выглядит сегодня, и в каждом углу остановлюсь и буду думать о моём счастье. Пусть оно запечатлеется на всём».

Она прошла в застеклённую галерею при доме, служившую зимним садом. Олеандры в цвету наполняли всё своим и сладким и вместе горьковатым ароматом. Причудливые карликовые сосны в фарфоровых вазонах – японские гости – пришли, казалось, из сказочного царства лилипутов. Мелкие розоватые цветы бегонии, называвшиеся «зима и лето», скромно выглядывали из-под волосатеньких листьев. Цикламены гордо сияли своей красотой. В золотой овальной клетке, равнодушный давно ко всему, доживал свой век попугай Иов.

– Я выхожу замуж! – сказала ему Мила. – За Георгия Александровича Мальцева.

Молчание.

– За милого, милого Жоржа!

Недовольно крякнув, попугай начал чистить у себя под крылом.

Возмущённая его равнодушием, Мила подошла ближе и потрясла его клетку.

– Я выхожу замуж! – крикнула ему Мила.

Кольнув её сердитым взглядом, в профиль, одним глазом, Иов крикнул:

– Чаю, чаю! Бедный попка хочет пить!

Оставив его, она подошла к стеклянной двери оранжереи. Соломенный занавес был отодвинут. Аспидистра стояла у стекла, и льдистый, лёгкий рисунок на стекле повторял её зелёные узоры, словно были они одной семьи и та, другая аспидистра жила в стекле. Освещенная снаружи, она сияла и светилась необыкновенной, захватывающей сердце красотой. Эта призрачная аспидистра, только видение, мираж, мечта, была необъяснимо прекраснее, лучезарнее той, земной, настоящей, зелёной.

Мила смотрела и как-то поняла сердцем эту пропасть между реальною жизнью и мечтою о ней.

«Она лучше. Она прекраснее… Но что же! Она вот-вот растает, и на стекле не будет ничего. А завтра здесь, возможно, возникнет совсем другой узор».

Но ей было до боли жаль, что сияющий восхитительный рисунок замечен только ею, и больше никем; что едва появившись, он должен исчезнуть; что такое чудо красоты – рисунок зимы на стекле – является на миг, чтобы растаять вскоре без следа. Зачем создавать и губить, если невозможно существовать и длиться? Лучше уж не было бы этого совсем, и сердце б не болело о невозможности жить, не расставаясь с такой красотой.

Она перевела взгляд на настоящую, зелёную аспидистру, и та показалась ей грубой, почти вульгарной. «Но в этой есть жизнь! – подумала Мила. – Она будет жить, зеленеть, затем осыпаться и вянуть. «Всё, кружась, исчезает во мгле»… Жизнь так коротка…» И вот эти минуты, когда Мила бродила одна в доме, ей показались безжалостно выкраденными от счастья, потерянными.

Где-то плавно пробили часы.

Возможно ли! В такой день, в такой час она одна бродит по дому! Боясь снова заплакать, Мила побежала в свою комнату и позвонила.

Горничная Глаша, всё так же пылая волнением и любопытством, запыхавшись, прибежала на звонок.

– Глаша, причешите меня к вечеру. У нас к чаю будет один гость…

– Ой, барышня ж! Ой, я ж знаю! – воскликнула Глаша, от волнения роняя гребень и шпильки. – Так это их же ж благородие будут!

– Вы знаете, что…

– Та я раньше же вас, барышня, знала, что их благородие сватают…

– Раньше меня? Каким образом?

Мила круто повернулась, и они обе в волнении, молча смотрели одна на другую.

– Кто сказал? – наконец промолвила Мила.

– Тимофей! – И лицо Глаши залилось румянцем.

– Тимофей? Какой Тимофей?

– Они денщики их благородия, барина Мальцева.

– Денщик! Но как же он мог знать?

– Так они ж вместе живуть. И видит Тимофей, барин надевають парадный мундир и приказывають белые новые перчатки, не те, что вчера в первый раз они надевали, а новые. А в полку парада нет. Вот оказия! Тимофей – голова! – тут и догадался: никак барин идуть свататься. Знал Тимофей, что барин давно влюбившись…

– Влюбившись? Да?

– А как же! Не ест… папиросу не в пепельницу, а то в сахарницу, то в вазочку с вареньем положат – и не замечают… и пальцами вдруг побарабанят – даже сердито, – а раньше пальцами они не барабанили.

– О! – только и могла сказать Мила. – Никогда?

– Никогда! – с силой подтвердила Глаша. – Случая такого не было. И на телефон не стали отвечать. В офицерское собрание вечером не поехали. Тимофей на цыпочках ходил: видит, серьёзное дело. И тоже уж так волновался…

– Кто? Барин Мальцев?

– Та нет, Тимофей.

– Тимофей? Отчего?

– Догадаться не мог, за кого же барин Мальцев свататься станут. А как сегодня надели их благородие парадный мундир, взяли перчатки… так он, можно сказать, так и зашатался…

– Зашатался? Барин Мальцев?

– Нет, Тимофей зашатался. Решается, думает, моя судьба. Кто-то будет у нас «её благородие»? Вот барин Мальцев пошёл, а Тимофей за ним, крадучись… И болит у него сердце…

– Сердце болит? У кого?

– У Тимофея. Так и идут они: барин Мальцев впереди, а Тимофей за ним… за ним… Подходят к дому капитана Пяткевича. Закачался, зашатался Тимофей. Господи, Боже ж мой, – думает, – неужели ж жёлтая лицом гордячка Казимира будет нашим «её благородием»? Ну, барин Мальцев шагает мимо. Да вдруг словно замешкался у крыльца полковника Мельникова. Тут Тимофей чуть в обморок не упал. Да знает ли его благородие, что у Мельниковой Киры-барышни половина зубов вставленных и на ночь она их в блюдечко выкладывает, рыбий жир она пьёт бутылками – и весь дом у них так рыбой пахнет, как наша слободка у Керчи. Да хоть и зовут её Кирой, настоящее имя – Калерия, как болезнь! Нет, нет, – решил Тимофей, – лучше руки на себя наложить, чем видеть барина так поженившись. Опомнился Тимофей – и видит: барин Мальцев идут да идут вперёд. Дальше – горе! Зотовская квартира, барышень там шестеро, только и толку, что Тамара танцует хорошо, ну, Тимофею не танцевать же с ней, да и стыд – беднота там такая! На обед суп с мясом, и без ужина. Если ужинать, говорят, кошмары барышень ночью душат! Дальше идёт барин Мальцев, мимо зотовских барышень. А там – пронеси, Господи! – генерала Кострова помещение, а у их Марионилы левый бок кривой, глаза косят, и они заикаются. Семья, правда, богатейшая, только скупые очень. И все ссорятся, а барышня, рассердившись, на собственную маменьку ножкою топает. Но мимо идёт барин Мальцев. На квартиру Ситницких даже и Тимофей не опасается: младшей дочке – тринадцать лет, а все четыре обморокам подвержены: так и падают, так и падают. А тут кончилась Батальонная улица, и страх напал на Тимофея: неужто городская будет невеста? Городских барышень Тимофей мало знает, не интересовался. Но вот поворачивает их благородие, прибавляет он шагу – а тут только и есть, что наша «Услада». Возрадовался душой Тимофей и возблагодарил Господа Бога. А как барин Мальцев пошёл к парадному крыльцу, Тимофей – за угол, в боковую калитку. Я же ему и на пороге встретилась. Он мне говорит: с поздравлением, Глаша! Женимся на вашей барышне! И мы, – говорит, – с вами, Глаша, вроде теперь как бы родственники. Ну, я с ним всегда держу себя гордо – и говорю: бессовестный вы человек, Тимофей Кузьмич! вам бы всё насмешки! А сама бегу, звонок слышу. И как увидела я их благородие… в форме парадной, взгляд суровый, – прослезилась я от чувств, от всей этой картины. До смерти не забуду сладкой минуты!

Увлечённая рассказом, Мила позабыла об условностях и традициях дома: хотя отношение к прислуге в «Усладе» было прекрасное, подобные откровенные разговоры не были приняты, а Мила выслушала от горничной критику своих подруг, барышень её общества. Но центром её внимания был только Георгий Александрович, и от рассказа она не могла оторваться. А Глаша пела:

– И опять же, как уходили барин Мальцев, я за ним закрыла двери, наперегонки с Семёном бежала. Не швейцар я и не лакей, но тут не утерпела. Папаша ваш даже покосился на меня, что это я у парадной двери… И уж так видно было, что любят они вас!

– Кто? Папа?

– Нет, барин Мальцев. И вот уж любят так любят: душою!

– Но как т ы это можешь знать?

– Да ведь они дали мне на чай три рубля. Истинный Бог! Вот, смотрите сами, барышня!

Вынув из кармана, Глаша разгладила рукою и подала трёхрублёвый кредитный билет. Они обе смотрели на него некоторое время благоговейно, словно это было редкое сокровище.

– Взяла я этот билет, – промолвила Птша, – и говорю барину Мальцеву: «Благодарствуйте!» – а сама вот так и качаюсь, так и качаюсь на ногах, потому что в сердце моём к ним чувство.

– К деньгам?

– Нет, к их благородию! Ну, и к деньгам опять же. А они и не поглядели даже. А лицом – бледные такие… вижу, страдают очень…

– Страдает? – испуганно воскликнула Мила. – Но почему?

– А как же! Любовь! Мы, девушки, от любви румянцем вспыхнем, а молодой человек от любви бледнеет.

– Да? Но почему?

– А кто ж знает. Богом так устроено.

Но вдруг Миле стало тоскливо, неприятно. Она подумала, что совсем не нужно было ей говорить о любви. От слов что-то потускнело в картине её счастья. Она сидела молча, полузакрыв глаза. Её распущенные волосы почти касались пола. Поняв её нежелание продолжать разговор, Глаша, глубоко вздыхая, занялась причёской.

Тонкий звук, не то шелест, не то шорох, прошёл по комнате: на пороге возникла портниха Полина Смирнова.

– С праздником, Людмила Петровна! Вот модные журналы!

– А, здравствуйте, Полина! – обернулась к ней Мила. – Хорошо, что вы пришли. Вы мне очень нужны. Садитесь, пожалуйста. Как только закончу с причёской, я буду с вами.

– Могу я спросить, для какого же случая желаете вы иметь это платье? – заговорила тихо Полина, предварительно пробормотав несколько слов, выражавших её удивление перед замечательным вкусом заказчицы: лесть была неотъемлемой частью её разговора с дамами. – Это платье – вечернее…

– О, для замечательно-торжественного случая! – воскликнула Мила.

– Я могла бы предложить изменить немного отделку, но не осмеливаюсь: куда же мне! Природа наделила вас, Людмила Петровна, богатым вкусом. Что касается элегантности, мой глаз не стоит вашего. Но вот эти три промежуточные складочки… к месту ли они? Знай я точно, для какой именно цели это платье…

– Так я скажу вам! – воскликнула Мила, снова в восторге при мысли о своём счастье. – Скажу, но обещайте мне, Полина, на некоторое время держать в секрете, всего на несколько дней!

– Верьте мне, – отвечала портниха смиренно и, вместе с тем, с глубоким достоинством. – Хотя я и всего-то-навсего рабочая женщина и уже давно не осмеливаюсь себя сравнивать с кем-либо в чём-либо, секреты хранить я умею!

– Так слушайте! – И Мила всплеснула руками: – Я – невеста! Мне нужно платье для вечера, когда о помолвке будет объявлено.

Портниха сделала быстрое движение назад, словно кто ударил её в грудь кинжалом. На миг в комнате воцарилась странная и немного чем-то даже страшная тишина. Затем Полина заговорила – и её голос звучал так, словно что-то стало комком поперёк её горла. В преувеличенно льстивых выражениях она восхищалась счастливым известием и поздравляла Милу. И чем больше она восхищалась, тем сильнее падало возбуждение Милы, и она снова пожалела, как и в разговоре с Глашей, что поделилась новостью. Наконец, навосторгавшись, Полина сделала паузу и, отдохнувши, спросила:

– Могу ли узнать, кто же счастливый избранник?

– Поручик Георгий Александрович Мальцев!

Полина снова отпрянула к спинке стула, будто её ещё раз ударили кинжалом в грудь наотмашь. Она даже на миг закрыла глаза, но тут же заговорила:

– Понимаю… Что ж, лучшей на свете нет пары… Предмет зависти всех неженатых и не вышедших ещё замуж. Не зная лично поручика Мальцева – куда ж мне! – я не раз любовалась им издали и смело вам, Людмила Петровна, повторяю: лучшего в мире нет жениха. Обещаю, наше платье к обручению будет высоким предметом искусства, вышедшим из рук глубоко вам преданной женщины. А складочки эти мы уберём!

Она развернула выкройку.

– Начнём немедленно. Схожу только в швейную комнату за ножницами и бумагой. Модель из бумаги будет готова к вечеру. И ваша мамаша, возвращаясь, поможет нам обсудить вопрос с материалом.

И она ушла, бормоча:

– Ну и любопытно же всё на свете… Как, однако же, всё любопытно.

Очевидно, у парадного входа был звонок, так как и наверху было слышно, как вихрем, с восклицаниями, промчалась Глаша. Смелая в отсутствие господ, она, не сдерживая голоса, кричала:

– Я отворю!

Через минуту, красная, задыхаясь, она появилась в комнате Милы с букетом в руках.

– Прислано от их благородия!.. От них! – И, взвизгнув восторженно, подала букет Миле. – Господи благослови! Уже начинают посылать подарки! Ну прямо ангельского чина человек!

Мила взяла букет, не слыша слов Глаши. Цветы! Ландыши! Именно ландыши она любила. Но как он мог знать? Она всё всматривалась и всматривалась в них, прижимая букет к груди. А они, под её взглядом, казалось, меняли свой образ. Увы! это были не те ландыши, что она так любила, не те, что вольно, радостно расцветали в свой день у лесов на полянах. Это были искусственно выгнанные из почвы цветы оранжереи. И в них была своя, но иная уже прелесть: не белые, скорее зеленоватые, они походили не на живой цветок, из первых детей весны, они напоминали собою тонко выполненную копию их.

Букет был заключён в круг зелёных листьев, но они ничего не знали о солнце и были так же безжизненно хрупки.

«Он не любит меня! – вдруг подумала Мила. – Что-то в этих цветах мне говорит: он не любит меня».

– Позвольте и мне – хотя издали – полюбоваться букетом, – зашелестел шёпот, и, обернувшись, Мила увидела Полину с большими ножницами в руках. Она держала их высоко в руке, как знамя.

Мила протянула ей букет.

– О, я не прикоснусь… не смею… я издали, куда ж мне! – Но её взгляд быстрой ящерицей скользнул по букету и по лицу Милы.

– Самый к о р р е к т н ы й букет! – произнесла она отчётливо и громко. – Ф о р м а л ь н о рекомендуется на многие случаи в жизни людей высшего общества. И не только для обручений, – уже зашептала она, – но и для именин молодых девушек, для выздоравливающих, при окончании института, для первого бала, серебряной свадьбы… для похорон…

«Для похорон» – сказала она это, или это только послышалось Миле? Мила отпрянула с букетом, а Полина – громче, как ни в чём не бывало – продолжала:

– Всё равно что и незабудки, тоже совершенно бесстрастные, чистые, я бы сказала, возвышенные, бестелесные цветы, как и маргаритки, тоже детский цветочек!

«Детский цветочек! – Сердце Милы сжалось от боли. – Он не любит меня! – подумала она снова. – И это видно даже посторонним – по его букету! – И гнев охватил её сердце. Казалось, её беспредметное беспокойство, её смутная тревога нашли наконец своё основание и форму. – Но тогда – как объяснить его предложение? Чего он ищет во мне? Что он думает найти?»

Она снова была одна в комнате, и от сомнений ей делалось страшно. «Что это стучит так? А, это стучит моё сердце! – Её охватило возбуждение: разобраться во всём, сейчас же, сейчас же найти ответ. – Факты, факты! – приказывала она себе. – Одни только факты! Пусть ни любовь моя, ни мои чувства, ни воображение не добавляют ничего».

Но факт был один: предложение. Официальное предложение! Единственный факт, но громадный.

Что могло руководить человеком, делающим предложение?

«Деньги? Его богатство и положение в обществе далеко выше нашего. Дружба? Общность вкусов и интересов? Но он ничего не знает обо мне. Что ещё? Для чего ещё женится человек? Красота? Но так ли я красива?»

Она подошла к зеркалу, строго, беспристрастно разглядывая себя. «Да, молода, стройна, приятна на вид; в общем, довольно красива. Но ведь есть девушки куда красивей. Он был в Петербурге, в Москве, в Париже. Да и здесь – могу ли я сравниться с Сашей Линдер? Правда, она замужем, но он мог бы просто влюбиться и тогда не искал бы невест». Значит, и не в красоте дело. И оставалось одно, одна чудесная, восхитительная, разумом не объяснимая причина: любовь. Он любит – и потому делает предложение. Он любит и потому хочет жениться. «И хотя я не самая богатая, не самая знатная, не самая красивая – он женится на мне, потому что любит. Ему всё равно, сколько у меня денег, какой у меня характер, ему всё это безразлично!»

Да, любовь разгоняла сомнения, отвечая на все вопросы. В любви нет объяснений причин – почему? Он полюбил, и любит, и женится!

И Милу охватила большая, тёплая радость.

«Раз навсегда: нет больше сомнений! О, я ничтожная! – уже начинаю подозревать… сама омрачаю своё счастье. Стыд мне и позор! И довольно».

Она снова взяла букет и любовалась им. Она смотрела на него иными глазами, и букет послушно изменился. Хрупкие цветы говорили ей о нежности. Почти неземные, они казались ей чище, небесней – потусторонние, как серебряная аспидистра.

«Зимою! О, маленькие личики ангелов! И сердце ему уже подсказало, что это – мои любимые цветы!»

В комнату вошла Глаша с хрустального вазой для букета и с толстою, растрёпанной книгою под мышкой.

– Барышня, тут в книге есть значение.

– Значение? Чего?

– Цветов. – И перевернув несколько страниц в книге, водя пальцем по строкам, она прочитала: – «Ландыши – ваша скромность и нежность пленили меня навсегда»! Вот! – воскликнула Глаша, торжествуя. – Ну в самый же раз!

Мила смутилась и засмеялась.

– Вздор, Глаша!

– Как, барышня, «вздор», если это напечатано! Того не может быть.

– Георгий Александрович вовсе не стал бы думать о каком-то там значении, покупая цветы.

– Да, барышня, за букет ваш жених платил дорого. Значит, и покупал подумавши.

– Что это у тебя за книга? – спросила Мила, желая переменить тему. Сегодня все её разговоры с горничной переходили в фамильярность. Это было и необычно, и несколько неприятно.

– Вот! – показала Глаша торжественно. – Читайте заголовие: «Наставник девичий». Ох же и интересная книга! Её тут у вас давно купили в складчину горничные ваши, лет тридцать, думаю, тому назад. Как в складчину, то ни одна не уступила другим, так и осталась книга при доме, передаётся молодым горничным. Нынче таких книг больше не печатают, а ведь сколько же тут полезного! Вот, скажем, вы невеста, – когда свадьба? Тут же все дни указаны, возможные дни и невозможные. Вот сейчас – так сразу можно венчаться. А отложите – считайте: Масленица, семь недель поста да неделя Пасхальная – все подряд невозможные. И о дне тоже сказано: не под праздник, не под постный день…

– Глаша, – сказала вдруг порывисто Мила, – я плакала сегодня.

– Ну а как же! – вовсе не удивилась Глаша. – Это от скромности. Уж очень надо быть откровенной, чтоб не плакать, как сватают. У нас в деревне полагается засватанной девке плакать – причитать голосом, чтоб соседи слышали. А вечерком подружки забегут, ну, тогда голосят дружно, хором. По старине, заплакать положено при самом первом слове, как скажут: «сватают», – и плакать, грустить не меньше как три дня, а то засмеёт деревня. «Машутке не жутко», – скажут. Стыд какой!

– Но если невеста любит жениха и рада…

– Шш… шш… – зашипела Глаша. – Боже сохрани! Про любовь и слова допускать нельзя. Где же тогда скромность? От невесты один ответ: «На то воля родителей». Не сказал чтоб потом жених: «Сама-то с любовью своей на шею мне вешалась».

Вдруг в комнате зашелестела бумага: Полина стояла на пороге, высоко подняв полную выкройку платья из бумаги – в натуральную величину.

– Ох, шикарное же будет платье! – всплеснула руками Глаша, глядя на бумагу.

– Пожалуйста, побеседуем об отделке.

Но Миле вдруг стало всё это тяжело. «Какая карусель! Как вульгарно! Что они как призраки около меня, то появляются, то исчезают!» Вслух она промолвила сухо:

– Глаша, вы свободны.

И Полине:

– Вы поговорите об этом с мамой.

Оставшись одна: «Боже, какой невероятный день! – думала Мила. – Не схожу ли я с ума? Что в нём призрачно, что верно – в этом дне? Я – невеста! и это верно! Остальное – пусть! не хочу думать! Я – невеста, и счастье моё только лишь начинается».

Воспитанная на классической поэзии, она ожидала чудес от любви. Она мечтала быть любимой по Пушкину, по Тютчеву, по Лермонтову. И то, что жених ей сегодня сказал всего две фразы: «Доброе утро, Людмила Петровна» и «Благодарю вас, Людмила Петровна», не походило совсем на роман. «Но он целовал мои руки, – защищала «чудесное» Мила. – Он целовал их. В первый раз, когда он здоровался со мною – «Доброе утро, Людмила Петровна», – целовать мои руки было не в обычае. Это он так поступил от себя! И это только начало, самое-самое начало. И я скоро опять его увижу, моего жениха. Сегодня же вечером».

Но и вечер был не тем, каким рисовала его себе, волнуясь, Мила. Он прошёл в серьёзных разговорах – Жоржа с родителями Милы, а к ней все трое обращались ласково, но редко. Возникла первая серьёзная забота. Оповещённая о намерении сына жениться, его мать – ответной телеграммой – просила невесту приехать к ней поскорей, немедленно. По состоянию её здоровья визита нельзя было откладывать. Жорж просил Головиных отпустить Милу к его матери в Петербург теперь же. Но ехать она могла, конечно, лишь как официальная невеста, следовательно, необходимо было поспешить с объявлением помолвки. Назначили – с общего согласия – на 31 декабря, чтобы объявить на торжественной встрече Нового года в полковом собрании. В самой вежливой форме, но настойчиво, Жорж просил разрешения послать матери телеграмму уже с указанием дня приезда Милы. Он просил по возможности ускорить этот день, а затем и самый день свадьбы. Его настойчивость понималась Милой как доказательство любви, и сердце её замирало от счастья.

Возник вопрос, с кем поедет Мила. Итак говорилось о помолвке, о поездке, о свадьбе, но не о любви. Затем Жорж поднялся – он в эту ночь был дежурным по полку, – поцеловал обе руки Милы, сказав «Благодарю вас, Людмила Петровна!» – и ушёл.

Казалось, ни мать, ни отец не замечали такого необычайного, по понятиям Милы, поведения жениха. Оба были взволнованы главным образом поездкой Милы.

– Успеем ли мы приодеть Милу? – волновалась мать. – Полина у нас? Позовите её!

И в комнату, как на роликах, бесшумно вплыла Полина, клятвенно обещая, что «душу свою положит», но будет готово платье к Новому году и всё остальное – к отъезду.

Мила была почти больна.

– Мама, мама, – плакала она, – я волнуюсь. Разве так бывает? Прошёл первый день, а он не сказал мне, что любит меня.

– Ну уж в любви его можешь не сомневаться! Чего ради стал бы он делать тебе предложение? Невест в мире сколько угодно. И затем эта его поспешность…

– Но мама, он невесел. Он даже скорее печален.

– Ну а если б твоя мать умирала?

– О мама!

– Вот видишь! Научись понимать. Не требуй ничего для себя. С матерью он расстаётся, с тобой будет навсегда. И успокойся: разные бывают характеры и разные обычаи. В столице не принята провинциальная сентиментальность, там это смешно. Он из аристократической семьи, из военной школы, он сдержан. Посмотри на папу: как он сердечен дома и с друзьями – и как сдержан в обществе. Поженитесь – и он будет с тобой ласков и весел, как наш папа.

– Последнее слово: он любит меня?

– Мила, ты слышала: помолвку поскорее, свадьбу поскорее… Разве это не самая верная манера сказать: я люблю её.

Мила повеселела и, всё ещё всхлипывая, сказала:

– Знаешь, мама, я ещё никогда так много не плакала, как в этот, самый счастливый мой день.

– Хочешь быть хорошей женою, так научись не плакать, – сказала мать, целуя её и благословляя на ночь. – Завтра встанем пораньше и пойдём в церковь.

Глава V

Ничто не выходило так, как о том мечтала Мила.

Оставалось три дня до новогоднего бала и объявления о помолвке, и они – все три – прошли в хлопотах, в волнении и в разговорах, не имевших того значения, которого она искала. Она обессилена была примерками платьев и с горечью думала, что проводит дни не в объятиях жениха, а в объятиях портнихи. Затем были телеграммы от матери Мальцева, самые сердечные, – и родители много говорили о них и радовались. Шли Святки, всюду праздновали, и Жорж был занят: то приём у командира полка, где он должен быть, то спектакль у его солдат, где он не мог не быть, то ещё что-нибудь официальное и обязательное, и отец уверял Милу, что это именно так, даже упрекал её немного:

– Учись быть женой офицера, дорогая! Офицер не жене принадлежит – родине! Что ты скажешь, когда муж пойдёт на войну? Скажешь: не ходи! не пушу! – И он смеялся, ласково похлопывая дочь по плечу.

Мать твердила:

– Мила, просто неловко тебя слушать и видеть в таком волнении. Подожди до официальной помолвки. Ты сможешь выезжать с ним, вместо меня. Эти милые телеграммы от его матери! Всё идёт отлично. Георгий Александрович бывает у нас ежедневно. Перед тобою вся жизнь с ним.

Но Миле всё казалось, что события движутся медленно, что есть где-то какое-то «нечто» – и оно мешает её счастью, и она одна это чувствует. И все свои надежды и планы она перенесла на новогодний бал. Час объявления помолвки будет поворотным пунктом в истории её любви.

– Надеюсь, ты не заплачешь, – шутила мать.

И дома кое-что было неприятно. После откровенных разговоров с Глашей Мила как-то не могла восстановить прежнего с нею тона, и горничная всё прибегала, ахала, шептала, в общем, держалась наедине с Милой несколько фамильярно, словно они были «из одной деревни». Намёков Глаша не понимала, а резко оборвать её Мила не решалась, было как-то стыдно. Другою, и более сложною, неприятностью было новое отношение к Полине. Без всякой видимой причины Мила начала чувствовать глухое отвращение к портнихе, брезгливость к её прикосновению, а та всё мерила и мерила ей платья. Желая скрыть это, упрекая себя, Мила старалась быть беспристрастной и делалась преувеличенно любезной. А Полина хваталась за эту любезность и делалась более разговорчивой, чем обыкновенно. Эти новые и неприятные «мелкие чувства» наседали на Милу, как мухи, и она досадовала на себя и сердилась. «В такие дни – и ч т о меня отвлекает!»

Накануне бала, помогая одеться, Полина сообщила Миле, что приехала ненадолго Варвара Бублик и остановилась у ней на квартире.

– Варя здесь? О, как хорошо! Скажите ей, чтоб скорее, скорее пришла ко мне. Так хочу её видеть.

Готовая к балу, Мила стояла внизу, в круглой гостиной. Комната благоухала, полная цветов, посланных ей утром с карточкой Жоржа. Это были гиацинты нежных, пастельных оттенков. Их расставили бордюром по стенам комнаты, а Мила, стоя посреди, чувствовала себя как бы в объятиях жениха. Она решила: «Сегодня я спрошу: «Вы правда любите меня? Как долго? Как крепко?» И пусть он ответит мне, пусть скажет. Я не хочу только догадываться о его любви, я хочу знать. Я хочу слышать. Он скажет – и я буду счастлива. Как говорят женихи? «Люблю вас больше жизни». «Люблю вас больше чести». – Но тут Мила задумалась: «больше чести»? У Головиных было высокое понятие о чести. – Ну и не надо – «больше чести», это тут ни при чём, это из другой области».

Воображение отказывалось нарисовать ей, как Георгий Александрович будет говорить о любви. Это казалось ей несбыточным, невозможным.

«Но мне нужны слова, именно его с л о в а. Пусть скажет: «Мила, люблю вас безумно и на всю жизнь». И ей самой делалось несколько даже смешно представить его говорящим это: не походило на него, принимало комический характер.

«Всё равно, сегодня это б у д ет! Я выясню. Я клятвенно обещаю это себе. Я потом ему скажу – почему: меня это мучит, это омрачает счастье. Я вот н а э т о м м е с т е д а ю с е б е с л о в о. И когда я вернусь с бала – и это будет, как сейчас мне кажется, – через. столетие, через целую вечность! Я о б е щ а ю себе стать вот здесь же, на это самое место и сравнить, как я чувствую себя сейчас и как будет «после». Я буду стоять здесь счастливая, уже без сомнений и без волнений».

Хотя офицерское собрание находилось близко, Головины поехали на тройке. Кучер был отпущен на праздник, и его заменял конюший – Егор.

Этот Егор был недавним и странным обитателем «Услады». Крестьянин из деревни, он ни манерой, ни характером не подходил к тому, что считалось хорошим слугою в полку или в городе. Взятый в солдаты, старовер Егор то и дело попадался в провинностях, и это были провинности лишь с точки зрения солдатской этики и дисциплины, но не являлись таковыми в оценке старообрядца. Егор запутывался всё больше, и его наказывали всё чаще, и хоть в человеке этом не было ничего злостного, должны были наказывать, того требовала дисциплина, не делавшая исключений. Наконец дело о нём дошло до генерала, и Головин сам занялся проблемой Егора. Егор произвёл на него впечатление человека узкого, но бесстрашно правдивого, непоколебимого в своём кодексе нравственности и каменной веры. Генерал, чтоб избавить Егора от строя, отписал его в свою личную службу, как кучера: Егор прекрасно знал лошадей и любовно ухаживал за ними. Он прижился в «Усладе». По распоряжению генерала остальные слуги оставили Егора в покое, он жил на конюшне, старательно трудясь весь день и молясь по ночам. Людей он скорее чуждался, ибо «мир во зле лежит», видался только с двумя-тремя солдатами-земляками, тоже староверами и из той же далёкой лесной деревни. Писание он знал наизусть и говорил цитатами из него, как бы не имея своего мнения или не умея его выразить самостоятельно.

Головины, любители лошадей, часто бывая на конюшне, вступали в беседы с Егором, а потом рассказывали об этом, и в тех немногих словах Егора всегда было нечто, чего не сказал бы никто другой.

Сегодня он был кучером. Все остальные слуги стремились быть свободными на этот вечер, и Егор старался заменять всех, кого только возможно. Год этот «новый» был гражданским. Там, в его деревне, праздновали настоящий «Божий» Новый год, и падал он на первое сентября, ибо в тот день вечером, в пять часов, Саваоф начал сотворение мира. О мире Егор знал мало и больше знать не стремился, скорее избегал новых познаний. В его вселенной человек был центром мироздания, а жизнь человека – борьба за спасение души на вечную жизнь. Его единственным владыкою был Господь Бог. Он создал солнце, чтоб светить человеку, облака и дождь, чтоб орошать его нивы. Ночные небесные светила помещены в небесном своде, чтоб освещать путь пастуху и страннику. Растения созданы для укрытия и пищи. «Ешь траву, в траву одевайся, на траве спи». Люди созданы для любви и взаимной помощи в деле коллективного спасения и затем возвращения в «лоно Отчее». В деревне они называли всех: отец, брат, сестра. Попав в город Вавилон – («ныне всякий город Вавилон»), Егор ужаснулся обилию зла, извращениям человеческой природы («ныне человек живёт развратно и распутно»). Курение пугало его: дым, выходящий изо рта, уже свидетельствовал о присутствии «внутреннего ада и смрадного огня». Но веры Егор не потерял, наоборот, она возрастала при виде торжествующего зла. Богохульство свидетельствовало уже о скором конце мира. Единственное, что было нужно человеку «в последние времена», – это сохранять веру и в чистоте сердца готовиться к концу. Он жил «у порога» в вечность, и за этот порог обращены были его мысли и взоры. «Града пребывающа не имам», да и не нужен этот град, ибо всё уже обречено на горькую погибель, всё, кроме человека, кто живёт по Божьему слову.

Этот Егор и вёз Головиных на новогодний бал. Здание офицерского собрания было иллюминовано. Издали на тёмном фоне его контур был нарисован лёгкой огненной линией. Подъезжали гости. Смех, радостные и возбуждённые голоса звенели в воздухе. Дрожа от волнения, Мила вошла в собрание.

Георгий Александрович ожидал её внизу с букетом. Он сказал, что счастлив её видеть. От его слов всё засветилось, волшебно засияло для Милы. Она не вошла, она впорхнула в зал.

Все Головины всегда танцевали прекрасно. Пара Мила и Мальцев притягивала восхищённые взоры. Пожилые, уже не танцевавшие дамы вскоре заметили, что поручик Мальцев танцевал только с Милой, делая исключение лишь для тех, кому обязан был, так сказать, «служебным» вниманием, по должности. Кое-кто видел и букет, и не один пронизывающий взгляд был брошен на эту пару.

В оживлении зала, в движении танца невозможно было, конечно, вести тот разговор, о котором мечтала Мила, спросить: вы любите меня? как крепко? как долго? – но теперь Мила уже радостно отдаляла этот момент. Георгий Александрович был всем, чем должен быть влюблённый жених во время бала: ни к чему совершенно нельзя было придраться, и Мила теперь удивлялась своим прежним мыслям и подозрениям.

Близилась полночь. Все были приглашены к столу. Мила, посаженная рядом с Жоржем, неподалёку от председательского места полкового командира, теперь обращала на себя не только дамские, но и мужские взгляды: кое-кто начинал предполагать и догадываться.

Столы блестели серебром и хрусталём. Сияли огни. Благоухали цветы. Звучал смех. Играла музыка. Вечер проходил на редкость оживлённо и радостно. И кое-кто отмечал, что ни один прежний год не был встречен так счастливо, как этот! Увы! роковой для многих, для многих уже последний – 1914 год.

Оставалось десять минут до полуночи. Подавали десерт и шампанское. Командир полка встал для традиционной приветственной речи. Речь, по обычаю, была краткой, состояла из поздравлений и пожеланий. Но сегодня он добавил, что Новый год начинается прекрасно. И он огласил помолвку Жоржа и Милы.

Новость эта была так неожиданна, что на минуту воцарилось глубокое молчание. Тишина эта в средине такого многошумного вечера словно остриём пронзила праздник. И в этот странный момент тишины раздался тонкий звук разбитого хрусталя: Саша Линдер уронила бокал, он разбился, и вино разлилось по скатерти и полу.

Но уже поднялись первые голоса шумных поздравлений, восклицаний, звон часов, гром музыки и пожелания счастья в новом году. В общем радостном возбуждении, казалось, забылось и неловкое удивлённое молчание гостей в ответ на объявление помолвки, и инцидент с бокалом Саши. Они не забылись, конечно. Они были отложены, чтоб затем, на свободе, завтра, хорошенько обдумать всё и расценить. Саше на подносе принесли новый бокал, но он был иной формы, чем у всех остальных, – и это выделяло её от всех гостей. Взглянув на бокал, каждая дама взглядом своим говорила: она! Саша! от такой дамы – и такая неловкость!

Но Саша Линдер ничем не проявляла какого-либо душевного волнения, растерянности, беспокойства. Сидя около своего безобразного мужа, она спокойно сияла красотою. Между тем дамы бросали теперь любопытные взоры – мимо Милы – на Сашу и Жоржа. От них всегда ожидали романа, лишь потому, что оба были бесспорно первыми по красоте. И то, что внешне никакого романа заметно не было, только усиливало подозрения. Как? Ничего? Он – адъютант её мужа – и ничего? Он – по должности – бывал в её доме чаше, чем у других, он видел её чаще, чем других дам, – и ничего? И вот он женится – неожиданно, не поухаживав, хотя бы для вида, за невестой. А Саша и не знала, очевидно, об этом. Ей говорят: «обручён!» – и она роняет бокал. Такая неловкость – и от такой дамы!

Но всё это было пока только в умах. Внешне – как и всегда в полку: манеры были корректны и приветливо-дружелюбны. Существовала, конечно, интрига, существовала и сплетня – но осторожная, искусная, хорошо замаскированная, плелась она лишь в кругу верных друзей, в полутёмной гостиной. А затем выносилась в свет в якобы весёлой, незлобивой болтовне, с каплей яда, хорошо скрытой внутри.

Но и пауза, следовавшая за объявлением помолвки, – непредумышленная и тем более красноречивая – была, конечно, замечена всеми. Родители Головины были ею задеты, но понимали её как реакцию на неожиданность и задавали себе вопрос: разумно ли было уступить настойчивой поспешности жениха? Но они знали, что истинная причина – болезнь матери Жоржа – будет известна всем завтра же, и это успокаивало их.

Полная счастья, Мила была единственным человеком в зале, не заметившим ничего. Поручик Мальцев, хотя и не выказывая этого ничем, был очень задет. Он знал, что никто в полку не признавал его совершенно «своим». Но сам он по отношению ко всем был безукоризненно корректен и такой же корректности требовал к себе. Он чувствовал себя оскорблённым и за Милу, и в нём встало желание защищать её, ограждать и беречь. Это было первым тёплым движением его сердца к ней.

Бал продолжался шумно и весело.

Все, и особенно товарищи Жоржа, старались усиленным вниманием загладить прошлую неловкость. Единственной дамой, которая оставалась сама собою, как всегда, была Саша Линдер. Она поздравила жениха и невесту совершенно так же, как поздравила бы всякую другую пару.

Как была счастлива Мила! По временам она сжимала руку до боли в пальцах и говорила себе: «Вот и я счастлива! Я счастлива! Я счастлива!»

Лился свет, лилась музыка. Мила кружилась в вальсе в объятиях Жоржа, и он говорил ей:

– Вы необыкновенно прекрасны сегодня.

Новогодние балы обычно длились до рассвета. Головины боялись, чтобы Мила не утомилась, – ей вскоре предстояла поездка в Петербург. Ещё до бала решено было, что она отправится домой в два часа и Жорж проводит её.

Это возвращение домой наедине с женихом было тем моментом, который Мила назначила для разговора о любви.

Накинув свою лёгкую соболью шубку, подвязав ленты капора бантом под подбородком, она легко сбежала вниз по ступенькам, счастливая, видя, что Жорж уже стоит у выхода, ожидая её. Он смотрел на неё, пока она бежала вниз по ступенькам, смотрел, не спуская глаз, и никогда в жизни – потом – она не забыла ни этого взгляда, ни этих ступеней.

Они вышли вместе.

После движения, шума и света их встретила безмолвная зимняя ночь. Звёзды, планеты, созвездия сияли им сверху. Мельчайшие снежинки, как светящаяся межпланетная пыль, кружась, сияли у фонарей, словно осыпаясь с небесных светил. И вечная загадочность, непостижимая тайна надземного мира на миг испугали Милу. Ей хотелось укрыться от этого величия в земной уют, в те маленькие санки Жоржа, что ожидали где-то поблизости. Она почти побежала к воротам, слыша шаги жениха за собою. Он догнал её. «Куда вы, Мила? Так спешите домой?» Он крепко держал её под руку. «Сейчас спрошу», – сказала себе Мила – и быстро к нему обернулась. Она отдёрнула свою руку, став напротив, чтобы лучше видеть его лицо. Лунный свет словно пронзил её и поднял над землёю. В его ореоле и она сияла вечным и тихим, загадочным светом. «Одеяяй светом яко ризою», – подумал он. Это был странный феномен зрения, и Жорж остановился на миг, удивляясь сиянию всех контуров образа Милы. Она протянула к нему руки.

– Вы любите меня? – спросила она громким шёпотом. – Сейчас скажите! Любите? Давно? Долго?

Его лицо медленно расплывалось в ему несвойственную, нежную улыбку: так глядят на очень маленьких, ещё невинных, безгрешных детей. Он взял её протянутые руки в пушистых белых рукавичках и, поцеловав, тоже шёпотом ответил:

– Я люблю вас. Как долго? Совсем недавно – сейчас.

– Спасибо, – сказала Мила тем же шёпотом.

И оба они тихо засмеялись.

– Но сильно?

– На это трудно ответить. Способность любить не у всех одинакова. Я люблю, сколько могу…

Он говорил, и она смеялась от счастья. В его глазах она сияла всё больше, как будто тая, соединяясь со светом вокруг.

– Георгий Александрович! – воскликнула она. Ей хотелось сейчас же что-то сказать, обещать, как-то запечатлеть своё необычайное счастье, бросить вызов всем превратностям жизни, самой судьбе. – Из всего, что теперь ещё может случиться с нами или отдельно со мною и вами, я боюсь теперь одного: пусть наша любовь – никогда, никогда! – не превратится в привычку, в бесцветную супружескую жизнь. Пусть это будет единственной и необыкновенной историей любви! Она так чудесна! Пусть случаются беды, несчастья – а она пусть всё растёт и всё сияет. Да?

И – как внезапный ответ на её вызов – за забором поднялся шум, возмущённые голоса, грубая солдатская ругань. Хлопнула калитка, и вбежавший солдат кинулся к Жоржу, захлёбываясь от волнения:

– Ваше благородие! Тут скверная история случилась! Мёртвое тело! – Он громко стучал зубами и от возбуждения и от холода.

Гул голосов за забором всё разрастался.

