Нина Фёдорова

Жизнь. Книга 3. А земля пребывает вовеки

© Н. Федорова, текст, 1966

© Издательство «Сатисъ», 2019

Глава I

Наконец она пришла – революция.

Но всё в ней было не так, как ожидала Мила, как описывались революции в её школьных учебниках, как предполагалось по страшным слухам в «Усладе». Она ожидала, что революция придёт издалека. Её принесут с собою чужие, незнакомые люди. О её приближении известит набат, крики, далёкие выстрелы, похоронный звон соборного колокола. В бинокль она увидит страшное революционное войско. С песнями, с победными криками, размахивая флагами и ружьями, оно ринется в город, растекаясь по улицам. На концах пик поднимутся окровавленные знамёна бунта. Но город будет защищаться – на улицах, из-за углов, у входа в каждый дом. Защитники будут падать и умирать тут же, у порогов своих жилищ, а женщины, выбегая из домов с кувшинами воды, станут утолять жажду последних сражающихся и с воплем уносить трупы родственников. Как фейерверки, вспыхнут пожары. Пули станут ударяться о стены «Услады». Глухие пушечные раскаты закончат сражение.

Она видела баррикады у дверей «Услады» и себя, с охотничьим ружьём в руках, прячущейся за колоннами, на балконе, готовой защищать жизнь матери и тёти. Затем Головины бегут из города.

Она видела себя в опасности, преследуемой, под свист пуль скачущей галопом на лошади – за холмы, к броду через реку. И вот они где-то в горах, среди таких же бездомных женщин, тёмною ночью, у костра. Вот они прячутся в лодке, в зарослях тростника, в камышах, где-то у степной безымянной маленькой речки. Вот она лежит на земле, прислушиваясь к отдалённому лошадиному топоту – друзья? враги? – а ветер качает над ней тростники, и сухие их стебли звенят, как музыка тёти. Речные птицы взлетают, пугая её шумом крыльев. Но вот, наконец, узкая щель в высокой кавказской скале – их последний дом и убежище. По утрам она взбирается на голую вершину и, прикрыв глаза от солнца рукою, смотрит в ту сторону, где была «Услада». Никого! Пустыня! «Горе побеждённым!» Но когда исполнится чаша испытаний, она увидит двух всадников вдали: её братья! Борис и Димитрий. Они кричат ей: «Выходите! Вы свободны!»

Между тем революция пришла в город не как война, а как грандиозный праздник. Этот город получил революцию уже готовой, по телеграфу… В этот город она пришла бескровной и встречена была почти всеобщим ликованием.

Дни и ночи гремели духовые оркестры, сопровождая делегации на собрания. С музыкой шли парадные шествия, с песнями шли гимназисты и рабочие союзы. Парами выводили учащихся из школ на площади: «Дети, смотрите и запоминайте! Вы свидетели великих дней». Все приглашались на праздник Свободы. «Забудем прошлое и прежние обиды! Мы начинаем жизнь сначала. Наступает эра всеобщего счастья. Такой день случается раз в тысячелетие! Радуйтесь! Все радуйтесь!»

Многие действительно ликовали и радовались – от всего сердца: они получили, чего добивались. Другие радовались лишь потому, что давно уже не радовались ничему. Сердце просило отдыха. За последние годы они не знали ничего, кроме потерь, панихид, нужды, горя и страха. Молодёжь, всегда жадная до перемен, радостно шагала за знамёнами.

Причины радости были многочисленны и разнообразны. Дети в школах кричали: «Ура! Сегодня не будет уроков!» Выпускные классы кричали: «Ура! Больше не будет экзаменов!» Отстававшие по успехам ученики не верили своим ушам: «В честь революции нынешнею весною все будут переведены в следующий класс!» – «Ура! Да здравствует эта волшебная революция!» И из школьных дверей, как кипящая лава, выливались толпы ликующих детей.

Служащие радовались отдыху, перерыву в работе. Бедняки жадно внимали слухам о разделе земель и имуществ, униженные – полному уравнению всех чинов и классов. Семьи ожидали возвращения любимых с фронта: «Поймут же и немцы и бросят оружие!» Казалось, не было границ грядущим блаженствам.

Такие, как Головины, были в незначительном меньшинстве. Они оставались дома, никуда не выходили, к процессиям не присоединялись и молчали.

Прошла одна неделя, другая, началась третья – город всё ещё торжествовал.

Процессии двигались по всем направлениям. Впереди несли знамёна союзов, плакаты с лозунгами. Разинув рты, останавливались прохожие, удивляясь тому, что обещала своими знамёнами революция: мировое счастье! Этого до сих пор ещё не было в мире, но вот оно идёт! Оно готово! Оно идёт по улицам, радуясь, обещая, награждая, благословляя. Оно идёт из России ко всему человечеству. Братья, кто бы вы ни были: белые, красные, жёлтые, чёрные! – сюда! к этим знамёнам! Обнимемся! Забудем войны – нужны вам они? Забудем все обиды! Вот в революции рождается и из неё восстаёт н о в ы й ч е л о в е к – справедливый, сильный, радостный, честный! Он прошлое оставил позади!

На площадях воздвигнуты были платформы для ораторов: ни одно здание не вмещало желающих слушать. Центром города сделалась большая площадь перед собором. Объявлено было: каждый мог бросить работать, если он желал пойти на митинг. «Труженик! Ты свободен! Мы освободили тебя от рабства! Статистика высчитала для тебя: ты будешь работать отныне не более пяти часов в день, пять дней в неделю – и за это ты будешь иметь всё, что надо тебе и твоей семье для здоровой и радостной жизни!»

Но всё это было днём. Днём всё это, правда, походило на праздник. Ночью молодёжь зажигала костры, ломая для топлива заборы, срывая закрытые ставни с окон (кого вы боитесь? зачем запираете двери и окна? вы прячете что-нибудь?) и деревянные ступени с крыльца (не жалейте! мы вам построим дворцы!). У костров всю ночь стоял шум: пелись песни, произносились речи и начинались пламенные споры о различных деталях мирового счастья. Кое-где начали раздаваться одинокие выстрелы. Уже не все, ушедшие вечером, утром возвращались домой. Но снова с утра шли процессии и произносились речи. Приостанавливалось уличное движение. На заборах, крышах, на деревьях бульваров висели любопытные городские мальчишки, весёлыми криками приветствуя процессии. Под ногами путались, жалобно скуля, домашние собаки, потерявшие своих хозяев. Извозчики скакали прочь, спасаясь от бесплатных пассажиров.

Бросив кухню и кипящий в кастрюле суп, кухарки, вытирая руки о фартук, бежали вслед за толпой. Приказчики выбегали из магазинов, забывая закрыть за собою двери. Никто не отвечал с телефонной станции на звонки. Железнодорожные служащие (мы – тоже люди!) бросали поезда на путях станции и все с песнями уходили из депо на митинг: свобода для всех! Не довольно ли угнетений? Довольно! Довольно! И рабочий уходил от станка (и я человек!). Углекоп оставлял копи. Сплюнув в сторону, уходил и надзиратель копей, он уходил, чтоб больше не возвращаться. Конторщик бросил в сторону книги, не понимая больше, что записать в графу заработной платы. Давно-давно скрылся куда-то управляющий, и никто не знал, где хозяин.

В те первые дни в городе ещё никто никого не преследовал. Не для всех ли свобода? Те одинокие выстрелы были лишь сигналом умножающихся грабежей.

Всё это было психозом детской, нерассуждающей радости. Взлёт в нереальность после тяжких лет войны и лишений. Человек надорвался и сказал: а ну-ка, бросим всё на ветер! Терпению моему конец. Давайте всё переменим: пусть каждый живёт свободно и радостно, где хочет, как хочет; пусть он верит, во что ему угодно, пусть делает, что ему по душе. Прошлое? Что в Нём? Что о нём думать? Уроки истории? Но к чему эти уроки и какие они, если не сумели дать людям счастья? Пала империя! После этого на земле не могло быть невозможного. Т а к а я империя рухнула! Значит, нет ничего не осуществимого волей человека. Надейтесь! О, Свобода! Мы ждали, мы мечтали, мы думали о тебе, добиваясь столетиями! Ты пришла. День прихода твоего благословляет всё человечество.

Но была война. Ничего. Мы скажем им: не все ли люди братья? Зачем эти пушки? Вы не держите же их против ваших братьев в вашем доме. Бросьте оружие, как мы его бросаем. Поделимся мирно и поровну всем, что имеем. С песнею, дружно начнём строить новую жизнь на земле. И станет незачем человеку быть злым, незачем совершать преступления. Не надо нам больше тюрем, цепей, полиции. Никто больше никому не враг: у всех всего поровну. Главное – не надо крови. Эта наша великая бескровная революция основана не на силе – на вере в человека. Такой ещё не было в мире. Держите её великой! Держите её бескровной! чистой! святой! вечной! Человек, человечество! Мы обращаемся к тебе с протянутой рукою и с открытым сердцем: вот твоя дорога к счастью! Иди!

Ораторы были все новые, дотоле неизвестные в городе люди. Те, кого знал город, кто правил, кто был у власти, словно растаяли и испарились, и чем выше прежде стоял человек, тем меньше теперь имел он значения. Если он открывал рот, взывая перейти от утопии к реальности, его обрывали: замолчите! Довольно! Сторонники тюрем и казней, ваше время прошло. Вы не сумели дать людям счастья! Стыдитесь!

К удивлению многих, Полина Смирнова шла во главе первой процессии трудящихся женщин. Это она вышила золотою тесьмою на красном знамени: «Женщина, вперёд к твоему светлому будущему!» и лично, своими руками, на высоком древке несла это знамя. Тех, кто знал её прежде, наружность Полины поражала не менее самой революции. Она остригла коротко волосы. На ней была красная блуза из того же материала, что и знамя. Блуза была небрежно расстёгнута на груди. Короткая юбка едва доходила до колен. Этот наряд, никого не удививший бы на другой трудящейся женщине, на Полине поражал глаз: он подтверждал факт – да, она произошла, революция! Туалет Полины уже не оставлял сомнений: революция произошла в России и для всех, и для всего. Ноги Полины в коротких красных носках были уже из того послереволюционного мира. Без революции их бы никто никогда не увидел.

Её видели прежде только в чёрном, только в длинном, в наглухо застёгнутом и всегда шепчущей, смиренной, коленопреклонённой пред обществом и строем – о н а казалась теперь символом дерзаний и смелости, она выглядела так, словно шла голой. Она потрясала знаменем. Она громко пела. Это была Полина? Она шагала, как солдат, ругалась, как извозчик, и пела, как птица.

Были и другие, не менее разительные перемены.

Златовласый дьякон Анатолий вышел из духовного звания. Он шагал впереди процессий в гражданском платье. Галстук его, в виде огромной шёлковой бабочки, развевался по ветру. Несколькими ударами ножниц парикмахер Оливко отделил от его черепа золотистую гриву и устроил волну надо лбом. Дьякон стал ещё красивей. Свободный от сана, от долгих церковных служб, Анатолий Парамонович был самым дорогим гостем и запевалой в любой революционной группе.

Свобода, свобода, о как ты прекрасна! Никогда ещё голос дьякона не звучал так сладко. Он запевал революционные песни – и вмиг опьянены были сердца слушателей. «Я оставил священные песни церкви, чтобы петь вам более священные песни свободы!»

Полина, со знаменем, жалась к нему, старалась держаться поближе. Стара? Человек никогда не стар для погони за счастьем!