– Мила, бегите обратно, к родителям. Я должен сейчас же заняться этим.

И с солдатом он быстро ушёл со двора. Мила побежала обратно в собрание.

Поручик Мальцев, таким образом, оказался первым на месте несчастья. Около щегольских саней полковника Линдера стояла группа солдат-кучеров, кто, при лошадях, ожидал господ. Они ругались громко, жестикулируя. Увидя поручика, все расступились. В санях, скорченный, лежал мёртвый, замёрзший кучер полковника Линдера.

Согласно военным правилам, кучер-солдат не имеет права без позволения оставить лошадей и экипаж офицера. За очень небольшими исключениями, офицеры заботливо относились к своим слугам, считалось очень дурным тоном «тиранствовать». И в эту новогоднюю ночь, по обычаю, отдано было приказание, чтоб кучера, соблюдая очередь, шли «греться» в подвальное помещение, где им давалось «умеренное» угощение, чтоб они «подбадривались», но не напивались. Но полковник Линдер был человек особого порядка: преклоняясь перед дисциплиной, безжалостный, жестокий по природе, он в жертву ей приносил человека. Тип известный: немец, делающий в России военную карьеру.

Имея наилучших в полку лошадей, он непомерно ими гордился, будто это была его личная заслуга, он сам их выдумал. Его пара серых в яблоках, как близнецы – пятно в пятно, являлась его особенной гордостью и заботой. И его кучер имел от него строжайший приказ – раз навсегда – никогда и ни под каким видом не оставлять лошадей на попечение других кучеров (бывали случаи, что лошадей «портили» в видах мести владельцу). В тот день, в канун Нового года, и сам Линдер и Саша много ездили по магазинам и визитам. Лошадей и экипаж меняли, но кучер был всё тот же. Как выяснилось потом, кучер не пил, не ел, не переодевался и не согревался с самого утра. А уезжая на бал, полковник Линдер приказал подать серых в яблоках, и, дожидаясь у здания, кучер не мог их оставлять. Запрягая, перепрягая, носясь по городу то с господами, то с поручениями – и всё это в страхе, – кучер не имел минуты поесть, отдохнуть, согреться и переодеться – и вот тут он был: при лошадях, мёртвый.

Придя первым на место несчастия, поручик Мальцев должен был немедленно заняться происшествием. Тело внесли в подвальное помещение, послали за военным доктором, танцевавшим мазурку на балу, за командиром полка и полковником Линдером. О событии, таким образом, узнали и все слуги, и все гости в верхних залах. Все были возмущены, негодовали, но про себя, не вслух: критиковать кого-либо из офицеров открыто, в обществе, в присутствии слуг не полагалось. Комментарии были отложены до завтра – и бал продолжался. Но на веселье была брошена тень. Музыка звучала иначе. Гости незаметно стали исчезать, особенно пожилые. Молодёжь оставалась; приказано было танцевать до утра, чтобы не преувеличить важности события и чтобы не сорван был бал.

Первыми уехали Головины, увозя с собою Милу.

Она возвращалась домой с родителями, не с женихом. Ещё один план её рухнул. Ещё одна уверенность обманула её.

Они ехали молча. Луна поднялась выше и всё бледнела к утру. Гривы лошадей поблёскивали инеем. Мила чувствовала, как слёзы катились из её глаз, подмерзая на щеках. Она смахивала их рукавичкой. Ей казалось, что какая-то тень от этой смерти брошена на неё самоё и на всё её счастье. Родители молчали. Кучер Егор что-то невнятно бормотал. Они почему-то ехали медленно, и печаль сменила всё то радостное возбуждение, с каким Мила ехала на бал в этот вечер.

Также молча все трое вошли в дом. Подымаясь по ступеням, Мила подумала, что никогда ещё она не возвращалась домой с такою смущённой душою и беспокойным сердцем. Она остановилась в круглой гостиной, на том самом месте, где обещала самой себе рассказать, что и как было и насколько она наконец уверилась в своём счастье. Всё было не то и не так, как она ожидала. «Что ж, возможно, в жизни того счастья нет, какое мы себе воображаем. Есть, но что-то другое…»

Не рассеялись её предчувствия, беспокойство, волнение – они приняли иную форму. Какие-то внешние силы, казалось, вмешивались в её личную жизнь, не допуская ничем владеть, ничем насладиться как неотъемлемо своим. Что это? Её судьба? Она хочет быть с Жоржем, но должна начать с разлуки – уехать. Они начали наконец говорить о любви, но он должен уйти, потому что рядом – несчастье.

До сих пор она знала только мирное, безмятежное течение жизни в «Усладе». О страшных грозах истории, о неотвратимости личных трагедий в трагедиях общих она не знала ничего. Всё, что мешало счастью, она называла «судьбой», непонятной и страшной. И вот «судьба» впервые коснулась её своей невидимой, но властной рукой.

Она стояла посреди круглой гостиной, не замечая нежного аромата гиацинтов. Она прислушивалась к своему сердцу: казалось, сердце пыталось подсказать ей что-то, а она не понимала его голоса. Ей смутно казалось, что и она виновата в чём-то, что и её касалась смерть того солдата, что виновата она не личной виной, но как-то косвенно, просто тем, что живёт на той же земле, где жил и он.

«Как странно! Как странно! – думала она, сжимая руки. – Случается совсем неожиданное, и никак не то, чего ожидаешь, на что надеешься, на что, кажется, имеешь право».

Мысль, что её жизнь переплетена с жизнью других в сложный узор, которого она не видит, который ей был непонятен, впервые пришла ей в голову и испугала её.

«Я лишилась этого счастья – поездки с Жоржем, я имела на это такие надежды, я имела на него полное право – но я лишилась его, и этот час исчез навсегда. И ничто не сможет мне вернуть его. И те слова, что Жорж успел сказать мне, уже затуманены, затоплены беспокойством, жалостью к тому солдату и страхом за себя. Возможно ли, что вообще нет, не существует того светлого, безоблачного счастья, которого я ожидаю? Но он сказал, что любит меня, и пусть остальное всё мне только кажется! – утешала она себя. Но и эти слова его теперь мерцали каким-то неуверенным лунным светом на фоне большой печали. – И он любит, и я люблю – а что выходит! Больна его мать, замёрз кучер Линдеров, мне нужно новое платье, он дежурный по полку, я еду в Петербург, он остаётся здесь – и мы не принадлежим ни нашему счастью, ни один другому».

Она медленно поднялась в свою комнату. Свет лампы наполнял комнату мягким, светящимся голубым туманом.

– Как странно! Как странно! – шептала она, раздеваясь. – Я уверена была: мы поедем, он меня поцелует. Но умер солдат – и нет поцелуев!

Тёмная жизнь, неизвестная ей, бурлила за «Усладой» – и вот врывалась к ней со своими катастрофами. И она – Мила – оказывается, не защищена от неё ничем.

«Как странно! Но с кем обсудить это?» И вдруг она вспомнила, что приехала Варвара Бублик.

«С ней! Именно с ней! Она одна всегда была занята мыслями вроде этих моих вопросов. Она меня успокоит. Она объяснит всё толково, как задачу по геометрии. Я только с ней и понимала задачи. А сейчас буду думать о Жорже. Он сказал, что любит. И это – счастье. И это всё, всё! И довольно! Завтра пошлю лошадей за Варварой. Варвара моя, Варенька, пчёлка, мурашка! Ползи сюда! Ты объясняла мне алгебру, объясни теперь задачи жизни!»

В этот же час Варвара сидела в своём углу в доме Полины. Член коммунистической партии, она приехала в город с некоторым «заданием». Керосиновая лампа под маленьким зелёным абажуром – лампа труженика – лила свой скудный свет на страницы «Капитала» Маркса. Варвара читала медленно, с глубочайшим волнением, казалось, почти не дыша. Комната её была безлична, опустошена от всего, что обнаруживает намёк на желание комфорта. Комната была беднее даже, чем келья монахини: в ней не было ни иконы, ни распятия.

Ни один звук не нарушал тишины, лишь – по временам – шелест перевёрнутой страницы. Странно было видеть такое молодое существо таким неподвижным, почти не подающим внешних признаков жизни.

Заканчивая назначенную себе главу, Варвара встала бесшумно и бережно закрыла книгу. Затем, также бесшумно, она подошла к стенному календарю. Оторвав аккуратно верхний лист, она долго, безмолвно смотрела: 1 января. Год 1914.

Затем – из экономии – она погасила лампу под зелёным абажуром и постояла у окна. Эти странные окна дома Полины были так высоки, что Варвара стояла опершись подбородком на подоконник, и хотя видела небо, звёзды, луну, думала она не о них. Она мысленно пересказывала себе главу, только что прочитанную в «Капитале».

И хотя всё вне дома сияло луною, в комнате Варвары было темно.

Глава VI

В эту новогоднюю ночь – по головинской традиции – их слуги, пригласив друзей, пировали в подвальном помещении «Услады».

Длинный стол под белой скатертью был накрыт на тридцать приборов. Разноцветная и разнокалиберная посуда весело толпилась на столе, поблёскивая отражённым сиянием огромной висячей лампы, пущенной «на весь свет».

Знаменитая головинская кухарка («лучше всякого повара») наряжалась к празднику. Мавра Кондратьевна (никак не просто Мавра) высоко ставила и себя, и своё искусство. Выученица старого головинского повара, кто, в свою очередь, выучился тоже у старого головинского повара – из крепостных, одного из тех, кого русские баре посылали учиться в Париж, – Мавра имела свою традицию и свои принципы. У ней всё и всегда выходило «удачно», и эта постоянная, не изменявшая ей «удача» держала её в гордо-радостном духе. Сегодня она – по традиции – была хозяйкою пира. Угощение было почти готово, только ещё гусь – гигант по размерам – нетерпеливо шипел в духовке. Окорок бараний и окорок свиной были уже на столе. Индейка «отдыхала» на блюде. Для украшения её лапок денщик резал папиросную цветную бумагу, собирая её в кисточки. Лакей, любуясь на тёплую румяную индейку, произнёс: «Венера!» Он побывал когда-то со своим господином в Италии и при случае любил поразить кухню иностранным эффектом.

Услыхав, Мавра Кондратьевна приказала ему «не выражаться»: тут святой вечер и православный народ. Её авторитет стоял высоко среди прислуги: «за повара» – в таком-то доме! Лакей не осмелился возразить.

Жизнью своею, «почти что княжеской», Мавра Кондратьевна была довольна, не мечтала о лучшем, уверенная, что лучше и не бывает. Готовясь к роли хозяйки – сидеть на первом месте, под образами, она принаряживалась в комнате, примыкавшей к огромнейшей кухне.

Но пока она помадила свои жиденькие зеленовато-жёлтые волосы, укрепляя узелок большими, как вилы, парадными шпильками, «сердце её было не с нею», оно было в духовке, где «доходил» традиционный рождественский гусь. Оттуда, словно призывая её, доносилось шипение: гусь давал знать о себе. Наспех посмотрела Мавра в круглое ручное зеркальце, с туманностями и щербинками. Зеркальце было мало, и видеть она могла лишь центральную часть своего обширного лица. Но и тем, что она увидела, Мавра осталась очень довольна. Она никогда не употребляла пудры, не говоря уже о таких изощрениях, как румяна. Её же собственное лицо, не то от плиты, не то от природы, было медно-красное, совершенно в тон её кухонной эмалированной утвари. Оно и блестело, как эмаль её красных кастрюль. В зеркало Мавра смотрелась редко: по двунадесятым праздникам и под Новый год.

– Слава тебе, Господи! – И перекрестившись, она открыла заслонку, чтобы «наведать» гуся.

Горничные в доме имели куда меньше значения, и Мавра Кондратьевна помыкала ими. Народ молодой и кокетливый. Все собиравшиеся замуж, читавшие романы, охающие о каких-то «Ключах счастья», нуждались, конечно, в моральных наставлениях, и Мавра не скупилась на них.

Глаша, горничная Милы, сегодня особенно волновалась. «Нервность» среди горничных города считалась признаком хорошего тона, почти аристократизма, и они старались выказывать эту нервность по выходным дням. Сегодня Глашу очень волновала причёска: её волосы были густы у корней, но всё жиже в длину, коса выглядела мизерно, и Глаша сокрушалась. Но вот к рождеству явилась новая мода: чёлка! Глаша благословляла судьбу: казалось, эта мода имела в виду именно её, Глашу. Её главная гостья, Фрося, пришла пораньше. По очереди они стригли одна другую.

– Мода – грех! – сказала Мавра. – Искушение от дьявола. На том свете посадят тебя на эту же твою спиртовку да и начнут завивать твоими же щипцами…

– А господа? – огрызнулась Глаша. – Они завиваются же!

– О господах – помолчи. Не твоего ума дело. Ад не для господ построен.

Но Глаша и по возрасту своему, и поколению была из тех, кто не задумывается об аде.

Кухарка между тем, присев перед духовкой и открыв дверцу, обращалась уже к гусю:

– Ну как, милёнок? Готов?

Вытянув чугунный глубокий противень, Мавра нежно оглядывала гуся. Огромный, он возвышался горою, посвечивая жирною, золотистою кожей.

– Ну как, голубчик? – ещё раз спросила Мавра, склонившись над ним. Длинной-предлинной вилкой она, прицелившись, кольнула его в бок. Фонтан горячего сока брызнул и зашипел. «Ангел!» – восхищалась Мавра, подымаясь от духовки. Гусь был готов.

Глаша между тем наряжалась, готовясь в этот торжественный день всех поразить: её барышня была обручена, и ей, личной барышниной горничной, принадлежало право объявить об этом в кухне. Роман госпожи делал и её, Глашу, интересной: она была всему свидетельницей. Не утерпев, она уже, пока по секрету, передавала новость Фросе. Обе пылали от волнения.

– Это и есть такой роман, что я одобряю. Я сама бы за него вот сию минуту вышла!

– И я бы вышла, – соглашалась Фрося, – даже и не повенчанной. Какой же, надо сказать, кавалер! Уму непостижимо!

Глаша приступила к последней детали туалета: она натягивала серебряные туфли, отданные ей генеральшей. Глаша любила надевать господскую обувь при свидетелях, добавляя, что из всей прислуги она одна может носить её и что малый размер ноги есть несомненно аристократическая черта в женщине.

– И это грех! – увидав туфли, решила Мавра Кондратьевна. – И как ты, девушка, Бога не боишься! Господь создал серебро, чтоб деньги делать и ещё посуду на барский стол.

– Барыня носит же…

– О барыне ты опять помолчи. Для Господа Бога другие законы. Не твоего ума дело.

– Какие же, хотела бы я знать.

– Как ты не барыня, то и знать их тебе не полагается, – сказала кухарка.

Собирались гости. Один из лакеев играл на гитаре «Ах, зачем эта ночь». Двое других, под наблюдением Мавры, раскупоривали бутылки наливок. Затем, пересчитав гостей, кухарка объявила: «Все тут!» – и, торжественно перекрестясь на образа, пригласила к столу: «Чем Бог послал».

За десертом Глаша начала повествовать, как «барин Мальцев сватались к барышне». Горничные слушали с горячим любопытством, молодые лакеи снисходительно улыбались, слуги постарше слушали с достоинством. Но рассказ всё затягивался, уклоняясь в сентиментальные детали. Вскоре мужчины занялись вином, а пожилые – более насущными темами: о быстротечности человеческой жизни («а время так и летит, так и летит»), о дороговизне, о падении нравов, о комете, о Страшном суде и муках ада. Чем печальнее была тема, тем с большим усердием её развивали, заедая гусём.

Глаша между тем не могла остановиться, создавая роман, вплетая только что пришедшие ей на ум сцены, диалоги и позы.

– Смерть одна разлучит нас, – сказала барышня, утирая глазки кружевным платочком.

– Помните одно! – крикнул, сверкая глазами, барин Мальцев. – Соперников я не потерплю: всех застрелю на дуэли! – И глаза у него зажглись пламенем.

Барышня наша испугалась немного, но отдохнув, говорит:

– Так вы и вправду обожаете меня так страстно?

Тут барин Мальцев упал перед ней на колени и кричит:

– До смерти и без ума! Ни с чем, ни с кем не сравню тебя, Людмила! Ни с розой, ни с какой другой женщиной! Никакой другой молодой девице не удастся завладеть моим сердцем. Довольно! Я избрал тебя!

– Встаньте с колен, поручик Мальцев, – сказала барышня, – я вам верю! – А сама зарыдала от чувств и шепчет ему так горячо: – Ни один барин, пусть самый богатый, не оторвёт меня от твоей груди!

И тут они обнялись и обое враз крикнули:

– Боже, как мы любим друг друга! И до чего ж, значит, будем мы счастливы!

Мавра Кондратьевна, до которой доносились слова «любовь», «грудь», «обнялись», с другого конца стола прикрикнула:

– Глаша, будет! Заладила ворона про Якова… Оставь груди в покое!

Но Глаша, с подружками отойдя от стола и устроившись в уголку, не могла оторваться от рассказа.

– Назавтра приходит барин Мальцев с подарками и ей говорит: «Скажи, чего хочешь, и дам тебе!

А барышня нежно и так доверчиво просит:

– Одно прошу: куда нас с тобою ни бросит судьба, я беру с собой Глашу.

– Извиняюсь, – он говорит, – а кто же это такая будет – Глаша?

– А как же, – барышня отвечает, – хоть она и моя горничная, но при этом самый мой верный друг!

– В чём дело! Будем возить и Глашу с собою! Ну, только надо спросить: как у ней насчёт репутации?

Тут барышня гордо ему возражает: отвечаю за её репутацию, как за собственную! Никакой разницы. Если насчёт чего, то ни-ни!

– Вот это интересно! – барин говорит. – Не тали это девица, что я дал на чай три рубля?

– Та самая.

– Так скажу вам вполне откровенно, что Глаша и мне самому очень нравится. И жалко – такой девице да и выпала такая горькая доля.

– Да и я боюсь, – вздыхала барышня, – что надорвётся бедное Глашино сердце и уйдёт она из этого мира. Чувствую, ей остаётся недолго…

– Успокойтесь, Людмила, – барин Мальцев её перебивает, – и не грустите! Делу этому можно помочь. Сомневаюсь, не из благородных ли, случайно, ваша Глаша, и потому ей чаще надо бывать в обществе…

Неизвестно, куда бы занесло Глашу вдохновение, если б не раздался звонок: господа вернулись с бала. Денщик генерала и горничная барыни кинулись в господские комнаты. Глаша же была отпущена до утра. Компания разбилась. Решили танцевать польку, и Глаша наконец могла щегольнуть серебряными туфлями.

В кухню вошёл Егор. Он сел в сторонке, так как не ел с другими, и Мавра Кондратьевна, относившаяся к нему с уважением, сама поднесла ему кипяточку (ни чаю, ни кофе, ни вина он не пил). Егор бормотал что-то и, видимо, был очень взволнован.

– Скажи мне, Кондратьевна, по совести: кто тут в городе у вас дороже – конь или человек?

– Каков будет конь и каков человек, смотря по тому, – вмешался в разговор один из лакеев.

– Человек – солдат, а коней пара – серые в яблоках, полковника Линдера.

Лакей свистнул.

– Такие то единственные кони! Они дороже роты солдат!

Глава VII

Казалось, цепь потрясений и катастроф, начавшаяся для мира в июле 1914 года, в этом городе открылась волнениями и событиями раньше – именно в самую новогоднюю ночь, 31 декабря. Странные, неожиданные и запутанные происшествия быстро последовали одно за другим. Казалось, они были и разрозненны, и в то же время связаны чем-то, но связь эта не была ясна. О ней можно было лишь смутно догадываться, и каждый догадывался по-своему. Бесконечные споры о событиях не оставляли никого равнодушными, вовлекая в сообщничество одних, других отбрасывая во враждебные группы.

Первого января, как водится, газеты не вышли, но город уже волновался слухами: здесь, там и ещё где-то «что-то случилось». Второго января появились газеты, и действительно новостей было множество. Но городское дамское общество, без различия возрастов, классов и положений, было взволновано одним – открытым письмом телеграфиста Голоскевича к Саше Линдер. Автор письма в ту же ночь покончил самоубийством, застрелившись под окном её квартиры. Письмо, адресованное в газету, он оставил у себя на столе, подле керосиновой лампы. Лампа коптила. Оно лежало там, всё темнея, всё темнея, всё чернея под слоем сажи. К письму добавлена была записка: автор просил напечатать его письмо в газете, полагая в этом единственную надежду, что Саша Линдер прочитает письмо (в городе знали, что, утомлённая большим количеством получаемых писем, Саша отбрасывает, не читая, те, что написаны незнакомой рукой).

Письмо это читалось весь день во всех домах города. Оно начиналось так: «Далёкой, прекрасной звезде, Саше Линдер…»

Эти первые слова немедленно вызывали негодование в кругу того общества, где жила Саша.

– Он называет её просто С а ш е й?!

– Возможно, он имеет некоторое право.

– Нет, куда мы идём?! Она ставит нас, полковых дам, в фальшивое, скажу больше, опасное положение. Она бросает тень…

– Представьте, улица станет и нас называть просто по именам: Саша, Маша, Даша…

– О Боже! Наконец, я мать… у меня взрослые дочери… Где-то должна же быть граница!

– И обратите внимание: кто же герой романа! Телеграфист! Унизительно подумать. Саша бросает тень на весь полк.

– Да, хотя бы почтовую и телеграфную контору оставила в покое.

– Она всюду вносит анархию. Она денщику говорит «вы» и спрашивает, как здоровье, у хромого разносчика газет.

– Она и извозчику улыбается, словно он английский посланник.

– Но читайте! Читайте письмо. Узнаем, каков этот Лермонтов, каков этот Байрон и что было у него со звездой… так ли она далека от почтово-телеграфной конторы.

– Читайте скорее! Читайте, читайте!

К чтению приступили с горячим любопытством, с сарказмом уже наготове, с жадным злорадством. Но по мере чтения бледнели эти чувства, затихал, замедлялся, менялся голос чтицы.

«Далёкой, прекрасной звезде, Саше Линдер.

Я называю Вас так потому, что для меня Вы нисколько не ближе, чем небесные звёзды. Так же далеки, великолепны, также недосягаемы – и также равнодушны к моей любви и к моей жизни. С высоты Вашей Вам невозможно заметить меня тут, внизу, в земной пыли.

Сегодня – последний день года. Он будет и последним днём моей жизни. Я решил умереть ещё осенью, в октябре, но подумал: поживу ещё, – говорил я себе, – именно теперь больше надежды случайно увидеть её где-нибудь. Она, возможно, ещё раз придёт в нашу контору с телеграммой в Париж, в Вену, в Ниццу, как тогда – с двумя всего словами: «Нет. Невозможно». В первый раз Вы пришли прошлым летом. При появлении Вашем на миг остановилась работа в почтовой конторе. Вы не заметили этого. Вы не удивились: так было всегда, где бы Вы ни появлялись, и, возможно, Вы привыкли считать это за естественный порядок вещей. Вы искали глазами, куда бы положить Ваш нежный кружевной зонтик (в почтовых конторах всегда пыльно). Не найдя чистого места, Вы не выразили неудовольствия ни словом, ни взглядом. Саша! Вы никогда не оскорбили никого из стоящих ниже – и именно это делает Вас недосягаемо высокой: Вы не снисходите до оценки земных различий. С высоты небосклона всё – пыль. Для Вас и я, за окошком телеграфной конторы, то же, что и граф во дворце, в Вене: «Нет. Невозможно».

Но Вы больше не приходите с телеграммами. Их приносит денщик и записку – Ваш почерк! (о, как бы это было мне драгоценно!) – уносит обратно: приказано.

Итак, мне судьба умереть. Но если б увидеть Вас ещё раз! Я постоянно размышлял об этом.

Вы, конечно, будете встречать Новый год. Новый год Вы встречаете на балах, танцуя. Если б только я мог увидеть Вас идущей на бал – и умереть счастливым.

Сегодня, в сумерки, я шёл к вашему дому. Я знал, было ещё очень рано, но я надеялся: может случиться, я увижу Вашу тень в окне Вашего дома. Но нет. Все окна Вашего дома темны. Они закрыты. Все шторы спущены, и ни одна из них не была хотя бы чуть прозрачной. Но всё же это был Ваш дом. Ваши окна и Ваши шторы. За ними были Вы. Вы могли их касаться, проходя мимо. Вы одевались к балу. Я – невидим для Вас – стоял совсем близко. Сгущались сумерки, я смелел и подходил всё ближе. В эту ночь все заняты приготовлением к встрече с новым счастьем, и я мог быть уверен, меня никто не видит, никто за мною не наблюдает. Впрочем, моим решением умереть в полночь я был уже отрезан от земли. Я уже почти не существовал с теми и среди тех, кто намеревался встречать новое счастье. Никем не видимый, я мог позволить себе всё: я нежно гладил ладонью стены Вашего дома, зная, что где-то близко находитесь Вы. Моё место на земле – здесь, под Вашим наглухо закрытым окном, у Вашей запертой двери. «Нет. Невозможно». Эти два слова я видел написанными Вашей рукой. Пусть так. Но это – Ваш дом. То – Ваши окна. И это – Ваша дверь. Это Ваш свет над дверью у входа. О какое волшебство! Ведь если б во всём этом не было Вас, эта улица была бы просто улицей, этот дом – одним изломов в ней и волшебный лунный матовый свет над входом – просто электрической лампой. И это всё, и мир весь были бы пусты. Я прошёл бы мимо, ничего не заметив. И кто был бы я? Ничтожен, как все, кому в этой жизни не случилось любить. И слеп, и ничтожен. Бедняк, одинокий телеграфист, окончивший городское училище с наградою первой степени: сочинения Жуковского и Похвальный лист. Жалкий мечтатель, без предмета, о чём мечтать. Но Вы для меня превратили мир в волшебство, и я уже не жалок: моя жизнь освещена была Вашей красотою. Я не смешон, я почти велик, как не смешон и как велик халдейский звездочёт, в тёмную ночь одиноко и тайно поклоняющийся прекрасной звезде. В нём всё измеряется уже не им самим, а ею.

И я поклоняюсь, подобно ему. Ваш дом – центр моей вселенной. Я стою на священной земле. К этому свету над дверью обращён мой благоговейный восторг. В сумерках я становлюсь на колени у ступеней Вашего крыльца и здесь молитвенно я предлагаю Вам мой новогодний подарок – мою жизнь. Это всё, что я имею. В знак решения я прикоснулся ладонью к ступени крыльца. Каменная, она обожгла меня холодом.

Но почему умирать? – Вы могли бы спросить, если бы я был достоин Ваших размышлений. К чему такое решение? Жизнь с неразделённой любовью имеет и свою прелесть. Телеграфист мог бы жить, издали обожая… Я ответил бы: «Нет. Невозможно». При нашем общественном строе красивые женщины принадлежат богатым мужчинам. Любовь человека моего класса к даме Вашего общества неизбежно приобретает оболочку комедии. Она не могла бы длиться, не быв замеченной зубоскалами нашей почтово-телеграфной конторы. Ваше имя произносилось бы вслух. При нашем общественном строе нет плоскости, на которой, хотя бы тенью, я мог бы следовать за Вами: всякий мой шаг явился бы наглостью и оскорблением. Для Вас нет возможности заметить и оценить (не говоря уж о том, чтоб полюбить) меня.

Итак, Вы не можете снизойти с небосклона, я не могу подняться до Вас – и я отказываюсь от всего остального в мире.

Что – без Вас – могла бы дать мне жизнь? Я мог бы, пожалуй, жениться на одной тут вдове, у которой есть дом, огород и дойная корова. Идя утром в контору, я разносил бы в бутылках парное молоко. Я ещё мог бы выиграть в приказчичьем клубе рублей сто в лото. Я мог бы купить гитару и летом, на крыльце, после ужина, петь тенором романсы о любви. Вы видите, как я ограничен обстоятельствами жизни? Не заказать ли ещё – после выигрыша – и новую шинель у портного Петровича, он славную сшил брату Башмачкину. «Нет. Невозможно». Поклонник звезды, я отказываюсь от вдовы, гитары, лото и коровы. Я умру в моей старой шинели.

В Вашем доме часы пробили десять – и я вздрогнул от счастья: мы вместе слышали эти десять ударов. Я скоро увижу Вас. Уже начинается праздник. Раскрываются двери, раздаются весёлые голоса, люди идут и едут. Скоро появитесь Вы. Но постепенно рассеивалось, замолкало оживление улиц – Вас не было. Под всё темнеющим небом, высоким-высоким, словно оно отходило от меня, отодвигалось, я стоял, то показываясь из-за угла, то прячась за углом Вашего дома. Вы всё не выходили, и, как в агонии, я кружился на месте.

Наконец!

Сперва подали лошадей к Вашему крыльцу. Я перебежал через улицу, чтобы стать напротив входа, чтобы лучше всё видеть. Вы появились. Широко распахнулась дверь, и выбежали испуганные, торопливые слуги. Один держал дверь открытой для Вас, другой побежал к саням распахнуть полость. Громко кого-то браня на ходу, появился Ваш муж, как полагается в сказке – чудовище: с лицом серого мопса, с глазами лягушки – навыкат, с походкою гиппопотама. Он шёл, и под ним гнулась земля.

Затем появились Вы.

Вы шли от крыльца, почти не касаясь земли. Вы спешили, словно убегая из дома. Вы шли, слегка приподняв лицо, не глядя на землю. Лицо Ваше было бледно и нежно и светилось тем же загадочным светом, что и над Вами луна. В лунном свете Вы казались прозрачной. Вы светились, и Ваши сияющие туфли оставляли мерцающий серебряный след на снегу. Ваше платье, накидка и шарф плыли за Вами, как облако, зацепившись случайно, на ходу, за Ваши плечи.

Я – о, с каким восторгом! – увидел, что Вы наступили на то место ступени, где я коснулся ладонью, предлагая Вам жизнь в новогодний подарок. Вы заключили решение.

Я не совершил никакого безумства. Я не простёр к Вам рук. Я не бросился к Вашим ногам. Я не двинулся. Я не вскрикнул. Даже и тень моя не коснулась Вашей тени, не упала на Вашей дороге.

Ваш муж выругал кучера. Вы отвернули лицо, закрываясь шарфом. И мне казалось: если б, так отвернувшись, Вы не закрыли лица шарфом, Вы могли бы заметить меня.

Но понеслись Ваши кони и умчали Вас. Слуги ушли. Дверь закрылась. Свет над входом погас. Гасли, бледнея, Ваши следы на снегу. Всё темнело, всё гасло, всё таяло. Огонь оставался только во мне, в моём сердце.

Я уходил. Я не мог медлить. Я должен был закончить это, уже начатое, письмо к Вам. Я решил быть готовым к полуночи.

Я – дома. Я заканчиваю письмо. Я выйду из дома в двенадцать. Умирая, я хочу видеть звёзды и, упав, коснуться земли: всё же земля была мне какою-то матерью, и по ней ходили и Вы.

Всё вокруг необыкновенно тихо. Из нашего бедного дома тоже все куда-то ушли встречать скаредный, жалкий Новый год бедняков.

Прощайте, Саша! Мне невозможно было приблизиться к Вам в жизни, я приближаюсь к Вам в смерти.

Я не ожидаю быть там, где «праведники сияют, яко светила». И всё же там, где я буду, в той тёмной области, куда отходят умершие от неразделённой любви, – там, я предчувствую, я уже почти знаю наверное, даётся и нам какая-то сила. Сегодня же, Саша, Вам это будет явно. Знайте: когда Вы подымете Ваш бокал в полночь, Вы не выпьете его. Моя воля остановит Вашу руку: Вы уроните бокал – вино прольётся. Этим жестом Вы прервёте мою жизнь: я умру в полночь не от пули моего револьвера, но от движения Вашей вздрогнувшей руки. Я буду видеть эту руку судьбой над собою, Саша! Этот миг будет значить, что где-то выше, вне этой жизни, есть иной мир, где встречаются воля и воля, и наши воли там встретились, и моя, сосредоточенная на одном, оказалась сильнее Вашей. Я з а с т а в л ю Вашу руку подняться надо мною и прервать мою жизнь. Вы же прикажете подать Вам д р у го й бокал.

Это всё. Закончен мой рассказ о любви, моя жизнь. Да, ещё нужно добавить: моё имя – Вадим Голоскевич.

И чтобы уж всё и совершенно Вам стало понятно, добавлю: горбун от рожденья».

На похоронах телеграфиста присутствовала громадная толпа любопытных, преимущественно женшин. Всех не столько занимал вид гроба (странной формы: гроб был широк и короток), сколько желание увидеть Сашу. Её ожидали всю в чёрном, с лицом, покрытым густою вуалью, с горящей свечой в дрожащей руке. Она могла бы, например, зарыдать громко или, ещё лучше, у гроба упасть в обморок.

Волнение увеличивал факт, теперь уже всем в городе известный, что в полночь Саша действительно бокал уронила, и вино разлилось. Тогда, на балу, сейчас же пошли толки. «Ах, такая неловкость – и от такой дамы!..» Теперь же, после письма, всё принимало вид волнующей тайны.

Но Саши на похоронах не было. Не пришла, обманув ожидания, сделав похороны неинтересными. Где была она в этот час? Что делала? Не заболела ли от стыда, от укоров совести?

Тщательный дамский розыск установил: она была дома, сидела на диване, пила чай с миндальным сухариком и перечитывала «Кузину Бетти» Бальзака, взятую утром в библиотеке офицерского собрания. Газет Саша никогда не читала.

Разговоры о Саше и о телеграфисте продолжались долго, неделями.

– Во всяком случае, налицо факт: она уронила бокал, и разлилось вино.

– Вы помните, в какую минуту? Именно в полночь!

– Но как везёт этой женщине: она роняет бокал в минуту, когда объявляется помолвка Мальцева, и тут же кончает самоубийством горбатый телеграфист, чтоб дать ей алиби!

– Так, но как выдумаете, долго ли полковник Линдер будет терпеть подобное совпадение?

– И подумать только, каков этот мёртвый рыцарь, при жизни – всего телеграфист в местной почтовой конторе!

– Саша и из горбуна делает поэта!

– И приканчивает его жизнь при этом!

Более серьёзные в полку подчёркивали другое: в одну ночь два мертвеца – оба из-за Линдеров. Не чересчур ли это?

– Прибавьте к трупам и третий: бокал, – добавляли шутники.

Старые девы интересовались: каким образом тайная, ото всех скрытая любовь, как у телеграфиста, может вызвать некоторые, вполне видимые поступки со стороны ничего не подозревающего «предмета любви» и, чтоб осуществить эту власть, надо ли непременно покончить самоубийством?

И всё же имя Саши не было «запятнано». Письмо телеграфиста являлось доказательством, что тут взаимности не было и Саша не подозревала не только о его любви, но даже и о самом существовании телеграфиста. Бокал б ы л разбит, вино б ы л о пролито в указанный момент, но ничем иным Саша не выдала себя в тот вечер. «Случайность», говорили любившие Сашу, а любило её большинство из тех, кто её видел. В последующие дни было совершенно очевидно, что Саша одинаково не интересовалась ни обручением поручика Мальцева, ни смертью телеграфиста Голоскевича.

Более серьёзных людей занимал замёрзший солдат. Он был похоронен поспешно и секретно, дабы не вызвать политической демонстрации в городе. Но дела этого никто не считал законченным. Из «высших сфер» Петербурга ожидалось последнее решительное слово по поводу события. Были уверены, что если полковник Линдер и не будет предан суду, то, во всяком случае, придёт приказ о переводе его в другой город и полк. Полагая, что дни Линдеров сочтены, решили пока их терпеть. К ним стали относиться с преувеличенной вежливостью, как к малознакомым посетителям. Но сами Линдеры поражали всех тем, что были совершенно как всегда. Полковник Линдер и не вспомнил больше и не заговорил о замёрзшем солдате после того, как официальная часть дела закончилась. А Саша нигде ни разу не упомянула о телеграфисте, а если произносилось его имя и делались намёки, конечно очень отдалённые и деликатные, они их, видимо, не понимала, задавать же вопросов Саша не имела привычки. Вскоре стали догадываться, что Линдеры, газет почти не читавшие, если то не были официальные вести государственной важности, возможно, ничего и не знали о телеграфисте, как не прочли ни одной из громокипящих статей по поводу замёрзшего солдата.

После этих двух как-то всё же незаконченных тем общество, особенно дамское, накинулось на третью: помолвку поручика Мальцева с дочерью генерала Головина. Тут было о чём поговорить! Кто же, где же и когда видел, чтоб открылась дверь, вошёл офицер и сделал предложение дочери дома – без предварительного, без малейшего, без крохотного, без самого малюсенького ухаживания – и чтобы тут же родители в голос воскликнули: «Согласны!» – и, стали собирать дочь в столицу.

Что же т у т скрыто?

Глава VIII

Из всего населения города Полина болезненнее всех переживала помолвку Милы. Не то чтобы она была знакома с поручиком Мальцевым, любила его или имела на него какие-то тайные виды (это уж было бы совершенным безумием) – нет. Событие это коснулось её тайной страсти – и этою страстью была з а в и с т ь, давно принявшая форму одержимости, но скрываемая и питаемая в тиши. Всякий вид человеческого довольства, удачи, счастья поднимал в её сердце кипучую боль. Почему не ей? почему другим эта радость? Ответа не было. Счастье безмолвно проходило мимо. Счастливые люди делались предметом её ненависти. Её ненависть не была пассивной, она претворялась в действие. Действовала Полина в великой тайне, без сообщников, без советников, без свидетелей.

Она п и с а л а а н о н и м н ы е п и с ь м а. Она писала их с величайшим искусством. Её целью не было просто поглумиться над человеком, бросить тень на его лучезарные дни – какая малость! – нет, она метила дальше, она ранила глубже: она отравляла навек, она разрушала счастье. Её правило было – выжидать, не спешить, целить верно, чтобы письмо её было уже непоправимым несчастьем, таким горем, которого уже не забыть. У ней была выработана техника наблюдений и верные методы. Её удары попадали в цель.

Она пришла к этому постепенно. Её зависть возрастала по мере увядания надежд на личное счастье. И когда надежд не осталось, зависть уже всецело завладела ею. Полина рождена была страстной натурой; её сердце требовало обильной пищи: глубоких волнений, полётов, падений, огня и бурь. А выпала ей монотонная жизнь, цепь мелких унижений, дни без событий. В молодости она искала утоления горячей жажды, готовая для любви на все жертвы. Любви не случилось. Её динамическая воля не могла удовольствоваться кручением ручки швейной машинки. Это ремесло, это неподвижное сидение, это ползание по полу с выкройкой сузило её размах, дав малый и единственный выход её злобе: анонимные письма.

Одарённая быстрым умом и пламенным воображением, получившая приличное образование, сиротством и институтом наученная сдерживать себя, наблюдать и молчать, не высказываться ни перед кем, не выделяться ничем, осторожно изучать тех, от кого зависела её судьба, для своей страсти Полина развила в себе эти способности до чудовищных размеров. Так она сделалась тайной и тёмной силой, которая работала, как скрытый часовой механизм адской машины, о местопребывании которой никто не знает, пока вдруг не раздастся взрыв по всему дому – и он разобьёт то, что только что казалось прочным, незыблемым счастьем. Удар наносился умело, часто так, что пострадавшие о нём и не рассказывали, – но вдруг молодая девушка принимала яд, муж покидал жену, стрелялся пожилой господин, молодой человек исчезал из города, опускались тяжёлые шторы в домах, и больше уже никто не показывался у окна, отвозилась в дом умалишённых старая мать, и вдруг пожар сжигал чью-то контору дотла.

Полина добровольно снизилась до положения прислуги. Её необычайная добросовестность, её преувеличенная забота о своём шитье имели скрытую цель: они ставили её в тесное соприкосновение с жизнью клиентов. Она являлась одеть даму для бала, иногда ожидая её возвращения оттуда, иногда приходя в дом рано утром, чтоб заняться платьем: расправить, разгладить, подчистить; обернуть в папиросную бумагу, уложить в коробку или повесить в шкаф. Между тем она подмечала каждое движение, слово, жест, взгляд; неосторожный намёк, случайная слеза, обрывок сплетни – ничто не ускользало от Полины. Она выработала особую манеру – появляться и исчезать бесшумно. Легко было забыть о её присутствии где-то в доме. Внешнее смирение, тихий голос, маска застенчивости ставили её вне подозрений. Для клиенток она была почти то же, что и швейная машинка Зингера.

А между тем мысли Полины зловеще и непрестанно кружились над городом, высматривая жертву. Как коршун кидалась она на добычу. Железными когтями вонзалась она в жизнь человека, часто не знавшего даже её имени. На базарах, в лавках, на улице – везде она тайно подслушивала и подсматривала. Она копила наблюдения «до случая». Как и вообще преступники по призванию, Полина не любила спешить: была медлительна и осторожна. Процесс подготовки, творчества был доведён ею до искусства: материал, отбор, система, вдохновение, идея, техника выполнения. Она наслаждалась всем этим.

Но как она была предусмотрительна! Никто никогда не видел, чтобы Полина покупала конверты или бумагу. Марки для себя она покупала в тех случаях, когда какая-либо из клиенток просила её «по пути забежать на почту» с поручением. Писала она на бумаге клиенток, случайно попадавшей ей в руки от счетов, поручений, записок; конверты она получала, когда ей давали в них деньги. Никто не знал её настоящего почерка: на людях она писала только карандашом, со стальным кольцом на втором суставе указательного пальца и с напёрстком, как шила. Черновиков не было – анонимные письма она составляла в уме: обдумывала, оттачивала фразы, ядом отравляя остриё, и это в те долгие часы, когда с платьем счастливой дамы сидела за машинкой. Вместе с ручкой машинки она закручивала и мысли, туже и туже вокруг центрального факта доноса, и лишь когда всё было готово, она дома писала письмо и отправляла немедленно. В доме её не было видно никаких письменных принадлежностей. Этот дом её отличался мёртвой, сокрушительной чистотой и порядком, о которых Берта как-то сказала Варваре: «От такой чистоты тошнит честного человека». И когда Варвара спросила: «Почему?» – «Такая чистота обязательно что-нибудь прячет от глаз», – ответила Берта.

Письмо своё Полина опускала в почтовый ящик, не скрываясь: обременённая мелкими покупками, выйдя из магазина, она останавливалась у ящика – тут же у входа – и, порывшись в сумке, с видом человека, исполняющего поручение, бросала письмо в ящик, и оно падало, затерявшись в сотне других писем.

Хотя Полина не пренебрегала никаким видом человеческого счастья, чтобы разрушить его, чьё-либо счастье в любви было главной её печалью. Не была ли и она молода когда-то? Не жаждала ли любви? Не моглали бы и она быть обожаемой невестой, нежно любимой женой, обоготворяемой матерью? У ней ли не горячее сердце?

Но никогда не пришла ей в голову мысль, что она потенциальный преступник – именно этим сама отгоняет от себя тот вид доверчивой, беспредельной любви, о которой мечтает: инстинкт подсказывал о её непригодности быть идеалом.

Сама же она в себе не находила причины. Годы и годы она работала тяжко, выплачивая этот дом, чтобы было готово гнездо, когда прилетит с песней её соловей. Соловьи пролетали мимо. Их – она думала – на лету перехватывали другие, те, кто хитрее, моложе, богаче, красивей. Кому нужно её горячее сердце? её терпение? её готовность на жертвы во имя любви – короче, её добродетели? Старея, она сардонически решила, что именно добродетель и есть самый большой порок в молодой женщине. Так. Но пусть же счастье не достаётся и другим. Пусть поживут и без счастья, как живёт она. Должна же быть в мире хоть тень справедливости. А что мы видим? Богат – значит, живёт в комфорте и здоров. Здоров – значит, красив, весел, привлекателен. Привлекателен – значит, любим. Беден – значит, озабочен, болен, подавлен, оборван, безобразен, и жалок, и, зол. Значит, нелюбим. Одним накопление всех благ, другим – всех несчастий. И если ей, Полине, не удалось, оставив одно, переити в другое, она, по крайней мере, не будет восхищённым зрителем, аплодирующим чужому счастью, не будет она и пассивной служанкой ему. Она примет свои меры: кое-что и ей удастся уравнять. Пусть эти счастливчики жизни, богачи и красавцы и их женщины – что над её растоптанной жизнью – п р о т я г и в а ю т радостно друг другу руки и соединяют судьбу, пусть они попробуют счастья! Но не спешите радоваться! не располагайтесь наслаждаться всю жизнь! Есть наблюдающий!

Помолвка Милы застала Полину, как и всех, врасплох, неподготовленной к новости. Разговор о немедленном обручении и скорой свадьбе побуждал её спешить, и она растерялась, не имея материала, на чём строить нанесение удара. Головиных она ненавидела больше всех в городе: эти люди имели все блага. На её глазах они безмятежно блаженствовали в своей «Усладе». Не раз она раздумывала, что пора бы ей взяться и за их счастье – но как? В доме этом не было ни измен, ни злобы, ни обманов, ни интриг. Поколениями честные, Головины не давали ей зацепки для преследований. Они не имели секретов. Они не имели долгов.

«Неуязвимы теперь, – говорила себе Полина, – но подождём: вырастут детки!»

Дети были для неё самый многообещающий материал: они открывали возможности. Крутя машинку, она воображала Димитрия убитым на дуэли, Бориса – проигравшим «Усладу» в карты, Милу – принимающей яд после несчастной любви, генерала – разбитого параличом, генеральшу – ослепшую от слёз. Тёте Анне Валериановне она не находила подходящей казни. Она не понимала её поведения, отказа выйти замуж, её замкнутости. Смутно она угадывала, что именно т у т «ч т о-т о б ы л о», и, бессильная найти или узнать, ненавидела её всё больше. Но чувствуя в ней не меньшую скрытность и силу воли, чем её собственные, Полина даже побаивалась тёти Головиной. А остальные? Если ждать терпеливо, непременно наступит день, когда увидишь, кого желаешь, в горькой беде. Горе ходит неподалёку. Прошло мимо? Не спеши радоваться: оно вернётся! Оно вспомнит и о тебе! И те, кто желал его для тебя, будут надрываться от молчаливого смеха. Подождём: растут дети, верная угроза покою и счастью.

После Головиных следующей в её ненависти шла Саша Линдер. Всё в Саше было вызовом Полине: её необыкновенная красота, спокойствие, независимость от суждений общества, уверенность в себе. Саша имела много от жизни: она обокрала не одну женскую судьбу. Главное, что заставляло мучиться Полину, – это спокойствие, с которым Саша «владела» своими сокровищами: ей, очевидно, казалось совершенно естественным, что, где бы она ни появилась, она была самой красивой из всех. Иметь в с ё – и не благодарить свою судьбу! «Но погоди, моя красавица, – думала Полина, – ты мною не позабыта! Уж если придёт и твоя драма, то с кровопролитием, не иначе!» Налицо уже были все элементы драмы: только увидеть Сашу рядом с её мужем – и в драме не может быть сомнений.

В довершение всего, Саша была единственной дамой в высшем обществе, кто не прибегал к швейному искусству Полины. Саша выписывала платья из Вены. Полина не знала, как открывается дверь дома Саши, и в этом ей виделась нарочитая обида. А со стороны невозможно было собрать материала. На удивление всем, о Саше не было известно ничего предосудительного. Между тем было ясно: Саша не только не могла любить своего мужа, она должна была его ненавидеть. И всё же о Саше не было подозрений в изменах. Почему? Что удерживает её? Полина терялась в догадках.

И всё же именно в Сашиной судьбе Полина была больше всего уверена: из тех, что высоко летают! С большой высоты упадёшь, моя красавица!

Что же касается поручика Мальцева, его Полина обожала. Её злоба не касалась молодых красивых мужчин: в них она была как-то болезненно и трусливо влюблена. Она смутно чувствовала, будто все молодые красивые мужчины извечно принадлежали ей, что на них она имеет какое-то неотъемлемое право, что и они смутно понимают это, но чьим-то обманом от неё отняты.

Головины, Линдеры, поручик Мальцев – на этом надо было построить крушение Милиного счастья, унизив или, если удастся, погубив и Сашу, и тем освободить поручика Мальцева от женских пут и связей.

Но как? Всё случилось неожиданно. Удастся ли создать подходящий план? «Торопятся со свадьбой!» – думала она. Впервые ей приходилось действовать наспех, почти наобум. Но в конце концов, утешала себя, она не новичок. Не так давно не застала ли она одну из своих клиенток утром растрёпанную, с блуждающим взглядом, не узнавшим даже и её, Полину. Не бегала ли её мать по дому, шепча: «Боже мой! Боже мой!» И она – Полина – с какой заботою подавала клиентке стакан воды, шепча: «Готова примерка светло-сиреневого платья!» Внезапно увезли куда-то молодую клиентку, и светло-сиреневое платье осталось незаконченным.

Нет материала – есть воображение. Вспомним. Саша уронила бокал. Ну стала бы она его ронять из-за телеграфиста? Значит, дело в помолвке Мальцева. Если полковнику Линдеру это ещё не пришло в голову, надо его надоумить. Полковник Линдер – опасный человек и для роли мстителя вполне подходящий. К счастью, что у Саши именно такой муж. Нет и не было «видимого романа» между поручиком и Сашей? Полно, полковник, не будем так наивны, есть и «невидимые» отношения между мужчиной и женщиной. Заметьте: она уронила бокал. Были, конечно, за столом и другие девицы и дамы, чьё сердце сжалось при известии о помолвке Мальцева, однако же, никто из них не ронял бокалов. Бокал уронила одна Саша… Так Полина мысленно беседовала с полковником Линдером.

План был таков: столкнуть – и тесно – Сашу и Милу на жизненной дороге поручика Мальцева. Их погубить, обеих, а его от обеих освободить. Полковнику Линдеру предоставить нанести удар. Для роли судьбы, палача лучше и не найти человека; под умелым внушением многое можно сделать. Начнём с него. Письмо первое.

Она взяла светло-серый конверт и бумагу (три года хранила после того, как стащила у одной из клиенток) и написала крупным, размашистым мужским почерком: «В браке обманывает тот, кто может! Не правда ли, мой маленький полковник?»

И подписалась: «Беззаботный холостяк». Подумав, добавила: «Хехе!» Затем она взяла другой лист бумаги, другой конверт, оставшийся от Берты, самого дешёвого качества, и начала письмо к генеральше Головиной. Ей она писала дрожащей рукой, старческим почерком:

«Мадам, в первых словах моего письма прошу Вашего извинения, что осмеливаюсь беспокоить. Писать буду кратко, самое необходимое, заботясь о Вашем занятом времени. Хотя я и смиренная женщина (живу в бедности), но наблюдала многое и имею высокое мнение об уме матери, где дочь созрела для супружества. Такая мать – хитрейшее существо среди земных животных, чему есть факты. Понимаю, не осуждая: иначе как же добыть жениха? Сама не быв в обручении и не зная мучений пленительной страсти, я всё же не чужда горю, страдая всю жизнь от дороговизны продуктов. Но и в бедности сохраняя благородство сердца, дам Вам по-женски намёк: милая дочурка Ваша обручена ныне, а не придётся ей быть женою того жениха. Тому есть причины. По женской стыдливости воздержусь от описания, но даю совет: отложите блаженство на долгий срок – если уже не п о з д н о – и приготовьтесь ничему не удивляться. Время доскажет всё остальное в виде горьких сюрпризов. Дочурке же Вашей рассоветуйте верить, что её обожают вплоть до супружества в городе, где неподалёку сладко дышит куда более красивая дамочка. Пощадите своё неразумное дитя! Сохраните её от публичных насмешек, то и горе придёт с меньшим позором. Что же до Вас самой, мадам, то зорко ли вы видите Вашими глазами? Когда и Вы догадаетесь о том, что уже многие знают, расстройте помолвку, ловко пустив слух, что н е в е с т а отказывается, чему хоть незнающие, возможно, поверят. Не желаю сказать яснее, полагая, что разговариваю с понимающей мамашей. Даю совет: страдания покинутой девицы, обманутой в любви, опасны для здоровья, так увезите неосторожное своё дитя за границу, там, по слухам, излечиваются от последствий несчастной любви. Верьте женщине, хоть и не испытавшей губительной страсти, не бывшей ни в каком смысле замужем, но любовь наблюдавшей: не раз я видала счастливых невест в день, когда обожаемый избранник удалялся с другою, не оставляя адреса.

Сама же, в моих зрелых летах удручённая дороговизной продуктов, советую: не входите в издержки. Венчальное и приданое можно, конечно, и перекрасить и перешить, но как же его носить в обществе, которое догадывается? Сказала всё, остальное полагаю на Вашу мудрость, исключая одно, не стройте блестящих планов и приготовлений к событию, если не сын, а дочь рвётся под венец, – хотя бы из-за дороговизны расходов. – И Полина подписалась. – Примите всё же почтение». Затем: «Не быв замужем, естественно, не имею детей, о чём не сожалею никак, особенно дочек. Без личного опыта, откуда же я знаю! Покойная матушка моя, руководя моим нравственным воспитанием, посвятила меня осторожно во многое, сама быв женщиной, много от людей потерпевшей и со знанием на каждую жизненную мелочь. Она ещё, к тому же, замечательно умела толковать сны, что не грех и рекомендуется Ветхим Заветом, как сами знаете».

Пока это было всё, что Полина могла сделать.

Писать Саше? Бесполезно. Саша не читает писем, написанных незнакомой рукой. Да и прочитав – Полина знала, – она бы только улыбнулась весело на все угрозы и намёки письма.

Глава IX

Письмо было получено.

Прочитав его за утренним кофе, генеральша дрожавшей рукой подала мужу:

– Прочитай, только не вслух…

Полина, бывшая в доме, сторожила минуту. Подкараулив приход утренней почты, она шмыгнула мимо малой столовой. Головины были одни. Генерал читал письмо, генеральша, видимо очень расстроенная, утирала платочком глаза. Полина, потоптавшись неслышно за дверью, ожидала момента войти, чтоб услышать комментарии. Но громкий голос генерала был слышен и за дверью.

Головин, как и подобает мужчине и воину, отнёсся к письму с презрительным хладнокровием. Он даже улыбался, читая.

– Кто же мог написать мне такое письмо? – волновалась генеральша. – Это ужасно… Я в первый раз в жизни получаю анонимное письмо.

– Пустяки, не стоит обращать внимания.

– Но я хотела бы знать, кто с м е е т так оскорблять меня, мою дочь…

– Кто? Я могу сказать тебе.

За дверью Полина почти опустилась на пол.

– Писала женщина. Немолодая. Вдова или старая дева. Возможно, даже с образованием, но подделываясь под глупость. Писала из зависти. Почему? Наша Мила делает блестящую партию. Автор письма – п с и х о п а т к а… Это одно несомненно в письме.

Полина вздрогнула за дверью.

– В письме она лжёт: она ничего не знает о Георгии Александровиче – н и ч е г о, иначе она бы, конечно, написала. Факт, что эта всё же умная психопатка не понимала, что её письмо – пустая угроза, без доказательств, показывает, что её мания зависти (Полина ещё раз вздрогнула) уже перешла границу сдержанности. Она кончит в больнице.

За дверью Полина стиснула зубы: «Повесить надо такого человека, четвертовать, колесовать его следует».

– А ты успокойся, мой ангел! Она не стоит твоих мыслей. Выбрось письмо – и забудь! Но распорядись, чтобы всю почту подавали теперь только тебе, иначе подобная гадость может попасть и в руки Милы.

И они продолжали пить кофе. «О Головины, Головины! – Полина скрежетала зубами за дверью. – Доколе? Что может смутить ваш покой? Что может научить вас опасаться людей, бояться жизни?»

По-видимому, счастье и не думало изменять Головиным!

Жених посещал «Усладу» ежедневно. Глаша узнавала его по звонку. По её словам, он «звонил благородно». По уговору, с лакеем, она иногда успевала добежать до прихожей и сама отворить ему дверь. Её гофрированный фартук лежал наготове, чёлку она взбивала руками на лету, несясь к двери, чтоб «хоть ещё разок полюбоваться». Он шёл в гостиную, она же, обняв его шинель на вешалке, по словам лакея, «столбом стояла», обожая.

Визиты, подруги, телеграммы, поздравления, букеты и письма рекою лились в «Усладу» – и Полина всему была свидетель. Её письмо забыто, конечно. Головины и не вспомнят о нём. Это она маньяк, это она психопатка, ей – конец в психиатрической больнице. А им – красавец, богатейший в крае жених и все эти радости. Счастье разливалось по дому, достигая и кухни.

Мавра Кондратьевна вынула «тайную книгу» своих кухонных чудес.

– Только скажите, когда о н у нас будет обедать, – торжественно и загадочно говорила она генеральше и шла приготовляться к своим кухонным мистериям.

Денщик Тимофей был приглашён на кухню. Угощая его, Мавра Кондратьевна стремилась узнать, «что они – жених – особенно любят покушать».

Но Мила?

И её закружили суета и веселье. Она поверила и в любовь Жоржа, и в своё с ним счастье. Её готовили к отъезду. Почти ежедневно они получали письма из Петербурга от матери Жоржа. С волнением собиралась она в путь. Мать наставляла её, как вести себя со спокойным достоинством, объясняя, что с замужеством Мила переходит в более высокий и более требовательный слой общества, где царит сдержанность и где провинциальная смешливость и болтливость – весь этот молодой энтузиазм – не к месту. Но генерал не беспокоился о том, какое впечатление произведёт Мила в столице. «Будь как дома, как всегда – это самое лёгкое и самое приятное».

Поездка была назначена на конец января. Возникал вопрос, кто поедет сопровождать Милу. Братья её были в Петербурге, там же была и тётя Анна Валериановна, уехавшая на музыкальный сезон. Вызывать её зимой, чтоб сейчас же отправить с Милой опять в Петербург, казалось неудобным. Генерал не мог отлучиться по службе. Мать Милы не могла оставить дом, так как она была необходима в «Усладе» ввиду приготовлений к скорой свадьбе. Пригласить кого-либо из знакомых дам – но кого? кому предпочтение? И пойдут толки, и затем – такая услуга налагает и обязательства. Тут Мила подала мысль – попросить Варвару Бублик. Это оказалось вполне подходящим: деловая, серьёзная, обстоятельная Варвара, скромная к тому же, будет хорошим спутником. Решено было взять для двоих купе первого класса. В Петербурге на вокзале Милу встретят тётя и братья, и роль Варвары будет закончена. За услуги же ей можно просто заплатить.

И вопрос был решён в пользу Варвары. Варвара согласилась.

Отъезд Милы в Петербург приобрёл значение большого торжества в обществе.

На вокзал она ехала с Жоржем. Было чудесное, ослепительное зимнее утро. Почти всё высшее общество явилось провожать Милу. Гремел военный оркестр. Офицеры, дамы в мехах, благоухавшие духами, девицы с весёлым смехом и толпа зрителей, любителей зрелищ, скромно теснившаяся в отдалении, – все пожирали глазами картину чужого счастья. В толпе выделялся парикмахер Оливко, ловивший взгляд Милы или другой какой дамы или девицы, чью голову он причёсывал, чтобы поклониться галантно и этим выделиться из толпы, впереди которой он стоял. Полина, совсем незаметная, крутилась неподалёку.

Мила, сопровождаемая родителями, с Жоржем прошла на перрон. У входа в вагон навытяжку стоял начальник станции, отдавая честь генералу. Загремел военный оркестр. Звонок. Голоса, восклицания, пожелания. Музыка, цветы – триумфальный отъезд счастливой невесты! Мать перекрестила её, отец обнял и, улыбаясь, поцеловал. Жорж вскочил на подножку вагона и долгим поцелуем целовал её руку, а поезд уже двигался под громкие звуки марша. Мила уехала. В окне, заслоняемом волною дыма, проплыли дорогие, милые лица. Затихали звуки музыки. Поезд выехал из города.

Мила вошла в купе. У окна, согнувшись над газетой, Варвара читала. Через плечо – дорожная полотняная сумка. У ног – старенький чемоданчик. Волосы подстрижены под гребёнку. Простое платье из серого камлота, какие носили приютянки. Белоснежный простой воротничок и манжеты.

«Удивительно, – про себя подумала Мила, – она даже и не посмотрела в окно в коридоре, не видела, как меня провожали. Сидит у окна, откуда видны только рельсы, и читает».

– Благополучно? – обернулась к ней Варвара и, получив в ответ кивок головы и улыбку, снова взялась за газету.

– Как это у тебя нет любопытства, Варя? – начала Мила. – Ты даже не посмотрела, как меня провожали.

– Я читала газету.

– Разве есть что-нибудь интересное?

– Есть кое-что. Голод в одиннадцати губерниях. Ты всё ещё не читаешь газет?

– Нет. Я, знаешь, не люблю их. Все эти полемики, нападки, фельетоны, вульгарный язык, злоба… Но если есть что-либо интересное, папа всегда читает нам вслух, за утренним кофе. И знаешь, я, кажется, слышала про голод. Ещё тётя распорядилась послать денег. Но это было перед Рождеством. Они всё ещё голодают? Это тот самый голод или другой?

– Тот самый. – И Варвара снова взялась за газету.

– Варя, у меня с собою сто рублей. Я дам тебе, чтоб передать на голод, пятьдесят. Этого достаточно?

– Вполне, – ответила Варвара с лёгким сарказмом.

Мила с огорчением замечала, что её подруга сильно изменилась. Она стала ещё более замкнутой, сдержанной, не задавала никаких вопросов. Ни обручение, ни предстоящая свадьба Милы не вызывали в ней интереса. Но в дороге она добросовестно выполняла свои обязанности; окружая Милу вниманием и заботой, как малое дитя.

А Мила всё время в дороге, около двух дней, была лихорадочно разговорчива. Без любопытства, но внимательно – по должности – Варвара выслушивала её и успокаивала. Она выполняла всё, о чём её просила генеральша: наблюдала, как ела Мила, как спала, не утомилась бы, не простудилась бы, помогала ей одеться и заплести косы. А Мила между тем всё беспокоилась, понравится ли она матери Жоржа.

– Ты понравишься ей, понравишься, – уверяла её Варвара, говоря тем тоном, каким убеждают пятилетнего ребёнка.

– Но вдруг я ей не понравлюсь – что тогда?

– Ну, вспомнишь свою головинскую гордость, хлопнешь дверью, погромче, и выйдешь замуж за другого Жоржа.

– За другого? Варя, что ты говоришь!

– Ну, не сразу выйдешь. Как-нибудь потом.

– О, Варя, ничего-ничего ты не понимаешь в любви. Не может уже быть никогда ни другого Жоржа, ни другой любви.

К этому времени Варвара уже совершенно излечилась от головинского «пленения» с их «Усладой». Эта Мила, не замечавшая по дороге ни нищих, ни бедных деревень, слепая ко всему, что не имело отношения к Жоржу и к её счастью, вызывала уже не любовь, а лишь презрительную жалость в суровом сердце Варвары. Она только что вернулась из голодных губерний, её глаза ещё были полны видом человеческих страданий и унижений бедняка, а Мила, в собольей шубке, в отдельном купе экспресса, со страхом и беспокойством вдруг не понравиться какой-то столичной старухе, заставляла Варвару только пожимать плечами.

На вокзале в Петербурге Милу ожидала тётя Анна Валериановна и белокурый Димитрий. Увидя их, Мила кинулась к ним, позабыв о Варваре. В волнении, схватив руку Димитрия, она почти бежала к выходу, к ожидавшему их автомобилю, не сказав своей спутнице ни «спасибо», ни «до свидания». Димитрий же с Варварой даже и не поздоровался. Анна Валериановна, стараясь загладить бестактность обоих, просила Варвару извинить «молодёжь», как будто бы Варвара была одного поколения с нею, а не с Милой. Затем она спросила, какие у неё планы: не видав столицы прежде, не желает ли она осмотреть достопримечательности; в таком случае, неподалёку есть гостиница, где можно было бы ей взять комнату. Но Варвара ответила, что торопится обратно и, если услуги её больше не нужны, уедет через три часа, с первым же поездом:

– Спасибо, не беспокойтесь, я потолкаюсь тут, на вокзале.

– Но за эти три часа вы могли бы осмотреть какой-либо музей, картинную галерею.

– Мне нечего делать в музее, тут, с рабочим людом, мне интереснее, чем в картинной галерее.

Варвара взяла свой чемоданчик и, сказав «до свидания!», пошла в сторону, в зал третьего класса. Так они и расстались.

Между тем в мальцевском автомобиле, с шофёром в ливрее, сопровождаемая Димитрием, Мила подкатила к дому Жоржа. На одной из самых аристократических улиц стоял этот дом, высокий, великолепный и гордый. В доме было более тридцати комнат, и был он полон сокровищ.

В нём были драгоценные картины старинных мастеров, восточные ковры, редкая мебель, хрусталь, фарфор, книги, миниатюры, кружева, камеи, различные коллекции. В доме прислуживали старые, преданные и хорошо тренированные слуги, и владелицей всего этого, хозяйкой, которая уже не могла наслаждаться ничем, была пожилая, умирающая женщина, мать Жоржа.

В большом будуаре, с высоким потолком, полном света и воздуха, она лежала на софе, ожидая Милу. Поражённая смертельной болезнью, она всё ещё сохраняла следы былой красоты. Всё, что может дать благородство и красота, унаследованные от поколений предков, – всё было в ней. И это всё в ней освещалось тем единственным светом, который даётся только тем, кто провёл жизнь в страданиях, в самоотречении, терпеливо и молча.

И Мила, полная здоровья, молодости, ещё не знавшая ничего о печальном земном уделе человека, молодою звездой взошла на небосклоне этой угасающей жизни.

Они, без слов, посмотрели одна на другую. Через пространство лет, разделявшее их, через бездонную пропасть человеческого страдания глаза их встретились, и каждая увидела себя, своё отражение: одна – в прошедшем, другая – в будущем. Что-то дрогнуло в их сердцах, и слёзы блеснули в глазах-у обеих. Мила, подбежав к софе, встала на колени и нежно и горячо обняла больную. Она впервые увидела смертельно больного человека, и глаза её сияли слезами участия.

В этот момент, в первый же момент встречи, они полюбили друг друга.

Глава X

Из всех несчастий, какие могут постигнуть женщину в этой жизни, несчастное супружество – худшее, и жизнь госпожи Мальцевой была тому примером.

Это был брак по расчёту – и не самой Нины Георгиевны, а её семьи. «Житейская мудрость» внушила её родным устроить это супружество, без романтики, на основании здравого смысла.

Казалось, здесь молодая девушка, красивая, благородная – и бедная, там пожилой господин, степенный, серьёзный – и очень богатый: не подходящая ли это пара? Вот бы их поженить! И заработали умы и языки родственников. Девушка протестует? Но ведь она не знает всех горестей жизни, она ещё не понимает, что значит быть обеспеченной и всю жизнь не испытывать бедности, долгов, унижений, «царить» и в обществе и над жизнью. Они всё это знали и искренне, любя её, убеждали: «Выходи! Выходи за него! Ну можно ли упустить такой случай?! Он влюблён, на руках будет носить тебя!» И ещё довод: «Посмотри на мать, на отца, на братьев! Обеспечишь их старость, братьям дашь возможность учиться. Сама будешь жить в роскоши!» И подруги, сверкая глазами, тёмными от зависти, убеждали: «Выходи! Выходи! Устрой бал, роскошную свадьбу! Мы будем ездить в столицу, к тебе в гости. Ах! выходи поскорее! выходи!» И учитель музыки, единственно чей ответ она хотела бы услышать, прежде чем дать согласие, вдруг исчез с горизонта. «Безумная! – кричала тётка. – Учитель! Он беден, у него начинается чахотка! Твои дети были бы несчастными калеками! Ты упрямством убьёшь и отца и мать». Дядя объяснял спокойно: «Дом ваш через полгода возьмут за долги, братьев за невзнос платы исключат из гимназии. На пенсию отца невозможно снять даже только квартиры для всех. А что же вы все будете есть?»

Под гипнозом мудрых советов она согласилась.

Есть физические болезни, которые, по закону, являются препятствием для вступления в брак; должны бы и некоторые черты человеческого характера препятствовать ему, и даже в большей мере: в супружестве человек живёт не столько с сердцем или с умом, сколько именно с характером своей пары.

Александр Арсеньевич Мальцев был маньяком сохранения своей жизни, здоровья и покоя.

Как и все глубокие эгоисты, он был пессимистом, мизантропом, ипохондриком, и уже с началами старческого маразма. Он не принёс жене своей радости; он дал ей весь комплекс огорчений, какие только были в его возможности. Она вошла в этот дом, доверчиво улыбаясь, надеясь: если не молодую любовь найдёт в нём, то, конечно, дружеское доверие, душевный мир, взаимную заботу и нежность. В этом доме она вскоре увяла, потеряв и здоровье и красоту. Её лицо потемнело, кожа высохла, становясь похожей на желтоватый пергамент, от постоянного напряжения тело проникалось разрушительным ядом. Только глаза её сияли, и это раздражало мужа. В чём дело? Чему она радуется? И она научилась ходить с опушенными глазами. Всё это закончилось болезнью печени – и от этой болезни она теперь умирала.

Казалось бы, чего ей недоставало? Он не сделал по отношению к ней никакого дурного п о с т у п к а: не бил, конечно, не кричал на неё никогда, ногами не топал, не угрожал ничем, – он убивал её молчанием, нестерпимо досадливыми привычками в заботах о своём здоровье: он убивал её и присутствием своим, и отсутствием. Она жила в тяжком плену – у кого? у чего? – у его характера и у своего понимания долга.

Но и он был глубоко несчастен: раб своей натуры. Он влачил свою жизнь как зловещую ношу, содрогаясь оттого, что живёт, но теряя сознание при мысли о смерти. Он родился таким: с отвращением к жизни, с отвращением ко всем жизненным процессам – и от этого ничто ему не могло помочь. Женитьба на молодой, красивой, здоровой и весёлой девушке была его последней и отчаянной попыткой. Но силы их были неравны: он победил, она следовала за ним. Женившись, он не попытался ничего изменить в себе, не отказался ни от одной привычки. Она жила в доме с рутиною палаты для душевнобольных.

В те времена развод был почти невозможен; во всяком случае, для женщины он являлся позором. Развод пал бы тенью на жизнь её единственного сына, и сына, конечно, отдали бы отцу. Она же всей силой своей старалась стоять между ними, разделяя их хоть слабой своей тенью, охраняя сына от влияния отца.

Постепенно ей пришлось отказаться от всего, что она прежде любила. Муж был ревнив – она отказалась от путешествий, балов, театров. Картинная галерея? Но у них достаточно картин в доме. Лошади? Бега? И это м о ж е т её интересовать? Сам Мальцев не любил выезжать: опять мания – ему казалось, все с м о т р я т на него, не спуская глаз. Друзей у него не было. Дом их посещали изредка, и только по приглашению, несколько пожилых, бездетных, богатых супружеских пар, имевших свои мании, люди, похожие на самого Мальцева. Этим гостям Мальцевы отдавали такие же редкие и убийственно-тоскливые визиты.

Как когда-то она любила музыку! Но он не любил з в у к о в, музыка расстраивала его, мешая думать. И долгие годы уже не открывался большой рояль в большой гостиной. Она позабыла свои грузинские песни. Они раздражали мужа.

– Поёте? – спрашивал он саркастически. – О чём вы поёте? Боже, что за язык!

И только. Но она перестала петь.

Когда единственный сын, Жорж, был малюткой, склонившись над его колыбелью, роняя слёзы на его белую подушечку, она шептала ему по-грузински слова беспредельной любви, бесконечной нежности.

Мальцев не любил людей; он был недоволен своей эпохой, своим правительством, своим поколением; он почти не читал газет, и единственно календарь служил тем печатным словом, которое соединяло их с текущим днём.

Пригласить к себе её родных? Зачем? Что они здесь будут делать? Им посылается ежемесячно чек. Они писали? Они недовольны? За ч т о, собственно, они получают отсюда деньги?

Она не подымала голоса в защиту.

Пригласить подруг? Вот ещё фантазия!

И он начинал осуждать легкомыслие и распущенность женщин, продажность чиновников, бессовестность фабрикантов, глупость прислуги, жадность богатых, пороки бедных, невежество докторов, мошенничество инженеров, распущенность армии, лицемерие духовенства, развращённость молодёжи, художников, поэтов, музыкантов, идиотизм министров, тщеславие аристократов – и выходило, что все люди никуда не годились. Подальше от них! Подальше! Долой всю эту ненужную суету и пошлость человеческой истории, людских заблуждений!

И устав от монолога, он шёл к себе – принимать лекарство для продления собственной жизни.

Она не читала романов («Мне странно видеть вас с этой книгой. Мечтаете о любви? Вам это интересно?» – и она с отвращением бросала книгу), не читала и исторических трудов («Ложь обо всём! Всё было не так! Ложь, одна ложь!»), ни монографий и биографий («Какое самомнение – так писать о себе! Неприлично!»). Книжные шкафы были заперты. Она не знала, где ключи.

Единственное, что занимало его и волновало всё больше и больше, было собственное здоровье. Ей пришлось разделять его диету, которую он считал лучшим из всех возможных способов питания. Ипохондрик, он, как и полагается, страдал желудком, не понимая, что он страдает не от пищи, а от своего отношения к ней. Постепенно диета их суживалась: они не употребляли в пищу соли, сахару, перца, лука, уксуса, помидоров, спаржи, вина, пива, рыбы и всего, что было холодным, жареным, маринованным или сырым. По утрам – тёпленькое молочко со ржаным сухариком; отварная курочка к обеду, морковь. и чернослив в виде пюре, и стакан тёпленького же молочка на ночь. Пили они исключительно минеральную воду. Всё, что не входило в их диету, считалось «ядом».

Мальцев не переносил громких голосов, весёлых улыбок, смеха, а также порывистых движений и быстрых шагов. Сам он двигался медленно, говорил редко, мало и тихо. Но она? Её голос звучал серебром, глаза сияли, зубы сверкали – в его доме это было совершенно неуместно. И она научилась жить, двигаясь тихо, опустив глаза и крепко сжав губы.

Но когда метаморфоза закончилась и печальная, тихая, темнолицая женщина тенью появлялась перед ним и исчезала, он начал жаловаться на свою участь: он был впечатлителен, от впечатлений зависело его пищеварение, значит, и всё его здоровье. Её вид возбуждал в нём меланхолию, как будто живёт он не у себя в доме, но на каком-то пепелище. Кратко, но внятно, вслух, он сожалел о своём выборе жены. Что она оставила на Кавказе, чего не может забыть? Чего ей недоставало? Чего ещё он не дал ей? Подумать, есть женщины на свете бедные, тяжко трудящиеся, но жизнерадостные, но любящие своих часто недостойных мужей. Видит ли она сама, на что она стала похожа? У ней есть большое зеркало в будуаре.

Но она уже не могла перемениться обратно, в беззаботность, в молодость, в жизнерадостность.

Теперь казалось, что они были одинакового возраста: двадцать пять лет разницы сгладились наконец совершенно.

Дом был разделён: его половина, её половина.

Она любила прохладу, он любил тепло. Он не переносил закрытых дверей и открытых окон. Он боялся случайных сквозняков. В их петербургском доме печи топились круглый год. На дачу они уже не выезжали: опасна была перемена воды, воздуха и молока от другой коровы.

Он выработал такую бесшумную манеру ходить, что – при всюду открытых дверях – она не знала точно, здесь он или его нет. Его нет? Но он мог появиться вот-вот, каждый миг, без единого малого звука, который предупредил бы о его приближении. И она жила, чувствуя себя постоянно под его взглядом. Как блуждающий ДУХ. как привидение, он мог выступить из обоев стены, отделиться от занавеси, возникнуть из рамы большого окна и туда же исчезнуть. Он появлялся именно тогда, когда она на миг забывала о его существовании, чтобы прервать и разрушить минуту покоя, – зачем? – чтобы кашлянуть раз-два, поднять неодобрительно брови, побарабанить пальцами, сжав губы, и подчеркнуть своё бесконечное терпение. И только? И только. Затем он исчезал, оставляя за собою уже отравленный день.

Глава XI

У него же было своё царство, где он отводил душу.

В подвальном помещении дома была специально отделанная огромная комната, в ней находилась его знаменитая коллекция часов.

О эти часы! эти часы!

Они отстукивали, выбивали, отмахивали частицы времени, отбрасывая их в прошлое, невозвратимыми, мёртвыми, туда – в небытие. То, что дороже всего в жизни, – время – они отнимали. Они не позволяли забыть, что жизнь конечна, отрезая по маленькому отрезку и отмечая звуком: ушла, безвозвратно! увы, безвозвратно!

Но меланхолик Мальцев находил в том утешение: исключая себя, он наслаждался знаками конца человечества. Сотворение мира было колоссальной ошибкой.

Здесь, в его владениях, находилось конденсированное время. Он заводил часы. Казалось, эти десятки его часов, под его наблюдением, отмеривали время для тех, кто о времени не думает, кто его не считает, для беззаботных, для счастливых и здоровых – чтобы никто не ушёл, не уклонился, не ускользнул от своей могилы.

Время! Великая, непостигнутая и непостижимая тайна! Что оно? Мы знаем только одно: оно проходит. Куда? Зачем? К какой цели? Оно проходит, не объясняя себя, не раскрывая своей тайны, бросая от себя всему живому кусочек, свой дар. Но проходя, делается всё нужнее, всё дороже, неоценимое, драгоценное до самой последней минуты! Владыка! Оно было до меня и будет после.

Друг это или враг человека?

Но жена Мальцева поняла это как ужас: время уносило с собой её жизнь, неповторимую, единственную. В той комнате невозможно было поверить в бессмертие души. Вечность существовала для одного только времени, оно одно только было в ней. Всё остальное, не защищённое ничем, мимолётно, конечно, ничтожно.

И она расплакалась в той комнате.

Эти колёсики, эти спирали, цепочки, пружинки и винтики – как они походили на мельчайшие орудия пыток! Эти маятники, со своим сверкающим металлом, как раскачивались они, как отсчитывали, как отрезали безжалостно, навеки, те минуты, что могли бы быть счастьем – и не были.

А Мальцев наслаждался всем этим. Он проводил дни и часы, внимательно углубляясь в рассматривание механизмов, разбирая и вновь складывая их. Часы жили для него.

Из распахнувшихся дверец суетливо высовывалась кукушка, тёмная, как вдова, одетая для похорон, и хрипло отсчитывала часы, каждый провожая в могилу поклоном плешивой головы. Из дверец выходили повсюду процессии и, совершив свой полукруг – зачем? – снова безмолвно исчезали, и дверцы – на час – плотно закрывались за ними. Из тёмных пещер в больших старинных часах выступали гуськом монахи, доминиканцы, в опушенных на лица капюшонах; выезжал поникший головою рыцарь, Дон Кихот со сломанным копьём; на трёхногом коне, в конвульсиях, умирал какой-то давно забытый миром герой; босая Агарь влачилась по пустыне, и позади её полуголый сын, мальчик Измаил с кудрявой шапкой тёмных волос; пастух выгонял овец, акробаты выкатывались колесом и, проделав свой единственный, всегда один и тот же трюк, катились обратно. Раскачивались качели, и, сидя на них, скалило зубы какое-то неизвестное миру животное; танцовщица в кружевных лохмотьях, стоя как столб, неподвижно, вдруг высоко поднимала то одну, то другую негнущуюся ногу, и китайский мандарин, ни на что не глядя, укоризненно качал головою. Но последний удар часов мгновенно прекращал фантасмагорию – и всё убегало, исчезало, всё пряталось. «Тик-так, тик-так», – шептали часы. – Жизнь – какое печальное зрелище!»

Мальцев хранил свою коллекцию бережно, созерцал её с гордостью. Ежедневно занимался ею. Один. Он больше уже не приглашал свою жену в ту подвальную комнату.

Но она не могла её забыть.

Она жила, зная, почти слыша, как внизу, в подвальной комнате, отсчитывается невозвратное время человеческой жизни. Её жизни!

Бежать! Бежать! Бежать отсюда! Но как? Куда? Поздно. Она была женою этого человека. Он был безупречного поведения. На что жаловаться? Он был джентльменом. Он никогда не крикнул, не топнул, он не оскорбил её бранным словом. Это о н а была виновата. Это её вина, сентиментальной, всем недовольной женщины; это она – истеричка – воображает то, чего нет. Ей мало воздуха в тридцати комнатах дома? мало ей места? Она знает нужду? Её заставляют работать? Да, это она – виноватая сторона в их браке, женщина, подверженная странным мыслям и необъяснимым настроениям.

Она сделала последнее усилие.

Как раненая птица, вдруг воспрянув, взлетает в последний миг над землёю, так она поднялась над своею судьбой. Благородство, терпение, без упрёков, без ропота! Животное, защищая себя, выращивает свою раковину, так она развила в себе внешнее спокойствие, достоинство манер, ничем не разрушимое терпение и умение молчать. Именно тогда она и начала чувствовать внутри своего тела тот жестокий огонь, ту болезнь, что теперь сводила её в могилу.

Теперь поздно было для Мальцева находить что-либо новое, чтоб укорять, ранить или унизить её. Что бы он ни говорил, это больше её не касалось. Это было его личное дело. Он понял это. И именно её равнодушие наполняло его горечью негодования. Это её вежливое безразличие! Она отсутствовала. Она ушла из его жизни, его семьи, его дома. Душа её не обитала с ним.

Но во имя чего – её жизнь?

Она жила для сына. Она была нужна ему – и она жила.

Тревожным взглядом – и с каким вниманием! – вглядывалась она в ребёнка. Наружностью Жорж походил на мать. В раннем возрасте и характером, казалось, он походил на неё, какою она была когда-то: весел, подвижен, с открытым сердцем и на ласку и на упрёк – её сын, не её мужа. И она стремилась удалить сына от влияния отца. Она стала между ними, стараясь на себя принять все критические взгляды и замечания и жалобы.

Жорж не имел сверстников для игр, «чужие» дети в дом не приглашались. Отец был уверен, что именно дети являются главными носителями микробов, а у него самого не было ещё ни кори, ни скарлатины. Одиноко стоял Жорж перед огромнейшей ёлкой и, насмотревшись, с гувернёром шёл благодарить отца.

Но подрос Жорж, и отец решил сам начать его обучение. Два-три часа ребёнок проводил с отцом в его кабинете. Он выходил оттуда подавленным, бледным. Что там происходило?

Матери не дозволялось присутствовать на уроках. А у отца всё развивался интерес к сыну: он нашёл наконец себе покорного слушателя! Не довольствуясь уроками, он начал тенью следить за ребёнком по всему дому.

Началось: не открывайте окон – сквозняк; не выходите на балкон – схватите простуду; не ходите в церковь – там толпа, бог знает кто и откуда, там дышат микробами. Звук кашля в доме приводил его в бешенство: если вам не нужна ваша жизнь, не подвергайте опасности других! Не гуляйте по саду – сыро. Не вносите в дом цветов из оранжереи – от них начинается головная боль.

Мальчик становился рассеянным, вялым, у него постоянно был утомлённый вид. Он уже не был с матерью словоохотлив, как прежде. И по временам она подмечала у него тот же неподвижный взгляд, что и у отца.

Что делать? Что делать?!