Мать Анатолия отреклась от сына всенародно. В церковном дворе, стоя перед дверью собора, обратив взоры на крест над нею:

– Слушайте, христиане! – восклицала она, обращаясь к выходившим из храма. – Слушайте несчастную мать, христиане! Перед Богом и перед людьми я отрекаюсь от сына моего – расстриги и супостата Анатолия и у Бога до конца дней моих буду слёзно и коленопреклонённо молить о прощении, что родила его на свет Божий. Простите меня и вы, христиане! Матери, слушайте меня: когда Господь посылает смерть младенцу вашему, не ропщите. Не вымаливайте ему жизни. Пусть Господь возьмёт дитя ваше к Себе, пока оно ещё безгрешно и чисто душой! – И обратив лицо на восток, потом на запад, север и юг, она повторила своё отречение, обливаясь горькими слезами.

Жена дьякона, тёмная лицом, топталась около и плакала. Её горе было безмерно: уже неделя как Анатолия не видели дома. Где он жил? С кем? Его подрясники грустно висели в гардеробе.

Люди в смущении и молчании наблюдали сцену отречения. Те, кто были матери, плакали.

Епископ вышел из собора и обратился к матери Анатолия:

– Женщина, успокойся и перестань. Оставь всё на суд Божий. А сама помолись и прости!

И обращаясь к печальной, удручённой группе прихожан, стоявших во дворе, он сказал:

– Братие и сестры, пришёл час страшного Божьего гнева. Настали дни великих испытаний, а для избранных – и мученический венец. Крепитесь и не смущайтесь духом. Претерпевший до конца спасён будет.

Заходящее солнце последним лучом своим коснулось стены, двери и затем скользнуло по лицу епископа, словно наложив печать на его слова. И он, как бы поняв нечто тайное, произнёс изменившимся голосом:

– Братья и сестры, простите друг другу, помолитесь и о врагах ваших, как в последний час, на смертной постели. Час гонения близок. – Осенив всех крестным знамением и затем склонившись перед ними, он добавил: «Простите и меня!» – и ушёл в храм.

И тут же погас свет заката, как будто закрылась и небесная дверь. Наступала темнота ночи.

– Не могу переносить вида этого, российской нашей революции, – бормотал темноволосый дьякон Савелий. – Страшно мне! И от владыки – что? Смертоносные они глаголы! Камо пойду?.. Камо бегу?..

Дьякон ушёл и три дня пил без просыпа.

Глава II

Революция углублялась.

Главным занятием жителей сделалось посещение митингов, они же шли и днём, и ночью.

Лейтмотивом было вначале священное слово «братство». Славянское сердце ценило его выше свободы и глубже равенства. Братство предполагалось положить в основу нового государственного и общественного строительства. Не будет войны. Не будет ненависти. Человек будет счастлив, добр и спокоен.

Но как? как они это сделают? – втихомолку размышляли редкие, не поддавшиеся опьянению умы. До сих пор это не удалось ни одной из государственных систем, ни одной из религий.

Как?

Массы не знали, конечно. Представители разных политических партий, казалось, знали; по крайней мере, каждый из них готов был взять это на себя и перестроить мир сам, в единственном числе. Но между собой они не могли сговориться. На каждую речь выступал оппонент. Всякий план казался нелепым, более того, гибельным представителю другой партии. Не искушённый политикой слушатель поражался: столько в мире было верных путей ко всеобщему счастью, а человечество между тем так долго страдало – не странно ли?

Время шло. Споры становились горячей, разделения между партиями – глубже. Никто ни с кем не соглашался, и никто никому не уступал. Списки ораторов становились всё длиннее, речи решили сокращать до десяти минут, и оратор, с негодованием покидая платформу, кричал, что тема его не исчерпана: «Я предлагаю план переустройства мира, а вы мне на это отсчитываете десять минут!»

Наиболее пламенные ораторы делались кумирами толпы. Их образ слушатель помещал в своём сердце, в том опустошённом углу его, где находились прежние, теперь разбитые революцией идолы.

Начиналась организация союзов. Вырабатывались платформы и программы, намечались кандидаты в Учредительное собрание. А для города выбирались – временно, на «покамест» – должностные лица.

Парикмахер Оливко замещал куда-то исчезнувшего городского голову. Полина Смирнова была избрана председательницей Союза союзов трудящихся женщин. Докторша Хиля была послана как делегат от города в столицу за директивами и новостями. Учитель классических языков и чистописания был единогласно избран председателем всех художественно-культурных организаций города и хранителем его сокровищ. Гимназистам восьмого класса было поручено рассмотрение школьных программ, с правом исключать всё, что им покажется ненужным, помня, что «дети – цветы земли» и прежде всего их надо беречь.

Истинное человеческое достоинство связано со скромностью, поэтому достойные люди неизменно оставались в тени: они не кричали, не пользовались едким словом, чтобы унизить оппонента, для них у толпы не было аплодисментов.

Парикмахер Оливко вдруг сделался одним из кумиров города, возможно, лишь потому, что, не имея семьи и забросив работу, он всегда был под рукою. Он охотно принял две-три должности, чувствуя себя вполне компетентным для решения проблем во всех областях жизни города. Он обещал в скором времени понизить цены, обеспечить регулярный подвоз продуктов из деревень, нажать на военных в действующей армии, чтоб не медлили с установлением братских отношений на фронте и занялись перевозом солдат по домам. На двери своего делового кабинета в здании бывшей Городской думы он вывесил собственноручно написанное объявление: «Товарищ Евгений Прокофьевич Оливко. Управляющий по делам города. К услугам всех граждан и гражданок города. Вход без доклада».

Он радостно приветствовал каждого посетителя, простирая к нему руки, выслушивал и, как только схватывал смысл просьбы, прерывал говорившего, обещая исполнить: «Запишем, товарищ, и будет исполнено». Потрясая руку посетителя на прощанье, он добавлял радостно: «Ждите, товарищ, и не сомневайтесь. При первой же возможности…» И тут же забывал и о просьбе, и о своём обещании и с тем же энтузиазмом встречал и выслушивал следующего просителя.

– Сделаем, товарищ! Даю вам моё торжественное революционное слово! Смело рассчитывайте!

Гражданин уходил, совершенно им очарованный. Ничего подобного и не снилось никому при прежнем городском голове. Никакой волокиты. Видно было, что парикмахер Оливко действительно не имел ничего против всеобщего человеческого равенства и счастья.

Между тем всё течение жизни в городе изменялось. Не столько пугала дневная жизнь, как ночная. Днём ещё ходили по городу шествия, колыхались знамёна и звучали речи и песни, но возбуждение, видимо, гасло. Оно совершенно остывало для граждан с наступлением ночи. Преступление подымалось вместе с тьмой, оно росло, смелело, захватывало город в свои жестокие тиски. Защиты от него не было.

Полиция была распущена. На улицах не горели фонари. На крики не отзывался никто.

Начиналась и всё углублялась экономическая разруха.

– Сегодня почему-то нет электричества. – Вы не знаете, продают ли где керосин? Вы не слыхали, почему не работает телефон? – Поезда больше не ходят по расписанию. – Текут трубы? Мне сказали: почините сами. Как? Как знаете. У нас нет для вас рабочих. – Да, это контора по доставке угля. Но угля нет. Нет, я не служащий, я здесь живу, я – секретарь театральной секции революционного театра молодёжи. Я занят. Прошу меня не беспокоить. – Но пекарни все закрыты. Понимаете – в с е. Пекари бастуют, и затем, в городе совершенно нет муки. – Странно, почему нет подвоза продуктов из деревни? Разве нельзя им объяснить? Наконец, заставить их везти. – В больнице нет мест. Лекарства? Но лекарств нет, они вдруг куда-то исчезли. – Обувь? Этот магазин был ограблен. Представьте, приехали подводы и среди бела дня увезли всю обувь. – Да, они сказали – для революционных надобностей. Хозяин? Его никто не видел. – Ресторан? Он реквизирован комитетом по подготовке к голосованию в Учредительное собрание.

И в доме у себя гражданин не видал прежней жизни.

– Ужин? Сегодня нет ужина. – Кухарка? Она ушла куда-то. Её нет со вчерашнего дня. – Перекусить? Но пищи нет на базаре. Её негде достать.

– Что это – пожар? – Но это где-то совсем близко! Почему же не слышно пожарной команды? Выехала в соседний город на митинг? – Но кто-то же должен тушить!

– Бочки? Пожарные уехали на бочках, ведь поезда не ходят. – Но мы все сгорим! – Нет, ветер в противоположную сторону.

– Ах, эти одинокие выстрелы во тьме ночей! Кто стреляет? В кого? Возможно, там убивают! – Нет, нет, не выходите, не открывайте дверей! Завтра прочитаем в газете, если завтра газета выйдет.

– Где дети? Ещё не вернулись? Но поздно, это опасно. Не надо было их отпускать. – Но это митинг, они должны были идти: там записывают на занятия в школе.

– Что это? Боже, что это? Почему так кричат в соседней квартире? Зовут на помощь? – Не ходи, не пущу! Тебя убьют там! – Кричат: «Спасите!» – Не ходи. Слышишь: там уже замолкли.

– Наша дверь забаррикадирована снаружи! Почему? Кто это сделал? Мы не можем выйти! Что это? Кто идёт из кухни – там же не было никого! Боже, что случится с нами! Какие там люди?! О, спасите! Помогите!

Преступления накинули на город свои тёмные сети.

Полиция? Тюрьма? Суд? Каторга? Но они только что были уничтожены. Ведь они противоречат самой идее братства. Новый строй основан на вере в человека. Он основан на знании, что человек – по натуре – добр, что он любит добро и хочет его. Полиция? Тюрьма? Их нет. Их не должно быть. Им нет места в новом строе.

Горькая необходимость заставила образовать не полицию – нет – ненавистное слово! – а городскую милицию. В её состав были избраны лишь лица безупречной честности, интеллигенты, популярные в городе, дабы оказывать, главным образом, моральное воздействие на тех, кто ещё не понял, ч т о ему даёт и ч е г о от него ожидает новая эра.

«Нам не надо тех, кто умеет бить и заковывать в кандалы. Нам нужны те, кто понимает душу и психологию человека, кто сможет словом переродить его нравственно» – так гласила директива.

Новая милиция была безукоризненно вежлива и очень застенчива. Прежде всего она имела в виду достоинство человека и вела себя так, чтоб не оскорбить его в преступнике.

Преступники, конечно, учли характер этой милиции – неслыханные прежде ужасы происходили в городе. И для преступников также «такой день приходит раз в тысячелетие».

Затем в город нахлынули дезертиры, бежавшие с фронтов. Они были истощены и голодны. Они стремились домой, домой, туда, к себе, к семье, в деревню! Они шли, добираясь от посёлка до посёлка, от города до города, – нигде для них не было приготовлено ни места, ни пищи. Не было денег на билет, да и поезда почти не ходили. Локомотивы стояли для починки в депо, но их там не починяли: и железнодорожник тоже человек, он устал, он протестует, он ходит на митинги, вообще – довольно эксплуатации! К тому же: что локомотив, если нет угля? А угля нет.

Куда идти дезертиру-солдату? Он уже много ходил, его ноги изранены и босы. Где ночевать? Как достать пропитание? Не дают добром – возьмём силой. «Грабь награбленное!» Солдат гиб в окопах, а они тут дома прохлаждались. Заперто? Ломай замок! Нет пищевых продуктов? Рассказывай! Товарищи! Обыскивай! Зовёт на помощь? Заткни-ка ему глотку!

Глотку затыкали – угрозой, тряпкой, наконец, ударом по голове.

– Ещё сопротивляется? Успокой его – у тебя есть оружие.

Всё это без л и ч н о й злобы или ненависти: нападающий голоден – он уже не размышляет. Ему нужна пища – она где-то тут близко, но её не дают добровольно. Не дают солдату, кто годы провёл за них на фронте!