Она вспоминала родные кавказские горы, высоты, простор, и ветер, и воздух, и солнце. Её братья («кавказские разбойники», по словам мужа) на конях лихо скачут в широких бурках, в высоких папахах. Военная школа казалась ей единственным убежищем, куда можно было надолго укрыть сына от влияния отца. К её изумлению, Мальцев согласился на это, возможно, лишь потому, что знал, что она будет тосковать о сыне. Или же, возможно, сын начал утомлять его. Он лишь просил жену запомнить, что этот глупейший выбор карьеры для сына принадлежал ей и что он, лично, умывает руки, не участник в подобной нелепости.

Она была вознаграждена за всё. На каникулы Жорж являлся весёлым, здоровым, его голос звенел, глаза блестели. Он был полон движения, намерений, планов, и снова она не видела в нём ничего, что бы напоминало отца. И это т о г д а сияние снова появилось в её глазах, и снова она была красива – не здоровьем, не молодостью, не личным счастьем, а тем светом, что появляется в глазах путника при виде конечной цели после долгого и тяжкого пути.

С отцом Жорж был почтительно вежлив, и только. Упрёки и взгляды, казалось, не производили на него никакого впечатления, он, не возражая, переносил их – и только. Приглашение друзей Жоржа окончилось неудачей. Они были «дураки, олухи и болваны», они не умели есть, ходить, разговаривать, не умели даже поздороваться, они «орали» свои приветствия. Разрешение приглашать друзей на каникулы было раз и навсегда отменено.

В их огромных гостиных уже больше никогда не появлялись гости: старые перемёрли; никто не играл на рояле, никто не читал книг, перед иконами уже не горели лампады: они опасны для лёгких, они коптят. Вы не знали этого? Жаль.

Фарфор, серебро – всё было застраховано, заперто, под замками, ключами, под бдительным надзором старой прислуги. В доме не было праздников. Всякое проявление радости принималось хозяином дома как личное оскорбление, преступное невнимание к нему, к его настроению, его покою, его болезням. Строже становилась диета, тише походка, глубже горькая тишина комнат.

Но приходило письмо от Жоржа, всегда ей, всегда на её адрес (Мальцев отказался от переписки с сыном: он не желал подвергать себя чтению нелепостей, с новостями о жизни разных там олухов), – и с письмом приходила тайная радость: Жорж здоров и весел, он – как все. Домой он приезжал всё реже, почтительно объясняя причины, по которым не будет на праздниках.

Окончив школу, Жорж объявил, что полагает жить на отдельной квартире – и это тоже было принято в молодом офицерском обществе. И этому мать была рада: он отдалялся от неё, но пусть будет свободен. Изредка он навещал их: красивый, весёлый, здоровый, внешне – почтительный, внутренне же, казалось, совершенно и одинаково равнодушный и к отцу, и к матери. Он кутил, он играл в карты, он проигрывал, он ухаживал – пусть! Пусть делает что хочет, но только живёт и радуется, пусть только не делается унылым маньяком. Пусть будут в нём пороки от жизни, но не добродетели от смерти.

Затем Мальцев-отец на самом деле заболел. Он был уже стар и, вечно носясь со своими мнимыми болезнями, не нашёл времени подумать как следует о смерти. Она, теперь приближаясь, непомерно ужасала его. Привыкнув – годами – на в с ё налагать своё решение и с в о ю волю, он вдруг почувствовал полное человеческое бессилие перед нею. И началось худшее: не веривший в медицину, осмеивавший шарлатанство докторов, он кинулся под их защиту. Он требовал, чтобы они его вылечили – для чего же они и существовали? Он негодовал, что, после стольких веков, наука не открыла ещё возможностей бессмертия. Что же они делали всё это время? Он умирает, а им всем – ничего! Не на что опереться! А уже действительные страдания начали терзать его тело.

Гибель двигалась к нему страшным, медленным, но неумолимым шагом.

Он был так нетерпелив – при болях, так нервен, раздражителен, требователен, что никто из сиделок не мог переносить длительного ухода за ним. Задача эта всей тяжестью пала на жену и преданных слуг. Главными мучениками явились сама госпожа Мальцева и её служанка, молчаливая, степенная и строгая старообрядка Ефросиния, по-своему святой человек.

Месяца за два до смерти Мальцев потребовал к себе сына. Взяв отпуск, сын неотлучно проводил время с отцом. За эти недели в Жорже произошла перемена. Весёлый молодой человек, так напоминавший мать в её юности, он вдруг стал претворяться в портрет отца. Законы наследственности? Мать мало знала о них, и это колебание в личности сына ужасало её.

Видение смерти в её самом непривлекательном виде что-то изменило в Жорже. После похорон это уже он ходил по дому неслышной походкой отца, барабанил пальцами по крышке рояля, появлялся и исчезал с тем отцовским выражением глаз и со сжатыми губами. Продлив отпуск, он проводил часы в безделье и молчании. С матерью был холодно вежлив, и она содрогалась, узнавая эту вежливость: господин Мальцев, едва успев умереть, воскресал в своём сыне.

Однажды, блуждая по дому, он сделал открытие: он нашёл комнату с коллекцией часов. Он не знал о ней раньше, никогда прежде не был допущен отцом к этим его сокровищам. Жорж был изумлён, привлечён, загадочно зачарован этой комнатой. Иные часы шли, другие остановились. Исследовав комнату, он нашёл и литературу о часах, описание наиболее известных коллекций, их историю и указания, как с ними обращаться. Среди часов были уники, переходившие из рук в руки от знаменитых владельцев. Старательно, молчаливо, сосредоточенно Жорж занялся коллекцией отца. Он занялся чисткой, разбирал механизмы, пробуя складывать их снова, пригласил специалиста в помощь. Мать почти не видела сына.

– Как ты находишь эту коллекцию часов? – спросила она как-то за обедом.

– Это редкая и замечательная коллекция.

– Я рада, что ты приводишь её в порядок, – сказала она и затем солгала: – Отец твой выразил желание, чтобы после его смерти она была передана Москве, он там родился и хотел, чтобы в ней осталась память о нем.

Жорж посмотрел на неё долгим отцовским взглядом, внимательным, без блеска.

Она выдержала взгляд.

– Я думаю, не стоит задерживаться с этим, надо теперь же и отослать в Москву. Там, вероятно, ждут, зная о воле твоего отца.

Она занялась судьбою сына. Убедила его переменить обстановку, перевестись в другой город и другой полк, этим сгладить совершенно впечатление последних месяцев и смерти отца. Узнав, что её конец близок, она стала просить сына жениться. Она боялась оставить его одного. Она верила в женскую любовь и ею хотела спасти Жоржа. Мила была именно такой девушкой, о какой она мечтала для сына.

При первом взгляде на Милу её сердце наполнилось доверием и любовью. В тот же день она написала сыну: «Ты не мог выбрать лучше. Сегодня – счастливейший день моей жизни».

Восторженные, неопытные глаза Милы видели только свет, не тени мальцевского дома, и дом этот казался ей новой «Усладой», только богаче, роскошней. Он был полон удивительных вещей. Там были образцы византийской и испанской живописи. В комнате, отведённой ей, были мадонна Моралеса, в одной из гостиных – Мурильо, в комнате хозяйки – Эль Греко. Но лучше и интереснее всех художников был для неё семейный мальцевский альбом, где она могла видеть Жоржа.

Жорж, шести месяцев от роду, в кружевной рубашечке с бантиками на плечах – какая прелесть! Он не улыбается, он серьёзен. Он причёсан, и волосики петушиным гребешком подымаются на его головке. Для Милы, доселе видевшей Жоржа только в военном парадном мундире, – какое удивление! Он был таким маленьким! Но вот он уже в штанишках и в шапочке. Он – на деревянной лошадке. Он с теннисной ракеткой. Он в военной школе. Она узнавала его во всякой группе – он был единственный, на других не похожий, неповторимый Жорж!

Для ухода за Милой была назначена темноликая Ефросиния, и Мила дивилась ей. В её присутствии Мила чувствовала себя несколько связанно, странно, похоже на то, как в церкви, в начале всенощной, когда мало народа, полутемно, и псаломщик монотонно читает молитвы.

У Ефросинии было не просто лицо – иконописный лик, и она, казалось, была отдалённым потомком Эль Греко.

«Почему они здесь так чернеют лицом?» – удивлялась белоснежная Мила. Все старые слуги дома были тоже темнолики.

Её поражал и порядок, принятый в доме: многочисленные и безмолвные слуги, торжественная рутина обедов и, больше всего, полное отсутствие той беспричинной радости, которая била ключом в каждом углу «Услады». Здесь громко никто не смеялся, и тихо не смеялся никто. Даже и улыбок не было видно. Но никто и не жаловался ни на кого. Все были как будто незнакомы друг с другом. Так немногословно-любезны, отдалённо-вежливы люди на пароходе, в вагоне железной дороги, в фойе театра. «И значит, Жорж был так воспитан! Теперь я понимаю его молчаливость и сдержанность. Это всё было в его семье, в его доме – и как напрасно я от этого раньше страдала!»

Порядок, установленный в мальцевском доме для неё лично, тоже немало удивил Милу.

Ефросиния ничем не походила на Глашу. Когда она пришла в первый день в комнату Милы, чтоб «уложить барышню в постель», началась новая для Милы рутина ухода за её красотой. Пара длинных прелестных перчаток лежала на ночном столике. Мила полагала, что это подарок ей к балу, но перчатки были из какой-то неизвестной ей кожи, и оказалось, что после массажа рук в перчатках ей полагалось спать. Её волосы причёсывали двое: Ефросиния и ещё одна, тоже молчаливая горничная. После ванны полагалось выпить стакан тёплого молока. В общем, чтобы лечь спать, понадобилось полтора часа и помощь двух служанок.

Когда Мила была уже в постели, Ефросиния поставила на ночной столик серебряный колокольчик, оправила лампаду и, низко поклонившись, спросила, как барышня завтра изволят поехать к обедне – к поздней или ранней, добавив, что подадут лошадей. «Не автомобиль?» – спросила Мила. «К обедне принято ездить на лошадях», – пояснила горничная. Подумав, «Я поеду к ранней», – сказала Мила: ей хотелось не терять драгоценного времени дня, да и к обедне она не особенно стремилась – в их «Усладе» не очень много молились: все были счастливы, и очень молиться, казалось, просто не о чем.

Всё своё время Мила старалась проводить с матерью Жоржа, в бесконечных разговорах о нём. Было счастьем говорить о скорой свадьбе и, казалось, о бесконечной жизни потом.

Госпожа Мальцева настаивала на том, чтоб, женившись, Жорж оставил военную службу и уехал на юг, заняться имением. Странным казалось Миле, что мать Жоржа считала необходимым продать этот столичный дом со всем его содержимым. «Она ни к чему здесь не привязана? – про себя удивлялась Мила. – А тут столько замечательных и красивых вещей!» Но она приветствовала все решения и радостно на всё соглашалась. «С Жоржем куда угодно, что угодно – везде будет счастье!»

Взаимная привязанность двух этих женщин росла, превращалась в самую тёплую, сердечную любовь. Мила никогда прежде не была около очень больных, не была свидетельницей тяжёлых страданий. Простуда с кашлем – горшего Головины и не знали. При наступлении припадков у Мальцевой, понимая их ужас и их неизбежность, Мила была полна сострадания. Она категорически отказалась от всяких удовольствий – знакомств, поездок, концертов, балов и театров, предпочитая проводить всё время с больной. Её братья и тётя Анна Валериановна, по очереди ежедневно навещавшие её, надивиться не могли, как быстро Мила прижилась в этом чужом ей доме и там уже казалась своею.

А госпожа Мальцева писала сыну: «Если она будет со мною, мне кажется, я никогда не умру».

Она не знала, что и сделать для невесты сына и как её одарить. По магазинам она уже не могла ездить, да и Мила не выражала такого желания. И вот, потребовав из банка фамильные мальцевские драгоценности, она отдала их Миле, прося, чтобы та особенно хранила убор из изумрудов и постоянно носила, как память, одно из колец.

Но всё же им надо было расстаться. «Ненадолго!» – утешала одна другую. Дома, в «Усладе», шли приготовления к свадьбе, присутствие Милы делалось уже необходимым. Но первая же поездка после свадьбы была обещана сюда, в Петербург.

Со слезами, дрожавшими на ресницах, они прощались, смеясь и плача. Вскоре Мила опять приедет, и уже с Жоржем. Она будет женою Жоржа.

Домой Мила ехала с тётей Анной Валериановной.

Как только остался Петербург позади, сердце загорелось нетерпением: «Скорей! Скорей быть дома!» С отцом и матерью, в «Усладе». И с Жоржем. Главное – с Жоржем. Он стал ей близок теперь, понятнее, она уже душевно породнилась с ним.

С каким нетерпением читала она названия станций! Как поразительно, как неузнаваемо медленно тянулось время! Будет ли этой поездке конец? Она рвалась к счастью. Она считала часы, перегоны, вёрсты. Несколько минут опоздания казались ей катастрофой:. они были украдены у её счастья. Каждый час был длинный-длинный, необыкновенный, бесконечный – Земля, что ли, стала медленнее поворачиваться вокруг Солнца? Можно жизнь прожить – и состариться за один такой час.

Они ехали с севера на юг, и казалось, что их поезд вёл весну за собою. Они ехали вместе с весною, с солнцем, теплом, с пушисто-белыми облаками на нежно-голубом небе, всё это двигалось, спешило – всё вместе, к теплу, к весне, к счастью, к югу. За ними двигались ранние перламутрово-снежные первые лужицы. Ряды ласточек уже видны на проводах телеграфа! С каждым часом – всё ближе, южней, веселее, теплее!

Всё вместе – небо и поле, облака, птицы, свет и весна, тепло и поезд, и в поезде Мила с бьющимся сердцем, – всё неслось к Жоржу и к счастью, в «Усладу», на юг.

Она пережила незабываемую минуту встречи – лицо Жоржа, увиденное в окно: он ожидал её на вокзале. Он протянул к ней руки, помог сойти со ступеней и поцеловал её при всех, и она его поцеловала. Она помнила: он легко приподнял её со ступеней и поставил на перрон. Один миг она была в воздухе, не касаясь земли, в его руках. Он стоял с нею, гладил её руку и благодарил за ту радость, которую она принесла его больной матери. И Мила, утопая в каком-то прозрачном тумане, в каком-то облаке счастья, глядя на мир сквозь слёзы восторга, не отдавала себе отчёта: где она – на земле? кто кругом – люди? Верно было одно: она – с Жоржем.

Они ехали втроём в экипаже. Тётя Анна Валериановна была странно молчалива, будто бы знала о чём-то, что неизвестно ещё было Миле.

Они выехали на большую дорогу. Они приближались к «Усладе».

Вдали, на дороге, нетерпеливые глаза Милы увидели одинокую фигуру человека. Он стоял по самой середине дороги и в направлении экипажа махал руками, приветствуя его.

Это мог быть её отец, но нет, это не мог быть он, хотя это и был он. Не потому, что Головины не стояли посреди дорог, размахивая руками, не потому только человек этот не мог быть её отцом, но потому, что этот человек на дороге, хотя и в мундире её отца, как видела она, приближаясь, не мог быть её отцом, этот человек был сгорблен, он был сутулым, казался больным, старым, слабым, он опирался на палку, и всё-таки это был он – отец!

Она с криком, на ходу экипажа выпрыгнула и побежала к нему. За ней прозвучал испуганный возглас тёти: «Мила!» – и Жорж, прыгнув за нею, догнав её, держал её за руку, но она, вырываясь, кричала: «Папа! Папа!» Старик с палкою ковылял к ней.

Они бросились друг другу в объятия и заплакали оба. И то, что слёзы катились из глаз отца, было так необыкновенно, невероятно, ужасно, что, не в силах сказать слова, спросить, отчего он так изменился, она зарыдала громко. Чей-то голос, похожий на голос матери, говорил: «Успокойся, дорогая моя! Успокойся!» И, подняв голову от плеча отца, Мила увидела перед собою женщину в шали, совсем как её мать, но полуседую, с морщинами у рта, и эта перемена и совсем новая, другая улыбка делали женщину мало похожей на мать. И вся эта сцена происходила на улице! на большой дороге, у въезда в «Усладу»!

– Но что с вами? Что с вами случилось? – кричала Мила. – Я оставила всё так ненадолго. Почему вы так переменились оба? Но вы живы, я – с вами, Жорж – здесь, братья здоровы, тётя – с нами. Вот наш дом. Значит, всё хорошо! Мы будем счастливы!

Глава XII

В отсутствие Милы в «Усладе» произошли горестные события-, изменившие и жизнь, и обитателей в ней. Чтоб не омрачать пребывания Милы в мальцевском доме, решено было всё скрыть до её возвращения и затем подготовить её постепенно.

И кто бы мог подумать – кучер Егор был причиной всех несчастий!

Замёрзший в новогоднюю ночь солдат, кучер Линдеров, был земляком, единоверцем и другом Егора. Из одного села они были взяты на военную службу. Встречаясь, они вполголоса беседовали, вспоминали о семьях, вздыхали. Чуждаясь всех остальных, они были моральной опорой друг другу.

Жестокая смерть друга потрясла Егора. Он не мог мириться с таким небрежным, безжалостным обращением с человеческой жизнью. Как и все в полку, и он ожидал, что вот-вот полковник Линдер будет наказан. Время шло, Линдер оставался на своём месте. Новый кучер-солдат, с испуганным, бледным лицом, возил Линдеров по городу. Где же закон? Чем же тогда защищён человек? Где заступники сирых? Система моральных верований и устоев заколебалась: мир равнодушно взирал на беззаконие. Налицо – жертвы; налицо и преступник – и все знают, и никто не смеет поднять голоса. Божий человек ходит по земле в воле злодеев. И не находится никого, чтоб обличить мучителей.

Первые дни Егор был в сильном волнении: бормотал что-то, взмахивал руками, качал головою; письмо писал «на деревню». Затем он сделался необыкновенно задумчив, погружался в какую-то собственную мысль.

Он стал рассеян, забывчив, неряшлив. Снисходительный ко всем, генерал Головин побранил Егора, отставил его на время от лошадей, поручив ему работу по расчистке конюшен и дорожек в парке.

Всё разрушилось в одно прекрасное утро.

Был полковой праздник, царский день. После обедни и торжественного молебна обычно производился парад, смотр войскам, и затем они с музыкой расходились по казармам. И в этот день всё шло, как всегда, в обычном строгом порядке, до самого того момента, когда начальство направилось принимать парад. Это торжественно производилось на огромной площади перед собором.

Длинными параллельными рядами неподвижно замерли солдаты. Духовой оркестр гремел гимном. Его звуки наполняли всё величественным, патриотическим и вместе религиозным чувством. Офицеры навытяжку, отдавая честь, стояли каждый у своей роты. Толпы зрителей, любуясь, наблюдали парад в отдалении. После гимна громовое «ура» прокатилось трижды, и, казалось, земля и небо содрогнулись, чтобы отдать эхо могучему крику. Затем наступила мертвенная тишина: начинался приём парада. Небольшая группа штабных офицеров отделилась и медленно направилась к рядам солдат. Во главе шёл генерал Головин, в числе следовавших за ним, немного поодаль и с краю, шёл полковник Линдер.

И вот…

Как? откуда? – появился около группы Егор. Неряшливо и небрежно одетый, взлохмаченный, похожий на испуганную птицу, он ступал неуклюже, неловко. Его появление в такой момент, в таком месте и в таком виде было ни с чем не сообразно, ни на что не похоже. Те, кто видел его, не верили глазам и, казалось, были парализованы не менее, как если бы он был привидением: это было непостижимо, невозможно, противоестественно. Егор между тем обернулся к полковнику Линдеру, и в мёртвой тишине прозвучали его слова:

– Пёс ты, не человек, ваше благородие! – И мужицким своим кулаком он ударил Линдера по лицу.

И ещё два-три мгновения стояла та же мёртвая тишина.

Только потому, что это было необычайно, ни с чем не сообразно, могло всё это случиться и никто сразу не мог прийти в себя. Солдаты не имели права выходить из рядов, чтобы кинуться на Егора. Офицеры не имели в обычае сами бежать и гнаться за кем-либо. И все оставались на своих местах. Шедшая принимать парад группа не могла заметить Егора, заходившего сзади. А Егор ещё имел время добавить:

– Гадишь ты Божию землю, где ходишь.

Всё это было так фантастично, что каждому вдруг показалось, что он заснул вдруг и спит.

Но кто-то крикнул протяжно: «А-а-а!» – и этот крик всех вернул к жизни. Ещё раздались крики, поднималась суматоха, но генерал Головин дал знак музыке – играть, адъютанту – арестовать Егора, Линдеру – удалиться за арестованным.

Рутина восторжествовала. Привычные звуки знакомого марша вернули солдат к привычному настроению: они зашагали. Дисциплина взяла верх. Парад закончился без осложнений. Солдат развели по казармам.

Но буря кипела в солдатских сердцах. В офицерских умах царило смущение. Сотни зрителей видели: офицер был опозорен, честь полка задета.

И в городе пошли слухи, поднялось волнение. Группы стояли на улице, горячо обсуждая событие. Отряд полиции, пройдя по улицам, просил публику не толпиться, расходиться по домам.

Арестованный Егор и не думал сопротивляться. Ведомый в солдатскую тюрьму, он шёл смиренно, понурив голову, погружённый в свои мысли. Он был спокоен. Переоделся в арестантское платье, подставил голову под бритву, руки протянул под кандалы.

Толпы, разгоняемые полицией, вновь собирались и сходились у солдатской тюрьмы. Там была и Варвара Бублик, и учитель классических языков и чистописания. Он был выпивши и кричал что-то на древнегреческом, размахивая красным клетчатым помятым носовым платком.

Назначен был немедленно военный суд над Егором, и генерал Головин должен был председательствовать.

На суде Егор был печален, но не смущён, и совершенно спокоен: его собственная совесть оправдывала его. На вопросы отвечал просто и кратко. Раскаяния не проявил, также и страха. С судьями говорил в своей обычной манере, как равный к равному, человек к человеку. Личных обид не имел, ни жалоб ни на кого, а генералу Головину выражал благодарность: «Жил у них, помощник был мне и покровитель, по-божески».

Сообщники? Не было. Ни к какой революционной группе не принадлежал и, очевидно, о них не имел и понятия. Кто подбил, посоветовал, подучил его на такой поступок? Единственно совесть и жалость. Замёрзший солдат был земляком, кроткий божий человек. Что касается «их благородия, полковника Линдера, таких бить надо, нельзя им давать власть над людьми». А как все другие терпят, он, Егор, решил сам наказать обидчика, и «буде к тому возможность», стал бы бить его ещё и ещё. Наказание? Это дело в руках начальства: кто к чему приставлен, пусть творит по закону, помня, однако, что каждому предстоит и смертный час, и Божий суд, и совесть надо держать «неосквернённу, чисту».

Теперь уж ничто не могло спасти Егора. Он был приговорён к смертной казни. Выслушал приговор спокойно.

Через семь дней он был расстрелян – рано утром, на заре, в тюремном дворе. Он был спокоен и даже светел лицом. Громко молился, когда его вели по двору. Перекрестился на утреннее небо. Отделив от шнурка на шее иконку, просил переслать матери в деревню, а крест, медный, тяжёлый, восьмиконечный, оставил у себя на груди. Просил передать матери, чтобы не лила по нём слёз, потому что не будет правды на земле, если люди не будут стоять за неё. Поклонился на все четыре стороны:

– Простите, братцы, и я вас прощаю, и Бог всех простит.

Потом, став на колени, поклонился «матери сырой земле», за то, что кормила. И спокойно стал под расстрел.

В городе всё это было известно и создавало большое волнение. Местная пресса, особенно с левым направлением, отводила каждой детали большое внимание. Цензура кипела строгостью, и только туманные намёки проникали в печать. Остальное ходило по городу в списках и разукрашивалось устными добавлениями. Рассказывали, например, что полковник Линдер лично «истязал» Егора в тюрьме, что, замученный, Егор не мог идти и на расстрел полз, подгоняемый штыками. Дело принимало самый зловещий вид.

А Мила не знала ничего. Тётя Анна Валериановна знала, но решено было всё скрывать до приезда Милы домой.

Головины же в «Усладе» прошли через жестокое испытание. Каким-то таинственным образом судьба их дочери и их самих переплелась с судьбою Егора, но о всей важности, всей глубине этого они узнали позже, а Мила – через несколько лет.

Все Головины были мужественны, когда нужно, даже бесстрашны. Это был военный класс, они сражались на полях битв. Генерал, имевший орден за геройство во время русско-японской войны, не дрогнул бы и перед лицом смерти на поле сражения. Но здесь ему пришлось пережить моральную битву, и он был поражён, не выдержав её. Он мог убивать на войне, убивать врага, кто шёл к нему навстречу с оружием; был обоюдный риск быть убитым – и там генерал не задумался бы.

Но казнить Егора, убить кроткого душой человека одним росчерком пера, сидя в кресле, за письменным столом, сам ничему не подвергаясь и ничем не рискуя, было не головинское дело. Первой мыслью его было отстраниться от суда, – увы! – это оказалось невозможным. Он готов был бросить всё, уйти в отставку – и это было невозможно: вокруг бурлили революционные ручьи, он должен был оставаться на своём посту, в своём полку, при своей присяге, со своим классом общества, при своих традициях. Он верил в них. Честно и искренне он был консерватором.

Две-три ночи он провёл совершенно без сна. Может быть, правда бросить всё, отказаться и принять последствия? Но семья, карьера сыновей, свадьба Милы! Он не сомневался в жене: она с ним вместе безропотно примет и перенесёт всё. Что жизнь? Глухой внутренний голос подсказывал генералу, что и жить ему остаётся недолго. Но Мила, Мила! Он вспоминал эти счастливые слёзы её вдень предложения. Мальцева он знал мало. Может расстроиться брак. Отнять счастье у Милы? Повредить военной карьере сыновей? К тому же Егора уже нельзя было спасти. Если не Головин, то другой подпишет смертный приговор, и это одно было верно. Если для него как человека Егор был и ближе и лучше, чем Линдер, то как военный он не мог судить о происшедшем с этой, человеческой точки зрения: как военный он стоял за дисциплину, то есть с Линдером – против Егора. И генерал Головин подписал приговор.

Когда приговор был приведён в исполнение, Егора расстреляли и генерал увидел последнее, что от Егора осталось, – иконку для передачи его матери, – взглянув на потемневший лик Богоматери, он слегка пошатнулся. В ту же ночь с ним случился удар. И он сам и жена были почти рады этой болезни: они как бы искупали до некоторой степени вину; сами страдая, как бы уже расплачивались, если была ошибка. Жена страдала не меньше мужа. Она шептала ему – что вот и искупление, и если страдать и молчать, принимая без ропота, то всё простится, пройдёт и забудется.

Но Головины не имели о п ы т а страдать. И хотя удар был лёгкий, они оба изменились и вдруг постарели.

– Что это? Что с вами было? – спрашивала Мила, не начав даже раздеваться. – Говорите мне всё скорей! Говорите!

– Папа был болен. Ничего опасного… лёгкий удар… но я, конечно, волновалась за него. И всё это уже прошло, – успокаивала её мать.

– Но с о в е р ш е н н о прошло? Совершенно? Это доктор сказал, что с о в е р ш е н н о прошло?

– Конечно. И ты видишь: мы с тобою. Здоровы и счастливы. И всё как прежде.

– Боже мой! – говорила, успокоившись немного, Мила. – Да вас нельзя оставлять одних! В первый раз оставила, уехала – и смотрите, что получилось! Как маленькие, право! Нет, уж не будем лучше расставаться. Я – с вами.

Но смерть Егора скрыть, конечно, было невозможно. Надо было сказать ей прежде, чем она могла бы неожиданно услыхать от посторонних. Решили сказать, но не сразу, подготовив постепенно.

На другое же утро – за ней не усмотрели – Мила побежала в конюшню, «поздороваться» с лошадьми. Там был новый, незнакомый ей конюх.

– А где Егор? – спросила она. – Опять работает в саду?

В простых, грубых словах он сказал ей о казни Егора.

– И сами их превосходительство, папаша ж ваш, подписали…

С криком вбежала Мила в дом и там забилась в слезах, в припадке. Тётя Анна Валериановна, схватив её крепко за плечи, трясла, почти крича ей:

– Замолчи! Подумай об отце! Ты его видела? Ты убьёшь его, если скажешь хоть слово…

Она передала Миле свою сдержанность и свою волю. От неё родители узнали, что Миле всё сказано, и о Егоре больше не говорили, не вспоминали вслух, но по ночам изредка видели его во сне.

И снова всё как будто вошло в колею. И в доме продолжались приготовления к свадьбе.

С отцом Мила старалась быть особенно нежной, внимательной и весёлой. Природа и привычка брала своё: и отец и мать быстро оправлялись от недавнего потрясения. Казалось, всё уже идёт по-старому. Ещё немного – и будет свадьба, и новое, молодое счастье засияет над «Усладою».

Глава XIII

Но в отсутствие Милы произошли и другие события, которые хотя и незаметно, пока только косвенно, всё же касались её судьбы.

В тот день, когда, побагровев лицом, с выпученными белыми глазами, полковник Линдер ушёл за Егором, оставляя парад, во всех глазах он был уже конченым человеком, во всяком случае, в том, что касалось его военной карьеры. Ожидалось, что он немедленно подаст в отставку. Иные из офицеров, кто был помоложе, видели для него и другой выход: самоубийство. Вспоминали, как, вынув носовой платок, он растирал свою ударенную щёку. Да, для офицера это был позор, конец!

Однако же ничего такого не случилось. Группе ближайших своих сослуживцев Линдер заявил, что уже послал личное письмо и заявление в Петербург и ожидает оттуда распоряжений, а пока, ввиду того что «для военного дисциплина священна», он считает долгом остаться на месте, при исполнении своих обязанностей.

Петербург медлил с ответом: у Линдера были там покровители. Очевидно, там шла зашита, и убрать его из полка не торопились.

Офицеры начали избегать полковника Линдера. В офицерском собрании, в библиотеке – везде он видел свободные места по обе стороны рядом с собою, незанятые. Ни он, ни Саша больше не получали никаких приглашений. Обычные партнёры для игры в карты вдруг перестали играть. Те, кто по службе обязан был встречаться с Линдером и разговаривать с ним, держались формально, преувеличенно вежливо. А Линдеры, к общему негодованию, держались так, словно ничего не случилось.

Затем произошло ещё одно событие, само по себе не важное, комическое даже, но которое повернуло сердца полковых дам против Саши, уронив её в глазах общества.

Дело шло о фотографической карточке Саши.

Вскоре после приезда в город Саша снялась в лучшей студии, и владелец, увеличив портрет, выставил его за стеклом в витрине, при входе в студию. Портрет этот сделался предметом обожания. Постоянно кто-либо стоял перед портретом, любуясь, преимущественно, конечно, молодые мужчины. «Почётный Сашин караул», шутили в городе. Гимназисты старших классов «принципиально» толпою проходили мимо студии, делая крюк по дороге домой и опаздывая к обеду. Весною, рано утром, неизвестные руки приносили букет полевых цветов, ещё с каплями росы на их лепестках, и клали его у витрины. Букет вызывал соперничество – и пышная роза лежала на раме витрины вечером. Негодовали классные наставники: приближалось время выпускных экзаменов, а восьмиклассники, образовав «секретную лигу поклонников Саши», по очереди уходят утром за город, в поля, за букетом: какая потеря драгоценного времени! Ритуал лиги не допускал «мещанской покупки» цветов – и букеты соперничали между собой в величине и красоте.

Знала ли о букетах Саша? Неизвестно. Но не было никаких признаков, чтобы она букетами интересовалась.

Вдруг портрет исчез из витрины.

Рассказывали, что полковник Линдер сделал настоящий скандал в студии, грозил хлыстом, грозил судом фотографу. На смиренное заявление, что в законах «нет параграфа против», что в обычае города видеть лучшие фотографии при входе в студию, полковник Линдер крикнул, что ещё одно слово – и не будет и самой студии.

Портрет Саши исчез. Вместо него появилось чьё-то многочисленное семейство: четырнадцать персон, три поколения. Гимназисты камнями разбили стекло витрины, и букеты прекратились. Дело замолкло.

И вот теперь, когда имя Линдеров всё ещё было у всех на устах, случилось ещё одно происшествие: вор ночью посетил студию. Фотограф, не живший при студии, придя утром, нашёл её в беспорядке – и на столе письмо.

Развернув, он нашел десять рублей. Письмо же гласило:

«Прошу извинить за беспокойство. Взят только негатив портрета Саши Линдер. В возмещение убытков прилагаю десять рублей.

С наилучшими пожеланиями и совершенным почтением,

Вор (Поклонник красоты)

Инцидент этот попал в газеты. Классные наставники мужской гимназии волновались: подозрительное веселье и неустанный шёпот шёл по коридорам гимназии наутро после события. «Секретная лига» (гимназистов восьмого класса) молчала. Младшие классы восхищались и завидовали.

Странно, но именно этот факт кражи, в коем Саша уж никак не была виновна, подверг её остракизму среди полковых дам. Ненависть закипела вокруг её имени. И всё, чем виновен был полковник Линдер, теперь стало и Сашиной виною. Дамы стали её избегать, а иные решились даже и не узнавать её при встрече. В случаях, где хороший тон требовал, чтобы Саша, как младшая, кланялась первой, она получала в ответ: «Ах, это в ы! Здравствуйте!» – и это «здравствуйте» значило «до свидания».

Головины, как обычно, в пересудах не принимали участия. Зная эту их черту, с ними о Линдерах никто и не заговаривал. Присутствие тёти Анны Валериановны, один её вопросительно-удивлённый взгляд замораживал едва открывавшийся рот сплетницы.

Но Жорж Мальцев, будучи адъютантом Линдера, не мог избегать встреч. Всякий раз, как он отдавал честь «битому» полковнику, глаза его вспыхивали. Конечно, он понимал, что эта честь отдаётся не личности, не человеку, а рангу, но чувство возмущения от этого не исчезало. Решив, что после женитьбы он выйдет из полка в отставку, Жорж старался поменьше вкладывать своих переживаний в эту неприятную сторону службы. К тому же, как и все другие офицеры, он полагал, что дни полковника Линдера в полку сочтены.

Между тем Линдер скучал. Он всячески старался задержать Мальцева разговорами, растягивая всякое служебное обсуждение до последней возможности. А так как в полку сторонились Линдера, то все деловые отношения с ним шли только официально, то есть через адъютанта. Жорж бледнел от гнева, всходя на крыльцо дома Линдеров, предвидя, что проведёт там вдвое больше времени, чем было действительно нужно. Стараясь, когда того не требовала служба, просто «не быть дома», он снял комнаты для себя в гостинице, в городе, где было нечто вроде интимного офицерского клуба и где многие холостые офицеры имели свои «городские квартиры».

Глава XIV

И е ш ё о д н о с о б ы т и е п р о и з о ш л о в о т с у т с т в и е М и л ы. Этот мартовский день начался ветром. Затем стал падать снег. Сначала он шёл скупо, рассыпаясь мелкими колючими льдинками, они, падая, вкалывались в землю. Потом потеплело, и ветер стих. Но снег повалил уже пушистыми хлопьями. Снежинки, нежные, как лепестки, медленно опускались на землю, словно где-то вверху осыпался цветущий весенний сад. Их было несметное множество. Казалось, белый колеблющийся занавес опускался с неба на землю.

К вечеру снег падал реже – и глазам представлялся новый, преображённый мир. Не было больше дорог, заборов, деревьев, построек – расстилалось светлое нежное поле, как во сне: небо, и на нём пушились круглые облака там, где раньше были деревья, и какие-то белые кучи вместо домов. Казалось, жизнь замерла, вокруг была уже не земля, а какой-то неизвестный доселе край. Всё вокруг забыло своё обычное назначение и свою ежедневную роль. Снег поглотил форму вещей и сознание, память о них, и всё падал и падал, но уже редкий и мягкий, очень тихий и нежный, грустный в приближении вечера, как бы в раздумье, вспоминая о чём-то милом, ушедшем и дорогом.

Весь этот день, с утра, Георгий Александрович испытывал странное беспокойное чувство. Он не знал ему имени и не находил причины. Он, по характеру своему, не был подвержен смутным состояниям души. Недавно пересмотрев наново свою ещё молодую жизнь, приняв решение жениться, ограничить свой мир и своё отношение к миру, выделать из себя среднего человека и хорошего мужа, он тем более стал врагом смутных настроений и мыслей и твёрдо держал эту позицию. Но сегодня он не владел собою и то и дело погружался в какое-то рассеянное чувство ожидания, прислушивался к отдалённым голосам и звукам. Это было состояние, известное многим, когда человек чувствует, что кто-то упорно и настойчиво думает о нём, волнуясь и ожидая, стараясь вызвать его образ, и затемняется сознание, и какая-то часть души, повинуясь призыву, бродит где-то вдали. Георгию Александровичу казалось, чья-то мысль всё приближалась к нему, окружая его. Он чувствовал на себе чей-то пристальный, ищущий взгляд.

Но кто бы мог так думать о нём сегодня? Это был его свободный день. Он завтракал у Головиных, там читали письмо от Милы. И он также получил письмо от неё и от матери. Кроме этих двух женщин – и к обеим он не так был привязан, как старался привязать себя, – во всём мире не было никого, с кем он чувствовал бы себя соединённым сердечными узами. Он сказал себе это, но его душевное беспокойство не улеглось и не отступило.

Снег всё шёл. Само время как будто подчинилось очарованию снега: неясно было, который час, и дня или вечера. Не было солнца, свет разливался неизвестно откуда.

Сердясь на самого себя, Георгий Александрович решил поехать в город и ночевать в гостинице, где у него были комнаты. В гостинице этой снимали комнаты исключительно офицеры, особенно холостые, и хорошо проводили там время: обедали, ужинали, играли на бильярде, в карты, курили, пели, устраивали пирушки и попойки. Но имея свою комнату, там можно было и уединиться. Женщины принципиально не допускались, исключением были цыганки хора на пирушках.

Он мчался в город на санках. В воздухе стояла необыкновенная, священная тишина, которая бывает только при большом снегопаде. Звуки, заглушённые снегом, долетали неясно, не похоже на то, как они звучали обычно. Ничто не походило на себя, не имело своего вида. Ему казалось, он погружается в сон и вот-вот начнётся сновидение.

Приехав, он прошёл прямо в свои комнаты. Приказав затопить камин, он сел у огня, но ему не сиделось спокойно. Что-то преследовало его. Казалось, вот-вот откроется дверь, и войдёт – кто?

Казалось, кто-то уже стоит за дверью, переводя дыханье, перед тем как постучать. Он уже действительно прислушивался, но затем, сердясь на себя, стал нарочно шагать по комнате. Он подошёл к окну, чтоб опустить штору. Улицы почти не было видно. Ничего, кроме всё ещё падавшего прекрасного снега. Кое-где из-за снега просвечивали огни фонарей. В доме напротив, через улицу, вдруг ярко вспыхнули электрическим светом два окна, словно кто улыбнулся ему оттуда.

В дверь тихо постучали.

– Войдите! – сказал он, вздрогнув.

Никто не вошёл, но стук повторился, мягче и тише. Георгий Александрович подошёл к двери и распахнул её: на пороге стояла Саша Линдер.

Появление дамы, жены офицера, в этой гостинице, в комнате холостяка было равносильно скандалу. По тем временам такому шагу не было извинения, он являлся вызовом всем светским приличиям.

Саша Линдер, стоя на пороге, улыбалась.

– Вы приглашаете меня войти?

На минуту Георгий Александрович растерялся: он не верил своим глазам. Так это она думала о нём весь день? Как она попала в гостиницу? Как прошла по коридору? Видел ли её кто, когда она подымалась по лестнице? Зачем она здесь?

Сашу знали все, без исключения. И вот в центре города, в офицерской гостинице жена ревнивого мужа – во имя чего она подвергла себя подобному риску?

Не ожидая ответа, она направилась к пылавшему камину и сказала, словно здороваясь:

– Огонь!

Она внесла с собою волну аромата: это был запах снега и цветущего миндаля, словно она пришла из того чудесного сада, что осыпался там, наверху. На ней была ротонда изумрудно-зелёного бархата и соболья шапочка с изумрудной булавкой. Стоя против огня, она вся светилась и сияла растаявшими капельками снега. Протягивая руки к огню, она стояла молча.

Первым чувством Георгия Александровича было изумление, вторым – сознание, что он польщён, третьим, когда ум ясно подсказал ему различные, вполне возможные последствия, если визит Саши станет известен в обществе, – гнев.

О чём она думала, эта женщина, предпринимая подобный шаг? Возможно ли будет в глазах общества обратить всё это в шутку? Жорж был обручён. У Саши был муж. Скандал коснулся бы нескольких жизней. За такие визиты чужих жён платили дуэлью, позором, разводом.

Глаза Жоржа потемнели от гнева, но, обернувшись, она посмотрела на него, и гнев мгновенно растаял, как снег, и он снова почувствовал, что польщён.

– Вы мне поможете снять ротонду?

Жорж пришёл в себя. Он офицер, она полковая дама, между ними прежде всего привычный этикет.

Он поклонился, звякнув шпорами. Она возникла из огромной ротонды, тонкая и элегантная, в светлом и лёгком платье, как цветок появляется, расцветая, из покрова мшистых зелёных листьев, и протянула ему руку. Он поцеловал эту руку, сказав:

– Верить ли глазам, Александра Петровна? Это действительно вы?

– Я расскажу, почему я пришла, – проговорила Саша раздельно, вынимая изумрудную булавку и встряхивая соболью шапочку. Капельки снега сверкнули, рассыпаясь, и растаяли, едва коснувшись пола. Они светились и на её светлых волосах. Она стояла, улыбаясь, в их сиянии.

– Теперь галоши, – сказала она, садясь в кресло.

Он стал на одно колено и, наклонившись, снял её высокие галоши. Из них появились её ноги, стройные, тонкие, с длинной элегантной ступнёй, в бронзовых, с золотым переливом, туфлях, на высоких сверкающих каблуках.

– Спасибо. – Она села в кресло у камина и на миг задумалась.

Жорж любовался ею. Его оставили беспокойные мысли. Всё, кроме этой комнаты и Саши, прекратило существование, потеряло реальность, смысл и значение. В мире за стеной и окном было пустынно и тихо. Жизнь была здесь. Там шёл снег. Стена отделяла их от всего, что ещё остаюсь в том мире. Он любовался Сашей. Наступил час, незабываемый в жизни. Заключался чудесно непонятно-беспокойный день. Всё было прекрасно, всё было радостно. Беззаботное, лёгкое чувство жизни, без вчера и без завтра, подымалось в его сердце.

– Я пришла поговорить… – начала Саша и остановилась.

– К вашим услугам, Александра Петровна. У вас очень внимательный слушатель.

– Я пришла поговорить о жизни.

– О жизни? Чьей? О жизни вообще?

– О моей, конечно. – И Саша улыбнулась печально. – Меня интересует только моя собственная жизнь.

– Слушаю. – И, придвинув низенькую скамейку, он сел у её ног.

– Мне придётся начать издалека.

– Всё будет выслушано с чрезвычайным вниманием.

– Вы пробуете обратить это в шутку. Не надо.

Она посмотрела на него и заговорила вдруг совершенно изменившимся голосом – с большой искренностью и большой горечью.

– Мы одни здесь? Я хочу позабыть обо всём остальном. Пусть остаётся только эта одна комната, снег за окном – и то, что я буду рассказывать. Уже темнеет за окном этого дома. Слышите – опять поднимается ветер. В такой час – к чему обычная жизнь и повседневные мысли? Какая свобода! Этим снегом и этим ветром разорваны все связи, концы брошены к началам – и вдруг видишь целиком свою жизнь. Завтра растает снег, и ничего не останется от этого дня. Со снегом исчезнут следы, кто куда шёл и кто где был. И этот день исчезнет бесследно. Я хочу говорить о себе, чтоб з а п е ч а т л е т ь э т о т д е н ь. Я думаю, я так странно чувствую сегодня потому, что впервые вижу такой снег. Я жила только на юге. Мне не приходилось видеть, чтобы мир вдруг мгновенно так изменился и стал так свободно и независимо прекрасен. Я впервые в этом новом мире, и в нём я ищу себя. Я хочу вспомнить сегодня всю мою жизнь.

Она помолчала, склонив низко голову.

– Меня сегодня вдруг охватила тоска. Сказать «мучительная» мало – смертельная тоска. Мне казалось, я падаю с этим снегом, с ним таю – уходит жизнь, и ничего не остаётся. Я без жизни сегодня, всё прошлое как будто не моё, и мне легко будет рассказывать. Я вижу себя чужой, со стороны. Как мы живём? Привычкой не видеть, не слышать, не замечать. Вас спросят: это ваше кресло? Вы скажете: да, как будто моё. Но вы ошиблись: оно не ваше, оно только чем-то похоже на то, что когда-то было вашим. Но главное – мы не замечаем себя и, чтоб легче жить, научаемся не знать, не видеть, не слышать тех, кто живёт с нами. Но вот сегодня снег похоронил всё. Я осталась одна… Такой вечер— вечер признаний… В этих сумерках, на фоне этого снега проходит картина жизни, и, как с вашим креслом, я отвечаю себе: да, это как будто моя жизнь… и удивляюсь ей. Моя ли?

Она замолчала, и он не отвечал ничего. Он понял её главную мысль. Не жил ли и он, стараясь не видеть, не замечать… Но он недавно решил свою судьбу – жить как все. Он не хотел поддаться очарованию её присутствия, её голоса и того, что она говорила. Он оставался настороже.

– Вам приходилось думать так: жизнь – хаос, нагромождение бессвязных столкновений и случайностей? Движение и хаос – вечные и неизбежные элементы в ней. И человек смешон и жалок, стараясь внести свой маленький, им самим плохо выдуманный порядок и прицепить его к хаосу. Ему не удаётся, конечно. Тогда, махнув рукою, он решает жить как все, уже не глядя по сторонам. Это значит, он «привык» к жизни.

Жорж старался держать свою позицию твёрдо.

– Мне трудно стать на вашу точку зрения, Александра Петровна. В военной школе нас научили именно вере в порядок, в целесообразность и дисциплину.

Немного нагнувшись к нему, она внимательно смотрела на его лицо, не слушая, казалось, того, что он говорил.

Под её взглядом он слегка смутился и покраснел. Но настойчиво стараясь придать беседе поверхностно-светский характер, Жорж шутливо улыбнулся в ответ на её пристальный взгляд.

– Пусть покой не покинет вас никогда, – проговорила медленно Саша. Грациозным, лебединым движением шеи ома отвернулась от него. Она задумчиво смотрела теперь на пламя в камине.

– Внешне я веду спокойную жизнь – не правда ли? – без событий и без волнений. Но это потому, что во мне – большая жадность к жизни. Я готовлюсь. Я ожидаю. Как скупой рыцарь в тёмном подвале с секретным входом перебирает золотые монеты: на это я мог бы купить соседний замок, эти десять червонцев оденут меня в атлас и бархат, я брошу эти – и ко мне побежит первая красавица города, эта мелочь оплатит моих слуг и телохранителей. И он видит всё это как явное, сидя в глухом подвале, под землёй. Так я пересчитываю мои червонцы: здоровье, молодость, мою красоту. Я замужем за полковником Линдером, Карлом Альбертовичем, но я имею мой тайный подвал, там я секретно считаю мои богатства. И я в с ё истрачу, когда настанет день. Я не ищу счастья украдкой, урывками. Я – в подвале моём – строю план, как из жизни сделать один изумительный праздник.

Она замолчала, улыбаясь пленительной улыбкой. Жорж ответил ей в том же любезно-шутливом тоне:

– Но не находите ли вы, Александра Петровна, что, размышляя в подвале, вы теряете золотое время?

– Нет, – ответила она быстро и очень серьёзно. – Что время? Бывает минута длиною в вечность, бывают и пустые годы, десять – как один скучный день. Время придумано человеком. Солнце и не знает о том, что наш день. Я рассчитываю: предо мною ещё двадцать лет молодой жизни. Мне вовсе не надо так много. Мой праздник будет краток, как фейерверк. Я умру прежде, чем он погаснет. Я обдумываю подходящее начало и к нему – подходящий конец. Не надо затягивать жизнь. Уйти хорошо, когда праздник в разгаре, гремит музыка, гости ещё не сбросили масок, ещё нет сора на полу, ещё не пьяны усталые музыканты и не идут слуги с тряпками, вёдрами и метлой, чтобы готовить зал для другого праздника и других гостей… Не хочу видеть оплывших и гаснущих свечей и грязной посуды.

– Нет, как вы рассказываете, Александра Петровна! – Жорж всё держался шутливого тона. – Я уже начинаю бояться и слуг с метлой, и пьяных музыкантов. Но всё-таки – не упускаете ли вы лучший сезон для фейерверка?

– Нет. Я изучаю: сначала теоретически, я для себя составляю каталог земных радостей и их сравнительную расценку, знаете, нечто вроде двойной бухгалтерии человеческих возможностей, чтоб потом не сделать ошибки. Знаток-коллекционер не кидается покупать что попало, но отдаёт всё состояние за один шедевр. Игрок не садится к столу, не посмотрев, кто его партнёры.

Голос Саши был одним из великих её очарований. Ни у кого больше не бы до такого голоса. Он менялся по мере того, как она говорила: то снижался до чуть слышного шёпота, то взлетал, и звенел, и дрожал, как струны арфы. Её голос всегда говорил больше, чем её слова. В обычной фразе вдруг появлялась неожиданная интимность, такая нежность, что у слушателя захватывало дыхание, словно вот-вот она откроет ему ряд чудесных секретов, его подхватывала волна необыкновенной, беспричинной радости – а Саша говорила только о погоде.

И словно приглашённый в ласковый мир её внимания, сообщник её чудесных секретов, Жорж спросил:

– И в вашем каталоге что расценивается всего дороже?

– Любовь, – ответила Саша, и, повернувшись к огню, сидела несколько мгновений молча, освещенная пламенем. Затем она обернулась к Жоржу, придвинулась в кресле, наклонила к нему своё лицо, горячее, розовое от тепла, и сказала:

– Чтобы всё понять, слушайте: я расскажу вам мою жизнь. Я с тем и шла, чтоб всё рассказать.

Глава XV

– И отец мой, и моя мать были люди больших страстей, но страсти их были разные, и, живя вместе, они оба были глубоко несчастны. Мой отец был игроком, но он был не просто игрок, а игрок страстный, для него карты были жизнью. Он был военным, в том же полку, где был тогда и мой муж, капитан Линдер. Играть отец начал рано, смолоду, ещё в военном училище. Сначала это было мальчишеством, потом сделалось любимым занятием и наконец перешло во всепоглощающую страсть, в хроническую болезнь, в неизлечимую манию. Вы понимаете, чем это было для нас, для его семьи?

Она придвинулась ближе и заговорила тихо и быстро, как бы поверяя секрет. Иные слова она вдруг произносила медленно, как будто рассматривая их, удивляясь им, тому, что они значили.

– Моя мать – из аристократической семьи, но сирота, бедная, воспитывалась у тётки. Как ей там жилось, не знаю, этим мать не поделилась со мной. Вы увидите, у нас недоставало времени ыа посторонние разговоры. Догадываюсь, что она была там несчастна и униженна. Онд была тогда, как и я сейчас, скрытого горения. Любовь была её единственной и пожизненной страстью, и её всю она обратила на отца в первый же час их встречи. Она была молода тогда, но и прожив с ним страшную жизнь, она любила его не меньше: её любовь только расцветала от страданий, и от неё она не могла отказаться, как отец не мог отказаться от карт. Я говорю вам о ней, и она встаёт передо мной как образ величайшей женской любви. Её тётка категорически восстала против брака, так как отец уже имел свою репутацию. Но мать уверяла её, что женившись, он бросит карты. Она не думала, чтобы любовь могла оказаться бессильной перед какою-либо другою страстью. Она говорила: «Л ю б о в ь бессильна? М о я любовь? – И она смеялась: женщины её поколения верили во всемогущество любви. – Он никуда не уйдёт из дома, он будет проводить дни на службе, вечера – со мною. Я буду ему петь. Мы вместе будем читать поэтов. Он забудет про карты».

Её заперли. Она бежала из дома, на пороге дав клятву – в те времена женщины давали клятвы, – что никогда не вернётся. Её не преследовали. «Пусть погибнет!» – сказала тётка и тоже дала клятву, что не пустит её к себе на глаза. Мать была предоставлена судьбе.

Они повенчались. Она скоро поняла, как ошиблась. Н и ч т о – ни её любовь, ни песни, ни ласки, ни её молодость, ни красота, ни её здоровье, ни болезни, ни моё рождение, мой рост, моя жизнь, мой детский лепет, – н и ч т о не могло удержать отца вечером дома. В году около семнадцати дней, когда офицерские клубы закрыты, – только эти вечера отец проводил дома.

Вначале мать не сдавалась. Она пробовала всё: слёзы, упрёки, угрозы; она пробовала смех, песни, ласку; она подучивала меня секретно, что сказать папе вечером; наконец, она пробовала м о л ч а н и е – всё это действовало до девяти часов вечера. В девять часов отец брал фуражку и уходил в собрание. Он ушёл и тогда, когда в кухне начался пожар, и когда я, побежав за ним, упала и вывихнула ногу, и когда мать крикнула, что примет яд.

Позднее мать покорилась, больше не боролась, но, конечно, горько страдала. Отец понимал это, но, спасая себя для карт, делал вид, что не замечает. Я росла между ними. Он был красивый, высокий, стройный, сдержан в манерах, немногословен, со странным напряжением в выражении глаз. Я любила тихий звон его шпор, когда он бесцельно бродил по полутёмным комнатам, ожидая девяти часов вечера. Но я любила и мать. У ней было два лица. Одно – спокойное, хотя дрожь проходила по нему от всякого резкого звука, бледное, красивое лицо – это в присутствии папы; другое лицо – без него.

Мы жили в странном мире, созданном мамой, в мире претензий, где у каждого из нас была своя роль. Мы играли пьесу, изображая благополучную семью, где всё и всегда хорошо. Долгие годы сделали из нас троих первоклассных актёров. В нашем доме никто и никогда не произносил слова «карты». При свете дня, в присутствии отца, в доме были лишь спокойные лица, слышались обычные тихие разговоры. У нас троих – прекрасные манеры. В девять часов вечера отец говорил:

– Ну-с, я пойду в собрание.

И мама, улыбаясь, отвечала:

– Сходи, конечно. Добрый вечер!

Денщик подавал отцу фуражку и шашку. Отец целовал на прощанье мамину руку. Целовал меня.

Отец ушёл. Актёр снимает маску. Мать лихорадочно сбрасывала её в тот же момент, как за ним закрывалась дверь. Она не боялась ни рыдать, ни плакать, зная, что отец долго не вернётся. Он возвращался обычно под утро, она же никогда не ложилась спать до самого момента его возвращения.

Сначала – и это каждый вечер – она быстро ходила по полуосвещённым комнатам, сама с собою разговаривая вслух, ломая руки, как человек, принимающий последнее решение:

– Я уйду от него! Я уйду с Сашей, и он н и к о г д а н е у з н а е т, куда мы скрылись!

И она кидалась в спальню, начинала выбрасывать из шкафа бельё, одежду.

– Он вернётся и увидит: д о м п у с т! Он будет жить в п у с т о м д о м е! Но надо спешить!

И она бежала в мою комнату, к моей постели:

– Саша, ты любишь меня? Ты уйдёшь со мной?

Я притворялась спокойной и спящей. Притворяться я научилась с раннего детства.

– Саша, мы уходим из этого дома! – она будила меня. – Мы уходим отсюда! – Она обнимала меня, подымая с постели, обливая горячими слезами. – Ты уйдёшь со мной?

– Уйду, мама! Куда мы уходим?

– Отсюда… далеко-далеко. Где-нибудь должен же б ы т ь покой на земле…

Я тихо плакала в её объятиях. Но время шло, и возбуждение оставляло её. Плача, она снова укладывала меня в постель.

– Спи, дорогая! Прости, я напрасно тебя разбудила!

Я притворялась, что засыпаю, а она снова начинала бродить по дому, шепча молитвы, падая на колени перед иконой то в одной, то в другой комнате; то, вдруг замолкая, она неподвижно стояла, прижавшись к выходной двери, прислушиваясь.

Чего она боялась? У нас не было средств. Отец иногда много проигрывал. Карточный долг в офицерском собрании должен быть уплачен в течение двадцати четырёх часов – иначе позор, и для спасения чести полка – самоубийство. Мать знала, что отец сделает именно это. Она жила с этим страшным ожиданием конца, оно было её спутником и собеседником каждую ночь. От него она бегала по комнатам, собиралась со мною скрыться из дома. В полночь она смотрела в тёмные окна, шепча: «Только б он вернулся! Только б узнать, что с е г о д н я ничего не случилось!» И, падая на колени, она кричала иконе: «Не дай погибнуть». И снова кидалась к окнам, смотрела в темноту, прижимая лицо к стеклу. За окном постепенно редела безответная ночь.

– Боже, Боже! за что Ты меня оставляешь? Почему не пожалеешь?..

Время шло. Смирение снова сменялось отчаянием, и она кричала, глядя на икону:

– Не хочешь помочь, так пошли мне смерть! Сейчас, сию минуту! Могу я хоть это выпросить у Тебя? – И она била себя кулаком в грудь, ожидая ответа.

И снова кидалась ко мне.

– Я посижу с тобою, Саша! – говорила она беззвучно, совсем обессиленная. – Мне стало страшно-страшно одной сегодня!

Я обнимала её. Она прижималась ко мне, ища защиты, покорно, как дитя. Я говорила ей бессвязные ласковые слова.

Так проводили мы ночи: летние, зимние ночи с ветром, ночи с луной, ночи с грозой и бурей. Я тогда полюбила луну. Она была единственный мой собеседник. Ей я открывала всё, объясняла то, что бывало днём, чего она не могла видеть. Луна, для меня, была то серебряная, то золотая, то розовая, то светло-лиловая, то сиреневая, то голубая. Она меняла, для меня, форму и цвет. Я смотрела на неё, и она меня успокаивала. Она помогала мне не плакать. Она учила меня притворяться.

– Теперь спи, дорогая! – говорила мне мать под утро. – Я успокоилась, – уверяла она, стуча зубами. Она укрывала меня и шла в прихожую – встречать судьбу.

Наконец слышались шаги. Мать узнавала шаги отца сразу, ни разу в жизни не обманувшись. Она бежала к себе, кидалась в постель и притворялась спящей. По шагам отца знала, проиграл он или выиграл. В обоих случаях, как только он входил в комнату, она потягивалась, как бы только проснувшись, и открывала глаза:

– А, это ты! Доброе утро!

– Я потревожил тебя. Прости, – говорил отец.

– Что ты! Я выспалась. Я вчера легла рано. Хочешь чашечку кофе? Выпьем вместе. Я позвоню Ивану. Вот твой халат.

И начинался новый день…

Голос Саши взлетел и сорвался:

– Как мы м о г л и так жить! Всё это п е р е н о с и т ь… Я поняла позднее, мы все трое безумно и страстно любили: отец – карты, мать – отца, я – обоих. Мы любили с последним риском, со ставкой на жизнь и на смерть. О, это одиночество моей детской души! О, мои собственные скрытые слёзы и страхи! Дочь моей матери, я дала себе свою детскую клятву: н и ч е м н и к о г д а не огорчить маму, потому что она и так горько страдает, и п а п у, потому что «каждую ночь он может застрелиться». Свидетельница слов и страданий матери, я понимала многое, и всякий вечер, в девять часов, я каменела под поцелуем отца, думая, что это – может быть – последний поцелуй.

Мы жили безумной, напряжённой жизнью. Мои детские болезни проходили незамеченными. Мне не мерили температуру. «Ты что-то горячая сегодня, Саша! – говорила мне мама ночью. – Или мне так показалось?» Мне не клали компрессов, не давали лекарств. Около года у меня был кашель, потом прошёл, и родители не заметили – так полна была их жизнь. Мы трое словно качались на качелях: вниз, вверх – проигрыш, выигрыш – вверх и вниз, вниз и вверх, и замирало сердце от ужаса – вверх ли летели мы или вниз.

Так мы жили. Сохраняя внешнее достоинство, мы с мамой знали всё: нужду, голод, холод. Вскоре и я заняла видную роль в пьесе. Когда мы не могли принять у себя гостей (не было чаю, сахару, молока, хлеба), когда не могли отдать визита (не было платья, чулок, перчаток), говорилось, что вдруг заболела Саша. Я рано научилась лгать искусно, уместно, изящно, не краснея. Я росла на редкость красивым ребёнком. Я была послушна, очень сдержанна в словах и манерах, и мать иногда горячо шептала надо мною:

– Ты – моя гордость! Жизнь унизила меня, но ты – моя гордость!

Как я старалась быть этой «гордостью»! Меня хотели видеть благородной, красивой, умной, спокойной – и я была такой. На детских балах я вызывала всеобщее восхищение. Мне не было равной – я слышала, как обо мне это говорили. И, возвращаясь домой со мной, отец говорил: «Я горд тобой!» – и глаза его из серых на минуту становились лазурными. В такие минуты я видела единственные счастливые улыбки на лицах и отца и матери. Я – на миг – спасала их от унижения в этом обществе, где мы жили.

Поступив в гимназию, я сразу же стала первой во всём: в учении, в пении, в танцах. Я неизменно приносила домой награды первой степени. Но я ни с кем не дружила. Я боялась фамильярности. Я боялась, что кто-нибудь из девочек заговорит о моём отце с насмешкой и я тут же убью её за это. К тому времени я уже понимала, как – со стороны – была нелепа наша жизнь, как много было в ней претензий и как мало достоинства, Мы потешали и весь полк, и весь город. Отец проигрывал. Неделями он не давал ни копейки на хозяйство. Мы были должны во всех лавках. Удивительно, наш денщик Иван, живя в таком доме, сделался не нашим врагом, а самым преданным, самоотверженным другом. Это он ходил выпрашивать в долг фунт керосина, булку, полфунта сахару. Он отдавал нам всё своё грошовое жалованье. Он уносил в ломбард наши вещи. Всё побывало там – ковры из гостиной, самовар, даже мой крестильный крест, даже моя детская шубка и моё одеяло. Иногда закладывали мебель. Дом стоял пустым, и отец ни разу не дал понять, что замечает это. Как-то раз, много выиграв, он купил мне рояль. Его то уносили в ломбард, то приносили обратно. Этот рояль знал весь город – и куда его несут, и зачем. Процессия с ним привлекала прохожих и смешила весь город. Мальчишки на улице, бросив игру, бежали к нашему дому, крича: «Выносят! Выносят!» Кончилось тем, что рояль остался в ломбарде.

Но как ни тяжко было наше положение, отцу всегда был обед, случалось – ему одному.

– Мы с Сашей не будем обедать с тобой, – говорила мать. – Мы завтракали сегодня поздно в гостях.

Это была ложь. Мать говорила, не условившись со мной, так хорошо мы сыгрались в пьесе. Отец никогда не задавал вопросов, хотя мог бы спросить: у кого вы завтракали сегодня?

Пообедав, он уходил в собрание, а наш денщик куда-то убегал и приносил нам то калач, то котлету, полбутылки молока, колбасы – и мы ели с мамой, не спрашивая, откуда это, разыгрывая сцену, что всё в порядке, что мы обедаем. Я тогда не думала об этом, но теперь образ денщика Ивана стоит передо мной как символ рыцарского бескорыстия и благородства. До сего дня я не встретила человека, подобного Ивану. Что ему было до нас? Он мог уйти. Но он понимал и наше унижение, и нашу гордость, и он жалел нас, как жалеют больных и глупых детей. Это у него мама просила в долг рубль, и, роясь в карманах, он находил только полтинник, и мама говорила: «Ну ничего, дай полтинник!»

В те праздники Рождества или Пасхи, когда у нас совсем ничего не было, он вдруг появлялся – тоже великолепный в своей роли, – неся на подносе поросёнка, или окорок, или гуся, которые ему «кума прислала» из деревни. Ни на миг не веря, конечно, в куму, мать принимала подарок, счастливая главным образом тем, что на два-три дня есть обед для отца. Она знала, Иван купил или взял в долг этот «гостинец» у кого-либо из земляков, имевших родных в деревне, и всё же говорила: «Непременно, Иван, напиши твоей куме в деревню большое от меня спасибо».

Когда полоса проигрышей затягивалась надолго, мы с мамой шатались на ногах от слабости. Иван превращался в скелет. И всё же мы поддерживали тон: ходили в гости, на концерты, и если подавалось угощение, мы не позволяли себе съесть больше, чем другие. Отец не испытывал таких лишений: играя ежедневно в карты, он плотно ужинал в собрании, счёт за ужин вычитали из жалованья.

И всё же главное наше несчастье было не в этом.

В период проигрыша – ежедневно без четверти девять вечера – отец говорил:

– Ну-с, я пойду в собрание. Не дашь ли ты мне, Китти, несколько рублей?

И мать, на вершине своей трагической роли, бывало, ответит таким же лёгким, беззаботным тоном:

– О, пожалуйста! Саша, дай мне мой кошелёк, там должны быть деньги.

Я подавала кошелёк лёгким жестом, я – знавшая точно, сколько там было и как рубли эти добывались, пересчитывались, складывались в кошелёк, – я говорила: «Пожалуйста».

У нас всегда были эти деньги для отца. В этом мы видели как бы завершение наших жертв, нашего подвига. Это была наша в ы с ш а я г о р д о с т ь. Мама ни разу не сказала: «А знаешь, сегодня у меня нет денег!» Моё воображение отказывается нарисовать эту картину, услышать, чтобы она могла это сказать. Гордость не допускала этого. Гордость! Это она питала меня, заменяла мне пищу. Она была моей советчицей, моей религией. Но как мы её понимали?

Мы становились даже на сомнительные пути в добывании денег. Мы изобретали их сами. Нам самим приходилось делать открытия в лёгких мошенничествах, которые проглядел закон. Например, в ювелирном магазине мама долго выбирает золотые часы, подарок дочери ко дню рождения. Она не может решиться, что взять. Ей надо посоветоваться дома. Наконец – и всё в самой благородной, аристократической манере – она решает взять трое часов посмотреть, на дом, обещая дать ответ сегодня же, к вечеру. В те патриархальные времена давали с поклоном и без расписки, да и за офицером стоял полк – риска для магазина не было. Придя домой, часа через два мать посылала Ивана к ювелиру, возвращая двое часов и записку, что покупает третьи и зайдёт рассчитаться, как только будет в городе за покупками, дня через два, не позднее. С третьими часами Иван бежал в ломбард. Он возвращался с деньгами, и вечером повторялось обычное:

– Пожалуйста! Саша, дай мне кошелёк, там, кажется, есть деньги.

И отец шёл играть. А маме оставалось только надеяться на выигрыш.

Судьба, казалось, тоже играла с нами: они случались – эти огромные выигрыши. Отец возвращался домой взволнованный, ступая неровным, лихорадочным шагом. Он что-то пытался насвистывать, но у него прерывалось дыхание. Ещё в прихожей он начинал из всех карманов вынимать деньги. Он бросал их горстью на столы, на стулья. Золотые монеты, звеня, раскатывались по полу. Он никогда не нагибался, чтобы поднять их. Он рассыпал деньги дождём над кроватью, где будто бы спокойно спала мама. Он шёл в мою комнату и пригоршней совал деньги под мою подушку.

У нас начиналась лихорадка удачи.

Рано утром Иван ползал по полу, собирая упавшие монеты. Он поднимал ковры, бесшумно передвигая мебель. Мать, непричёсанная, неумытая даже, сидела в столовой с чашкой кофе и записной книжкой: она торопилась.

И для выигрышей был у нас свой ритуал. В такие дни отец спал долго, и до его пробуждения мама старалась распорядиться с уплатой долгов. Она никогда не упоминала, что взяла деньги, отец не спрашивал, возможно, и не замечал, так как я никогда в жизни не видела, чтоб он считал деньги. Иван – навытяжку – стоял перед матерью, выслушивал приказания. Прежде всего мать отдавала долг Ивану, а он, счастливый, кланялся и благодарил. Затем, спешно, он бежал платить самые насущные долги – за пищу, в ломбард и тем неизвестным, у кого Иван брал взаймы для нас.

Оставшиеся деньги мать укладывала живописной кучей перед прибором отца. Она развила настоящее искусство, как сделать эту горку пушистой, чтобы казалось побольше, чтоб незаметно было, что кое-что взято.

Вижу отца в такие дни. Он выходил в столовую в малиновом халате. В такие дни у него были лазоревые глаза. Глядя на него тогда, я понимала маму: ему можно было всё простить.

Выпив чашку кофе, отец начинал с Ивана.

– Ну-ка, Иван, – говорил он, давая ему десять рублей, – выпей чего-нибудь за моё здоровье!

И Иван, беря деньги дрожащей рукой, отвечал:

– Слушаюсь, ваше благородие!

Затем отец обращался к нам:

– Ну-с, мои дорогие дамы, объявляю праздник! Едем по магазинам. Делайте ваши покупки!

Так начиналось одно из наших горших унижений. В городе, конечно, уже знали о колоссальном выигрыше. Все, кто видел нас, с трудом скрывали улыбки. Отец покупал всё что попало, не спрашивая о цене: кружева, духи, веера, браслеты, ленты, шляпы, конфекты, цветы, книги, ноты. Приказчики хихикали за нашей спиной, зная, что будет дальше. Едва вернувшись, мать – секретно – посылала с Иваном всё, что было возможно вернуть в магазины. Она даже не раскрывала пакетов: они уходили в той же обёртке. То, что не брали обратно, посылалось в ломбард, в лавку подержанных вещей, за дешёвку, лишь бы получить деньги. Иван по уходе отца в собрание рапортовал об исполнении поручений. Часто это были унизительные для нас отказы. Мать слушала, закусив губы. И всё же ни разу в жизни она не отказалась от этих поездок в магазины: она понимала, что эти часы были единственной гордостью отца, вершиной его роли, его иллюзией семейного достоинства, и она не хотела лишать его этого выдуманного счастья.

Удача, как известно, длится недолго, и через неделю, вечером, без четверти девять, отец говорил:

– Ну-с, теперь в собрание. Китти, не одолжишь ли мне несколько рублей?

И мама отвечала спокойно:

– Саша, дай мой кошелёк, там должны быть деньги.

Она никогда не держала кошелька вечером при себе, это казалось бы неделикатным намёком. Кошелёк был в её столе. Я шла, приносила кошелёк и давала отцу деньги. Отец брал их, и руки его дрожали. Видели ли вы когда-нибудь, как дрожат руки игрока? Это те руки, что доверяют року, одной случайной карте свою честь, свою жизнь и честь тех, кого любят. Помните – и это глубокая истина – именно игроки любят глубоко и страстно. Это они в тёмную ночь стреляются из-за взгляда цыганки, это они на рассвете выходят на дуэль, чтобы, непременно убить или быть убитым. Они одни живут не торгуясь, за всё уплачивая горячей монетою жизни.

Всякий раз, как отец брал мамины деньги, руки его начинали дрожать. Его пальцы дрожали в суставах, не от плеча, не от кисти, как будто бы они и не были соединены с остальным телом. Ладонь судорожно сжималась и разжималась, а суставы пальцев дрожали – не враз, не ритмично, а каждый отдельно, своей особою дрожью, своим отдельным страданием, и мелкие капельки пота появлялись на этих суставах.

Иногда ночью мать плакала:

– Если суждено быть горю, пусть бы он был, например, пьяницей – о, насколько это было бы легче!

Я росла, и в нашей пьесе увеличивалось значение моей роли. Я рано начала давать уроки. Мне были рады в богатых, но простых купеческих семьях, где я не только помогала в приготовлении уроков, но также учила манерам, говорила по-французски, была как бы приходящей гувернанткой для девочек. Я зарабатывала деньги.

И в вечера, когда отец говорил: «Ну-с, пойду в собрание. Китти, не дашь ли ты мне несколько рублей?» – и мать отвечала: «О, пожалуйста, Саша, дай мне мой кошелёк», – я, с сердцем, останавливающимся от волнения, от гордости, отвечала спокойно и ровно:

– Не беспокойтесь, мама! Вот здесь мой кошелёк. У меня есть лишние деньги.

И я протягивала мой кошелёк отцу, он брал его, и наши руки – и его, и моя – дрожали.

Для кого мы старались? Для кого сохраняли это внешнее благородство, это внешнее достоинство? И в городе, и в полку все и всё о нас знали. Но в военной среде тогда царили прекрасные манеры. Поскольку мы сами никогда, намёком даже, не касались в разговоре наших несчастий, не допуская никакой фамильярности, участия или дружбы, никто никогда в нашем присутствии не касался того, что мы старались скрыть. Мы были в обществе как все.

Мне шёл шестнадцатый год, когда случилось происшествие, изменившее нашу жизнь к худшему: отцу дали должность казначея полка. Это назначение, ввиду характера моего отца, было ни с чем не сообразно, вопреки здравому смыслу, и только поздней мы узнали, кому и почему мы были этим обязаны. Вы представляете, что оно значило? Огромная сумма казённых денег – около ста двадцати тысяч – находилась в распоряжении отца в течение месяца, и только каждое пятнадцатое число он сдавал отчёт, и если был остаток, представлял его наличными. Выплата жалованья солдатам занимала недели, многие из офицеров были богаты и не спешили за жалованьем, и у отца на руках всегда были большие деньги. Теперь отец играл уже с полным безумием – на все сто тысяч, и уже не в офицерском собрании, а в городском коммерческом клубе, не с джентльменами, а с отъявленными игроками, и клуб тот закрывался лишь в пять часов утра.

Мы вступили в трагическую полосу жизни, в пятый акт нашей драмы. Отец то выигрывал, то проигрывал огромные суммы. Мы не жили, мы, трое, как бы ходили по канату, на большой высоте, с наготою, открытой для всех, улыбаясь, замирая от страха, но весело размахивая над головою нарядными пёстрыми зонтиками. Идя в клуб, отец брал у нас всё большие суммы. На отца, как на скаковую лошадь, ставили крупные пари: уцелеет ли он, вывернется ли он к пятнадцатому числу? Мы развлекали весь город нашим несчастием.

Человек может бесследно забыть о счастье, о горе? Никогда! Прошли годы, но и теперь я не могу спокойно смотреть на цифру пятнадцать в календаре. Увижу – и прошлое поднимается передо мною: кажется, будто все предметы в комнате вдруг снимаются с мест и движутся на меня, и мне кажется, я теряю сознание.

У отца почти всегда недоставало денег для сдачи отчёта. Но сколько? Но где взять? Отец шагал по комнатам, взъерошенный, небритый, страшный, и, толкая стулья, кричал:

– Бог знает что! Считаю, считаю – недостаёт денег! Китти! Саша! Что вы можете дать мне до послезавтра?

Недоставало сотен, затем и тысяч. Бывало и такое пятнадцатое число, что мы оставались в пустой квартире: всё, кроме трёх кроватей, отправлялось в заклад и на рынок. Не раз случалось, что в домах, где я давала уроки, купчиха вдруг милостиво мне говорила:

– Вот вам деньги. Следует получить двадцать третьего, но даю вам раньше, завтра – пятнадцатое число. – И она улыбалась мне понимающей улыбкой.

И удивительно, чем унизительнее становилось наше положение, тем крепче, тем упорнее мы держались вместе – все трое. Нас соединяла не только любовь, нас сковала цепью наша монолитная гордость. Жестокой ценой мы платили за это, но никто в городе не держал головы выше. Я росла очень красивой и уже тогда окружена была мужским восхищением. Поглощённая нашей семейной драмой, я совершенно не думала о любви. На восторженные приветствия отвечала высокомерным кивком, на комплименты – холодным взглядом. Письма я разрывала, не читая, подарки отсылала с Иваном обратно. Но кто-то неизменно и анонимно присылал мне цветы, в цветах – единственно – дом наш не имел недостатка, и Иван умудрялся иногда даже продать кое-какие из них. И я так помню мою раннюю молодость: пустой дом, всюду редкие оранжерейные цветы, я голодная, и от их аромата у меня всё кружится и кружится голова, и мне кажется, я падаю в обморок.

Высшим моментом, разрядом нервной напряжённости бывал момент, когда отец появлялся из своего кабинета похудевший, осунувшийся, но радостный и срывающимся голосом восклицал:

– Готов! Всё в порядке! Иду в канцелярию сдавать отчёт и деньги. Иван, шинель!

Мы хватались за стены, за мебель, чтобы не упасть. Трясущимися руками подавал Иван военную шинель, отец не попадал в рукава. Всё кружилось, всё колебалось, всё шаталось вокруг! Спасены! Мы были спасены на месяц.

С гордо поднятой головой шагал мой отец в канцелярию: честный офицер! честный человек!

Едва закрывалась за ним дверь, нас покидали силы. Вопреки правилам поведения, Иван не стоял навытяжку, но в изнеможении опирался о стену и как-то всхлипывал от радости. Мать со стоном падала на первый попавшийся стул. Я бежала к ней, и, обняв друг друга, мы тихо плакали, не то от радости, не то от горя.

– Саша, Саша! – шептала мать. – Я лягу. Теперь я отдохну.

Я бережно укладывала её в постель.

– Посиди около меня, – шептала она, – дай мне твою руку. – И затем, как бы проваливаясь куда-то, засыпала могильным, каменным сном. Так она спала каждое пятнадцатое число.

Вы видите, чем была наша жизнь? Я рассказываю вам – и она властно встаёт передо мною: не забытая нисколько, горячая, страшная.

Теперь, уходя в клуб, отец иногда проверял, заряжен ли револьвер, затем запирал его в ящике стола, а ключ брал с собой.

Случилось всё как и должно было случиться. Судьба, наигравшись нами вволю, одним взмахом разрушила наш карточный домик.

Отец был уже около двух лет в должности полкового казначея. Я оканчивала гимназию. Мне шёл семнадцатый год. Было тринадцатое мая и пятница. Я готовилась на завтра к экзамену по физике. В ту ночь отец проиграл так, что уже невозможно было спастись: недоставало десяти тысяч. По традиции, карточный долг платился в течение суток. Надежды на выход не было. По тому, как отец шёл, по звуку его шагов, мать уже знала, что случилось. Она кинулась ко мне в комнату с криком: «Вставай скорей!» Она тянула меня за руку, и мы обе вбежали в кабинет. Отец сидел у стола. Он что-то писал. Горела лампа. В её свете лежал револьвер. Увидя нас, отец вскочил, но потом нагнулся над столом, чтобы подписать своё письмо.

– Падай на колени! Проси! – кричала мне мать, сама бросаясь на револьвер.

Я обхватила колени отца. Он выдернул револьвер из рук матери, приставил к груди и выстрелил, но неудачно: мы обе мешали ему. Он зашатался, упал, обливаясь кровью. Он не убил, он только ранил себя. На звук выстрела Иван вбежал без зова.

– Доктора! – кричала ему мать. – Не звони по телефону! Никому не говори… Это надо скрыть! Беги за доктором! – Она ещё помнила о приличиях, она ещё надеялась…

Мы стояли на коленях около отца. Хриплым, страшным голосом мать бессвязно умоляла его жить.

– Мы найдём… найдём деньги… ещё двадцать четыре часа… это вечность, вечность. Только живи! только живи… Я свою жизнь отдала для того, чтоб ты жил…

Прибежал доктор. Он нашёл рану неопасной для жизни, даже и не очень тяжёлой, уверил, что отец будет жив, сделал перевязку, дал снотворное и ушёл.

Потрясённый, разбитый, отец заснул. Мы с мамой остались спасать положение.

Отец жив – значит, долг должен быть уплачен в течение суток. Он проиграл в коммерческом клубе, этого невозможно было скрыть. При неуплате следовал офицерский суд, исключение из полка, из приличного общества, нищета и позор.

Я и мать, возможно, могли бы перенести всё это. Но отец? Мы знали, что он будет играть везде: дома, в госпитале, в тюрьме, в самой могиле. Мы знали, он опустится до игорных трущоб, и в падении нашем не виделось дна.

В полдень – самый ранний час для визитов – пришёл капитан Линдер. Вы его знаете. В наш дом, где было такое страдание, он вошёл как к себе, уверенно, со своей обычной манерой наглого, шутливого спокойствия, словно ему было известно какое-то заклятие и над ним одним была бессильна человеческая судьба. Мы обе вышли к нему: я поддерживала мать. С первых слов он объявил, что пришёл предложить мне «свою руку и сердце». Эти слова, его тон заставили меня насторожиться. Я мгновенно оказалась в полном, холодном, напряжённом самообладании, как бывает лишь в крайней опасности, при встрече с смертельным врагом.

– Что побудило вас выбрать для этой чести именно меня и сегодняшний день? – спросила я.

– Александра Петровна, – воскликнул он, шутливо раскланиваясь передо мною, – судьбой вам назначено быть самой красивой женщиной, где б вы ни появились. П о э т о м у я избрал вас. Почему я пришёл сегодня – требует более подробного объяснения.

Мать, сидевшая рядом со мною, как только поняла, что дело идёт о предложении, схватила мою руку и сжимала её всё сильней и сильней: капитан Линдер был очень богат.

Он между тем объяснил, что у него всегда был особый интерес, некая даже сердечная склонность к нашей семье. Исключительно по его хлопотам (он имел большие связи среди высокопоставленных немцев в столице) отцу дали должность казначея. «В доме растёт такая прелестная барышня, размышлял я, неизбежно увеличение расходов. Прибавка жалованья за должность казначея будет кстати». По его словам, он держал этот свой поступок в секрете исключительно из одной только скромности, не желая слышать выражений благодарности.

Поступил он, возможно, несколько опрометчиво, «не приняв во внимание некоторых неблагоприятных привычек в характере отца». Но и подумав, он сделал бы, пожалуй, то же: должность казначея была единственной вакансией в полку. И вот именно сегодня, «кое о чём смутно услышав», он почувствовал нечто, отдалённо похожее на сознание своей вины, хотя бы и невольной. Он поспешил к нам, желая помочь «в осложнившихся обстоятельствах». Не будь некоторого несчастного случая, он счёл бы неуместным, конечно, делать предложение барышне, занятой исключительно экзаменом по физике. Он подождал бы до окончания ею гимназии. Факты жизни в доме невесты заставили его поспешить. В случае благоприятного ответа он просит разрешения немедленно «закрепить» согласие подарком, чтобы иметь уже и право чувствовать себя членом нашей семьи. Подарок этот – 10 000 рублей – он захватил с собой наличными.

Как только он упомянул о деньгах, мать обернулась к нему, наклонившись вперёд всем телом, и не спускала с него глаз. Она всё сжимала мою руку. Я старалась поймать её взгляд, но он скользил мимо, мимо, не останавливаясь на мне. Она начала дрожать. Она уже почти протягивала руки за этими деньгами.

Я ждала. Пусть бы она только сказала мне: «Саша, не надо, не выходи за него… Давай умрём вместе!» – я всё равно вышла бы за капитана Линдера, но всё было бы иначе. Она не сказала этого, и я почувствовала, что я теряю и отца, и мать и остаюсь Одна в мире.