– Успокоил? Бери, товарищ, в торбы!

Убийство? Смерть? Он прожил с ними бок о бок три года. Привычное дело.

Ему бы только добраться до родимой деревни. Он хлебопашец. Ему обещано теперь земли сколько хочешь. Он торопится, чтоб захватить тот господский лужок и ту соседнюю вдовью полоску, о которых раньше не смел и мечтать.

В городе поднялись голоса: «Граждане! Это анархия! Граждане, необходимо принять экстренные меры».

Делегация от горожан отправилась к Оливко, требуя восстановления порядка.

– Обратитесь к совести населения! Пусть не будет замарана преступлениями Великая и Бескровная Русская Революция! Товарищ Оливко! На вас обращены взоры всех наших граждан.

– Понимаю! – восклицал Оливко. – Будет сделано, товарищи! В революционном порядке! – И, потрясая руку каждого из членов делегации, он уже приглашал «побеседовать» следующего просителя.

Помня обещание, Оливко надел галифе и раздобыл для себя высокие военные кавалерийского фасона сапоги, зашнурованные спереди. Эффект был изумителен: товарищ городской голова казался и ростом выше, и стройнее.

Из столицы от доктора Хили пришла директива: «Товарищи! Углубляйте революцию!»

Каждый добросовестно делал, что мог.

Всё слаще пел «Интернационал» бывший дьякон, златовласый Анатолий, и теснее жались к нему революционные гимназистки. Полина обучала рабочих женщин ею самою сочинённому «Гимну швеи».

Шей нарядные одежды

Для изнеженных госпож.

Отвергай свои надежды,

Проклинай их злую ложь!

И я с трепетом всё никла,

Трепетала, словно лань,

Но всегда шептать привыкла

Слово гордое: восстань!

Белым шёлком красный мечу,

И сама я в грозный бой

Знамя вынесу навстречу

Рати вражеской и злой!

«Гимн швеи» имел успех. Было предложено внести его в предполагаемый к изданию сборник «Певцы Революции». Отныне пением этого гимна открывали свои митинги городские швеи. Полина им читала доклады на тему о гнилостности буржуазной морали. Свою речь она обильно уснащала примерами из прошлой жизни города, называя имена и фамилии. «Сама тому свидетель», она подымала л и ч н у ю злобу и жажду отмщения в слушательницах.

Учитель Свинопасов подал заявление, что хотел бы сдать кому-либо другому должность представителя и хранителя культурных достижений города.

– Я теоретик, товарищи, книжник, так сказать, и практическая сторона моих обязанностей совершенно ускользает от меня.

Переглянувшись со снисходительным презрением, комитет освободил учителя, передав должность ученику восьмого класса гимназии, чей отец был рабочий, мать – крестьянка, что делало его квалифицированным для должности. Учитель же запил.

Не принявшие революцию действовали по-своему. Мать дьякона Анатолия пошла по святым местам, пешком, с холщовой сумою через плечо – «замаливать грехи». Жена его назначила себе ежедневных девять акафистов и молитву в полночь. Страдая печенью, она изнемогала от печалей и болей.

Город опускался, болел, голодал. Днём и ночью шли и организованные, и «любительские» грабежи. Убийства сделались ежедневными событиями.

– Нет, так не может больше продолжаться! – всё чаще поднимались возмущённые протесты.

– Что-то надо предпринять, что-то сделать!

– Но что?

Восстановить суд, полицию, тюрьму? Отказаться от завоеваний революции? Ни за что! Больше того: положение выправит мировая революция. Она вот-вот произойдёт! Вы слышите её приближение? Она идёт – и тогда!..

Глава III

Звуки революционных лозунгов и песен редко долетали до «Услады». Процессии были нечасты на окраине города.

Когда эхо доносило отзвуки революционных маршей, Мила наблюдала за тем, что происходило на большой дороге. Она выглядывала между колонн высокого балкона или из-за опущенных тюлевых штор малой гостиной.

Генеральша проводила дни в молитве, запершись у себя, отказываясь от пищи: она знала, что оба сына её – офицеры – подвергаются смертельной опасности. Тётя Анна Валериановна с самого начала взяла немногословный, но высокомерный, презрительный тон ко всему, что касалось революции.

Когда в «Усладе» были получены бланки для голосования в Учредительное собрание, она за утренним кофе прочла вслух имена кандидатов и заключила:

– Если предлагается выбирать между парикмахером Оливко и портнихой Смирновой, я предпочитаю молчать. Отдайте списки прислуге: на кухне нужна бумага.

– Но разве нет кандидатов от консервативных партий? Например, от кадетов?

– Здесь предлагается какой-то лавочник – Фома Камков, якобы представитель прежнего строя. Но кто он? Мы, живя всю жизнь здесь, никогда не слыхали о нём. Мошенник какой-нибудь.

– Странно, тётя! Но где все те, кого мы знали?

– Убиты на войне, я полагаю.

– Но не все же убиты.

– Остальные, как и мы, остаются в стороне, потому что не верят, будто революция осчастливит Россию.

Мы уже видим плоды – и голод, и холод, и бесправие, и беспорядок.

– Но попробовать этому помочь…

– Сейчас невозможно. Революция перекипит, конечно, но сейчас это кипение стихийно, его уже не остановить. Так вот, среди кандидатов нет ни одного человека, в ком я была бы уверена, что он не украдёт кошелька, если я забуду его здесь, на столе. Как же я могу голосовать, чтобы этих людей допустили до государственной казны!

Её слова заключили дело: никто из Головиных не голосовал.

Но жизнь осложнялась всё больше. Было уже совершенно ясно, что даже и Головины не могут дольше держаться в стороне от событий, ни во что не вмешиваясь, только молясь и надеясь, что всё как-то устроится и уляжется само собою.

Желанная или нет, революция подбиралась к «Усладе». Над усадьбой постепенно собирались тёмные тучи.

Эти три женщины – Головины – были, конечно, совершенно одиноки теперь и беззащитны. Редко кто заходил к ним, чтоб спросить о здоровье и побеседовать. Их прежних друзей в городе почти не осталось. Исчезли все радости и приятности жизни, подымались и всё возрастали заботы. Всё труднее делалось доставать пищевые продукты. Ездить за ними надо было в деревню, их же единственная теперь лошадь превращалась в старую клячу, которая тосковала одиноко в великолепных пустых конюшнях. Дамы Головины обсуждали такие практические вопросы: не купить ли корову, не завести ли кур. Кухарка Мавра Кондратьевна стала центральной фигурой в таких обсуждениях, и её советы внимательно слушали. По всем поручениям посылался кучер или горничная Глаша: сами Головины больше не выходили из «Услады». Кухарка тоже не выходила, даже и за калитку, желая держаться «подальше от греха».

Всё темнее делалась жизнь, всё страшнее слухи.

– Солдаты убили капельмейстера… помните, того самого, что бывал у нас с оркестром на праздниках, – захлёбываясь, докладывала Глаша, вернувшись из города.

– Убили? За что?

– Да ни за что! – удивлялась Глаша. – Теперь же революция!

Люди вдруг исчезали, неизвестно почему, неизвестно куда, и оставшимся было не до того, чтоб спрашивать о них или их разыскивать. Ночью, слыша выстрелы, обыватель говорил:

– Слышите? Убивают кого-то.

Три одинокие женщины и трое слуг, из которых один только был мужчина, – вот и всё население «Услады». Страшно было оставаться в ней, не менее страшно было её покинуть.

Теперь и у Милы были обязанности по хозяйству.

Получив прекрасное, по понятиям Головиных, образование, Мила о практической стороне жизни – увы! – не знала ничего. Родители и школа старательно ограждали и оберегали её от соприкосновения с нею.

Всё, что Мила знала о пище, было: в известные часы прислуга приносила её в столовую.

Теперь ей открылась голая истина: вопрос о жизни был прежде всего вопросом о пище. Нужно было иметь её, чтоб есть, и сегодня, и завтра, и послезавтра, всю жизнь, от часа рождения до часа смерти. Эту пищу надо было где-то добыть, как-то ею себя обеспечить.

– Если в городе всё это достать трудно, может быть, перейти на систему натурального хозяйства: огород, фруктовый сад, корова, куры. Это даст нам мясо, яйца, молоко, сметану, масло, салаты и десерт.

Но тут возникали новые трудности. Куры, прежде чем нести яйца, должны были сами покушать, то же самое с коровой, её молоком и маслом. Следовательно, надо будет ездить в деревню в поисках корма. Но, прежде чем ехать, кучер должен был позавтракать и хорошо накормить лошадь. Кухарка, приготовив ему пищу, должна была поесть сама и ещё накормить Глашу – всё это чтоб раздобыть пищу для трёх дам Головиных. Мила терялась в расчётах. Это был заколдованный круг: надо было и м е т ь пищу, прежде чем возможно было добыть её.

Открывшаяся Миле истина, что жизнь поддерживается исключительно благодаря регулярному приёму пищи, оказывалась верной и в отношении собаки, кошки и попугая.

Решено было расстаться прежде всего с попугаем. Вместе со своей золочёной клеткой он был отдан одинокой вдове, тоже генеральше, которая взяла его с радостью, с нежной заботой, чтоб не быть совсем одинокой на закате дней. Павлин Данте, имевший отдельное помещение – маленький изящный домик на границе сада в парке, начал терять свои перья и затем тихо скончался, без упрёков, без жалоб. Его простенькая, серенькая курочка, потрясённая внезапным одиночеством, тоской, недостатком пищи, плохим уходом, безропотно последовала за ним. Уже давно съедены были утки, гуси и куры. За годы войны Головины ничего не добавляли к хозяйству, наоборот, стремились сократить его. Огород больше не возделывался. Фруктовые деревья давно не имели ухода. Садовники были взяты в солдаты. Старые слуги, прежде жившие в помещении для престарелых, отчасти поумирали, а оставшиеся в живых были отданы в городскую богадельню.

В «Усладе» жило всего шесть человек, но и для этих шестерых вопрос о пище становился тяжкой задачей.

Не то что у Головиных не было денег или вещей для обмена: деревенские жители неохотно расставались с провизией. Деревенский житель уже предвидел наступление всероссийского голода.

Жизнь угасала в «Усладе». Не вносили в неё оживления и редкие визитёры, старые друзья. Женщины в глубоком трауре приходили, чтоб «вспомнить и поплакать вместе». Это были вдовы военных, жёны убитых мужей, матери без вести пропавших сыновей, они видели пророческие сны, гадали и по Евангелию, и на картах, лихорадочно ожидали, что вот-вот восстановится почтовое сообщение и придут наконец хорошие вести. Приходили и иные, уже смирившиеся с судьбою, взявшие крест и покорно его нёсшие, молчаливые, спокойные, не здешним, а каким-то уже загробным покоем.

Мужчины, преимущественно старые военные, прежние друзья покойного генерала, приходили, чтобы вспомнить былое и поговорить о будущем. Среди них были и оптимисты: они не верили, чтобы революция могла долго ещё продолжаться. Они вынимали из карманов записные книжки, где ими были высчитаны и вычерчены диаграммы и кривые прошлых революций Европы. Они назначали сроки, когда кончится… Терпение! Терпение! По их словам, революция всегда явление временное. Затем восстанавливается порядок. Жизнь входит в нормальное русло. И возвращается прошлое.

В «Усладе» было два центра разговоров: кухня и малая гостиная.