Капитан Линдер полез в свой карман, а мама то подымала руку, то опускала, ладонью вверх, как протягивают руки нищие на паперти собора. Он же нарочно медлил, глядя на маму с явной насмешкой.

– Позвольте, Екатерина Дмитриевна, позвольте: не кажется ли вам, что подарок мой несколько велик, даже и по обстоятельствам? Но есть объяснение. Я дарю, собственно, не десять, а девять тысяч, десятая же мне вернётся. Я, видите ли, держал пари: «уцелеет» ли Пётр Галактионович в этот месяц. Как видите, он «уцелел», то есть, точнее, уцелела его репутация. Я получу моё пари: одну тысячу. Не деньги мне важны, мне важно моральное удовлетворение. Слыхали ли вы, барышня, – обратился он ко мне, – что я имею репутацию человека, который в с е г д а в ы и г р ы в а е т?

Он издевался над нами. И в этот день была сломлена мамина гордость, стержень всей её жизни. Она не вскочила, не топнула ногой, не выгнала его из дома. Она уже не могла подняться в благородном порыве. Во мне вспыхнула ненависть к Линдеру. Чтобы прекратить эту унизительную сцену и в свою очередь унизить его, медленно выговаривая слова, я спросила, какая между нами разница лет.

– О, всего каких-нибудь двадцать лет с небольшим, – ответил он, как бы удивляясь вопросу, – ровесник вашего папочки. Но к чему такой вопрос?

Я ответила, что согласна выйти за него замуж в том случае, если н е м е д л е н н о же получу н а л и ч н ы м и и т о ч н о десять тысяч (я думала, что оскорбляю его, в то время как я его лишь забавляла). Я добавила, что при настоящих условиях заключения брака и при нашей разнице в летах я не обещаю ему любви.

– Так вы не будете меня любить?! – воскликнул он, делая вид, что испугался. – Но это ужасно! Как же я буду на свете нелюбимым?! – И, подражая ребёнку, готовому заплакать, он заморгал глазами.

– Саша, Саша! – заторопилась мама. – Ты молода, ты не знаешь жизни, ты не можешь так уверенно говорить о любви.

– Позвольте, – перебил её Линдер, – пусть Александра Петровна сама мне скажет. Если не любовь, то что же предлагается ею внести, взаимно, как вклад, в нашу сделку?

Я ответила:

– Я обещаю вам супружескую верность.

– Идёт! – И он хлопнул себя ладонью по колену. – Согласен. Однако, как вы царственно это сказали: «супружескую верность». И ещё отметьте: отныне я для вас не капитан Линдер и не Карл Альбертович, а Карлуша.

И он протянул мне толстый конверт.

Мать кинулась схватить деньги, но он поднял руку выше, над её головой, подавая конверт мне. Я отдёрнула руку. Он дал деньги матери. Она прижала конверт к груди и заплакала.

– Мы обручены, Карл Альбертович, – сказала я. – До свиданья. Но вы х о р о ш о с ч и т а л и? Вы дали действительно десять тысяч? Вы не ошиблись?

– Помилуйте, Александра Петровна! Что это значит? Может быть, вы желаете е ш ё денег? Можно н е м н о ж к о добавить.

К двум часам долг отца был уплачен. Честь нашего имени была спасена.

Я вышла замуж. Отец вскоре умер. С ним случился удар в тот момент, когда он увидел меня в венчальном платье, уходящей из дома. За ним вскоре умерла и мать. А Линдер, получивший повышение, был переведён сюда, в этот город. Теперь в моём каталоге земных радостей на первом месте стоит свобода. Любовь, возможно, придёт потом…

Глава XVI

Взволнованный её рассказом, Жорж молчал. Он не доверял своему голосу и медлил заговорить. Решение его было принято раньше: всё – и этот визит, и этот рассказ – должно быть чем-то вроде случайной дружеской беседы, не обязывающей никого ни к чему. И ещё лучше – не попытаться ли, если удастся, обратить всё в шутку?

– Свобода… гм… – сказал он наконец.

– Вы хотите сказать, – заговорила Саша, волнуясь: – «Что о н а может знать о свободе, раба и в доме родителей, и в доме мужа?» Да, вы имеете полное право так обо мне думать. Но ч ь я же я раба? Раба – ч е г о? Не полковника Линдера, конечно. Я – раба м о е й г о р д о с т и. Я – в плену у данного мною слова. Это не одно и то же. Я с а м а отдала себя в рабство, но и уничтожу рабство моё – если я захочу. Не спешите жалеть меня. Мы с Линдером оказались под пару: и я, и мой муж, – мы оба тираны. В нашем доме трудно сказать, кто п а л а ч и кто ж е р т в а. У нас только методы разные. Он следит, подозревает, ищет. Он хотел бы уличить меня в низости, в измене, чтобы иметь право сказать: «Я ожидал именно этого: дочь игрока, дочь вора, продавшего своего единственного ребёнка; дочь матери, способной на подобное унижение… чего же и ожидать было?» Он не прощает мне ни моей гордости, ни моей силы. О, с каким удовольствием потащил бы он меня в полицию, как охотно обвинял бы в суде! Но я стою нашего торга – его десяти тысяч. Я неизменно оказываюсь выше его подозрений, и с каждым таким открытием он становится злее. Есть много способов безнаказанно отравить человеку жизнь, – сказана она холодно и жёстко, – для мужа я пользуюсь всеми.

Она замолчала. И Жорж не говорил ничего.

– Я – дочь моего отца, – тихо сказала Саша. – Дочь игрока, я буду играть лишь на огромные ставки.

Надо было, наконец, ответить что-то.

– Вернёмся к тому, – начал Жорж, – не находите ли вы, что уходит драгоценное время для игры с огромной ставкой?

– Но… Линдер жив, – сказала она просто.

Неожиданно кольнувшая мозг мысль заставила Жоржа вздрогнуть и быстро взглянуть на Сашу. Его взгляд был встречен спокойным лицом, на котором сияли живые, невинные глаза. Она добавила:

– Я не м о г у изменить раз данному слову.

«Лазурные глаза её отца», – подумал он. В этих глазах невозможно было добраться до тех глубин, где скрыты тайные мысли: они отсвечивали, они отбрасывали свет, не допуская к себе.

А Саша уже смеялась. В ней поразителен был переход от одного настроения в другое. Неожиданное в первый миг, оно затем оправдывалось её главной, основной темой, как симфония сложной музыкальной композиции.

– Помилуйте, Георгий Александрович! Я сказала, что полковник Линдер может умереть, – и вы вздрагиваете, и в ваших глазах ужас! Вы так его л ю б и т е? Или вы полагаете, что он бессмертен? Он больше чем на двадцать лет старше нас с вами, он пьёт, курит, он раздражителен, он не очень воздержан в еде. Поверьте, и его жизнь не сладка. Я уверена, он жалеет, что женился на мне. Моё поведение делает его всюду комической фигурой: и дома, и в обществе, перед прислугой, перед его детективом – везде. – Она задыхалась от смеха. – Вы знаете, он подкупает чужих слуг, чтоб следили, он нанимает сыщиков, настоящих, специалистов… и не находит н и-ч е-г о! Детектив!

В камине ярким огнём вдруг вспыхнуло обуглившееся полено и со зловещим шипением рассыпалось, взлетев фонтаном сверкающих искр. Саша вздрогнула.

– Я женщина безупречная, – сказала она гордо, и голос её звучал холодно и жёстко.

Георгий Александрович чувствовал себя всё более неловко и неуверенно. Он подошёл к камину и молча приводил в порядок распавшиеся поленья и головни. Он слышал, как за его спиною Саша грустно вздохнула и заговорила чуть слышно, печально и медленно:

– Вот т а к я живу… И всё это казалось мне правильным. Но сегодня пошёл снег… Я ещё никогда не видела такого снега. Я всё бродила бесцельно по комнатам. Я останавливалась около окон, наблюдая, как под снегом преображается мир. Я раздумывала о всей моей жизни. И мне показалось, что я не живу. Какая-то малая, незначительная часть моего существа живёт за меня. Она взяла верх надо мной, эта часть, и командует, а остальное всё ей повинуется слепо. Разве это я? Разве нужна мне т а к а я жизнь? Мне показалось сегодня: я больше н е м о г у жить в моём доме. С вами случалось это?

– Со мной? – воскликнул Жорж, но тут же старательно сдержал и свой порыв, и свой голос. – Со мной это случается каждый день, каждое утро, как только я просыпаюсь. По моим сведениям, это же случается и со всеми офицерами нашего полка, возможно, и со всеми людьми в мире. Но в военной школе в нас воспитали уверенность, что человек измеряется способностью подчиняться дисциплине и принятому порядку. Я встаю – и живу, как мне предписано.

Она делала вид, что не слушает, не следит за его словами, продолжая:

– Но вот сегодня мне в голову пришла мысль: а что, если я умру первой? Что тогда? Что тогда? – почти крикнула она гневно, обращаясь к нему, как будто ожидая, что он может ответить на этот вопрос. – Неужели… – она говорила теперь, почти задыхаясь от волнения, – я – с моей гордостью! – так и умру рабой? Сегодня во мне поднялось возмущение. Мне хотелось уйти, уйти сейчас же… И я подумала… я искала бесстрашного человека, кому рассказать…

– Бесстрашного? Это не трудно: в полку у нас много бесстрашных офицеров, начиная с вашего мужа.

– Нет, не перебивайте. Не смейте. Не такого бесстрашного, кто может «с честью пасть на поле брани», тут муж мой, Линдер, может пасть живописнее, чем другие. Нет, я искала человека, бесстрашного перед самим собою, кто не отступит перед новою мыслью, перед вызовом обществу, кто живёт своей волей…

– Вы сильно преувеличиваете моё бесстрашие, Александра Петровна. Я именно тот человек, кто не знает страха единственно на поле брани.

– Не надо шутить, мне смертельно грустно сегодня, – сказала Саша. – Трудно жить, ожидая… лишь тем, что ждёшь и ждёшь…

– Чего же вы ждёте?

– Когда он умрёт, – прошептала Саша и улыбнулась ему доверчиво и просто. – По всем законам природы, он должен бы умереть раньше меня и уже очень скоро. Подумайте: он почти стар, у него больная печень, слабое сердце, начало диабета, подагра – а он ещё много пьёт. Он нетерпелив, не переносит диет, не умеет лечиться. Постоянно сердит. Раздражителен… А я? – Она встала. – У меня никогда не болит ничего. Я страдаю только душевно, и то лишь от собственных мыслей.

Она подошла к нему. Они стояли друг против друга. Она взяла свою шапочку и встряхнула её перед огнём, капельки растаявшего снега скатились с неё.

– Снег, снег… – повторила Саша задумчиво, разглаживая рукой влажный мех.

– Как видите: растаял… и нет ничего. Нет следов, кто куда шёл и где был, как вы сегодня сказали.

– Вы отпускаете меня с шуткой, – прошептала она, склонив голову. Он не видел её лица. – Возможно, я заслужила. Возможно, всё на свете только смешно.

Она выпрямилась, у ней было другое лицо: холодное, замкнутое и гордое.

– Подайте, пожалуйста, ротонду, Георгий Александрович. Благодарю вас. – И вдруг странным тоном произнесла как будто не к настоящему моменту относившиеся слова: – Во в с я к о м с л у ч а е, благодарю вас… – И ещё раз повторила: – Во в с я к о м с л у ч а е.

Он молча накинул ей ротонду на плечи.

И вдруг, улыбаясь, сердечно, по-детски, она протянула ему руку и сказала весело:

– Прекрасно с вами поговорила! Чудесно провела у вас вечер. Так хорошо у вас погостила! Спасибо. Никогда не забуду. Это мои перчатки?

– Разрешите мне проводить вас домой?

– Что вы, Георгий Александрович! О т с ю д а? Вы же не тот бесстрашный человек! Я уж сама как-нибудь проскользну незаметно, чтобы не испугать ваших коллег – офицеров.

На миг она остановилась с затуманенным взором, видимо, думая о чём-то и колеблясь, как закончить визит. Молча протянув руку, она затем пошла к двери. На пороге, вдруг круто обернувшись, сказала:

– З а б у д е м э т о т в е ч е р! – И голос её был холоден и высокомерен.

Оставшись один, Георгий Александрович не знал что и подумать. Он не понял настоящей цели её визита и смутно чувствовал себя в чём-то виноватым. Возможно, он холодно оттолкнул человека в минуту, когда тот нуждался в участии. Или всё это была игра? Однако он не сомневался, что о жизни своей Саша рассказала только правду. Но з а ч е м рассказала? И почему именно ему, никогда не дававшему повода к сближению? В этом была, без сомнения, скрытая цель. Но какая? Во имя чего подвергала она себя этому риску?

Но риску она подвергала и его. Что, если визит её станет известен? И снова им овладел гнев против Саши. Выбрала же место и время прийти! Рассказать о её посещении генералу Головину, отцу невесты? Но ч т о было рассказывать? Рассказывать было нечего, и именно это делало рассказ неправдоподобным. К тому же, джентльмены не рассказывают о посещениях дам из их общества. Молчать? Но если о посещении Саши узнают родители невесты, и узнают не от него, со стороны, то факт приобретёт тем самым большой вес. Жорж положительно терялся: узнают? не узнают? Сашей интересовался весь город. Но и Саша, конечно, приняла какие-то и свои меры, чтоб, по возможности, её посещение осталось в секрете. И он решил молчать.

Но встревоженное состояние, смутные опасения не проходили. Они претворялись в то тоскливое чувство, которое было главным мучением его жизни и от которого, так он надеялся, он излечился. Саша подняла в нём и встревожила все мысли о жизни, о её пустоте и ненужности, те мысли, от которых он бежал и скрывался. Приступ беспокойства и тоски никак не соответствовал тому событию, которое его вызвало.

Глава XVII

Всё, что встревожило Милу по возвращении домой, улеглось постепенно. Приготовления к свадьбе были спасительны для «Услады»: не оставалось времени на размышления.

Один за другим следовали приёмы, обеды, визиты. Полина сновала по коврам дома, шелестя выкройками, появляясь вдруг и затем исчезая неизвестно куда. И она переменилась также: вид Милиного счастья сушил её сердце. Когда до неё долетал тихий звон серебряных шпор Жоржа, её руки дрожали: людям – счастье, ей – ничего! То, что после удара генерал всё ещё немного прихрамывал, что седые волосы заметны были в причёске генеральши, являлось жалкой пищей для её злобы: раны быстро заживали в «Усладе».

И остракизм, которому общество наконец подвергло Сашу Линдер, тоже принёс ей мало удовлетворения. Относительно Саши у Полины не было иллюзий: Саша не страдала. Что было ей отсутствие общества, особенно дамского? Саша была не менее спокойна и красива: ей, казалось, всё было на пользу.

Нет, что могло бы быть достойной казнью для Саши? Полина встречала Сашу по утрам, идя на работу: Саша в этот час выезжала на утреннюю прогулку. Обе были точны. Саша верхом на быстром коне, и Полина в хромовых широких полуботинках. Саша проносилась, не взглянув, и вуаль прозрачным крылом неслась за нею. Невысокая ростом, Полина казалась себе ещё ниже, словно Сашин конь прибил её к земле своим копытом. Почему? п о ч е м у на земле такое неравенство? Кто допускает это?

Заплетаясь ногами, добиралась она до «Услады», у первой ступени уже приготовив свою приниженно-льстивую улыбку на весь день. «Но только не думайте, дорогие, что я позабыла о вас! – мысленно угрожала она всем баловням жизни. – Будет час! Я стану в первом ряду зрителей вашего несчастья!»

Но будто насмехаясь над нею, над её мрачным пророчеством, каждое утро «Услада» просыпалась, улыбаясь, и продолжала готовиться к радостным торжествам. «Но чему радуется прислуга: дура Мавра, идиотка горничная? Чего о н и ждут? И х это свадьба?» Отсутствие зависти в людях омрачало Полину непонятным ей образом. Она объясняла это как глупость, но не могла успокоиться.

В щёлку смотрела она на танцующие пары. Молодость, красота, здоровье, богатство! «Ничего, подождём, – утешала она себя, положив руку на своё сильно бьющееся сердце. Подождём! В своё время пал Иерусалим, и Вавилон пал, и Рим, провалилась в океан Атлантида – будет конец и «Усладе»!»

Этого не случилось, но случилось другое – в разгар одного из вечеров Жорж получил телеграмму: его мать умерла. Он немедленно оставил город, уехал на похороны. Услыхав эту новость, Полина медленно опустилась, присела на пол и долго не могла подняться: свадьба будет, конечно, отложена.

Но как надолго?

По традиции, отложить надо было на полгода, если не на год. Но покойная оставила письменно свою волю, повторив также священнику в день самой смерти, чтоб отложили только на сорок дней.

Итак, свою связь с фамилией Мальцевых невеста начала с панихиды и траура. Прекратилась суета приёмов и визитов. Вернувшись из Петербурга, Жорж всё свободное время проводил в «Усладе». Его встречали там любовью и сочувствием, как родного: все, от генерала до кухарки, душевно делили его горе. Глаша открывала ему парадную дверь с громким вздохом и слезами на глазах. Потекли тихие, спокойные вечера.

С радостно бьющимся сердцем, отложив всё свадебное в сторону, Полина сшила для Милы два траурных платья: для выхода в церковь и для дома. Чёрный шёлк радовал её глаза. И когда Мила впервые увидела себя в чёрном, – «Как прекрасно! В а ш ц в е т! – восторженно шептала Полина. – И кто бы мог подумать, что чёрный цвет так пойдёт вам! Как он оттеняет благородство вашей фигуры и какое выражение придаёт вашему лицу!»

По утрам Мила ежедневно ходила к ранней обедне. Это было её личное желание, как бы некоторая дань любви и благодарности к покойной. Её сопровождала или мать, или тётя Анна Валериановна.

Они вставали рано и шли пешком. В церкви была немногочисленная группа молящихся, и всё это были не те люди, которых Мила видела обычно на торжественных богослужениях по большим праздникам. Не гремел и хор певчих. Это были тихие, проникновенные богослужения – и новые, смутные чувства наполняли сердце Милы. Она действительно молилась. Впервые ей стала необходима идея Бога, руководящего миром. Она впервые почувствовала свою религиозную принадлежность к большому духовному миру христианства. Молитвы, которые она знала давно и наизусть, открывались перед ней в новом значении и глубине. Те, что она прежде машинально выслушивала в церкви, владели её вниманием. То, что было звуком, словом, становилось смыслом.

Порою её собственная счастливая и безоблачная жизнь вдруг начинала казаться ей несовершенной. «Я не думаю ни о чём серьёзном, – обвиняла она себя. – Я думаю только о себе и о тех, кого люблю. Разве этого довольно, чтобы быть человеком? Моя жизнь не требует от меня никаких усилий, никаких размышлений: я всё топчусь на одном месте».

Согласно обычаю, Мила должна была говеть перед свадьбой. Ежегодно говея, она относилась к этому добросовестно, но поверхностно, соблюдая правила, но без движений сердца. Этой весной она чувствовала по-иному. Смерть матери Жоржа открывалась ей в таинственном символе конца. О конце Мила вообще никогда ещё не думала. Теперь же она почувствовала смерть не умом, даже не чувством, только физически, как-то всем своим телом: оно было и конечно, и смертно. И жизнь её родителей конечна, и её счастье с Жоржем конечно, и они сами – она и Жорж – конечны. Эти мысли наполняли её раздумьем.

То молодое, горячее пламя, что когда-то кипело в Варваре для блага человечества, поднялось в Миле для самоусовершенствования. Она вдруг поняла возвышенную красоту моральной чистоты и, умиляясь ею, видела в ней идеал. После исповеди, впервые в жизни поняв, что «церковь» – это не просто слово и исповедь не только обряд, дрожа от внутреннего волнения, она спросила исповедующего её:

– Какая самая главная, какая самая трудная добродетель христианина? Что надо сделать, чтобы всего ближе подойти к Христу?

По давно установленному обычаю, Головины исповедовались у епископа. На вопрос Милы он поднял голову и долгим взглядом посмотрел на неё.

– Главная и конечная добродетель христианина, – сказал он раздельно и тихо, – это п р о щ е н и е в р а г о в. Эту заповедь Христос произнёс на кресте и с нею оставил мир.

И вдруг чувство чудесной радости наполнило затрепетавшее сердце Милы:

– Я могу это! Владыко, я почему-то знаю, что я могу это… именно это! Забывшись, она схватила руку епископа и, сжимая её, повторяла:

– Да, да… Что-то даёт мне уверенность, что именно э т о я могу. Я благодарю вас, владыко! Мне теперь стало ясно…

Он благословил её, отпуская.

Прежде чем уйти из церкви, она остановилась перед распятием и долго смотрела на Него. Для неё в Нём выступил символ страдающего невинно, страдающего для блага других. «Никогда, никогда не быть с убийцами, с мучителями, – думала она. – Не быть причастной ко злу… – И ей жалкими показались все те, кто в мучительстве ближнего находит выход внутреннему своему несовершенству. – Как темно у них на душе! Боже, как они несчастны!» Участь на кресте показалась ей светлой и радостной в сравнении с тьмою в душе мучителей.

И прежде чем оставить храм, она подошла ближе к распятию, опустилась пред ним на колени и сказала прямо Христу (она не помнила, сказала ли она это вслух или мысленно, но знала только, что сказала – лицом к лицу – Ему самому):

– Я хочу исполнить Твою заповедь: пошли, чтобы не кто иной, а я была людьми обижена и простила им. Пусть это будет моим заветом с Тобою.

После говения Мила не возвращалась уже к приподнятому настроению тех дней. Она вновь вся ушла в приготовления к свадьбе и в мысли о грядущем счастье. Но её религиозный подъём не был и мимолётным. Он опустился на дно её души, незаметно что-то там образуя. Она же как-то долго-долго не вспоминала ни об этом дне, ни о молитве своей, обращённой к распятию.

Глава XVIII

Но разразилась гроза.

Это случилось за неделю до дня, назначенного для свадьбы. Траур закончился. Приехали братья Милы из Петербурга. И когда всё было рассчитано, устроено, приготовлено: приглашения, угощения, сундуки, подарки, билеты за границу – всё, что было в воле человека приготовить, назначить, предвидеть для радостной свадьбы, – тогда и разразилась гроза, разметав по ветру все счастливые мечты и ожидания.

Ни у кого не было тёмных предчувствий. Одна только тётя Анна Валериановна, имевшая в сердце печали, не разделённые ни с кем, как-то не верила в счастье Милы, возможно, потому, что не верила – хотя и скрытно – в счастье вообще.

Подобно всем старым девам, она была – незаметно для других – очень наблюдательна. Мелочи жизни – её тени – не ускользали от неё. Необычным образом начатое и заканчивалось необычным путём. Счастье Милы, пришедшее вдруг, не обещало, в её глазах, превратиться в мирную семейную жизнь. Ряд уже возникавших препятствий подтверждал её опасения. Счастье Милы то и дело подвергалось ударам извне. По какому-то таинственному закону, страстное, нетерпеливое ожидание чего-либо не исполняется – никогда. Чего человек, готовый забыть и отдать всё остальное на свете, желает, того он не получает. Кто может сказать: исполнилась мечта, и именно тогда, именно так, как я желал? Во-первых, если исполнение и приходит, то непременно гораздо позже. А человек ждал, время шло, он изменился. Во-вторых, ожидая, он не учёл того, что приходит вместе с желаемым, его изнанки, теневой стороны. И в день исполнения давнишней мечты он часто думает: зачем мне это? что делать с ним? какая обуза!

Милино волнение, её тревожное ожидание, в глазах тёти Анны Валериановны, не предвещали ничего доброго. Но к чему предостерегать? Есть мудрость в том, что где-то в Азии, в Индии, кажется, вдов и старых дев не допускают на свадьбу. Неудачницы сами в любви, они якобы привлекают несчастья, и их на время свадебного пира просто выгоняют куда-то в лес.

Тётя Анна Валериановна ничем не выдала своих предчувствий.

Гром над «Усладой» грянул в середине мая.

По словам свидетелей, всё произошло так.

Утром, по назначению полковника Линдера, поручик Мальцев явился на его квартиру с докладом. Было восемь часов утра. В десять назначен был смотр, и Георгий Александрович был в полной форме.

Попросив доложить о себе, он услышал в ответ: «Просят подождать». Из столовой доносились голоса: Линдеры пили утренний кофе. Полковник Линдер говорил что-то долго, раздражённо, а Саша отвечала односложно и спокойно. Звенела посуда, очевидно, с раздражением отодвигаемая Линдером.

Поручик Мальцев ждал пять минут, десять, пятнадцать, двадцать. Поведение полковника было несогласно ни с правилами, ни с обычной любезностью военных. Он позвонил. Вошедшего слугу он просил напомнить, что его ожидают с докладом. Промедление могло задержать Мальцева, и он опоздал бы на смотр. Испуганный денщик вернулся с тем же ответом: «Их высокоблагородие просят подождать». В столовой выше тоном поднялся голос Линдера, голоса Саши не было слышно.

Жорж, отстегнув свою шашку, свой револьвер, расположился в кресле в непринуждённой позе и закурил – это всё было, конечно, против правил дисциплины при формальном визите адъютанта, пришедшего с докладом.

Прошло пять минут и ещё пять.

В столовой раздался шум резко отодвинутого и затем упавшего стула, поспешные шаги слуги, брань полковника. Наконец распахнулась дверь, и Линдер появился на пороге с зубочисткой во рту.

Увидев поручика Мальцева, непринуждённо развалившегося в кресле, с папиросой, и не вставшего при его появлении, он побагровел и крикнул, заикаясь от гнев:

– Эт-то что? Я… чёрт знает… Вы – п-при исполнении своих обязанностей, господин поручик! – И он бросил свою зубочистку по направлению к лицу Мальцева.

Больше он ничего не успел ни сказать, ни сделать.

Поручик Мальцев, быстро поднявшись с кресла, взял револьвер и одной пулей, прошедшей через сердце, убил полковника Линдера наповал.

После вскриков полковника, затем выстрела и падения тела наступила вдруг страшная, могильная тишина. Дом в ужасе замер на мгновение.

Бледный как смерть денщик, окаменев, стоял в коридоре. Саша неслышной тенью скользнула к кабинету и, опираясь о притолоку двери, стояла молча, глядя на труп странными, полузакрытыми глазами.

Поручик Мальцев, положив револьвер на стол, тоже несколько мгновений стоял неподвижно, устремив внимательный взор на тело Линдера. Затем он взял трубку телефона, попросил канцелярию полка, вызвал дежурного офицера и, кратко доложив о происшедшем, сказал, что будет ожидать ареста на месте преступления, в квартире полковника Линдера. Его голос был ровен и спокоен. Повесив трубку, он молча подал кресло Саше, сел сам и снова закурил. Руки его не дрожали. И он, и Саша не обмолвились ни словом, ни взглядом. Она сидела спокойно, закрыв глаза, не глядя больше ни на Мальцева, ни на труп мужа.

Глава XIX

В это прекрасное, чудесное майское утро Мила была особенно счастлива.

«Семь дней осталось до свадьбы! – сказала она себе, проснувшись. – Семь дней!» – И радость поднялась в ней горячей волной, глаза заблестели от слёз. Она зажмурилась. Семь дней!

Она вспомнила, что видела замечательный сон.

Она видела себя в подвенечном наряде – белом, волнистом, прозрачном, прохладном. Вуаль фаты покрывала всё пространство вокруг, как далеко могли видеть её глаза. Казалось, ей не было конца, вуаль не оканчивалась нигде. Мать Жоржа вдруг появилась тоже в белом – в своём погребальном наряде – и, взяв за руку Милу, сказала ей: «Теперь пойдём. Иди за мной. Я поведу тебя».

Какое пробуждение! Какое утро! Голоса птиц доносились из сада, из парка. «И они празднуют!» – подумала Мила. Она взяла фотографию Жоржа и, поздоровавшись с нею, поцеловала её.

– Здравствуйте! Я – ваша невеста!

«Как я проспала! – удивилась она, взглянув на часы. – И почему никто не пришёл меня разбудить?»

Она стала заводить свои часы, приговаривая:

– И ещё на один счастливый день! Часики, ну же, тикайте – тикайте попроворнее! Полетим поскорей – к моему счастью!

Мила стала поспешно умываться, причёсываться, чтобы скорей сойти вниз. «Мама и тётя, конечно, давно ожидают меня в столовой. Столько ещё забот у нас!»

Накинув воздушный батистовый халатик, она быстро сбегала по лестнице к столовой и на ходу громко и весело пела:

С песней звонкой

Иду сторонкой…

И голос её заставил побледнеть и задрожать всех, кто ожидал её в столовой.

Там уже были все остальные Головины.

С утра генеральша и тётя Анна Валериановна сидели в столовой за утренним кофе, обсуждая меню «Услады» в день свадьбы. Ожидалось более сотни гостей. Затем в столовую спустился вчера только приехавший и хорошо выспавшийся, всем довольный Борис. Генерал был спешно вызван в канцелярию, на что никто в семье не обратил внимания, это иногда случалось. Димитрий с газетой появился на пороге. Мать обратилась к нему с приветствием, как вдруг телефонный звонок прервал её на полуслове.

– Это уж для меня, конечно, – сказала она. – Так рано!

Ожидая, что говорят из какой-то мастерской, кондитерской, магазина, она неспешно сказала: «Алло!»

В ответ она услышала голос мужа, но неузнаваемый, странный. Он просил позвать к телефону одного из сыновей, по делу, немедленно.

Слегка удивившись, генеральша подозвала Бориса, потому что он уже выпил кофе.

Беспокойство в ней росло. В голосе мужа она почувствовала весть приближавшегося несчастья. Но что это могло бы быть? Он говорит – значит, здоров. Все дома. И всё же она стояла, схватившись за сердце, всё больше и больше бледнея. Анна же Валериановна уже знала, что случилось большое несчастье. Обняв её, она быстро отвела её от телефона, усадила в кресло и, стоя около, наклонившись над нею, старалась успокоить.

Генерал кратко сказал Борису о случившемся, просил приготовить женщин, главное, не допустить, чтобы Мила услыхала о несчастье вдруг, случайно – от прислуги или посторонних; сам же он обещает через полчаса быть дома.

Когда Борис отошёл от телефона, лицо его подтвердило все опасения генеральши.

– Что случилось? – вскрикнула она. – Говори мне! Скажи! Я не могу ждать…

Но ждать и не было смысла. Медлить было не к чему: такую весть невозможно было бы и скрывать долго. Борис вполголоса рассказал об убийстве полковника Линдера поручиком Мальцевым.

На минуту все они потерялись: это было ни с чем не сообразно. Трудно было понять, усвоить и представить, что это могло действительно случиться.

Но пришёл генерал и подтвердил: да, поручик Мальцев застрелил полковника Линдера, при свидетелях, и тому уже не могло быть сомнений. Убийца уже арестован. Да, он сам видел его: поручик Мальцев очень бледен, но совершенно спокоен. Он сказал генералу всего несколько слов: сознавая свою вину, он просил прощения у всех Головиных, и особенно у Милы. Сам же он встретит спокойно всё, что ему теперь предстоит, сожалея единственно и исключительно о том, что причинил несчастье Миле и её семье. Всё, что теперь остаётся, – это немедленно и навсегда порвать связь с ним.

Всё это было невероятно, невозможно, неслыханно.

Но и размышлять было некогда. Как сказать Миле? Как подготовить её? Это – конец её счастью.

А она с песней уже спускалась в столовую:

С песней звонкой Иду сторонкой…

И услышав этот молодой, радостный голос, все они содрогнулись от видения того, что им и ей предстояло.

– Все здесь! – воскликнула Мила, входя. – Все в сборе! Доброе утро! Слушайте: какой чудесный сон мне приснился! Он так был хорош – не хотелось мне и просыпаться!

В первый момент, полная счастья, она не заметила ничего, не почувствовала атмосферы столовой. На ходу она начала рассказывать:

– Я видела во сне день моей свадьбы. На мне было какое-то неземное белое платье… вуаль покрывала всё, и не было видно ничего больше, ни земли…

Генерал издал какой-то звук; он всхлипнул, но и этого не поняла Мила.

– Папа! Я первого тебя поцелую…

Наклонившись с поцелуем к нему, она вдруг вскрикнула:

– Папа! Ты весь холодный! Папа, папа! Ты дрожишь! Ты слышишь меня? Мама, сюда скорей! Смотрите, что с папой! Он плачет!

Но мать не шевельнулась на её крики, и, обернувшись, Мила увидела её искажённое от боли лицо.

– Мама! Что с тобой? Кто болен?

И уже видя, уже замечая необычайное: никто не отвечал, никто не двигался, все молчали, – она закричала:

– Вы все молчите! Почему вы все молчите?!

Они продолжали молчать. Она чувствовала ужас в этой тишине и, подчиняясь ей, тоже уже не крича, зашептала:

– Что это значит?.. С кем что случилось?..

Став посреди комнаты, она переводила взгляд от одного к другому, шепча:

– Но мы все здесь… Мы все здесь и все вместе… Что же? – И вдруг, поняв, страшно крикнула: – Жорж! Это Жорж! О, я всегда это знала! Он погиб? Умер?

Отец и мать кинулись к ней, обнимая её, поддерживая. Она билась в их руках, крича бессвязно. Было страшно видеть такое страдание в таком молодом существе. Они старались подвести её к дивану и уложить, но она сопротивлялась, стремясь бежать куда-то, спасаясь от своего несчастья.

– Не держите меня!.. Не держите! Пустите!..

В дверях стояли ещё не знающие о беде,' испуганные слуги, не решаясь войти. Глаша с воплем метнулась в комнату.

– Говорите мне!.. Говорите мне, что случилось. – кричала Мила. – Я сейчас умру – говорите! Где он погиб? Как он умер?

Она кричала всё это чужим, незнакомым голосом. Не она сама, в ней кричала боль, захлебываясь своим криком. От её крика зазвенел хрусталь на полках.

– Папа, – сказала она вдруг упавшим голосом, как будто придя в себя. – Папа, – повторила она умоляюще, нежно, – ты любишь меня, пожалей: умер?

Отец молчал.

– Посмотри на меня, – прошептала она ещё тише, – видишь, как мне больно? Видишь: я умираю. Скажи: он мёртв?

– Хуже, чем мёртв, – сказал наконец генерал, видя, что невозможно дольше молчать и надо положить конец этому.

– Хуже, чем мёртв?.. – повторила она, ужасаясь.

Она вдруг выпрямилась. Напряжение было во всём её теле, и она казалась высокой-высокой.

Заговорила тётя Анна Валериановна. Её голос был твёрд, внешне спокоен.

– Мила, крепись. Это не только несчастье, что сегодня случилось, это и позор также. Помни, ты – Головина, откажись от прошлого и постарайся забыть. Ты с нами теперь, не с ним. Мы все вместе должны встретить это несчастье и перенести его с достоинством.

– Не говорите так! не говорите мне так! – снова закричала Мила, вырываясь из объятий тёти, шатаясь.: – Ч т о п е р е н о с и т ь, если он жив? Я больше ничего и не хочу. Он жив! Что он? Почему я потеряла его? Где он? Скажите мне, скажите! – И она побежала к двери.

Теперь все они – отец, мать, братья, – нежно её обнимая, уговаривая, укладывали её на диван. Она, казалось, минутами теряла сознание, но снова приходя в себя, кричала: «Пустите! Где он?»

Лицо её было цвета пепла, страшно, страшнее, чем её крики.

Обессилев, она сказала ровно, выговаривая слова по слогам:

– Пусть все уйдут. Папа, ты останься и всё мне скажи.

Все удалились. Они стояли, ожидая, за закрытой дверью.

Мила спокойно выслушала отца, затем сказала раздельно и тихо, словно удивляясь:

– Но это невероятно… невозможно… в этом нет смысла… Почему бы он сделал это? Папа, ты мне говоришь, но сам ты уверен, что это случилось?

– Уверен.

– Как странно… Это всё, может быть, только сон… Мы проснёмся сейчас…

– Мила, – начал генерал уже твёрдым голосом, – надо смириться с этим и переносить. Мы все страдаем за тебя и с тобою. Он оказался недостоин… это всё кончено. Надо всё перенести спокойно, с достоинством: наше имя… карьера твоих братьев…

– Зачем ты говоришь это? – прервала Мила. – Мне это всё равно. Я не хочу вам несчастья… Разве я мучаю кого? Разве я хочу этого? Я сама ужасно, ужасно горюю…

Она снова зарыдала и стала биться в объятиях отца. Все родные снова были с нею. Пришёл вызванный по телефону доктор. Он не нашёл непосредственной опасности для жизни или рассудка Милы, прописал полный покой и какие-то капли – принимать каждые три часа.

Мила была у себя в комнате, в той самой постели, из которой, полная радости, она поднялась два часа тому назад. Мать и тётя Анна Валериановна были с нею, не оставляя её одну и на минуту. Глаша, узнав о несчастье, захлёбывалась от слёз и причитала в кухне, став ни к чему не пригодной.

В доме наступила непривычная для «Услады» подавленная тишина.

У себя в постели Мила то лихорадочно говорила, прося о чём-то, не оканчивая слов, хватая то мать, то тётю за руки:

– Идите ко мне… пожалуйста, пожалуйста, идите ко мне… Сделайте что-нибудь… Мне так плохо…

То она падала на подушки, лежала молча, изредка всплескивая руками; то поднималась с постели влихорадочном возбуждении:

– Жорж обещал прийти к завтраку сегодня! Вы помните? вы помните об этом? Который час? Может быть, завтрак уже готов?..

И вспомнив слова отца о том, что Жорж арестован, она торопилась:

– Звоните по телефону… Мама… тётя… Его отпустят к нам… Должны отпустить… Мама, идите, просите!..

В комнату ворвалась распухшая от слёз Глаша.

– Глаша, Глаша! – крикнула Мила. – Видите, что случилось!..

И Глаша, захлёбываясь от рыданий, на коленях у постели Милы, причитала:

– От слёз умереть впору… Ну совсем как в книге… ну совсем как синематограф… ну какой же ужасный роман…

В кабинете Димитрий говорил отцу:

– Вызову его на дуэль и убью как собаку!..

– Ты забываешь, что он под судом. Офицер не может выйти на дуэль с преступником.

– Я пойду к нему в камеру и застрелю его.

– Он без оружия. Убить безоружного, и ещё к тому же арестованного, не допускает честь офицера.

– Значит, так ему и простить за Милу? Ему ничего нельзя сделать?

– Если ты думаешь о мести, жизнь ему будет тяжелее, чем смерть.

– Что же делать?

– Думать о Миле. Нам остаётся одно: Мила.

Как отец, так и сын, и уже многие в полку и в городе объясняли поступок Мальцева романтически: его тайной связью с Сашей. И эта мысль, хотя и не высказанная вслух у Головиных, делала Жоржа им ненавистным. Только женщины в «Усладе» ещё не додумались до этого объяснения, и сердца их бились жалостью – не к покойному Линдеру, не к Саше, а к убийце – Мальцеву.

В комнате для шитья Полина чуть не упала в обморок, услыхав новость.

На следующий день, с утренней почтой, генеральша Головина получила ещё одно анонимное послание.

«Сколь жалки мне матери, не могущие внять голосу рассудка. Жертвуя душевным моим покоем, ибо не люблю я вмешиваться в чужие скандальные жизни, и всё же взялась я тогда за перо, предупредить вас. Но вы не вняли. И что ж, где же жених?! Опозорена ваша дочурка! И кто ж виною, как не мать, не бывшая вовсе на страже романа, увлечённая карманом жениха. Что же мне теперь ещё сказать вам в утешение? Одно – есть надежда, что чрезмерная скорбь дочурки вашей ещё не означает скорого прибавления семейства. А случись – при вашем капитале можно на время и выехать, хотя бы и за границу. И хоть всем будет ясно – зачем, вам будет легче».

Глава XX

Об убийстве полковника Линдера стало немедленно известно во всём городе.

Газеты выпустили экстренный номер со специальным описанием происшедшего. Мальчишки – разносчики газет бежали с криком по улицам, как будто бы сообщали весть необыкновенной радости. Хотя назывались в печати пока только имена Линдера и Мальцева, Саша и Головины тут же вставали в воображении читателей.

Пошли бесконечные толки, догадки и пересуды.

В солдатских казармах решено было – шёпотом, – что на убийство Мальцева побудили две причины: замёрзший солдат и казнь Егора. Их любимый поручик, стало быть, не мог снести таких «безобразий» и из чистого благородства «заступился», «рассчитался сам». Мальцев для них стал «великим героем».

Мальчишки восхищались техникой убийства: одной пулей! Раз – и готово! Вот целил! Старые офицеры, как полагалось по дисциплине, не обсуждали события вслух, при посторонних, неизвестно, что они говорили в семье и в дружеской беседе между собою. Странным казалось, что небольшая группа молодых офицеров, ближайших сослуживцев поручика Мальцева, именно те, кто не был к нему особенно дружелюбен, вдруг превратилась в его горячих друзей, защитников и сторонников. Их идеи, казалось, «отдавали революционным духом», и старшие в полку недовольно косились.

Женщины же, все, без различия, были уверены, что всему причина – роман. То, что не было никаких явных данных, усиливало работу воображения: Саша и поручик Мальцев! Только увидеть их вместе – и всё ясно: они не могли не полюбить друг друга. Их никто никогда не видел вместе? И не кажется ли именно это подозрительным: никакого «видимого» интереса друг к другу! Но был разбит бокал – помните! Телеграфист?! Для Саши понадобилось бы нечто большее, чем любовь телеграфиста, чтоб потерять самообладание. Заметьте: эта развязка подготовлялась издалека.

Удивительно – в городе, где всё и обо всех делалось известным, визит Саши к Жоржу остался неузнанным. Линдера, Карла Альбертовича, жертву, никто не жалел, ни одна душа. О нём как-то забывали, редко упоминая даже в разговорах, вызванных убийством. О Головиных говорили много и охотно. Жалели. Для «несчастной, обманутой невесты» у всех находилось слово сочувствия.

Но наибольшее возбуждение событие это вызвало в левых, революционных кругах города.

– Революция назревает! Момент приближается! – кричали там. – Уж до того дошло: самим военным несносен стал режим. Убивают один другого!

Для них поручик Мальцев был героем, всё равно, каковы бы ни были мотивы его преступления. Им восхищались. Вот человек – хладнокровие, решимость, выдержка, мужество.

– Бунт! – кричали справа читавшие левые газеты. – Что же смотрит тайная полиция? жандармское отделение? Вешать надо!

Город кипел. С огромным нетерпением ожидали военного суда. Он должен был быть скорым, как по преступлениям против дисциплины.

Саши в первые дни нигде не было видно. В её доме были опущены шторы. Но никто из Головиных не мог показаться в городе, чтобы за ним не полз шёпот: Головины… Головины… родные той несчастной невесты…

На суде поручик Мальцев заявил, что признаёт себя виновным в убийстве, и затем погрузился в молчание, предупредив, что, сказав это, он больше уже не будет отвечать на вопросы. Вопросов же было множество: причины, мотивы, преднамеренность, принадлежность к революционным обществам, сообщники – обо всём этом на суде не узнали ничего. Медицинская экспертиза объявила поручика Мальцева совершенно здоровым.

Всех тяжелее несчастье переживалось Милой. Она была больна – и духовно, и физически. Она настаивала на свидании с Жоржем, но он отказывался от всяких свиданий. Генерал, уступив слезам и просьбам Милы, не предупредив Жоржа, посетил его в тюрьме. Жорж ещё раз повторил генералу, что сознаёт всю свою вину перед семьёю Головиных и что это единственно его тяготит. Если возможно, просит забыть его и простить – и на этом он прекратил разговор.

И это молчание Жоржа стало одним из главных мучений Милы. Она не находила объяснения поведению Жоржа. Чем больше она размышляла над ним, тем более терялась. Сердцем она чувствовала, что стала дорога Жоржу, особенно после смерти его матери. Не сказал ли он ей тогда, что она, Мила, остаётся теперь его единственной привязанностью во всём мире! Но он застрелил полковника Линдера – и отказывается видеть Милу? Какая связь между этим? Почему на суде он не сказал ничего? Он убил и молчит. Как же ужасна должна быть причина, если он молчит, если он так старательно её скрывает! Она послала ему письмо, он вернул его, не распечатав. Страшно думать: он м о г это сделать! Ей – ни одного слова!

Дни и ночи она проводила в страшном волнении. Капли, а затем порошки доктора не помогали. Она отказывалась есть, она отказывалась спать, она отказывалась немедленно уехать за границу.

– К у д а я могу уехать от моего горя? Мама, что вы мне всё говорите! Мне ничто, мне ничто уже не может помочь… Меня уже ничто не успокоит… Куда же я могу спрятаться от горя, если я его не могу забыть?

Иногда она подымалась с постели, лихорадочно накидывала платье и шарф и бегала по дому, носилась по саду, к тем местам, где она бывала с Жоржем, и там, остановившись, вдруг всплескивала руками и разражалась рыданиями.

– Но это б ы л о? Б ы л о это? Или же я сошла с ума и воображаю… Ч т о былой ч т о я сама воображаю?

Она впала в привычку вслух разговаривать то с собою, то с отсутствующим Жоржем.

– Если я упаду на колени – вы скажете мне тогда? Вы скажете – зачем вы сделали это? Доверьтесь мне: я вас не выдам. Что бы вы ни сделали – вы правы. Скажите мне! Мне бы только узнать, успокоиться – и умереть.

Утром, сидя в постели, она шептала:

– Я плакала всю ночь… Боже, какие тяжкие эти слёзы… Во имя этих слёз, ради них, скажите мне, почему вы не хотите меня видеть?..

Вечером в гостиной, у окна она вдруг вскрикивала:

– Но как это вам н е ж а л ь меня? Как можете вы не жалеть? Ч т о я должна сказать, что я должна сделать, чтобы вы пожалели меня?

И с криком падая в объятия матери, она шептала:

– Боже, в каком я отчаянии! Боже мой, в каком я отчаянии!

Затем она впадала в безмолвие и неподвижность. Её безжизненный взгляд становился рассеянным, мутным. Не вставая, не двигаясь, она часы проводила в постели. Так, словно мёртвая, она провела тот день, что был назначен для венчания с Жоржем. Во весь этот день она не сказала ни слова.

К молитве она не обратилась. О недавнем своём религиозном порыве она как-то совершенно забыла, словно его никогда и не было. Даже свои обычные молитвы утром и перед сном она совсем оставила, возможно, потому, что для неё теперь не было ни дня, ни ночи – они не были ничем отделены, ограничены, не было для неё времени, было одно только горе.

А жизнь между тем шла своим чередом, и «Услада» вынуждена была принимать в ней участие. Молодые Головины, братья Милы, уехали. Её мать и тётя были очень заняты: отменялись приглашения, обратно отсылались часто ещё и не распечатанные подарки, возвращались билеты свадебного путешествия, отменялись по телефону заказы к свадебным пиршествам, за границу посылались телеграммы в отели, где Мила и Жорж предполагали остановиться, – и все эти хлопоты, вся эта суета, делались без участия и, пожалуй, без ведома Милы. Она не замечала, что делалось вокруг, и ни о чём не спрашивала. В доме металась Полина. Её хотели отпустить, но она тихо, но убедительно объявила, что лучше всего немедленно же привести в порядок весь свадебный гардероб Милы, «дабы», когда Мила опомнится, «ничто и ни о чём ей не напоминало».

Таким образом и могло случиться, что однажды утром, когда Мила безжизненно стояла у окна, Полина, неслышно подступив к ней, прошептала нежно:

– Не грустите так безнадёжно, дорогая Людмила Петровна! По дому пройдитесь, по садику… Там вот и почту утреннюю принесли… Видела, и для вас есть письмецо…

Сердце Милы остановилось на миг… Письмо? От Жоржа?

– Сбегать принести?

Она кивнула головой, не в силах сказать слова.

И вот она держала в руках большой и длинный светло-серый конверт. Это не был почерк Жоржа. Но, может быть, о нём… что-нибудь о нём…

Письмо, анонимное, без всякой подписи, гласило:

«Мы, граждане города, благодарим вас за доставленное нам развлечение. История вашей любви потешает нас. Скорбь брошенной, но пламенно любившей девицы особенно забавна, когда прекрасный любовник совсем не заинтересован в том, как она умирает от любви, отказываясь даже бросить последний взгляд на её предсмертные муки…»

Мила не читала дальше.

– Боже, как это жестоко! Неужели я только смешна? Неужели горе моё только забавно?.. «Умирать от любви» – разве я умираю? Что ж, пусть умираю… Пусть я умру! И пусть смеются надо мною…

Она ушла к себе и легла в постель, лицом к стене.

На цыпочках вкралась Полина и, склонившись над постелью, прошептала:

– Вы меня звали?

Мила молчала.

– Вы что-то сказали, уходя из гостиной… Простите, виновата: не расслышала.

– Я смешна и забавна! – воскликнула Мила. – Смейтесь все надо мной!

– Что вы, Людмила Петровна, бог с вами! Какой же тут смех… – шептала Полина. – Тут горе… И какое притом крушение любви… Но пройдёт, верьте, дорогая Людмила Петровна, и пройдёт, и забудется… Да и чем же вы были связаны с женихом? Словом! Одним только словом! Много ли это значит? Это почти всё равно что ничего… Видите, и он так на это теперь смотрит… Такие ли бывают с в я з и? А тут д р а м ы-то настоящей и не было… Пройдёт всё, и опять влюбитесь. И вторая любовь уже наверное будет удачнее первой!

И она откатилась от постели, чтобы позвать на помощь: Мила разразилась громкими рыданиями.

Доктор настаивал, чтобы Мила постепенно возвращалась к обычной рутине: выходила из дома, видела подруг…

Но как пригласить кого-либо из подруг, кому только что было послано извещение об отмене венчания: их любопытство, возможно, злорадство, вопросы, вид Милы… И тут вспомнили о Варваре, и Варвара была единственным посторонним человеком, кого Мила согласилась видеть.

Тётя Анна Валериановна сама поехала пригласить Варвару. Это был первый головинский визит к Варваре Бублик.

Варвара, конечно, знала обо всём случившемся. Но, как всегда, не задающая вопросов, очень сдержанная, она ничем не выразила своего личного отношения к событиям. Она не спросила о здоровье Милы и молча ожидала, что скажет ей Анна Валериановна. Та, впервые, чувствовала себя неловко в присутствии Варвары. Деловито и сухо она объявила, что приехала предложить: Мила не совсем здорова после перенесённого потрясения и нуждается в компаньонке, чтобы немного развлекать её, отвлекая от мыслей о происшедшем. Зная долголетнюю дружбу их, родители Головины полагают, что именно Варвара более всего подходит для этой роли. И Мила согласна. Нужны два-три часа ежедневно, при наступлении вечера, так как именно в такое время, при наступлении сумерек, тоска сильнее всего охватывает Милу (это были часы, когда она готовилась к визитам своего жениха).

Варвара молчала.

Анна Валериановна, опасаясь отказа, спешила добавить: обязанностей никаких. Если Мила захочет говорить, лучше всего возвращать её мысли к её счастливому детству, к гимназии, школьным дням, ко всему, что было светло и радостно.

Варвара слушала и молчала.

Тут Анна Валериановна приближалась к тому, что, по её мнению, являлось «щекотливым вопросом»: предложение «платы» за «дружбу». По её понятиям, за дружеские услуги не платят деньгами, и особенно подруге, которая когда-то посещала «Усладу» только потому, что ей хотели помочь.

Но Варвара первая заговорила о плате.

– Два-три часа? Ежедневно? Плата будет по часам и в том же размере, как за урок алгебры.

К душевному облегчению Головиных, Мила немного оживилась при появлении Варвары.

– Оставьте нас одних, – сказала она. – Я рада видеть Варю. Мы будем с ней разговаривать.

Выслушав повесть Милы, Варвара спокойно заявила, что отказывается понимать горе в том грандиозном масштабе, какой придаёт ему Мила. Нет жениха, но остаётся вселенная и человечество. В этом можно найти потерянный Милой «смысл жизни».

Конечно, это было не то… Но этот спокойный голос, эта ничем не возмутимая уверенность в полноте жизни, это трезвое отношение к вопросу личного счастья – всё это приходило к Миле откуда-то из другого, прочно налаженного мира. Варвара была первым человеком, кто подошёл к ней теперь без сложного душевного волнения, без злорадства и без жалости, без болезненного внимания, без опасения за её жизнь и здоровье… «Оставались ещё вселенная и человечество»… Делалось спокойнее на сердце: что-то ещё оставалось. И этим вот эта Варя жила и была так удивительно спокойна.

Личного счастья вообще было мало, говорила ей Варвара, а теперь станет ещё меньше. К этому надо разумно подготовить себя. Меняется весь уклад жизни человечества, и такие эпохи – время личных катастроф. Милина катастрофа уже случилась, тем лучше – она отделалась от иллюзий. Для других беды наступят позднее, «потом». «Услада» и так уже давно является исключением, анахронизмом в мире, полном перемен.

– Всё это, может быть, и правильно, Варя, но мне кажется, ты говоришь не обо мне, а о ком-то другом.

Варвара объясняла ей, что причиною всему – её «головинский характер», её отношение к миру как к чему-то статическому. «Головинский» критерий всё подгоняет под личные ценности, и Мила унаследовала это и теперь расплачивается. Жгучесть её страданий зависит от того, что она впервые – и беспомощно – встретилась с личным горем. Не замечая до сих пор горя других, она своему личному несчастью придаёт грандиозные размеры, а они – в общем – не новость. Не надо приравнивать свою беду к кончине мира. Есть высшие цели в жизни, нежели «счастье в одиночку», и к этому лучшему, к этому высшему все дороги открыты.

– Послушай, Варя, – говорила Мила уже рассудительней и мягче. – Ты хорошо говоришь, и я понимаю… Но ты мне говоришь не на тему. Для меня, чтобы я могла жить, главное вот что: я люблю Жоржа. Я потеряла его. А любовь моя остаётся. Она не уходит, она и не уйдёт… Что мне делать? Скажи.

– Обрати твою любовь на другое – на любовь к человечеству… Качаешь головой? Ну обрати её в ненависть к тому, что мешает людям быть равными и счастливыми…

– Ах, Варя! Любовь изменить в ненависть… такую мою прекрасную любовь! в ненависть!..

– И ненависть может быть не менее прекрасна, – мрачно произнесла Варвара.

– Ненависть – грех, ненависть – порок…

– Мало жила и не понимаешь ещё… Ненависть – это другая сторона любви. Они неразлучны: если ты горячо любишь, то горячо и ненавидишь то, что есть контраст к тому, что любишь. Вот ты любишь своё счастье – да? И ты ненавидишь то, что разбило его. Скажи, можешь ты полюбить свою разлуку с женихом?

На миг позабывшая о своём горе Мила при последних словах вернулась к нему и горько расплакалась.

Дав ей поплакать, Варвара спросила:

– Теперь серьёзно: что, ты думаешь, могло бы помочь тебе?

– Если б я могла увидеть его… в последний раз или получить от него письмо, узнать, почему он это сделал, почему он отказывается так от меня, – что-нибудь… что-нибудь… мне было бы легче! Лишь бы разлука эта не была такой внезапной, необъяснимой, такой жестокой… бесповоротной…

– Хорошо, – прервала Варвара и, немного подумав, добавила: – Пиши письмо. Я сама отнесу ему.

Мила замерла от изумления:

– Ты? Сама – отнесёшь?

– Сама.

– Но там тюрьма… он под арестом… Тебя не пустят.

– Меня пустят… Ну, пройду, например, как прачка…

– Но там тюремщики, во всякой тюрьме…

– Во всякой тюрьме – тюремщики. Одного из них можно подкупить.

– Я дам денег.

– В память незабвенного полковника Линдера солдат-тюремщик не возьмёт денег.

– Но Жорж откажется тебя видеть.

– Меня он не знает. Он не будет знать, что я пришла с поручением, – прибавила она жёстко. – Пройду к нему прачкой – с узлом чистого белья. Он ведь привык к чистоте. Скажу ему, пришла сменить постель…

Мила кинулась к ней на шею и долго не могла разжать объятий, плача и целуя Варвару.

– Но помни – это держать в строгой тайне. Помни это, п о м н и. Абсолютно никому ни слова: слышишь? Ни папе, ни маме. Одно твоё неосторожное слово – и погиб неизвестный солдат, тюремный сторож. Сочиняй письмо. Я за ним приду завтра.

– А раньше? – взмолилась Мила. – Сейчас? Я сейчас и напишу!

– Раньше нельзя. Пиши письмо, подумав. Поменьше слов, чтоб было кратко.

Уходя, Варвара зашла к генеральше за платой. Она, по собственному желанию, получала заработок подённо.

– Поправится, – сказала она генеральше. – По всем признакам – не смертельно.

И всю ночь Мила сочиняла письмо. На человеческом языке не находилось слов для тех чувств, что наполняли её сердце. «Нет, нет, – твердила она себе, – если я так напишу, это его не тронет, это ему ничего не скажет».

И она начинала снова. «Письмо должно быть кратким, – сказала Варвара, – не больше страницы, и без собственных имён, без обращения и без подписи».

«Господи! Господи! – просила Мила. – Помоги, научи, как написать! Пусть он если не любит меня, то хоть пожалеет. Господи, дай что-нибудь, что-нибудь получить от него, чтобы хранить и помнить всю жизнь! Хоть одно ласковое слово!»

Наконец она написала:

«Я хочу знать, ч т о было в е р н о в нашей любви? И начало её и конец пришли ко мне как сновидения – и я не могу поверить концу, как долго не могла поверить в начало. Скажите: Вы меня любили? Если уже не любите сейчас, то скажите: раньше, когда-нибудь, хоть недолго, – любили? В память Вашей матери, в память её любви к Вам позвольте мне всюду быть с Вами. Я Вам не буду мешать, я только буду жить около Вас, потому что только так я ещё и могу жить. Я умру, если Вы будете молчать. Это верно: я умру».

Глава XXI

Письмо было написано, как распорядилась Варвара: без обращения, без подписи, без адреса, без собственных имён. Он знает твой почерк? Этого достаточно.

Мила также просила её задать Жоржу ряд вопросов и сделать ряд наблюдений: как Жорж выглядит? его лицо? как он говорит – его голос? точные слова? тон? Как он себя чувствует? Что выразило его лицо, когда он узнал, что Варвара послана Милой?

Какое счастье, что у Варвары прекрасная память, что она всегда аккуратна: ничего не забудет, не перепутает. На неё можно положиться.

– Варя, ты – единственный друг мой и помощник!

Выслушав всё, Варвара сказала, что понадобится два-три дня, чтоб всё устроить.

– Как? – закричала Мила. – Это не сегодня? Ты не сегодня принесёшь мне ответ?!

Варвара смотрела на неё с полупрезрительной жалостью: надо ждать в смене караула определённых людей, надо условиться с ними прежде. За эти дни Варвара не сможет посещать «Усладу», не зная, как распределится её время в подготовке свидания с Жоржем.

– Но ты не показывай вида, что ждёшь. Не бегай по саду, не мечись по дому. Помни, неосторожность может всё испортить.

С каким горячим нетерпением, с каким бьющимся сердцем ожидала два дня Мила свою подругу! Она была полна надежд. «Варя! Она всё умеет, всё знает! Она всё устроит!»

Мила была словно вделана в окно дома, из которого дальше всего видна была дорога к «Усладе». Она смотрела и смотрела вдаль, пока не начинало рябить в глазах. От напряжения глаз её тошнило, у ней кружилась голова, но она всё смотрела. Почти насильно отрывали её от окна вечером, чтобы уложить спать.

Наконец пришла Варвара.

Как кинулась навстречу ей Мила! Она дрожала, задыхалась. С такою силой она схватила Варвару за руку, что та вскрикнула:

– Пусти! Что ты!

– Что? Что? – задыхалась Мила.

– Пойдём в твою комнату, – сурово и мрачно пробормотала она, освобождаясь от объятий Милы.

Её вести не принесли радости Миле.

Да, она видела поручика Мальцева. Да, она говорила с ним. Она вошла в камеру как прачка и, прибрав постель, заговорила, объявив, что послана Милой. Да, он слышал и понял. Письма не взял. Читать письмо отказался.

– Вот оно. Видишь: не распечатано.

Мила вскрикнула и всплеснула руками:

– Боже мой!

– Шш… – грубо прикрикнула Варвара. – Замолчи! А то войдут сюда и помешают. Сначала выслушай и спроси, что тебе надо, и Потом я уйду, а ты можешь плакать. Времени у тебя будет достаточно.

– Нет, – продолжала она отвечать на лихорадочные вопросы Милы, – незаметно, чтоб он очень изменился. Очень бледен. Спокоен, совершенно спокоен: военная выдержка. Но есть, конечно, особенность…

– Нервность?

– Нет, скорее большая задумчивость, сосредоточенность. Нет, он не выглядит ни счастливым, ни несчастным. Видимо, занят своими мыслями.

Да, отказался видеть Милу. Да, категорически отказался. Просит Милу простить и забыть. Да, забыть. Его точное слово: забыть. Ещё? Нет, не сказал ничего больше. Нет, не послал ничего. Нет, ничего не просил передать.

Вот это было отчаяние. Мила рыдала.

– Шшш… – успокаивала её Варвара, усаживая, почти толкая в кресло. – Прежде всего – замолчи!

– Варя, ты друг мой! Ты наша умница! Это все знают. Дай мне совет. Не оставляй меня так. Я умру. Научи, что же мне теперь делать! – Она хватала Варвару за лицо, за волосы, платье. – Раз он под арестом, я могу самовольно к нему пробраться… Ты подкупи сторожей… ты скажи, я тоже прачка…

Варвара взяла её маленькие дрожащие руки в свои и, сжав их железным обхватом и наклонившись над Милой, глядя ей прямо в глаза жёстким взглядом, тихо и раздельно сказала:

– Оставь человека в покое. Какая ты эгоистка! Ничего на свете не видишь, кроме собственного сердца. Тебе не приходит никак в голову, что у этого человека в тюрьме есть мысли и поважнее твоей любви, о чём надо подумать…

Оставив Милу, она отвернулась, отошла к окну и стояла там неподвижно, глядя в сад.

Мила была ошеломлена её словами. Медленно поднявшись с кресла, она шла к Варваре, шепча:

– Ты что-то знаешь… Ты мне это скажешь… сейчас же. Другое? важнее? О чём думать? Что это? Что это – важнее моей к нему любви?

Варвара обернулась к ней и смотрела на неё с презрительной жалостью.

– О чём думать? Говори мне, говори сейчас же! – И Мила топнула ногой. – Ты не имеешь права скрывать, ты узнала что-то!

– Хочешь знать? Не догадываешься? – И наклонившись к ней, сжав её плечи, тряхнув её два-три раза, она сказала: – Слушай: за убийство полковника Линдера ему угрожает смертная казнь.

– Что? – спросила Мила тихо, вдруг совершенно нормальным голосом. Затем, высоко подняв руки, простирая их к кому-то, куда-то, она во весь рост упала на пол, безжизненно, в обмороке.

Варвара постояла, глядя вниз, на Милу, потом позвонила, раскрыла дверь и стала на пороге.

– Обморок! – сказала она спешившим по лестнице генеральше, тёте Анне Валериановне и Глаше.

Генеральше, схватившейся за сердце при виде Милы на полу, Варвара сказала:

– Это ничего. Теперь увидите, она начнёт поправляться.

И затем тёте Анне Валериановне:

– Я не нужна больше сегодня. Я пока уйду. Но нельзя ли мне плату за один час сегодня?

– Подождите, пожалуйста, – ответила тётя сурово, поражаясь холодностью «подруги». – Сначала приведём Милу в чувство. Я не могу её сейчас оставить.

– Понимаю, – произнесла Варвара, нисколько не обижаясь. – Ну, и мне некогда ждать. Отдадите деньги потом. – И она ушла.

А Мила? Никто в семье, щадя её, не упоминал о возможных последствиях преступления Жоржа. Боялись её взволновать. Она, конечно, и прежде слыхала слова «под арестом», но в соединении с какими-либо «шалостями» кадетов или молодых офицеров в историях, рассказываемых братьями. Занятая своим горем, она как-то не обращала мыслей своих в том направлении. При её любви, при её обожании Жоржа ей бы казалось немыслимым, невозможным, что кто-то там может страшно наказать Жоржа, распорядиться его будущим, его жизнью. А между тем угроза смертной казни действительно висела над головою поручика Мальцева.

И Мила, придя в себя, думала: «Господи, а я приставала к нему с моими письмами, с моей любовью!» Жорж стал ей по-новому дорог. Он словно уравновесил чем-то своим её страдание. Теперь она только и думала об ожидаемом суде, только и спрашивала об этом. В ней появилась какая-то новая нервная энергия. «У Жоржа тайны – пусть! Не хочет меня видеть – пусть! Только бы жил!»

Отец теперь объяснил ей, что желание всё порвать с семьёй Головиных – дело чести: Жорж не хочет вовлекать их, связывать имя Милы со своим преступлением.

«Он больше не хочет видеть меня. Это его последняя просьба, последнее желание. Пусть будет свято! Я ничем, ничем больше не обеспокою его. Только бы жил».

Внезапный подъём энергии продолжался. Она поднималась рано утром, одевалась сама, причёсывалась, спускалась в столовую пить кофе. Говорила только о предстоящем суде. У отца спрашивала о законах, о всех возможностях смягчения наказания и потом, уйдя к себе, заперев дверь, опускалась на колени и подолгу молилась.

Матери она говорила:

– Видишь, видишь, мне лучше. Смотри, я почти совсем здорова. Хочешь, пойдём вместе в сад, погуляем. И пусть никто из вас обо мне не плачет больше и не горюет.

Варвара приходила к ней ежедневно.

– Слушай, – говорила она Миле, – конечно, есть и надежда. Судить его будут военные же, то есть твой головинский класс. Как только выяснится, что он не имел связей с революционерами, не вёл пропаганды среди солдат, будет основательная надежда на смягчение наказания. И ты сделай что-либо полезное для него. Возьми себя в руки: пусть знают, что ты не умерла от горя. Появись где-нибудь… Это облегчит головинскую моральную атмосферу в его полку. У судей есть свои дочери. Твои страдания настраивают их против Мальцева. Понимаешь? Я раньше была другого мнения о поручике Мальцеве, а теперь скажу: этот человек достоин того, чтобы жить.

Настали дни суда. От отца Мила знала о всех заседаниях, о всех подробностях. Она мужественно выслушивала всё.

Наконец был вынесен приговор: ссылка на двадцать лет в Сибирь на каторгу. Тёмная репутация полковника Линдера во многом помогла теперь Мальцеву: все хорошо помнили покойника. Помогло и показание солдата, денщика Линдера, открывшего Линдеру дверь в комнату, где ждал Мальцев (эпизод с зубочисткой).

Услыхав о приговоре, Мила глубоко вздохнула. Новое чувство – какая-то тихая и грустная радость – наполнило её сердце: он будет жить! «Пусть вдали, пусть один, пусть я потеряла его – он будет жить!»

Она очень переменилась за несколько недель. Свежесть, радость, оживление юности оставили её навсегда, как весною они оставляют отцветшую яблоню. Мила казалась выше ростом, тоньше, бледнее, серьёзнее.

Она стала почти молчаливой, походила теперь скорее на тётю Анну Валериановну, нежели на мать или отца. Отпуская Варвару, она ей сказала: – Спасибо, Варя, за всё. – И, помолчав, добавила: – Если встретимся, не будем говорить о прошлом.

В день, когда, Мила знала, Жорж утром уходит в Сибирь по этапу, она встала на заре и всё утро провела на высоком балконе. Конечно, она не могла видеть уходящего Жоржа, но она знала, что это – на восток, и всё смотрела на восток и смотрела и молилась о нём: «Господь с тобой! Иди с миром! Я отпускаю тебя с молитвой».

Глава XXII

И Саша Линдер покинула город – навсегда.

Отношение к ней переменилось. Самые необыкновенные басни рассказывались теперь о ней. Она женщина без сердца, по мнению дам – чудовище. Красота? Но какой смысл в красоте, если она производит только опустошение. Считались жертвы известные – телеграфист, Линдер, поручик Мальцев; неизвестным же жертвам, предполагалось, «несть числа». Смотрите, как она тонко использовала положение: муж в могиле, любовник на каторге, а она – свободна и богата. Явилась на суд – до чего же спокойная! – под вуалью, и ни у кого из судей и на минуту не возникло подозрение, к т о же истинный виновник преступления. Она околдовала судей. Она околдовала и солдат – прислугу в доме, чтобы не дали опасных для неё показаний, и они – хором: «в доме не было ссор», то есть Саша не подымала никогда голоса, не было тайных свиданий, не было тайных писем, поручений – ничего, одно только убийство. И вот Саша выходит непорочной и чистой из такого дела. Она выходит незапятнанной, и пятно падает на ни в чём не повинную головинскую девочку. «Невеста убийцы» – легко ли? Что ни говорите, шансы на хорошую партию сильно понизились для Людмилы Петровны, и это при их-то фамильной головинской гордости! Но вот мчится сюда брат покойного Линдера. Саша вмиг околдовала и его. Родной и единственный брат Карла Альбертовича, занимающий такое положение – и где же? – при дворе! – чего тут можно было бы только ожидать! А он, увидев Сашу, воскликнул, говорят: «Бог мой! Вы и есть Саша!» – горячо поцеловал ей обе руки и, не взглянув на труп брата, отъехал. А Мальцев? Вот где благородство, но на кого оно направлено! На суде о ней ни слова, ни намёка. Теперь скажите: чего заслуживает такая женщина? Какой казни? Но это именно она на свободе!

Правду сказать, Саша сама, до некоторой степени, дала повод нареканиям. Она сразу – одним жестом – отбросила условности и декорум, принятые в её обществе. Она не снизошла до лицемерия и не изображала собою, как полагалось, неутешной вдовы. Казалось, она была опьянена свободой. И с первого же дня Саша повела себя как свободный от всех уз человек, будто одна жила в совершенно пустом городе.

Конечно, говорили дамы, по всей видимости, с а м а она не совершила этого преступления, то есть её не видали помогающей убивать мужа, но… Но есть же, наконец, жалость, есть совесть… должно быть и уважение к традициям общества. А Саша?

Начать с похорон.

За гробом шла спокойно, как на прогулке, никем не поддерживаемая под руки, как обычно ведут за гробом вдов. Одета была, правда, в глубокий траур, но вы видели – какой? Где она могла достать его так скоро? Из Вены? В четыре дня? А не думаете ли вы, что и траур был заготовлен? Вы заметили: по фигуре, элегантный, и хоть траур, но отвечающий всем последним подробностям моды.

В этом трауре Саша была по-новому красива. Несущие гроб то и дело оборачивались, чтобы взглянуть на неё. Красота её в этот день, по мнению дам, переходила прямо-таки в скандал. Должны же быть границы… Рука Саши, державшая зажжённую свечу, не дрожала. Даже для приличия она не уронила слезы. А как она прощалась с покойным? Подошла ко гробу и поклонилась слегка, словно благодаря кавалера за вальс, тем же движением головы – и только. И только! И отвернулась, и отошла, словно сказав: «Ну-с, а теперь прощайте!»

Похороны полковника Линдера действительно не походили ни на какие другие похороны. Оба дьякона – и темноволосый бас, и золотистый Анатолий, – оба откровенно любовались Сашей. Выходя из алтаря, они ей бросали первый – и восхищённый – взгляд. Ектенью заупокойную они произносили учтивейшими и самыми угодливо-приятными голосами, без обычных мрачных нот, как полагалось. Хор пел, перевесившись через перила, созерцая Сашу. Толпа была оживлённа, как на Пасху у Светлой заутрени. Полиция суетилась около храма, пропуская внутрь только «высшее общество». Гимназисты двух старших классов прибыли молодой дружной толпой. И на виду у всех, наконец открытая всем взглядам, по крайней мере, на целый час, стояла Саша, с вуалью, откинутой с лица, с зажжённой свечой, и сама прекрасная и тонкая, как восковая свеча, со светом в глазах и на лице. Спокойная, одинокая, от всех отделённая необыкновенной своей красотой.

Забытый всеми бедный Линдер лежал в гробу.

Полные господа средних лет становились на цыпочки, чтобы лучше видеть вдову. Близорукие господа то и дело протирали очки белоснежными носовыми платками. Гимназисты, теперь уже окончившие свой восьмой класс и вошедшие в общество, мысленно сочиняли сонеты, где лицо Саши было «бледно, как лепесток флёрдоранжа». Учитель Свинопасов, несколько выпивши, вдруг неожиданно произнёс вслух:

– Такое лицо появляется раз в тысячелетие!

И одна полная дама высокого Положения в обществе вслух прошипела на это:

– Есть женщины, которые всего красивее выглядят на похоронах мужа.

Бывшие гимназисты старались держаться поближе, на случай, если Саша упадёт в обморок и надо будет её выносить. Молодые офицеры, лучше зная Сашу, не имели и этой сладкой надежды.

Старые офицеры хмурились на всё это. Генерал Головин, по должности обязанный присутствовать, не смотрел ни на Сашу, ни на труп в гробу: он думал только о Миле и о её несчастье.

А Саша, казалось, одна ничего не замечала.

– Стоит как на примерке платья, – полная дама шепнула соседке.

– Интересно, о ч ё м она сейчас думает? – та прошептала в ответ. – Неужели же о Мальцеве?

Когда же всё кончилось и Саша вернулась домой, тут она отбросила все приличия. Именно с этого момента и началось то, что общество заклеймило как «анархическое» её поведение.

Поминок в её доме не было. Никто не был приглашён к ней в дом. С ней был лишь поверенный по делам Линдеров, пожилой адвокат, которого она просила заняться её делами немедленно, ввиду её скорого отъезда из города. С ним был его молодой помощник.

Взойдя на крыльцо, она остановилась перед раскрытой дверью, и лицо её приняло странное выражение. Казалось, она была вне себя, опьянена чем-то. И вдруг она начала звонко смеяться, весёлым девичьим смехом. Она стояла и смеялась, покачиваясь от смеха, придерживаясь за притолоку двери. За нею начал так же смеяться молодой помощник поверенного, затем и сам пожилой адвокат и, наконец, денщик, открывший двери. И все четверо так и стояли и смеялись, не говоря ни слова, пока не прослезились от смеха. Это был какой-то припадок – стыд и позор! – по рассказам случайных прохожих. После этого дамы решили «всё порвать» с Сашей, и ей не было «нанесено» обычных после похорон визитов.

Отсмеявшись, обессиленные, со слезами на глазах, все трое вошли в дом. Подали кофе, и Саша начала приводить в порядок свои дела. «Дела» Саши не менее удивили город, чем и этот её «поступок на крыльце». Они вызвали даже горячее негодование и настойчиво клеймились как вызов обществу – намеренный, обдуманный, анархический.

Она решила уехать, и поскорей, и навсегда, разрывая всё, что связывало её с прошлым.

Вечером – в день похорон! – она появилась – одна! – в лучшем ресторане города и ужинала – одна! – за отдельным столом в общем зале. Это – по тем временам – был поступок неслыханной дерзости для дамы хорошего общества.

Она там появилась в момент, когда румынский оркестр заиграл венгерский чардаш. Войдя, Саша остановилась, как бы любуясь зрелищем. Она стояла на фоне тёмно-красной тяжёлой плюшевой занавеси, не в трауре более, нет, в атласном вечернем платье цвета слоновой кости, она казалась восковой свечой, разливающей свет. Она стояла так несколько мгновений, как бы забыв, где она и что на неё смотрят. Её лицо выражало чистую детскую радость.

Появление Саши – в такой день, так, в таком месте! – шокировало дам, бывших там, конечно, в обществе, с мужьями. Ни одна из знакомых дам не приветствовала Сашу, но и Саша не обратила на присутствующих никакого внимания, не сделала ни одного поклона. Скандал! Кое-кто из дам в возмущении встали и покинули зал. Другие остались, из любопытства уже не спуская с Саши глаз.

Она подошла к своему столу и заговорила с подошедшим лакеем. Она заказала ужин с ш а м п а н с к и м.

– Смотрите, как она говорит с лакеем! – шептали дамы. – Она улыбается ему, словно он приходится ей двоюродным братом!

Саша, вообще не любившая пить, в тот день на глазах свидетелей выпила два бокала шампанского.

В тот вечер дамы поняли: Саша выпущена на свободу! – и благословляли её решение уехать скоро и навсегда.

Через несколько дней она оставила казённую квартиру и поселилась в отеле. «А вещи? А мебель?» – спрашивали интересовавшиеся возможностью купить дёшево.

Полковник Линдер, все знали, любил только хорошие вещи, да и Саша понимала в них толк. И что же? Никакой продажи не было. Саша всё отдала каким-то беднякам. Где она нашла их? Откуда и почему она их знала?

Одежда покойного? Саша сказала денщику: выбросьте куда-нибудь. Но всего возмутительней – наряды, в которых Сашу видел весь город, туалеты, в которых она посещала дома высшего общества, носили теперь какие-то женщины, имён которых никто не знал, возможно, на приличном языке им и не было имени. Они помахивали её зонтиками и постукивали её каблуками. Дамы чувствовали в этом какое-то острое и вместе неуловимое – по смыслу – оскорбление.

Саша приказала прислуге собрать нищих, обычно стоявших на ступенях храмов, и заказать для них вкусный обед. Этот обед им выдали в судках, по чёрному ходу лучшего ресторана. Это и были поминки по Карлу Альбертовичу, который принципиально не подавал нищим. Судки шли в подарок, возвращать не нужно. Далее Саша уплатила цирку за три утренних представления для детей: пусть идёт кто хочет.

Что дальше? – кричали дамы. Но и мужчины – семейные, кто находился под влиянием жены, – полагали, что надо бы Сашу поторопить с отъездом. Она же, вдобавок, задела дам тем, что появлялась в ешё не виданной накидке из шиншилей, какой ни у кого больше не было, и носила её просто, словно это было не больше чем крашеный кролик.

Пошли слухи, что Саша раздаёт «колоссальные» суммы денег. Но кому? Дело носило характер политической бестактности, возможно, и неблагонадёжности. Она дала денег домашним слугам, то есть солдатам, «вполне обеспечила» мать замёрзшего под Новый год кучера, а также мать и родных Егора.

За всё это время она не сделала и малейшей попытки посетить кого-либо из своего общества и, казалось, не узнавала никого при случайной встрече на улице. Более любопытные из дам, не дождавшись с её стороны первого шага, сами, правда, лёгким кивком здоровались с нею, на что Саша, вместо того, чтоб кинуться радостно и благодарно приветствовать милосердную самарянку, отвечала ей ещё более лёгким кивком и шла мимо. Было известно, что Саша не сделала и малейшей попытки увидеть поручика Мальцева ни до, ни после суда, «хотя бы для того, чтоб сказать: спасибо, поручик!» – иронически добавляли те, кто позлее.

И кто-нибудь восклицал саркастически:

– Какая богатая, многосторонне одарённая натура: где надо – анархия, а где и изумительная корректность.

Неделями дамское общество питалось Сашей и не могло наговориться. «Наносились» специальные визиты, чтобы поделиться последней новостью о Саше. Сообщалось по телефону: «Ждите! Еду что-то рассказать!»

Хозяйка поскорей собирала гостей, и начиналось:

– Иду я по Садовой улице в мои часы – по магазинам. Нет, представьте, это уже открытый бунт, анархизм! Где власти? Где полиция? Почему они спят? Так вот, иду я по Садовой улице и делаюсь невольной свидетельницей такой гадости… Клянусь, всякое слово моё будет истинной правдой. Я иду по Садовой улице, а впереди – Александра Петровна Линдер. В шиншилях, конечно. Натурально, я замедляю шаг, чтоб держаться за нею, чтобы избежать этой недопустимой встречи лицом к лицу. Идём. Она идёт не торопясь, что и понятно: куда ей торопиться? Мужа нет, общества нет, дома своего нет, да и Мальцева тоже нет. Она идёт, идёт да и остановится… Моё положение! И я иду, иду да и остановлюсь. Она опять идёт да и остановится у окна магазина. И я вынуждена остановиться у предыдущего, незаметно наблюдаю, когда же она двинется дальше, – я попала в безвыходное прямо-таки положение. И вдруг!.. Вдруг самый настоящий бродяга, оборванец, вор, возможно, убийца и уж конечно пьяница, перебегает – понимаете: в калошах на босу ногу, – он перебегает улицу и прямо к ней. Он кричит ей в лицо: «Звезда ты моя, Ярославна!» – и стоит и глядит на неё как вкопанный, загородив дорогу. И она стоит, и я за нею стою. И пьяница восклицает ей в лицо: «Красавица! Так ты и есть Саша! Впервые вижу, но узнаю! Привет тебе, краса России! Царствуй!» У меня подкосились ноги. Дальше: вы думаете, она испугалась? пыталась бежать? звала полицию? Вы думаете, она обратилась к прохожим, прося защиты? Два-три господина тоже остановились неподалёку, прилично одетые, из общества. Ничего подобного. Разбойник между тем, сняв дырявую грязную шляпу, поклонился ей низко, головой почти касаясь тротуара (я зашла сбоку, смотрю). А она? Улыбнулась ему на это, словно перед нею старший секретарь английского посольства. «Благодарю, – говорит, – на добром слове!» И – о боже! – открыв свою сумочку, ту, знаете, серебряную с сапфиром, вынимает, протягивает ему рубль: «Выпейте за моё счастье!» Но как протягивает рубль! Словно за молебен архиерею! «Звезда! – восклицает убийца. – Не только ты красивей всех женщин, но и всех их добрее!» Боже, и я стою, и я вынуждена всё это видеть и слушать! И вот бродяга, размахивая рублём, обратно бежит через дорогу – пропьёт, конечно. Итак, Саша пустилась поощрять пьянство! Мало ещё пьют в России. Она стоит и смотрит вслед ему с весёлой улыбкой… Не нахожу слов… Боялась, будет со мною припадок… упаду там же, на Садовой улице. У меня дочери девушки… в городе, где такое бесстыдство. Но Бог помог, собралась с силами и говорю уже прямо в лицо Саше: «Мадам, позвольте пройти! Хотя тротуары и принадлежат вам, но д н ё м ими пользуются и другие… позвольте…» «Ах, извините!» – восклицает Саша, сторонясь, но это слово говорит так просто, будто до этого с ней ничего не случилось. Не выдержав такой наглости, я, как бы удивившись, воскликнула: «О, это вы, госпожа Линдер!» «Да, это я, – ответила опять так просто, что это было прямые уже оскорблением, и добавила: – Доброе утро, госпожа Майндорф». «Не считаю возможным разговаривать с вами», – отрезала я и пошла. Отойдя немного, я обернулась, желая увидеть, какое это на неё произвело впечатление. И что же? Она стояла и смеялась. Да, её надо в ы с л а т ь из города… этапом, с позором… Как она смеет, нет, как она смеет позволять себе всё это… столько свободы, когда мы все здесь, мы здесь живём. Да её в клетку…

За несколько дней до отъезда Саша прислала письмо Головиным, прося разрешения зайти попрощаться с ними.

– Но как это бестактно! – возмутилась генеральша. – Она просит разрешения зайти именно к нам. Зачем? Мы никогда не были близки с Линдерами. Надо отказать, найти какой-либо предлог.