Революция надолго? – вопрошали в гостиной. – Оливко – управляющий губернией? Это смешно! Это нелепо! Целый город не может совершить над собой самоубийства. Я допускаю: революция – свершившийся факт. Но почему? Роль сыграла неудачная война. Но война – явление случайное, проходящее. Она пройдёт – пройдут и её следствия. У революции нет г л у б и н ы, поймите это. Заметьте: она развивается, но исключительно на поверхности – как накипь на супе, – она бурлит, но в вопросах чисто материальных. Но – внимание! – изменился ли дух народа? Изменился ли сам человек? Нисколько! Он фундаментально тот же. Он бунтует? Он у ж е побунтовал – и вернётся к прежней, привычной и обжитой рутине. Он возжаждет покоя и порядка! Он возопиет о нём!

– Коммунизм в России! Вы видите это? Вы можете это вообразить: коммунизм и мы! коммунизм и наша старая няня! коммунизм и мой сапожник! – восклицал другой «знаток жизни и человека» и тут же заливался старческим смехом, переходившим в старческий кашель. – Ха-ха! Кхи-кхих! Сказки! Мираж! Химеры! Коммунизм – иностранное слово. Русский мужик не успеет ещё научиться его произносить, как он пройдёт. А Россия – это прежде всего многомиллионный мужик. Безумец, кто не видит этого. Был Пётр, издавал запреты – а мужик и по сей день носит армяк и расчёсывает бороду.

– Согласен с вами, – перебивал первый старичок. – И добавлю от себя: русский мужик скрытен. Фактически: кого он любит? Бога? Царя? Революцию? Комиссара? Нет: он любит землю. Он из «неё взят», он тайно молится ей одной. Дайте ему землю – и на тысячелетие в России воцарится покой.

– Да, но у вас нет с о б с т в е н н о й земли, – возражала помещица, – и вы согласны, конечно, её раздавать. Но мы, но я, помещица, – мы т о ж е любим нашу землю…

– Постойте, постойте… – перебивал мрачный господин, бывший судебный следователь, – главное – ожидать спокойно. Когда этот многомиллионный пахарь поймёт, что пашет не свою землю и не для себя, что государство – хозяин, а он – опять крепостной, – вот это и будет момент!.. Наша задача – дожить…

– Но когда? – восклицали нетерпеливые. – Кто скажет, кто обнадёжит: когда?

– Я скажу! Я обнадёжу!

И из тёмного угла подымалась огромная тучная дама. До революции она была просто дамой, любившей сплетничать, играть на мандолине и есть блины. После революции она вдруг стала ясновидящей.

Из огромной атласной чёрной сумки она вынимала замасленную Библию в чёрном переплёте.

– Вонми, небо, и возглаголю! – произносила она в виде вступления. – Внимайте: Пророк Даниил.

«…И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа твоего; и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени; но спасутся в это время из народа твоего все, которые найдены будут записанными в книге…»

«…А ты, Даниил, сокрой словасии и запечатай книгу сию до последнего времени; многие прочитают её, и умножится ведение». Теперь г л а в н о е! Внемлите, господа!

«…Со времени прекращения е ж е д н е в н о й ж е р т в ы (понимать надо – раскол революционных властей с церковью)… пройдёт т ы с я ч а д в е с т и д е в я н о с т о д н е й. Блажен, кто ожидает и достигнет тысячи трёхсот тридцати пяти дней». – И закрыв Библию, дама возглашала торжественно: – Теперь вы з н а е т е, к о г д а!

– Поразительно! – раздались голоса. – Даже имя: великий князь Михаил Романов – записано в книгах. Очевидно, пророк имел в виду сословные книги, дворянские… Мы – наиболее гонимое сословие…

Вынимались записные книжки и карандаши, начиналось вычисление дней и спор, от какого же события начинать счёт дней.

Когда разговор принимал подобные обороты, тётя Анна Валериановна под каким-нибудь предлогом отсылала Милу из гостиной, а потом ей говорила:

– Что бы ни случилось в твоей жизни, Мила, держись реализма, трезвого разума – и помни: самые непоправимые ошибки совершает человек, когда руководится воображением. Помни это.

В гостиной всегда находились и пессимисты.

– Всё это отлично, но как терпеть, как дожить? Система террора…

– О, дорогой мой! Полноте! Террор – это система запугивать. Но ведь в России есть и бесстрашные люди. История страны доказывает это. Как можно, каким это террором можно запугать миллионы здоровых и нормальных людей! Поверьте, тут никаких страхов не хватит!

– Возьмите и психологическую сторону. Всякое правительство ищет быть любимым, ищет быть уважаемым. Оно поймёт, что мерами террора оно не сможет достигнуть этого!

– Да и к тому же… после всех свобод и радостей революции – вдруг поднести кулак к носу народа! Дать ему террор! Это было бы признанием собственного морального банкротства. Да это был бы м и р о в о й позор! Я уверен, ни один вождь революции не пойдёт на это!

– Итак, всё, что нужно нам в настоящий момент, – это терпение. Терпение и вера, терпение и надежда. Пусть перекипит революция! Бывали революции и прежде. Перекипит и сама собою остынет.

В кухне вопрос ставился иначе.

– Землицы нам дали! Слава Те, Господи! – крестился кучер. – Сам был на митинге, где давали, сам слышал. Так и сказал тот человек: «Новый закон – земля ваша. Кто пашет, тот и владеет. Берите всяк, кому сколько требуется для хозяйства. Владайте! Слава Те, Господи! – крестился он снова. – Награди их, Господи, за милость! Здоровья им и Царства Небесного! Вот и собираюсь в деревню, и узелок мой готов. Ты же, Мавра Кондратьевна, собери-ка мне снеди. Спешить, спешить надо! Потому полагаю развести скота, и как же тут без сена, без пастбища? Да ещё там и дворик господский с колодцем, очень мне к месту, рядом совсем. Вот и водица для скота-то! Как же без воды – поить надо!

– А кто из. господ там – во дворике с колодцем? – иронически спрашивала кухарка.

– Вдова – барыня. Ну ей одной зачем воды да земли столько! Одной-то.

– А как она не отдаст дворик-то?

– Как не отдаст! Сказано на митинге: «по потребностям», мне то есть. Для скота же – потребность.

– А вдову куда же?

– То дело не наше. Вдове найдётся место, полагать надо. Место найдётся. Ну, в город уедет, как она не пашет сама-то в деревне. Так и сказано было: каждый на своём труде – и да ест!

– Ну, а как придёшь ты в деревню, а лужок да и дворик с колодцем другой уже мужик взял, для скота тоже, – безжалостно терзала его сомнениями кухарка.

– Не дай Бог! Да и невозможно это. Новости не скоро доходят до нашей деревни. Новости же ныне все из города. Сейчас я узнал, завтра в дорогу. Барин Оливко и бумагу мне дал – на землю по выбору, чтоб всё по закону. Я первый в деревню приду! Первый и возьму. А там отнять у меня уж пусть кто только попробует! Моя землица – навеки. Как и сказано было во всеуслышание народное: земля тому, кто сидит на ней, сидит на ней и пашет.

– Так-так, – вздохнула кухарка, принципиально не ходившая на митинги. – Ну, а про нас что было сказано? Нам что дают?

– Вам вроде как бы так: ты – за барыню, а барыня – генеральша – вроде как бы на твоё место.

– В кухню?

– Вроде бы… А вам обедать отнюдь не на кухне, в барской столовой.

– Вот мне нравится это! – воскликнула Глаша. – Столовая у нас красивая. Мне надоело в этой кухне…

– Ты мою кухню не хай, – предостерегающе прикрикнула кухарка.

– А кто обед подавать будет? – интересовалась Глаша.

Кучер помолчал, подумал.

– Подавать будет, должно быть, барышня наша, Людмила Петровна.

– А откуда деньги на продукт? – мрачно допытывалась Мавра Кондратьевна.

– Деньги, должно, от государства, – размышлял кучер. – Сказано: нужды народные государство снабжает.

– Тут уж я не поверю! – соображала кухарка. – У государства деньги откуда? Единственно от народа. Сказки! Нигде не видано, чтоб государство деньги давало. Государство деньги собирает. И потому налоги.

– Ну, теперь другое государство. Оно – не по-старому. В том-то и вся штука: по-новому, для народа исключительно. Сказано: чуть что, обидели тебя – неси жалобу.

– Кому нести?

– На митинг неси.

– Ну и делов же у вас будет на митинге! – саркастически пророчествовала кухарка и решительно добавила: – А барыню на кухню не допущу. И есть сама не хочу в столовой, тут моё место. Двадцать лет я тут, на кухне, и обиды ни от кого не видела. Да и где барыне приготовить обед! Десять лет я околачивалась девчонкой на кухне, пока допущена была до плиты. А тут барыня вошла – хлоп! – и готов обед! – Ревность специалиста-профессионала звучала в её голосе. – Только перепортит всё!

– А ты сядь рядом да и поучи! – советовал кучер. – Вот переменится жизнь! – продолжал он со вздохом, выражавшим и довольство, и как бы тень сожаления о прошлом. – Генеральша – на кухню, барышня господская – на побегушках, за горничную.

– Нет, не быть по-ихнему! – гневно перебила кухарка. – Не допущу я барыню на кухню…

– Сказали тоже – день восьмичасовый, – размышляла Глаша. – От восьми, значит, до восьми – где ж тут рабочий день короче?

– Не тебе работать – барышне, – объяснял кучер, – пусть побегает. Не сокрушайся.

Вдруг возмутилась кухарка:

– Не то ты говорил, как барин покойный на войну уходил. Вспомни-ка свои слова тогда!

– Дура ты, баба! Молчи, – рассердился и кучер. – То тогда было, время то прошло.

– Дурой ты меня погоди называть, – подбоченилась Мавра Кондратьевна. – У м е н я в кухне сидишь: тут тебе не митинг и не революция. Пусть революция меня сделала дурой, тебя она сделала мерзавцем. – И сердито хлопнув дверью, она вышла из кухни.

– А ты, девушка, меня слушай, учись, – обратился он к Глаше. – Худо будет в городе – худо беспременно будет! – так шагай ко мне в деревню: работу дам. Всем дам работу – по найму – на жниво. Только, девушка, не жди, не будешь у меня вертеться, как тут, туда-сюда. Работа у нас тяжёлая, сурьёзный труд. И как сказано: по закону, от восьми до восьми. Прохлаждаться некогда. Жать, так жать; косить, так косить. Плата будет тебе сдельная.

– Так? – высокомерно окинула его взглядом с ног до головы Глаша. – Слыхали? Если революция оставляет меня прислугой, так уж лучше я буду прислуживать барыне – генеральше, а не её конюху!

– Как знаешь! Ты не обижайся. Я, что ли, делал революцию? Моя в том вина? Нас с тобой не спросили.

– Революцию сделали для трудящихся… от жалости.

– Исключительно. Для трудящихся, как вот я! Не для городских, как ты. Всё для деревенского народа, да ещё малость, пущай, для фабричного. Исключительно. Н а с т о я щ и й же народ, к т о з е м л ю п а ш е т, нам чтоб дать хорошую жизнь. Городам будет худо. Много народу погибнет. Нас это не касается. Мы землю пашем.

– А кому продукты продавать будете?

– А горожанам. В городе что? Хлеба своего нет, ни зерна, ни мяса. Какую хочешь цену проси – город купит. Должон купить. Он хоть и горожанин, и, может, образованный, но без пищи не может жить. Да ещё и то: горожанин тонкую пищу употребляет, со вкусом. А человек в городе плох: лгун, большею частью, и шут. Вот ты меня и послушай: станет худо – беги ко мне, работу дам, сыта будешь, – дипломатически заключил кучер. – Сама деревенская, знаешь: когда жатва, тут и поторопись.

– Не жди. Торопиться не стану, – гордо ответила Глаша. – Да у меня своя деревня есть, если уж жать. Смысла в тебе нет, а ещё хитришь. Я так думаю: кто поумнее, держись в городе. Мне и тут хорошо живётся. Бежать вроде и не от чего. А ты пока попаши – на краденой земле, помещик!

Революция развивалась.

Она развёртывалась, как пергаментный свиток, открывая всё новые и новые строки, и им не видно было конца. Она развивалась, затопляя всю русскую землю, и укрыться от неё, спрятаться было уже невозможно. Всё население, всё – до единого, так или иначе, уже было вплетено в её ткань, поймано в её сети.

Первое же прикосновение революции к «Усладе» насторожило Головиных. И снова опасность пришла не так и не оттуда, как её ожидали. Началась она от визита парикмахера Оливко.

Обычная рутина революционных событий начиналась сожжением здания полиции и открытием тюрем. Этот город, собственно, сам не делавший революции, несколько путался в порядке её внедрения. Оливко, упоённый славой, позабыл о тюрьмах. Получив упрёк, спохватившись и несколько испугавшись, он догадался дать удовлетворительное объяснение. Он произнёс речь, вдохновенную импровизацию.

– Не забудем, товарищи: на нас смотрят века и весь мир! Что значит «выпустить на свободу»? Открыть дверь и сказать: идите! Не так подобает ликвидировать постыдное прошлое нашей истории. Куда пойдёт жертва старого режима, выйдя из тюрьмы? Не должны ли мы протянуть им братскую революционную руку помощи? Их надо подготовить, им надо прочесть несколько лекций. Из открытия тюрем надо сделать национальный праздник, символ. Лозунг: «Вот мы и все на свободе!»

– Между тем они фактически всё ещё сидят в тюрьме, – заметил Моисей Круглик, присутствовавший в комитете.

– Откроем тюрьмы, товарищ Моисей! Но как? Надо подготовить население. Иначе, поймите, они выйдут в новую жизнь – и на пороге никто их не встретит! Надо подготовить обстановку, надо подготовить программу. Признаюсь, товарищи, я ночей не сплю, думая об этом, – и кое-что в уме моём уже назрело.

– Послушайте, – снова возразил Круглик, – вы осложняете проблему. К чему тут приготовления? Они не маленькие, они найдутся.

Эти слова привели в негодование Полину Смирнову.

– Товарищи! Я протестую! Позорно говорить о жертвах старого режима в таком небрежном тоне. Они страдали… Мы у них в долгу…

– Успокойтесь, товарищ! Давайте проголосуем!

Большинство было против Круглика и за Оливко.

Постановили устроить торжественное открытие тюрьмы, после краткой подготовки заключённых. Собственно политические заключённые – их было немного – получили свободу в первый же день революции, и толпа носила их на руках по улицам. Затем постепенно повыпускали и мелких мошенников, чтоб их не кормить. Но остались ещё тяжкие уголовные – и это о них шла речь.

Было постановлено наскоро собрать или напечатать для них памфлеты, объяснив, что заключённые стали преступниками не по своей воле, а в силу давивших их угнетений царизма. Но царизма нет больше, нет и угнетений, и в новом мире равенства и справедливости нет больше причин быть преступником. Для обсуждения и для ответов на возможные вопросы заключённых избрали «делегатов от Свободы», назначив часы их лекций. Самоё устройство торжества было отдано в энергичные революционные руки товарища Оливко.

По его программе граждане приглашались собраться у ворот тюрьмы и речами и музыкой встретить освобождённых. Сам Оливко уже мысленно готовил речь: «Товарищи! Час наступил! Последние заключённые выходят из последней тюрьмы! Всё человечество смотрит сегодня на нас жадными глазами! Такого, как делаем мы, ещё не было до нас на земле!»

Назавтра он посетил тюрьму. Заключённых собрали, и он произнёс речь, начав словами:

– Друзья мои! Всё, что даёт нам революция, должно быть незабываемо прекрасным!.

Но как ни старался он, слова его не вызвали и искры энтузиазма. Слушатели искоса взглядывали на него, как бы к чему-то примеряясь. Вопросов никто не задавал никаких. Речь Оливко обрывалась на полуслове. Он терялся. Потом ему стало не по себе. Всё, что он услыхал, было:

– Что ж, мы подневольные…

Это были люди осмотрительные, кто отличался медленной мыслью и недоверием к реформам. Тюрьма имела для них свою положительную сторону: она являлась надёжным убежищем. Подкупив сторожа, заключённый теперь мог «отлучиться». Он уходил «по своим делам» обычно после наступления сумерек и, «управившись», спешил снова скрыться в тюрьму. Там искать его не приходило на ум. Там он был безнаказан. Его кормили. Он мог и «подкупить» вина и провизии. С ним были не революционные, а его собственные товарищи. Играли в карты. В общем, жилось недурно.

Но вот являются ораторы. Присутствие заключённых на лекции обязательно.

Ораторы были двух типов: теоретики и практики. Первые шли для развития в заключённых политического самосознания, вторые – для пробуждения в них активности в поддержке и углублении революции, для пробуждения в них жажды приложить и свои таланты и знания для всеобщего блага человечества.

Тюрьма выслушивала их, мрачно насупясь.

Кое-кто приходил на лекции в цепях, и именно эти представляли собою самую вдумчивую и осторожную аудиторию. Они задавали вопросы, и вопросы их были всегда «по существу» предмета, они часто переспрашивали оратора, прося повторить сказанное; они не любили слишком быстрой речи, поспешности вообще: они не торопились жарко пожать протянутую им революционно-дружескую руку.

– Что ж, новый режим, значит… наше дело подневольное, конечно.

Но когда вопрос пошёл об организациях для новой жизни, оказалось, что они прекрасно вникли во все возможности положения. Дело пошло быстро.

Встал некий Клим Попов. Слова его были немногочисленны, но внушительны. Он и ещё несколько ему подобных, кто был осуждён на каторгу лет на десять, пятнадцать, а то и все двадцать, презирали парламентские приёмы и говорили, когда сами находили это нужным. Как наиболее явные жертвы старого режима, они забирали выборные должности себе: «равенство равенством, да надо же знать и справедливость» – кто дольше «сидел», тот и главный.

Когда подошло дело к избранию председателя, встал Клим Попов и предложил себя. Он молча посмотрел вокруг – и тут же избран был единогласно. Честь эту он принял с достоинством, не выказав особой благодарности избирателям. Стоя, он просил всех хорошо на него посмотреть, чтоб помнили, кто председатель. Это был человек чуть повыше среднего роста, но тяжёлый, коренастый, уже склонный к полноте мужчина. Расстёгнутый ворот открывал страшную волосатую грудь кузнеца. Лицо его было красно и грубо.

– Видали? – спросил он кратко. И на тюремном жаргоне пояснил, что теперь его личность неприкосновенна. Он делает что хочет как председатель, и никто ему не указ. Правила правилами, но в человеке главное – рассуждение. Его делом будет теперь – за всех думать. «А вы, товарищи, чтоб у меня без лишних разговоров!» – и с этими словами он засучил правый рукав жестом, который говорил красноречивее слов.

Избрание остальных должностных лиц заняло немного времени. Попов называл кандидатов. Их избирали единогласно. Митинг закончился.

Тяжкая медлительность в словах и движениях Попова была обманчива: он соображал и хорошо и быстро. Он укрывался за нею: практика его преступной жизни внушала ему – осторожность прежде всего козырь на безнаказанность.

Неслыханные возможности нового революционного порядка всколыхнули его воображение. Мысль заработала быстро. Он предвидел скоропроходящесть энтузиазма и недолговечность подобных «свобод для всех». Тратить золотое время на разговоры и позирование в роли жертвы он предоставил другим, «которые весом полегче», понимая, что сам лично он мало походил на страдальца от какого бы то ни было режима: его наружность не годилась для такой роли.

В качестве председателя и представителя группы он стал «вхож» к новому начальству. Прежде всего он посетил Оливко, чтоб передать нижайшее почтение и благодарность от уголовного населения тюрьмы. Быстрым взглядом окинув «власть», он понял всю легковесность парикмахера – и избрал его своей жертвой: через него начать и завершить карьеру. Ему он произнёс несколько прочувственно-благодарственных слов – и вдруг, повалившись на пол, поклонился в ноги. Оливко никогда не мог устоять против эффекта. Здесь эффект был налицо: «коленопреклонённое преступление, прозрев, целовало мои ноги». В глазах парикмахера стояли слёзы… «Как быстро, однако, внедряется политическое сознание в темнейшие народные массы!»

Он просил Попова встать, они обнялись и облобызались по-братски. («Ах, жаль: поблизости нет фотографа – увековечить!»)

Попов заговорил: он наизусть помнил и теперь повторил несколько боевых фраз из тех речей, что посланные в тюрьму ораторы произносили с особым ударением.

– И такой человек – в тюрьме! – воскликнул Оливко. – Проклятие старому режиму!

Попов, незаметно для восторженного парикмахера, наблюдал эффект каждой своей фразы, «снимая мерку» с начальства. Найдя наиболее уязвимое место, он тут же стал «работать». Он сказал, что не все люди, однако, вполне пригодны для позиции власти. И вот, оглядев всех, он пришёл к выводу, что Оливко – достойнейший и нет ему равных, однако же, могут возникнуть соперники, и «тому уже есть слухи». Он же, Попов, от души желает работать исключительно с Оливко, поддерживая, помогая и защищая в случае чего – тут он потряс своим тёмным кулаком убийцы. Он уверен, что именно Оливко и есть будущий великий государственный человек, и в заключение просил дать и ему какую-либо «работёшку», тут, «около», за что последует в своё время нижайшая от него благодарность.

Надо сказать, что в материальном отношении Оливко был бескорыстен: не крал и не собирался красть. Попов понял уже и учёл и это.

После взаимного обсуждения программа праздника была готова. Потрясая друг другу руки, они попрощались, и, ещё раз низко поклонившись, Попов затопал обратно в тюрьму.

Но Оливко был возбуждён и взволнован. Воображение его кипело. Прекрасное видение стояло перед его глазами.

Тут, направо (он взмахнул рукою), мрачная тюрьма. Тяжёлые, наглухо запертые ворота. Облупленные толстые стены. На них – вверху – торчат огромные ржавые гвозди. За стенами – гробовая тишина.

– Граждане! Вот символ позорного прошлого!

Тут, против ворот, воздвигнута платформа. На ней – знамёна, за ней – толпа, слева – оркестр. Первую речь произнесёт он сам, представитель новой власти товарищ Оливко. Внезапно движением руки (вот так!) он даёт знак: со страшным скрипом и лязгом распахиваются тюремные ворота (предупредить, чтоб какой-нибудь дурак не по думал смазать железные болты и петли ворот)… Так вот: знак, момент мёртвой тишины, лязг железа – и распахиваются ворота. Вдруг гром музыки, марш (всех музыкантов города согнать, чтобы было действительно громко). Победный революционный марш и пение многотысячной толпы:

Смело, товарищи, в ногу!

Из тьмы ворот парами выходят освобождённые наконец уголовники (предупредить, чтоб шли в арестантском, не вздумали бы в штатское переодеваться).

Марш замолк. Крики: «Ура! Свобода!»

И всё-таки эстетическое чувство парикмахера не успокаивалось, не удовлетворялось этой картиной. Он волновался: чего-то в ней недоставало. Нужен был какой-то финальный, лёгкий артистический штрих. Да, штрих был необходим. И вдруг он догадался: недоставало романтики, мечты, грации – короче, недоставало женщины. Но женщины особенной, не женщины вообще. Недоставало её – молодой, неопытной, смущённой, восторженной, влюблённой. Недоставало её лучистого, вдохновляющего присутствия.

Красивая девушка с букетом цветов («Товарищ Оливко, я смущена!»). Она стоит около него, на платформе. Она не сводит с него глаз («Товарищ Оливко, я плачу: к а к у ю р е ч ь вы сказали!»). Но он занят. Он не глядит на неё, он почти не слушает её слов: на нём ответственность, на нём государственные обязанности. Букет – из красных революционных цветов – дрожит в её бледной хрупкой руке («Я хотела бы дать эти цветы вам, товарищ Оливко!»). Открыты ворота тюрьмы, но она смотрит не на выходящую оттуда процессию уголовных, она смотрит только на него, на Оливко. Он сурово показывает ей своим взглядом, к у д а надо смотреть. (О, он для начала будет с ней строгим!) Да, впрочем, где же процессия уголовных? Они выходят, они идут, они приближаются к платформе. (Фотограф!) Они остановились. Жест: он простирает руку – могильная тишина. И он скажет потрясающее приветственное слово. Барышня рядом бледна и неподвижна, как мрамор. Он кончил. Гром аплодисментов. Крики:

– Оливко! Оливко!

О, как прекрасна ты, Революция!

Но кому быть этой «женщиной»? Женщина эта должна быть девушкой, юной, как Революция. (Не дать выскочить на платформу Полине Смирновой! Вот вездесущая ведьма: спасения нет от неё. Её поместить с хором, подальше!) Девушка должна быть нежной, хрупкой, тоненькой, слегка испуганной и очень взволнованной. Из народа какая-нибудь не годится. Трудящиеся женщины хороши на своём месте. Тут нужен «аристократический ребёнок». Нужен символ – раскаяние старого режима, его пробудившаяся наконец совесть: «я отдаю в ваши руки моё дитя». («Товарищ Оливко!» – скажет девушка. Нет, она не скажет, она прошепчет застенчиво: «Вы разбудили меня – политически! Вы дали мне новую жизнь!» Всё? Нет, она ещё прошепчет при прощании: «Могу я надеяться… видеть вас… иногда, товарищ Оливко?» Подумав, он скажет: «Очень занят, но постараюсь, урву минутку».)

Да, но кому быть ею? Пробежав в уме революционные имена и взглянув мысленно на физиономии своих бывших клиенток, он нашёл: барышня Головина. Находка!

Как не поздравить себя! И красавица, и блондинка, и бледна, и аристократка. Самый подходящий символ старого режима.

Праздник «освобождения» закончится гигантским шествием по городу, с музыкой, конечно, и с песнями. Под ликующие крики толпы он сядет в автомобиль: «Товарищи! Дела, дела… должен вас покинуть… У меня нет досугов, нет праздников…»

Эхом несётся за ним: Оливко! Оливко! И чья-то мысль: «Граждане! Давайте переименуем наш город в Оливко!» И ещё: «Поставим ему памятник (сейчас же, при жизни!) на площади, против собора. Напишем: славному…» и т. д., и т. д.

Оливко помчался в «Усладу» сговориться насчёт Милы, не столько просить, сколько распорядиться: с букетом, такой-то день, такой-то час. Но они («отрыжка старого режима») заставили его ожидать в гостиной, словно и не было никакой революции. Вышла к нему Анна Валериановна, не протянув руки, просила садиться, хотя он уже сидел. Его энтузиазм при изложении проекта праздника не был ни понят, ни разделён. Зачем «арестантам» цветы (она их так и называла, хотя он называл их «заключёнными»), К чему торжество, когда неизвестно ещё, как разбойники (!) поведут себя в будущем. Что касается Людмилы Петровны (Оливко назвал её Милой), то она слаба здоровьем и лишена возможности посещать какие бы то ни было торжества, тем более праздники, дающиеся для уголовных преступников.

Оливко вспылил. Гордо закинув голову, он попросил её взять обратно слово «преступники».

Тётя Анна Валериановна на это спокойно возразила, что пока ещё нет для этого оснований. Видно будет по их поведению через несколько лет, а пока преступник для неё остаётся преступником, если даже и произошли перемены в правительстве.

Она портила все задуманные им эффекты. Ничего не могло расшевелить и пробудить эту типичную старорежимную душу: ни его голос, ни его идеи, ни его художественное воображение, ни его вперёд выставленная нога в галифе и высоком, до колен зашнурованном ботинке жёлтой кожи. Сухарь! Мёртвый сухарь!

Услышав категорический отказ от участия Милы в празднике, Оливко уже не мог сдержаться. Да знают ли в этом доме, кто он? Да слыхали ли здесь, в этой старорежимной дыре, что произошла всероссийская революция? Понимают ли здесь, что он мог бы и не разговаривать, подписать лишь бумагу – и хлоп! – их Мила уже на платформе! Но он джентльмен, он оставляет государственные дела, он приходит лично – и вот приём! Знает ли она, с к е м говорит?

На эти слова, вставая с кресла, тётя Анна Валериановна ответила медленно: видев его довольно часто в своём доме в качестве приходящего парикмахера, она так и считала его за парикмахера. У ней не было возможности в этом усомниться. Что же касается «девушки для праздника» – почему бы не пригласить для этой роли дочь или сестру одного из арестантов? Тут не было бы театра, а одни только естественные чувства. Лично заинтересованная в освобождении из тюрьмы родственника, та девушка лучше выполнила бы роль, задуманную ей новым правительством. Что же касается букета, то стоит ли тратиться новому режиму на букет, поскольку это ставилось в вину царизму, тратившему иногда на букеты.

Она говорила спокойно, слегка приподняв брови, и в тоне её не слышалось ни страха, ни иронии. Оливко не понимал, что целью её было не дать уйти посетителю в припадке гнева. Она старалась задержать его и охладить, обратившись к его здравому смыслу. Напрасно.

Внешне она была только удивлена, не испугана, когда, вскочив, Оливко грохнул стулом об пол и воскликнул:

– Ах, так вы вот как! Подождите ж!

Он сделал к ней несколько решительных шагов. Она не отступила, спокойно, с удивлением глядя ему в лицо. Оливко постоял несколько мгновений, не зная, что бы ещё сказать или сделать, затем круто повернулся и вышел, хлопнув дверью.

Из «Услады» он проследовал в тюрьму – проверить, выучил ли Попов речь, составленную для него от имени освобождённых на празднике. Попов ответил урок наизусть, без ошибки. Но ему не давались знаки препинания. Он не обращал на них внимания и делал паузу перед произнесением каждого иностранного слова и глубокий вздох после него.

– Сойдёт! – решил Оливко.

Обрадованный Попов заявил, что имеет к городскому голове и личное «дельце». Вот-вот он выйдет на свободу, и не терпится ему начать работать. Какая же будет ему от начальства должность? Понимая, что на всякое дело предпочтительно иметь специалиста, Попов предлагал себя в чины полиции, какая она там будет у нового режима, а до тех пор – в сборщики налогов или там продуктов каких по деревням, а не то и в городе по надзору за делами коммерческими. Оливко не любил подобных просьб и разговоров и ответил небрежно:

– Ну, об этом потом… как-нибудь… не сейчас же… Придёт время… увидим…

На это Попов вспылил непомерно.

– Да? – сказал он угрожающе. – Такие ответы слыхали мы раньше, от старого ещё режима.

В немногих словах он дал понять Оливко, что по характеру своему не переносит неопределённых ответов. Он ищет начала практического сотрудничества с новым режимом, «а не то»… и он прищурил один глаз, внимательно рассматривая лицо парикмахера. Видя, что тот напуган в достаточной мере (тут только Оливко сообразил, что он в тюрьме, наедине с уголовным преступником, с убийцей, что сам он безоружен, а собеседник его разгневан).

Попов как бы вскользь заметил, что, возможно, он и ошибся: Оливко не имеет никакой власти в городе… придётся пойти поискать к другим… заодно бы и праздник и речь поручить кому другому… Да и чего тут праздновать! Если работы подходящей нет, кто пойдёт из тюрьмы: тут тебе и помещение, и харчи.

– А что ты нас всполошил – разберёмся. Есть у нас свои специалисты разбирать такие дела… Тюремная братия, знаешь, шуток не любит…

Глядя на грудь и руки Попова, на его мясистые губы, щетинистые, неровно подстриженные усы, Оливко забормотал в ответ, что новый порядок медленно принимает форму.

– Ну, а ты сам ведь на должности уже?

– Ускорить дело возможно, если подходящие сотрудники…

– Ты меня не разочаровывай, я этого не люблю. Мы-то не пропадём! Ну а обид не стерпим.

– Подождите! Дайте же нам, правительству, организоваться, – бормотал Оливко.

Попов насмешливо свистнул.

– Т а к ты о народе заботишься: подождите, мол, пока, а я поживу в своё удовольствие.

Подтянув пояс повыше, он наклонился к Оливко и, глядя ему прямо в глаза, сказал предостерегающе и как бы даже жалея:

– Эх, брат-товарищ, человек с твоим характером недолго живёт на свете!

Затем, распрямившись, он сел, хлопнул себя ладонями по коленкам и заговорил дружелюбно:

– Говорю тебе это в предостережение. Беспечный ты человек, не понимаешь, с кем имеешь дело. А то давай лучше кончим по-приятельски. Ты сам-то что тут делаешь? Какая твоя работа? Бери меня в помощники. Ты помни одно: не обижай народные массы. Это, брат-товарищ, ныне особенно будет опасно.

Помолчали.

– При должности высокой всегда полагается казначей. Вот я тут.

– Да… это так, – забормотал Оливко, – но вот беда: денег у нас нет… Касса давно пуста.

– Эх ты, шляпа! – ухмыльнулся Попов. – Денег, говоришь, нет? Это в России-то нет денег?

– У нас в кассе нет…

– Нет, так можно достать.

– Откуда?

– Оттуда, где они есть. Я казначей, м о ё д е л о – найти и взять. Ты должность мне дай и документ-полномочие. Деньги тебе будут. В тюрьме найдутся ребята, кто пойдёт и достанет. Дело чистое, не бойсь, ты ни при чём, у тебя казначей: он берёт, он и отвечает. Понимаешь?

– Ну а всё-таки – где ты их возьмёшь?

– Вот пристал, лист банный. У старого режима возьмём, кто с народа кровь сосал, у тех и возьмём исключительно, по всей, значит, справедливости. Дело будет законное, в явочном революционном порядке. И опять вот: в городе у тебя провизии нету. А деревня на что? Дай мне мандат, сам поеду, со товарищи. Привезём. Мои хлопоты, тебе же от города большая благодарность. Революционные лавки откроешь: всем поровну. Ты на меня полагайся. Мне же дай только документ подходящий, чтоб с подписью и с печатью-сургучом. И всё твоё дело будет сделано.

Оливко начинал верить в Попова, кто так легко и просто мог разрешить затруднения. Работа, ответственность – Попову, слава же ему, Оливко. Сделка чудесная.

– Ещё одна у меня сегодня зацепка с праздником нашим. – И Оливко рассказал об отказе им приглашённой барышни участвовать в торжестве. – Грубо и резко мне отказали.

– Что? – искренне удивился Попов. – Вот тебе и революционная власть, не может справиться с молодой девицей. Давай-ка ты мне адрес, сам завтра схожу. Бегом прибежит та девица.

Получив адрес, Попов был уже на пороге, как услышал громкий вздох облегчения, вырвавшийся из груди Оливко. Он понял смысл этого вздоху, и лицо его затуманилось. Он обиделся.

– Знаешь, товарищ, – сказал он медленно и веско, обернувшись, – одно всегда знай и помни: я люблю, чтоб со мной поступали по всей вежливости. Понял? А то и так бывает иногда – честно говорю наперёд, чтоб потом ты не удивлялся, – так, знаешь, бывает: исчезнет вдруг человек, и нету его нигде, пропал, и никто не знает, куда делся. Понял? А покамест будьте здоровы, товарищ! С революционным приветом! – И, тяжело ступая, он отправился в свою тюрьму.

Так Оливко попал в рабство к Попову.

Глава IV

Между тем в ту же ночь в «Усладе» произошло важное событие: вернулся Димитрий.

В темноте, тайно он пробирался к дому. Он видел запущенный сад, заколоченные двери, закрытые изнутри ставнями окна. Он не узнавал «Услады». Но издали оттуда доносились фуги Баха. Он шёл на эти звуки, и сердце его усиленно билось: тётя жива! возможно, и все они живы!

Совершенно неузнаваемый, в лохмотьях, истощённый, небритый и грязный, ничем уже не напоминавший прежнего Димитрия, он предстал перед Анной Валериановной. Он тихо постучал в окно, и она долго вглядывалась в темноту, не узнавая его. И только когда он заговорил, по голосу она узнала его – это действительно был её племянник. Она впустила его через окно, тихо провела к себе и пошла предупредить мать и сестру о его приходе. И радость и горечь этой встречи между родными были так сильны, что, увидев его и обняв, генеральша потеряла сознание.

Мила принесла таз, кувшин тёплой воды. Став на колени, она сняла с ног брата страшные отрепья каких-то войлочных ботинок и мыла ему ноги. Несмотря на его протесты, она старательно смывала всю грязь, вытирала чистым полотенцем, ссадины и ранки смазывала вазелином, и, так как лицо её было наклонено, слёз её он не мог видеть.

Тётя Анна Валериановна двигалась бесшумно, готовя воду для ванны, чистое бельё, принося пищу.

Они тут же решили скрыть возвращение Димитрия и его присутствие в доме от всех, даже и от прислуги, то есть от Глаши и Мавры Кондратьевны. Жизнь Димитрия была в опасности. Он должен был скрываться. Офицеры организовывали контрреволюционное восстание, и он был одним из участников. Он послан был ими в свой родной город, где ему были известны и люди, и условия жизни, местность, дороги, селения, чтобы подготовлять почву. При настоящем безлюдье в «Усладе», в огромном пустом почти доме, окружённом и садом и парком, за чертой города, скрывать присутствие Димитрия казалось и возможным, и нетрудным.

Хотя комнаты их находились далеко от помещений прислуги, они старались двигаться бесшумно и говорили шёпотом. Решили, что Димитрий будет жить в комнатах тёти. Она давно уже убирала их сама, и никто из прислуги не входил к ней. Всё оказывалось очень удобным. Небольшая узкая дверь из малой гостиной открывалась на узкую лестницу, ведущую в верхний этаж. Там тётя занимала гостиную, кабинет и спальную, с отдельной маленькой гардеробной и ванной. Единственным выходом, кроме этой лестницы, была дверь на высокий балкон под колоннами. Охраняя дверь в малой гостиной, они могли быть уверены, что Димитрий в безопасности. Решено было, что в течение всего дня кто-либо будет сидеть в гостиной: Мила с книгой, генеральша с вязаньем или тётя за пианино. Углы балкона не могли быть видимы снаружи, и там Димитрий мог лежать в лонгшезе на воздухе.

Когда всё было устроено, наступило утро. Переодетый в чистое, напившись кофе, Димитрий готовился отдохнуть. Мать подошла поцеловать его на прощанье и увидела: Димитрий уже не был блондином, голова его была совершенно седой.

Понимание опасности, которой он подвергался, его присутствие в доме, знание, зачем он здесь и зачем, и куда по временам будет отлучаться и что делать, создали настроение постоянного страха и волнения за него. В разговоре Димитрий удивлялся относительному спокойствию и благополучию в городе, тому, что «Услада» не была ещё сожжена дотла, тому, что ещё можно ездить за продуктами в деревни. Всё это, казалось, обещало успех контрреволюционному движению в крае.

Итак, когда на следующее же утро Попов явился в дом Головиных, он застал тётю Анну Валериановну уже не в том настроении, с которым она приняла накануне Оливко.

И, к несчастью, Мила была первой, кто встретил Попова.

Он прошёл по кухне и Мавре велел «доложить»: человек, мол, пришёл, посыльный, по государственному делу.

В гостиной находились Анна Валериановна и Мила. Генеральша была у Димитрия наверху. При словах «государственное дело» и Мила и тётя вздрогнули и обе побледнели. И всё же Анна Валериановна сказала совершенно спокойно:

– Мила, пойди прими посетителя. Я хочу допить кофе.

Ей надо было предупредить о посещении тех, наверху: для Димитрия было устроено потайное место на случай обыска.

Между тем Попов разглядывал дом. Без приглашения прошёлся по двум комнатам, дальше было заперто, потрогал замки. Он был поражён красотой и величием «Услады». Стоя меж двух белых мраморных колонн, он с сердцем плюнул на паркет:

– Ишь как живут, сволочи!

В эту минуту вошла Мила. Попов сам для себя определил это первое впечатление: он вдруг «смяк сердцем».

Она была бледна до прозрачности. Мысль о брате, сознание, что он в смертельной опасности, что, может быть, именно этот, «государственный человек» и пришёл с вестью о гибели, ужасали её. Казалось, она трепетала всем своим существом, и её глаза, вспыхнув, окинули быстрым испытующим взглядом всего Попова – с головы до ног.

Именно эта прозрачность, этот трепет, этот необыкновенный взгляд поразили Попова. «Голубка! – подумал он. – До чего ж белая!»

Вид Попова разубедил Милу: он не мог быть посланным от «государства». Он походил лишь на рабочего, посланного проверить электричество или водопроводные трубы. В чёрной вязаной жилетке поверх помятой и расстёгнутой синей рубахи, без пальто, без шляпы в руках, он, по её мнению, мог быть только рабочим. По головинской традиции, она приняла его приветливо, поздоровалась, слегка поклонившись, и просила сесть.

– Мы можем и постоять! – произнёс Попов с чувством, не сводя глаз с Милы. – Если в приятной компании…

– Вам придётся подождать немного, – сказала Мила, смущаясь от его пристального взора. – Сейчас придёт тётя поговорить с вами. Она здесь всем заведует.

– В приятной компании мы не прочь подождать и подольше, – ответил Попов и ловко подмигнул Миле левым глазом.

Она отступила на шаг.

«Боится, – с удовольствием подумал он, – непривычная». И с тяжёлой игривостью спросил:

– Как дела ваши насчёт кавалеров, барышня? С кем гуляете? Как насчёт симпатии к нашей особе?

Видя, как она отпрянула и вдруг побежала из гостиной, он довольно погладил усы: скромная девушка! не вешается мужчине на шею. И он громко свистнул вслед Миле.

Вошла тётя Анна Валериановна и кратко спросила о цели визита. Он прежде всего отрекомендовался как председатель содружества уголовных заключённых местной тюрьмы, подлежащих освобождению, и слова его заставили хозяйку невольно отступить на шаг. Но она тут же поняла, что визит этот не может касаться Димитрия, и мгновенно приняла свой обычный спокойный и холодный тон.

– Прошу садиться, – сказала она, сама опускаясь в кресло.

Кресло затрещало под Поповым: ишь, чёрт, узко! – и он развязно начал излагать «приказ комитета освобождения»: головинской барышне «явка с букетом» на праздник, чтоб поднести ему лично, как главному лицу в процессии освобождённых.

Слова его, наружность, манеры не оставляли сомнения: это был решительный человек.

С Димитрием, скрывающимся наверху, с пониманием, что значит его участие в создании контрреволюции, главной заботой Головиных стало не привлекать враждебного внимания новой власти к «Усладе». Тёте Анне Валериановне предстояло мирно разрешить вопрос об участии Милы в празднестве тюрьмы.

Попов между тем добавил и личную просьбу: он желал, чтобы Мила произнесла «слово», обращённое к нему самому – главе уголовных и их представителю и председателю.

Анна Валериановна позвонила и просила Глашу прислать в гостиную Милу. Попов приосанился и подкрутил усы. Тётя просила его повторить просьбу Миле. Развалясь, сколько мог, в кресле и почесав голую грудь под рубахой, Попов изложил своё «государственное дело». Мила и тётя обменялись взглядом.

– Хорошо, – сказала Анна Валериановна, – Людмила Петровна может пойти и поднести букет, но совершенно невозможно, чтобы она произносила «слово»: она не привыкла выступать публично.

– Хе-хе! – сказал Попов. – Большое дело! Я вот тоже не умел, да наловчился. Подучить можем барышню! – И он «лихо» взглянул на Милу.

Обе женщины побледнели.

– Я прошу вас сделать нам эту уступку, – сказала Анна Валериановна. – Видите, на первую часть вашей просьбы мы согласились. Этого вполне достаточно, не правда ли? Она явится с букетом и поднесёт, кому будет указано.

– Нам букетец, нам самолично. – И Попов хлопнул себя ладонями по коленям. – Будь по-вашему, освобождаем барышню от «слова».

Видя, с каким удовольствием он принял согласие, с какой зловещей тюремной любезностью он благодарил их, слыша «словечки», никогда не произносившиеся ещё в «Усладе», обе женщины холодели от страха.

Попов объявил, что сам в день торжества приедет за Милой в автомобиле, и не в том тюремном, с решётками, а в открытом, который прежде полагался его благородию, бывшему начальнику тюрьмы.

– И не беспокойтесь, поедем парочкой. С девочкой ничего не случится. Беру на себя охрану. Будьте покойны: имя Клима Попова среди уголовников значит немало. И букет на мой счёт: прикажу собрать герани в чьём-нибудь огороде.

Обе женщины молчали.

Попов продолжал «программу». Привезя Милу, он поставит её на платформу (он называл Анну Валериановну барыней, а Милу – Людмилой, хотя ему и сказано было, что она – Людмила Петровна), сам же должен будет отлучиться, чтоб, сняв штатскую одежду, переодеться в арестантскую, и затем выйти из тюрьмы, возглавляя шествие. «Там дальше речь произнесу для народа, чтоб понимали!» – но будьте покойны: Людмилу он доставит домой опять же самолично и на автомобиле. Желая нравиться, он говорил в том тоне, что почитал барским: с папиросой, висящей из угла рта, прищурив глаза и раскачивая ногу в грязном, когда-то жёлтом полуботинке.

Тётя Анна Валериановна слегка наклонила голову в знак того, что аудиенция кончена, но Попов не понимал, он не думал уходить. Он словно врос в кресло.

– Нравится мне тут у вас! Вроде как чисто всё и благородно. И разговор ваш вежтивый, куда ж и сравнить с тюрьмой! Грязь у нас конечно, да и вши. От блохи тоже покоя нету. Ну, днём развлекаемся тоже, больше, конечно, в карты. Вот есть у нас мастера! – И, обратясь к Миле, он спросил, играет ли она в железку.

Мила нашла силы отрицательно кивнуть головой.

Попов не уходил. «Услада» очаровала его. Он заговорил о себе, о том, что судьба его переменилась – спасибо революции! – и ожидается светлое будущее. Обещана ему важная должность. Он говорил о будущем словами и готовыми фразами тюремных ораторов. Он говорил о всеобщем равенстве. Взять его и хоть бы эту барышню вашу, Людмилу, – оба плоды старого режима, теперь же уравнены, и нет никакой разницы, почему бы и не жить в дружбе, в любви и в согласии.

Произнося речь, он вспотел от усилий, заключив:

– Заглядывать буду к вам! Нравится тут мне очень!

Бледная поднялась Анна Валериановна с кресел и, сказав «до свидания!», позвонила Глаше, чтоб проводить гостя.

– Приятно познакомиться, – прощался Попов и ещё раз бросил взгляд на Милу, тяжёлый взгляд, от головы до ног, и затем улыбнулся довольной улыбкой.

Чтобы не показать своих истинных чувств и своего страха, и она улыбнулась в ответ испуганной улыбкой. Попов остался доволен: он предпочитал скромность и наивность в женщине. Он подбоченился.

– Да вы не бойтесь, барышня! Мы умеем обращаться с дамочками! Опытные!

Наконец он ушёл.

Он оставил «Усладу» в состоянии почти экстаза. «Вот местечко, чёрт возьми!» – и он сплюнул на мраморные ступени. Вынув из кармана брюк клетчатую кепку, он лихо набросил её на голову, козырьком назад. Он чувствовал себя молодым и полным энергии. Перейдя дорогу, остановился, созерцая фасад «Услады» и стараясь угадать, за которым же окном спит «голубка». Затем он пошёл в город, но иной походкой, с раскачкой. Идея Оливко о барышне с букетом, вначале показавшаяся ему глупой, теперь восхищала его. Оливко этот не совсем дурак.

Мысли его были приятны: девочка, отказавшая парикмахеру (Попов считал, что парикмахер – господин), согласилась – и без возражений – на ту же просьбу, когда попросил он. Это уже кое-что да значило, приосанивался Попов. Он не был неопытным юнцом: девочка не говорила с ним сама, за неё говорила тётка. Эта ведьма понимает дело. Парикмахер – что? – хоть и господин, а при нынешней жизни – день, и нет его. А за Поповым – товарищи. Попробуй тронь! Это вот тётка смекнула. И как они слушали, когда он говорил о будущем! И она! Она! Девочка. Голубка. Людмила.

Попов был влюблён.

То, что очаровало его в Миле, была не её красота: эта красота (щупленькая!) не была в его вкусе. Его пленила её покорность, её испуг, её грусть, её скромность, рвущая сердце улыбка. Охотник с ружьём и испуганная им, бегущая от него лань.

Однако он не мыслил ей зла. Другое: он хотел бы на ней жениться. В ней он угадывал женскую верность, женскую преданность. Разбойнику нужна именно преданная жена, до могилы верная подруга. Легкомыслие, ветреность разбойник вообще презирает.

Мысли Попова зашли так далеко – до женитьбы. Человек на всех путях жизни нуждается в преданной супруге, особенно тот человек, что занят опасным делом. Он, Попов, горестно наблюдал падение нравов современной ему женщины. Жениться парню не на ком, честное слово! И вот Мила, наконец, показалась ему подходящей.

Желая думать о Миле, говорить о ней, он направился к Оливко. Там он обрушился на изумлённого парикмахера, упрекая его в недостатке вежливости к женскому полу. Говорил назидательно:

– Ты там был, нагрубил, видно, как последний мужик деревенский. Напугал девочку. Людмила девочка нежная, как ей с тобой на люди показаться? С ней говорить надо вроде как бы вежливо. Умеючи надо… И слов тех, что мы – мужчины – между собою заворачиваем, с ней никак нельзя. Ты не умеешь – не суйся. А я вот умею: согласна Людмила, будет с букетом на празднике. Слыхал? И вперёд на дамское или другое какое деликатное дело меня посылай, сам не рыпайся. Напортишь только, дурья твоя голова.

Попов стал серьёзно подумывать о женитьбе: «Годы же мои вполне подходящие: чуть за сорок, в полном соку. И судьба моя вон как переменилась! Пора, пора жениться. Самое, так сказать, время. И девочка-то какая! Мировая девочка! Нежная. Людмила! Голубка!»

Впервые тихие мысли о семейном уюте взманили его (сказывался возраст!). Но главное – до женитьбы поскорей обеспечиться. Чтоб уж потом и не покидать голубку: время-то ныне какое! Смута, какой на земле не было. Хитрый мужик, он понимал революцию лучше многих историков её и теоретиков. Равенство? братство? – рассказывай кому другому! Он видел её как катастрофическую перемену, как разруху и – разбойный по духу – приглядывался, где и как удобнее пограбить, пока возможно. «Мировой пожар раздуем!» Дуйте, ребята, раздувайте! Он же, Попов, и поведёт себя как на пожаре: в первые же минуты, в самом начале – красть, а дальше – «мирный я житель, хата с краю, и не видел ничего, и не знаю». С капиталом же при чём тут режим, тот ли, другой ли. При ловкости нашей – устроимся. Его ум работал, и маленькие глазки хитро поблёскивали.

«День освобождения» и для него принимал всё большую важность: он будет как бы представлен народу, и заметьте, головинская дочка подносит букет. Он как бы вступал этим в лучшее общество города: узнают, если где встретят. Кстати, соперников он не боялся: знал способы «успокоить», а то и совсем «удалить» мешающего ему досадного человека.

Накануне торжества он объявил Оливко, что завтра утречком пожалует к тому на квартиру, то есть в парикмахерскую, и хоть сам Оливко теперь не работал, Попов требовал его личных услуг: «Сам меня и пострижёшь, по-товарищески».

Пока Оливко работал над его головой, надо сказать, без всякого энтузиазма, Попов сидел, зажмуря глаза, сладко мечтая о Миле и о женитьбе. По окончании сеанса, увидев в руках парикмахера бутылку с дешёвым одеколоном, Попов распорядился:

– Ты, брат, не поливай меня отечественною мутью, подай сюда французские духи!

В «Усладе» между тем волновались.

Анна Валериановна велела Миле держать в секрете и посещение Попова, и будущую поездку на торжество.

– Ты знаешь Димитрия. Если он только увидит Попова и узнает, зачем и куда ты едешь, он забудет всякую осторожность и тут же в доме у нас застрелит этого каторжника. Тем более не говори и маме. Я поеду с тобою и не отойду от тебя ни на минуту. Не бойся ничего.

Букет красной герани казался настолько нелепым, что решили заменить его розами.

– Я буду смотреть на розы и о них думать, – сказала Мила, – и ничего, время пройдёт.

Она мужественно прошла через все унижения этого дня: с букетом стояла часы на платформе, рядом с фыркающим в её сторону парикмахером Оливко. Он «принципиально» не поздоровался с Головиными. Тётя Анна Валериановна, в чёрной кружевной косынке, изваянием стояла позади Милы. Полина Смирнова показывала на них пальцем и смеялась громко. Попов, выйдя из тюрьмы, не спускал глаз с Милы. С улыбкой она подала ему букет. И, наконец, втроём они возвращались в «Усладу» в чёрном автомобиле с ещё не стёртой надписью: «городская полиция».

С каким ужасом поняли Мила и тётя, что Попов был г л а в н ы м преступником уголовной тюрьмы. Тётя не выдала себя ничем, но подмечала всё. Попов, видавший виды и себе на уме, понимал основной смысл её молчания. «Ишь, ведьма! В рот воды набрала!» С другой стороны, ему нравилось: остерегает Людмилу. От эдакой тётки не убежишь в подворотню на фарт, побалагурить с прохожим парнем. Не такое, значит, семейство.

Сам он был счастлив и болтлив. Весь потный, он оттягивал от тела то рубашку, то жилет, поясняя: для воздуха.

– Слыхала? – обратился он к Анне Валериановне. – Ну, какую же речь я сказал! Печатное дело! Понравилось небось? – подмигнул он Миле.

– Вы хорошо сказали, – ответила она.

На другой же день после праздника Анна Валериановна написала два одинаковых письма: Оливко и Попову. Она напоминала, с какою готовностью Людмила Петровна Головина выполнила их приглашение принять участие в программе дня, и затем сообщала, что, к сожалению, племянница её слаба здоровьем, что доктор нашёл болезнь лёгких, следствие потрясения после смерти отца, и затем просила не затруднять Милу никакими общественными функциями, хотя бы на время, всего на несколько месяцев, пока она окрепнет.

Анна Валериановна была полна опасений, она не спала ночей и всё это старалась скрыть под маской спокойствия. Но выражение насторожённости стало её «революционным лицом».

Увы! Присутствием на празднике Головины напомнили о себе, попали в фокус революционного зрения. Следующий визит был нанесён Полиной Смирновой. С небольшой группой женщин и с песней она появилась на дороге к «Усладе». Женщины несли плакат с лозунгом: «Мир устал от богачей».

– К нам идут! К нам! – с воплем вскочила Глаша в гостиную.

Размахивая мандатом перед лицом Анны Валериановны, Полина объявила, что они пришли взять рояль. «Вы уже давно наигрались, сударыня!» Клуб рабочих женщин испытывал необходимость в музыке.

Полина предупредила: если откажут дать рояль, то Головиных ожидают такие-то и такие репрессии, после которых рояль всё же возьмут.

И снова, потому что Димитрий скрывался в «Усладе», Анна Валериановна уступила без возражений: пожалуйста, возьмите.

Рояль был тяжёл. Рабочие женщины не могли справиться и решили взять пока пианино. Их в «Усладе» было три. Взяли самое лёгкое. Они выволакивали его из прежней классной комнаты Милы, ударяя о стены, о двери, о колонны, о ступени, и оно отвечало растерянными жалобными звуками на все толчки и удары.

Испуганная Мила предложила клубу и ноты, но Полина фыркнула ей в лицо:

– Это вашего дохлого Баха? У нас есть свои, революционные песни!..

Реквизиция вещей для клубов сделалась главным занятием Полины. На этом поприще она подвизалась с неизменным успехом. Годами работая в самых богатых домах города, она знала точно, кто что имеет, где что содержится, куда прячется, – и отрицать для владельцев не было возможности. Её новая репутация стояла высоко: в два дня она бралась обставить роскошно любое революционное помещение – и без издержек.

«Услада» сделалась её избранным местом для реквизиций. Она появлялась всё чаще, потрясая мандатом, часто подписанным ею самой, и забирала всё что хотела, словно дом Головиных был складом её вещей или фабрикой. С Анной Валериановной она усвоила новый тон – бросая мандат на стол, почти ей в лицо, она говорила кратко:

– Ковры. Занавеси. Серебро. Граммофон. Письменный стол. Тарелки. Вешалку. Зеркало.

Тётя Анна Валериановна отвечала одним словом:

– Возьмите.

До мандата она не дотрагивалась. Когда Полина настаивала на подписи, тётя говорила:

– Попросите Глашу. Возможно, она подпишет.

– Так? – с злобной насмешкой воскликнула Полина. – Что же, обойдётся на сей раз без подписи. Но усвойте, мадам: скоро и в ы с а м и научитесь подписывать.

Слова эти напугали Милу (Димитрий скрывался наверху), и она старалась быть особенно вежливой с Полиной: предлагала ей сесть, просила прочесть список, чтоб помочь найти и вынести вещи, всё что угодно, лишь бы не допустить Полину рыскать самой по дому.

Стараясь отвлечь её внимание от дома, бедная М и – ла занимала Полину разговором. Это были жалкие попытки. Закинув ногу на ногу, в короткой юбке, в полурасстёгнутой кофте, с папиросой (в дни революции Полина научилась курить «народную» махорку), Полина иронически выслушивала Милу, по временам сплёвывая на ковёр: ничего, потом сами почистите!

Не менее ужасны для Головиных были и визиты Попова.

Он не имел привычки приходить, как все, через двери. Он не звонил никогда. Казалось, он проникал в дом через стены. Его появление было внезапно, неожиданно. Он вдруг возникал в раме открытого окна и, перемахнув одну ногу в комнату, сидел верхом на подоконнике, подмигивая насмерть испуганной Миле: «Не ожидала?»

Он выглядывал вдруг из-за длинной занавеси в столовой: «Ку-