– Но если мы откажем, не будет ли это похоже, не будет ли это подтверждением, что мы имеем какие-то подозрения… что у нас по отношению к ней какая-то обида из-за Милы! Это было бы унизительно для нас. Я думаю, лучше её принять.

– Хорошо, примем. Но надо удалить Милу, чтобы она даже и не знала о визите. Они не должны встретиться. Это будет уж слишком.

– Да Александра Петровна и пробудет минут пять, не больше.

Но Миле суждено было и узнать о визите, и встретиться с Сашей: Полина приложила руку. Она переделывала приданое Милы: выпарывала метки, перекрашивала, распарывала. Из венчального она сделала три платья разных цветов – но без ведома Милы, с согласия генеральши.

– Вот теперь ваш цвет, – шептала она, раскладывая перед Милою платье. – Слегка пепельный оттенок очень вам к лицу: оттеняет.

Полина, услыхав, что «посыльный принёс письмо» – значит, что-то специальное, не по почте, – подкралась и подслушала последние фразы разговора Головиных.

Будучи романтиком, Полина не была идеалистом, она не верила в невинность и чистоту человеческих побуждений и в бескорыстие благороднейших подвигов. После убийства полковника Линдера уже ничто не могло бы её убедить в том, что между Сашей и поручиком Мальцевым романа не было. «Было, было», – думала она с завистью и горечью. И вот прекрасный мужчина – идеал женщины, можно сказать, – сослан на каторгу, а Саша на свободе. Она уезжает. Она ускользает от Полины. Надо было что-то сделать. Но что? Кроме анонимных писем, не было никакого губительного орудия в её власти. Она написала сначала Саше, но – увы! – без большой надежды, что сумеет огорчить или обеспокоить Сашу хотя ненадолго. Это письмо было кратко.

«Мадам, не обличённая ни людьми, ни совестью Вашей – увы! – ни законом, Вы уезжаете с миром. Но есть те, к т о з н а е т. Два-три их слова могли бы и Вас услать на каторгу. Но великодушие их чистого и честного сердца даёт Вам ныне возможность: опомнитесь! Раскайтесь и исправьте свои грешные пути! Зоркий глаз отныне будет следить за Вами, и кара постигнет Вас в ночи. Не льстите себя надеждой, что будете забыты надзирающими. И примите совет: зачем Вам мужчины? Сосчитайте жертвы Ваши, вопиющие в могилах, и уйдите в монастырь. Только там, под сенью молитв, Вы укроетесь от позора. Исполните: иначе…

Общественная христианская Совесть»

Миле, о которой Полина знала наверное, что она будет страдать, она писала:

«В четверг, в час дня, вдова Линдера предполагает посетить Ваш дом перед отъездом (куда? не повидать ли вдали некоего друга?). Но прежде чем она исчезнет, те, кто заинтересован, могли бы задать ей вопрос: о ч ё м говорили г-жа Линдер и поручик Мальцев до того, как она стала вдовою, наедине, конечно, вечерком (у поручика). Условившись, они не нуждались в свиданиях после… Понимаете?»

О том свидании Полина не знала. Писала наугад. О том, что были свидания, она не сомневалась.

На этот раз Полина попала в цель. Надушенное ландышем письмо в бледно-розовом девичьем конверте на серебряном подносе было подано Миле в постель вместе с утренним кофе. Её покой, хотя и грустный, болезненный, был вмиг нарушен. В своём душевном смятении Мила всё же верила в любовь Мальцева. Наивная и неопытная, она думала о нём и о себе только, забывая, что в узел несчастия могли быть вплетены и третьи лица. И хотя и полк, и город, и, конечно, родители Милы предполагали, что причины преступления были романтические, что, несмотря на полное отсутствие доказательств, оба – и Саша, и Мальцев – были виновны, в «Усладе» при Миле об этом не было произнесено ни одного слова. Миле же это не пришло в голову.

Это был новый удар.

Казалось, теперь раскрылась вся тайна, понятными стали всё поведение и все поступки Жоржа. Он и Саша любили друг друга. Они виделись. Они встречались у него, наедине, тайно. «У него», где она – Мила – не была ни разу, никогда.

«Что же я была при этом? Чтобы отвести внимание общества от романа с Сашей, Жорж делает мне предложение. Разве я не помню, как это было неожиданно, как это всех удивило, как я сама долго-долго не могла поверить в его любовь! Но я понравилась его матери, и он стал со мной нежнее – всё равно, может быть, как если б я была его кузиной или его доброй тётей. Что я знаю вообще о любви? Почему я уверилась, что он меня любит? Это так же возможно, как то, что – нет, не любит. Чем он доказал свою любовь? Разве он не отказался меня видеть перед этой ужасной разлукой навеки?»

С какой горечью она созерцала теперь прошлое в новом свете! Как всё теперь было ясно!

«Саша не любила мужа, она была несчастна с ним. Жорж решил, жертвуя собою, освободить её от этих уз. Принеся такую жертву, он доказал Саше свою любовь. А я? А мне? Что он доказал мне? Какую роль я имела при этом? Наивная дурочка, ширмочка для отвода подозрений. Но в чём мне обвинять Жоржа и Сашу? Что же, разве она не самая красивая здесь женщина? Разве и я, не переставая, всегда не любовалась ею? У него были глаза – он глядел и, конечно, сравнивал. Оба были жестоки ко мне. Но они считали меня глупой девочкой, которая всё равно не видит и не поймёт, можно скрыть от неё, и она не умеет страдать. Именно их и была та любовь, о которой я читала в романах, та любовь, в жертву которой слепо приносится всё. Что ж, поздравляю!»

Думая так, она весь день лежала в постели, неподвижно и молча. И всё же тайная маленькая надежда шевелилась в ней, что всё это не так, что Саша скажет ей что-то, и это всё объяснит, и можно будет снова верить в любовь Жоржа.

Она никому не сказала об анонимном письме. Заметив, что мама и тётя хотят как-то удалить её из гостиной в четверг, она сказала, что будет отдыхать и весь день проведёт в постели.

В два часа она незаметно спустилась в библиотеку. Когда гостья вошла, прежде чем пройти в гостиную, она была остановлена возгласом Милы, которая взяла её за руку и провела в библиотеку. Закрыв дверь, Мила спросила:

– Александра Петровна, скажите мне правду, как перед Богом, – о чём вы говорили с поручиком Мальцевым при последнем свидании у него на квартире?

И она увидела, как с каждым её словом бледнело и менялось лицо Саши.

– Я рассказала ему о моей жизни… Только это… Поверьте…

– П о в е р и т ь в а м? Вы просите слишком много! – трясущимися губами произнесла Мила и вышла из комнаты.

Сердце её страшно билось. «Итак, – думала она, – вот и доказательство. – Горечь и гордость подымались в ней. – Я не хочу, чтоб меня жалели… Я ей покажу, я докажу этой женщине… Что я ей докажу? Я ей докажу, что мне всё равно… их любовь и всё… Она и я, из нас двоих пусть я буду благороднее… я не лгала, не убивала, не обманывала, не притворялась».

Непреодолимая сила влекла её снова увидеть Сашу. Посмотреть на неё ещё раз. Его любовь! Мысль, что Саша свободна, что, возможно, она едет за Мальцевым, что это у них было уговорено раньше, что они будут вместе или она ещё устроит ему побег, уедут за границу…

«Я пойду в гостиную… Я покажу ей моё спокойное лицо… Пусть скажет и ему… Пусть не радуются моим страданиям».

И, не взглянув на себя в зеркало, она вошла в гостиную.

«Боже, как она выглядит! – подумала тётя Анна Валериановна. – Словно ей тридцать лет и она заболела».

Мила спокойно села около матери. Обменялась несколькими словами с Сашей. Вежливо и спокойно пожелала ей счастливого пути.

Когда Саша встала, чтоб уйти, она не решилась протянуть руку Миле. Она только взглянула на неё, и две слезы, выкатившись из её глаз, образовали два пятна на её вуали. Вид этих слёз тронул Милу. Она ещё раз – и тем же тоном – пожелала Саше счастливого пути.

Саша уехала. Куда? Никто не знал. Одни говорили, в Индию, чтоб выйти там замуж за принца, другие – в Париж, чтоб тратить деньги.

Саша, как перелётная птица, улетела, исчезла, прежде чем наступил холод, голод и снег, предоставив город и его жителей грядущим жестоким несчастьям. Куда? Туда, где было тепло и солнечно.

Глава XXIII

«Что теперь?» – спрашивала себя Мила, после свидания с Сашей возвратясь к себе в комнату и ложась в постель.

«Вот моё место! – горько сказала она себе. – Эта комната, эта кровать, эта подушка и эти пилюли. Это и есть всё, что мне осталось в жизни: лежать и по часам принимать лекарство. «Жалкая жертва обманутой любви» – лежи! Что может быть тебя ничтожней! Закрой окна, опусти занавеси: довольно развлекать своими приключениями город и его обитателей. Они-то раньше меня знали обо всём… Любовь прошла. И памяти не осталось. Он – совсем другой человек. Зная его, могла ли бы я полюбить? Жаль, не убил и меня из того же револьвера. Думал: не стоит, она и сама умрёт. И наверное, и умру. Я не встану с этой постели. Если всё лежать и лежать, от тоски разовьётся же какая-нибудь болезнь – и умру. И всё же: почему именно меня он избрал в свои невесты? Как смел? У меня есть защита: отец, братья». И маленький горький внутренний голос подсказывал: большей дурочки, видно, не мог найти.

Но была в ней молодость, и подымалась в ней гордость. Она помогла ей постепенно возвратиться к обычной рутине жизни. Своим новым открытием – о любви Мальцева к Саше – она ни с кем не поделилась: «Довольно и меня одной! Это унижение лучше скрыть от семьи». Она начала подбадривать себя: «Теперь, когда я уже всё знаю, мне стыдно умирать от любви! Кого я любила? Того человека совсем не было. Он не жил на свете. Мальцев был другой человек. Так ошибаются на маскараде, пока ещё публика в масках».

– Лежишь? – сказала Варвара как-то раз, придя неожиданно, без приглашения, в «Усладу».

– О, Варя! Как хорошо, что ты пришла! Я ничего, я не больна. Сейчас встану.

– Горюешь?

– Нет, я просто лежу и ни о чём не думаю. Знаешь, Варя, давай разговаривать. Помнишь, как когда-то, мы были ещё в гимназии, и между уроками, чтоб отдохнуть, ты говорила мне о будущем счастье человечества.

Варвара подозрительно посмотрела на Милу: не шутка ли это. Но лицо Милы было серьёзно и грустно.

– Мне хочется уйти подальше от себя самой…

– Хорошо, – сказала Варвара. – Я расскажу тебе о будущей мировой революции.

– Всё это пройдёт, – начала она, – несправедливость, неравенство, бедность, войны, тюрьмы, угнетение человека, преследование, страх – человек будет счастлив, освобождён и честен.

Она говорила раздельно и тихо, как во сне, и лицо её имело одно из редких его выражений – задумчивой и тихой радости.

– А будут ли изменения в любви? – поинтересовалась Мила.

– Да, но это будет очень медленный процесс. Есть такая гипотеза: человек пройдёт и через физические изменения. Некоторые особи – большею частью женские – превратятся в бесполых. Будут жить и работать, как пчёлы. Забудется весь этот абсурд, затемняющий рост и юность: сентиментализм, мечты, волнения влюблённости, сама любовь. Жизнь их будет бескорыстна, проста и спокойна. Всё, что относится к размножению, будет предоставлено гипертрофированной женской особи, самке, строго животного типа. Особь эта постепенно разовьётся из нынешних любительниц романов и романтических ощущений. Но они будут только рожать, воспитание же будет предоставлено бесполым особям. Конечно, будет существовать и столь же гипертрофированный мужской тип: здоровое и красивое животное. При этих условиях не будет опасностей перенаселения земного шара. Всем будет место. Но жизнь – то есть разумная работа, строительство, прогресс – всё это будет в руках рабочего типа человека.

– Но какие у них будут чувства?

– Чувства? Дружба. Нерушимая, светлая, без зависти, без ревности. Творчество. Вера в прогресс, в постоянное улучшение условий жизни, в возрастание сил человека.

– Но радости? Какие же у них будут радости?

«Чисто головинский вопрос», – подумала Варвара. Вслух она ответила:

– Радость видеть полезность своей работы, радость труда, зрелище всеобщего счастья, сознание…

– Ах, вот оно, будущее! – воскликнула Мила, вставая с постели. – А мужчины? Что они будут делать?

– Мужчина уже начал дегенерировать. В войнах он теряет свой облик работника, главы семьи, хозяина. Занятый разрушением, он постепенно уйдёт от строительства. Женщина наконец станет во главе всего и прекратит войны. Мужчина вернётся к домашней жизни. Постепенно произойдёт отбор, и останется только мужчина-производитель, гордый единственно этим своим качеством, тщеславный, как фазан… как павлин…

– Что? Но кому ж тогда он будет нравиться… этот, как павлин?

– Будет… гипертрофированной женской особи… как у пчёл!

– Боже мой! А остальные, как мы с тобою?

– Такие, как мы с тобою, будут бесполыми.

– Нет! – в негодовании воскликнула Мила. – Вздор! Не будет этого никогда! Ты сказала – это пока ещё только утопия! Именно, утешение для разбитых женских сердец, да? Мы – бесполые. Варвара Бублик управляет человечеством. Саша Линдер гипертрофируется в царицу пчёл, а мужчина около неё – павлин! Отвратительно!

– Отвратительно?! – вдруг вспыхнула и тоже крикнула Варвара. – Ты кричишь: отвратительно?

– Ты тоже кричишь! Мы обе кричим: отвратительно!

Видно было, что Варвара обиделась, а этого с нею почти не случалось. Её мечтательно-задушевное настроение изменилось.

– Тебе не нравится? – сказала уже ровным тоном, с лёгкой насмешкой. Лицо её горело. Помолчав немного, чтобы сгоряча не сказать лишнего, она продолжала: – Всё вам отвратительно, если идёт от тех, кто начинает перестраивать общество. Отвратительно, потому что тебя научили так клеймить всё, что относится к физиологии человека в не прикрашенном романтикой виде. Но это же самое для тебя «возвышенно», преподнесённое в розовом освещении лицемерия. Не бесполые ли твои святые, монахи и монашки? Не производители ли султаны и патриархи? Мы вместе изучали «Катехизис». Вспомни, грехом считается плотская любовь, если не имеет целью деторождение. Узнаёшь «отвратительное»? Но поданное в «Катехизисе», окутанное фатой с флёрдоранжем, залитое шампанским, оно делается очаровательным. Хочешь, разовью эту тему, скажу голую правду: млекопитающие особи…

Но Мила колыхалась от смеха:

– Млекопитающая особь! Я никогда не думала о себе такими словами…

– Напрасно. На твоей визитной карточке – мадемуазель Головина, по паспорту – дочь генерала, но в книге природы ты – млекопитающая человеческая особь. Это и есть твоё единственное настоящее имя.

«Млекопитающая» Мила задыхалась от смеха.

Она давно-давно не смеялась, и теперь смех вступил наконец в свои права и, налетая каскадами, сотрясал её.

Взрывы её смеха всполошили весь дом. Первой появилась на пороге тётя Анна Валериановна и глубоко вздохнула: не истерика, смех был настоящий. Задыхаясь, почти бежала за нею по лестнице генеральша. Летела Глаша с кувшином ледяной воды. У подножья лестницы стоял старый лакей, готовый мчаться, куда прикажут. «Барышня смеются!» – радостной вестью полетело по «Усладе», и в кухне Мавра Кондратьевна, не имея возможности отойти от блинчика на сковородке, кивнула в угол с иконой благодарно: «Услышала вопль мой Богородица…»

– Ох! Эта Варя! – воскликнула Мила, в изнеможении падая на диван. – Мама, это наша Варя утешила, можно сказать, излечила меня навек от несчастной любви!

Тётя подавала Миле стакан с валериановыми каплями.

– Зачем? Я здорова, – объявила Мила.

С какою благодарностью взглянули мать и тётя на угрюмо молчавшую Варвару!

Генеральша вышла из комнаты, спеша к телефону, чтобы сообщить мужу о радостном событии: Мила была весела и долго смеялась.

– Как видите, поправилась… – говорила Варвара, шагая за нею. – Я могу прекратить мои посещения. Сегодня моя плата – за два часа.

Тётя Анна Валериановна, наедине с Милой, стояла, крепко сжимая её руки.

– Мила, крепись! Тебе легче – да? Старайся скорее, скорее поправиться. Ради родителей… Я так боюсь, особенно за отца. Идут слухи о возможной войне… Он уйдёт. Подумай о нём. Пусть он оставит дом благополучным, без этой тяжести на сердце за тебя. В твоей власти его обрадовать… всех нас вернуть к прежней жизни… Будь героем! Помни – ты Головина!

– Война?! Почему же я ничего не знаю!..

Тётя не успела ответить. Вошла генеральша с известием, что, услышав о хорошем настроении Милы, отец спешит домой – послушать, как она смеётся.

– Мила, пожалуйста… – начала тётя.

– Пусть это будет парадный обед! – объявила Мила. – Я переоденусь понаряднее и сойду в столовую. И все помните: в «Усладе» больше нет дурочки-девочки. Здесь живёт взрослая и без болезней, без причуд, дочь Головиных, барышня Людмила Петровна, – закончила она с улыбкой.

Элегантно одетая, красиво причёсанная, она спустилась к обеду в столовую. В душе она была не совсем уверена, что это надолго, что выдержит до конца. Но радость родных, особенно отца, улыбка, с которой он шёл ей навстречу, придали ей силы.

«Что я мучаю их? – подумала она. – На что всё стало похоже? Как я могла?..» – И она весело подбежала обнять отца.

– Папа, вам нужен цветочек в петлицу! Вот ведь, без меня некому и присмотреть за вами! В забросе! В загоне! – И, взяв гвоздику из воды, она поднесла ему с поцелуем: – Любимому единственному отцу от любимой единственной дочери!

Обед прошёл насторожённо-весело. Все старались быть «как прежде». Мила принимала «фатальное решение»: «Я отрекусь от него. Для счастья своей Саши что он сделал с нами!» Она видела похудевшие, осунувшиеся лица родителей, их трепетную и насторожённую радость, надежду на её выздоровление. «Я отрекусь от него, – повторяла про себя Мила, – тут же, сейчас же». Но она не решалась: хватит ли силы? «Я отрекусь от него за десертом».

Она набиралась мужества. Она смотрела на стол, по-парадному накрытый для неё, на Глашу в её лучшем, гофрированном фартуке, на осторожно весёлые лица родных. «За десертом», – решила она.

Наступил момент, и – «Начинаю!» – подумала она.

– Папа и мама! Папа, мама и тётя! Дорогие!

Ей казалось, что она скользит по тонкому, прозрачному льду, а под ним виднеется бездонная пропасть. Но она должна идти, она несётся к своей цели. «Если остановлюсь, если запнусь на полуслове – знаю, кончено, упаду и умру». И она начала осторожно, со страхом, понукая себя (говори! говори! дальше! дальше!):

– Да, приходится сознаться, народная мудрость права: всё к лучшему! Всё прошло, пронеслось – и вот я свободна, я снова ваша, я снова с вами – и мы все вместе!

Она торопилась в с ё сказать, связать себя своими словами, отрезать возможность возврата: «Я не посмею т а к обмануть их!» Она видела, как они трое, стараясь не подать вида, насторожились, ожидая, что она скажет дальше.

– И о чём мне сожалеть? Чем огорчаться? Допустим, я вышла бы за п о р у ч и к а М а л ь ц е в а, он больше не Жорж для меня, отныне… поручик Мальцев, не иначе. Что дальше? (Дрожит мой голос? нет?) Что было бы? Ни вы, ни я не знали, что он за человек. Разве он подошёл бы нашей семье? И что было бы с нами, со мною? Какая жизнь? У нас, возможно, родились бы дети… – Она чувствовала головокружение, она будто бы бросалась с большой высоты. – Скажем, два мальчика, на велосипедах, и дочурка, с куклой, вся в бантиках… – Она летела в пропасть, и дна не было видно. Скорее! Скорее! – Но человек остаётся самим собою – да? И поручик Мальцев – рано ли, поздно ли – обнаружил бы свою настоящую сущность, да? (Боже мой! Боже мой!) Что я тогда?.. И эти детские вопросы: где папа? В тюрьме. Что он сделал? Ах, дети, сущие пустяки… Убил кого-то. Дети, любите папу! – У ней захватило дыханье. Наминутуей показалось, чтоона ослепла. – И вот…

После паузы:

– И вот ничего этого н е т. Ничто это уже н е м о ж е т со мною случиться. Не к лучшему ли всё это? Я поняла наконец. Я рада, и… забудем, что было, навеки, да? (Отреклась!) И будем жить. И будем по-прежнему счастливы.

Мать подошла к Миле и стояла около, целуя её голову.

– Чокнемся и выпьем! – ещё имела силы сказать Мила. – И не обращайтесь со мною как со страдалицей. Это прошло. В «Усладе» больше никто не страдает.

И только встав из-за стола, она спросила о том главном, что теперь её мучило:

– Папа, это правда, что скоро война? Правда?

– Да, очень возможно, – ответил генерал.

Словно что сильно ударило её сердце. Она подняла к нему лицо, и в глазах её и в голосе были слёзы:

– Папа, поиграем в шахматы… мы давно-давно не играли.

Вечером, уходя спать, она вдруг – неизвестно почему – сказала:

– Мама, давайте прогоним Полину навсегда из «Услады». Довольно нам её творчества.

Несколько дней спустя она вынула футляр с мальцевскими изумрудами и долго смотрела на них, на тёмно-зелёные, таинственные, светящиеся камни.

«Любовь и счастье! – думала она. – Какая иллюзия! Какая скоропреходящая иллюзия! Ушла, и невозможно ухватиться даже за её тень, за клочок даже тени, всё исчезает, тает, не выносит человеческого прикосновения. Вот и я – я плакала, я болела, я металась, я молилась, я умирала – и всё же я больше не увидела Жоржа, даже на миг, даже во сне. Как положительно он ушёл от меня! Остался только звук – его имя – да эти камни. Почему я не могла ни разу, на миг увидеть его во сне? Я думала о нём и только о нём все эти часы, дни и недели после разлуки – и даже во сне мне не было дано видеть его хотя бы раз. И это – какая малость! Но и этого не помогла осуществить моя любовь. Как окончательно, как бесповоротно оставила меня иллюзия счастья!»

Были сумерки. Из круглой гостиной доносились звуки фуги Баха. Волною они приближались и удалялись, укачивая мысли, успокаивая, относя их в печальную вечность.

Мила спустилась в гостиную. Незамеченная, постояла на пороге, глядя, как тётя Анна Валериановна играла на рояле.

– Вот мальцевские изумруды, – сказала Мила, приближаясь, в протянутой руке держа белый футляр. – Мы забыли о них. Отдайте куда-нибудь. Мне не нужно.

Анна Валериановна взяла их и, положив около на стул, снова продолжала играть. Казалось, не рояль, её прекрасные руки создавали музыку, не прикасаясь даже к нему. Чистые, целомудренные, возвышенные, таинственные фуги! Если есть межпланетная музыка, если в ней заключён закон гармонических движений планет, та музыка должна быть именно такою. Но от неё, казалось, подымался запах ладана. Казалось, жизнь – это только сумерки, покой и вечер. О, покой, покой!

– Только сегодня… только сейчас я поняла и полюбила музыку Баха! – тихо сказала Мила.

Глава XXIV

Они недолго наслаждались восстановившимся в «Усладе» покоем: 14 августа была объявлена война. Это значило, что и отец и братья Милы уйдут на фронт.

Генерал Головин был призван немедленно, и его дивизия одной из первых приняла участие в сражениях.

В неделю генерал должен был привести дела в порядок, всем распорядиться и покинуть семью, дом и город. В день отъезда в «Усладе», на дому, служили торжественный напутственный молебен. Оба сына также приехали проститься перед отправлением на поля сражений.

Молебен служили в большом парадном зале, и все домочадцы и слуги «Услады» присутствовали и молились вместе с господами.

Первыми подошли ко кресту генерал и его денщик – они вместе уходили на фронт. Священник благословил обоих, окропив их святой водой. Затем ко кресту подошли сыновья, генеральша, тётя Анна Валериановна, Мила, а затем и прислуга в порядке старшинства.

За молебном последовал торжественный поздний завтрак, где присутствовала исключительно только семья.

Перед отъездом генерал обратился «со словом» к семье:

– Дорогие мои! Уходя на войну, я покидаю всех вас со спокойным сердцем. Сам я радостно готов умереть за Царя и Отечество. Завещаю это и вам, дорогие мои сыновья! Сражаться мужественно – долг перед родиной прежде всего. Для неё не щадите себя. Она много дала нам. Помните, нет более завидной смерти, как смерть на посту, для солдата – в сражении.

Если продолжится война – на всё Божья воля! – возможно, мы все трое не вернёмся домой. Тогда вы, дорогие наши женщины, не горюйте без меры, не убивайтесь в печали, не жалуйтесь на свою судьбу и не сожалейте о нашей. Много радости мы имели от жизни здесь, в доме предков, в милой нашей «Усладе».

Моя дорогая жена, вспомни, что я сказал тебе в день нашей свадьбы: солдат принадлежит не жене, а отчизне.

Он поцеловал руку генеральши, и она слабой, бледной улыбкой улыбнулась ему.

– Материальных затруднений у вас не будет, – продолжал он, – за это я спокоен. Имение и деньги – всё оставляю в порядке. Наш поверенный будет вам советчиком. Но. если случится Божье попущение и немцы дойдут до наших мест, уезжайте заранее, бросьте всё и ничего не бойтесь: царь не оставит моё семейство без помощи и поддержки.

Если будут неудачи войны, не смущайтесь ни на минуту: у России есть и всегда будут верные сыны, и она не погибнет. Это помните: Россия не погибнет!

Итак, я уезжаю с миром в душе, и вы, дорогие, оставайтесь с таким же миром и с непоколебимой верой в Бога, что б ни случилось.

Исполним наш долг, как его исполняли наши предки, на остальное – Божья воля.

Генерал встал, посмотрел на часы:

– Пожалуй, время проститься.

Первою за ним поднялась жена. Она вдруг показалась высокой-высокой. Её лицо было торжественно, почти сурово. Твёрдой, прямой походкой она подошла к мужу, и он шёл ей навстречу – и они протянули друг другу руки. Так они стояли несколько мгновений, молча. Перед ними пронеслась их долгая, верная, счастливая совместная жизнь. Она была светлая-светлая, без слёз, без лжи, без обманов.

Генеральша, высоко подняв руку, широким крестом трижды благословила мужа. Они трижды поцеловались, молча, без единого слова. Также он попрощался с сестрою и затем сказал:

– Пойди ко мне, Мила! Ты одна, моя маленькая, за кого болит моё сердце. Но с тобою мама и тётя, даст Бог и братья вернутся с войны и будут тебе защитниками в жизни. – Его голос дрогнул. – … Они заменят тебе отца.

Он помолчал.

– Ну-с, а теперь улыбнёмся все друг другу, вспомним нашу прошлую счастливую жизнь и мужественно пойдём встречать будущее.

Он сказал это так бодро и просто – всем стало легко на сердце.

– И позовите слуг.

Те уже ждали за дверью. Они – по очереди – подходили к генералу прощаться. Он обнимал старых, пожимая руки тем, кто помоложе.

– Не оставляйте моё семейство, – повторял он. – Я на вас полагаюсь.

Вперёд выступил конюх. Кашлянув в кулак, он произнёс:

– Ожидать будем вас домой, ваше превосходительство! О конях же и не думайте: сберегу! Прибудете обратно и ещё поездите верхом на Мартышке.

– Офицер императорской армии не должен идти в бой с намерением вернуться, – улыбнулся ему генерал.

И тут вдруг внезапно завопила, заголосила, запричитала по-деревенски кухарка Мавра Кондратьевна:

И в дому-то у нас не мыто, не прибрано.

Заливается горькими слезами хозяюшка:

И на кого же покидаешь нас, красно солнышко,

И куда ж злодей-судьба тебя вынесет?..

Так высоким фальцетом она «пела-плакала». В этом мотиве – плаче многих русских столетий, миллионов солдатских покинутых жён – зазвучало нечто, что всех заставило вздрогнуть и чему-то ужаснуться.

Генерал подошёл к ней и похлопал её по плечу:

– Успокойтесь, Мавра Кондратьевна!

В эту минуту вошёл слуга:

– Лошади поданы, ваше превосходительство.

На миг поднялась суматоха. Генерал ещё раз поцеловал родных, ещё раз просил слуг беречь «Усладу» и его семью. Мила с криком бросилась к отцу на шею. Тётя Анна Валериановна отвела её твёрдой рукой.

– Оставь! Не время плакать.

Но когда генерал и его денщик сели на лошадей и отъехали в штаб дивизии, чтобы с дивизией двинуться на фронт, это тётя первая, всплеснув руками, вскрикнула: «Боже мой!» С той необъяснимой уверенностью, которая иногда вдруг поднимается в сердце, она почувствовала, что никогда больше не увидит брата. Он ушёл – и больше не вернётся. Он не войдёт в эту дверь, она не увидит его. Пусто будет его место за столом. «Услада» потеряет хозяина. Он будет по временам лишь возникать – летучий образ – в памяти родных.

Они все пошли на балкон, откуда дальше было видно дорогу, и долго стояли там. После сборов, волнений, шума и суеты в «Усладе» наступила необычайная тишина. Из кухни, приглушённые расстоянием, лишь слабо долетали причитания кухарки.

Наступали сумерки. Генеральша ушла к себе – молиться. Тётя удалилась, братья тоже. Мила одна стояла на балконе, глядя на дорогу: по этой самой дороге Головины поколениями уходили на войну.

От дороги подымалась лёгкая пыль. И дорога и пыль пахли ладаном. Дорога была пуста. В небе трепетал и вился кем-то вдали пускаемый «змий».

«Они ушли на запад», – думала Мила. Ветерок раздувал её локоны, ленты на платье. «Как солнце, скрылись вы в дали заката». Ушли защитники «Услады» и Милы.

На небе появились сиреневые облака. Они постепенно темнели, переходили в лиловые: начинался печальный вечер. Из большой гостиной полились волною звуки: тётя Анна Валериановна играла фуги Баха.

Глава XXV

Генерал Головин стал одним из первых русских офицеров, убитых на войне. И потому, что это так скоро, так необыкновенно скоро случилось, факт этот казался совершенно невероятным.

– Но ведь он только что был здесь, дома…

Смерть вошла в «Усладу» в виде небольшого листка телеграммы. И это было чудовищно. Они потеряли мужа, брата, отца – а известие о том было подано лакеем на серебряном подносе. Так приходили известия о приездах, подарках, приглашениях. Чтобы страшная весть о смерти могла войти тем же самым путём – нет, тут была какая-то ошибка! Они не могли поверить. Немыслимо! Они – трое – пили кофе в гостиной и говорили о погоде, думая, конечно, о родных на фронте. Они ожидали известий, писем. Внесли телеграмму. Ешё вчера вечером они получили две телеграммы – от Бориса и Димитрия. Те были ещё в Петербурге.

И сегодня также внесли телеграмму. И по виду она была совершенно такою же, как вчерашние две.

Ошибка? Это ошибка! В чём? В имени? в адресе? Этого не может быть! Позавчера ещё было от него письмо. Убит? Невозможно, невозможно. Это не случается так вдруг, сразу. Война только ещё началась…

Они сомневались, суетились, проверяли, справлялись – и неуклонно рос страх и с ним уверенность: он убит. Надежды оставалось всё меньше, и наконец последняя капля её исчезла: убит.

Начались дни глубокого траура в «Усладе», дни торжественных панихид, длинных дней и бессонных ночей. Он убит. Он больше не вернётся домой. Его больше никогда, никогда нельзя будет увидеть: он убит.

Почта приносила десятки писем: от друзей, начальства, сослуживцев, от знакомых и незнакомых. И как ненужны, пусты, бессмысленны казались Миле всё те же повторяющиеся слова: «Божья воля», «геройская смерть».

Ей нужна его жизнь, не его геройская смерть. Казалось безумием находить утешение, слушая всё это: загробная жизнь, долг, подвиг, вечная память. Всё это не относилось к делу, не касалось главного: о н б ы л – и в о т е г о н е т. От него ничего не осталось. Нет даже могилы. Разорван на части с другими где-то в Мазурских болотах. Враг растоптал его останки: его лицо, его милые руки. Этого больше нет: голоса, глаз, его самого.

Мила – сирота. Стена, казалось, крепкая, казалось, вечная – отец. Его любовь, защита, ласка, забота – этого больше нет. Это исчезло. Его больше невозможно увидеть, его можно только вспомнить. Теперь что ни случится в жизни, будет уже без него. Жизнь может дать ей много, но не отца. Все силы мира, всё могущество знания, пламя молитвы – всё бессильно вернуть его, хоть на миг, чтоб только увидеть его и услышать: «Прощайте! Прощайте!»

Боже мой, как всё человеческое хрупко, бессильно!

Она увидит его в «том» мире?

Зачем? Кому нужен «тот» мир? Там нет дома и сада, там нет семьи, там всё неизвестное, какое-то иное и потому не привлекающее, ненужное. Тот мир! Как в том мире скрыться от горя, как к тому миру привыкнуть?

Мама и тётя молились, а Мила ничего не находила в молитве. Он «в загробной жизни», и молитва – средство сообщения с ним. Как? С «каким» им? Она не понимала. Ей нужен отец только таким, каким она его знала и так горячо любила. Ей нестерпима мысль о малейшей перемене в нём. Он должен быть только тем, ей родным, ей известным, ею любимым отцом. «Дух»! «Дух отца» – что это такое? Зачем ей «бессмертный дух»? Ей нужен папа в генеральской форме, с улыбкой, с шуткой, с папиросой. Только так он ей родной, только так он ей дорог. И его – такого – больше нет. Ей не надо замены. Ничто, никогда не утешит её.

«Со святыми»! Зачем? Разве не лучше ему в «Усладе» с семьёй? «В раю»! Нет, она хотела видеть его здесь, на балконе, в кресле, в халате. Ей чужд «райский» отец. Ей нужен он, единственный, каким он был, – вот здесь, чтоб, протянув руку, она могла коснуться его. И если молитва бессильна, зачем молиться? Зачем просить о том, что ей не нужно?

Она проводила дни в горячих слезах, в лихорадочном возбуждении. Она стала глуха ко всему. Она не возразила, когда в «Усладе» появилась Полина, спешно готовя всем траурные платья. Полина упрятала в гардероб Милино «светское» и развесила готовое чёрное. Полина утопала в чёрных волнах материй. Она шептала:

– Попрочнее заделаю швы: эта одежда надолго.

Её тайная, скрытая страсть к катастрофам находила теперь обильную пищу в «Усладе». Случившееся превосходило её ожидания.

После сорока дней генеральша начала реорганизацию жизни в «Усладе».

Приехал адвокат, поверенный по делам Головиных, и с ним она и тётя долго советовались о будущем. Большую часть дома, имения, служб решено было закрыть. Все лошади были отданы в армию и для госпиталей, и Красного Креста. Двор затих. Генеральша занялась домом.

В парадных комнатах кисеёй закрыли зеркала, люстры, портреты. На мебель надели чехлы. Заперли шкафы с фарфором, серебром и хрусталём: «У нас больше не будет парадных приёмов!» Пересчитали сервизы, столовое бельё и спрятали в сундуки, под замок. В доме надолго не будет гостей!

Со своею горничной генеральша разобрала платья: «До конца жизни носить буду одно чёрное!»

Все драгоценности были отданы тёте Анне Валериановне: сохранить для Милы. Документы были сданы на хранение адвокату: для сыновей, когда вернутся.

Покончив с распоряжениями, она вступила в последнюю, традиционную фазу жизни женщин её возраста, воспитания и поколения: погружение в религию. Она выглядела старой. В ней ничего не осталось от прежней лёгкости, от её жизнерадостности, от улыбок. Потемневшая лицом, тихая и усталая, она ежедневно ходила в церковь. Запершись у себя в комнате, она подолгу молилась, читала Священное Писание, начала строго соблюдать все посты. Она говорила мало, даже с Милой. Утром ласково, без слов, гладила её по голове – это было приветствием; вечером, перед отходом ко сну, также молча целовала.

Все хозяйственные заботы были переданы тёте Анне Валериановне. Сумерки опускались над «Усладой».

Отныне Головины входили в дом уже не через парадную дверь, между колоннами. Они пользовались калиткой за углом и боковым входом.

Жизнь их – трёх женщин – потекла без личных интересов и событий. События приходили извне – и только печальные: то Борис, то Димитрий приезжали домой в отпуск; Борис был болен, Димитрий был ранен. Война всё длилась. Читались вслух газеты. Приходили знакомые навестить, но всё реже, их делалось всё меньше. Мужчины были на войне, их семейства разъезжались – в свои имения, в другие города. Постепенно отпускали и слуг из «Услады», наконец их осталось всего трое: кухарка Мавра, горничная Глаша и конюх Кузьма. В конюшне стояла одна лошадь.

Всё изменилось. Всё. Казалось, изменился климат, изменилась Россия, изменились все люди.

Война длилась. Стал ощущаться недостаток продуктов, вспыхивали то здесь, то там беспорядки. Ползли мрачные слухи об изменах на фронте и в правительстве.

Казалось, менялась сама природа. Само небо как будто опустилось ниже и тяжело провисло над землёй.

Лето стало короче – с бурями, с внезапными странными грозами; осенью лили бесконечные дожди. Зима наступала как угроза всему живому, безжалостная, немилосердная. Выли беспрестанные ветры, крутились ураганы, разрушая дороги, размётывая мосты. Отовсюду шли слухи о несчастьях, о болезнях, о брожениях. Появились никому не известные прежде богачи, шли слухи о взятках, о подкупах, о тёмных сделках, о чудовищных попойках и оргиях. Город изменил свой вид: улицы грязны, сады запущены, деревья обломаны. Ветер гнал по улицам грязные клочки газет, сообщающих о поражениях на фронте.

Люди менялись. Все казались друг другу чужими, чужие жизни – никому не интересные. Незнакомые при встрече обменивались недружелюбными взглядами. Заботы о пище, одежде, топливе заменяли всякую радость утра. Подымался эгоизм. Казалось, не существовало больше ни родственных уз, ни бескорыстной дружбы.

«Эта жизнь так страшно переменилась, – размышляла Мила, – или она всегда была такой и только я была счастлива в моей семье и в этом доме и не замечала этого? И зачем вообще жить, если это так трудно?»

И всё-таки у всех теплилась надежда: «Вот окончится война, и тогда…»

Но война не оканчивалась. И даже Мила в «Усладе» узнавала уже кое-что из тягостей материальной жизни. По вечерам, под звуки фуг Баха, она сидела, завернувшись в платок, в холодной гостиной. Она сидела так и размышляла часами. Иногда ей казалось, что и её чаша полна, что ничего уже нельзя и добавить к её страданиям: она узнала горе потерь, от точки кипения до холода, до замерзания тёплого когда-то сердца, до окаменения его, до превращения его в лёд.

Одна оставалась радость: созерцание весны.

Прилетали по-прежнему птицы, и парк, ожидая их, зеленел, готовясь их встретить. Высоко, в укромных гнёздах появлялись крохотные серенькие и голубые яички. Они вдруг превращались в пушистых голодных птенчиков. А потом они учились летать – и осенью улетали туда, где не будет зимы и холода. Улетали гуси. Их тревожный, волнующий крик говорил «Усладе»: «Прощайте! Прощайте! Старайтесь пережить ещё зиму!»

Наступила зима. Деревья голы. Они похожи на безголовые скелеты. И ветер ломает и мечет куда-то их кости.

И кухарка мрачно пророчествовала на кухне:

– Не к добру такая злая зима. Кто доживёт до весны, а кто и нет. Война продолжалась.

Мила приобрела привычку одиноко бродить по двору, по саду, по парку. Уже никто не расчищал дорожек. На голых ветвях кое-где, как лохмотья, трепались сухие ветки и прошлогодние листья.

Она любила ходить и думать, сидеть на скамье и вспоминать. И прежняя жизнь казалась теперь невероятной.

«Это я была так счастлива? Это я собиралась замуж и верила, что впереди долгие годы счастья? Это я жила, не подумав ни разу, что могу потерять отца? Это моя мама так стара и печальна?»

И только одна тётя Анна Валериановна не изменилась: была всё та же.

Зимние вечера они проводили вместе, в одной комнате, где теплее.

– Удивительно, никогда прежде ветер не выл так в трубах! Да, тётя?

– Возможно, он выл, но нас было много, здесь было шумно. Мы не замечали его. Мы не прислушивались к ветру.

Изумлялась кухарка:

– Никогда не дымили так печи. От Бога, что ли, это наказанье? Так и летит мне на голову сажа.

– А уж деревья-то как качаются… так качаются… сроду не видала такого: прямо бьют по земле, – охала Глаша.

– Ноябрь, – говорила Мила, отрывая листок календаря. – Прежде мы начинали уже готовиться к Рождеству. Вы помните?

«Вы помните?» сделалось частым вопросом, главным мотивом ушедшей жизни.

Война продолжалась. Шли слухи о поражениях, о дезертирах, о бунтах, о революции.

– Так жить нельзя. Так жить невозможно. Так жить не стоит, – всё чаще слышалось вокруг.

И конюх Кузьма, украинец, заключал разговор мудрой пословицей:

– Хошь гирше, абы инше (Пусть хуже, лишь бы по-иному).

Content

Нина Фёдорова
Жизнь. Книга 2. Перед бурей

Глава I

Глава II

Глава III

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV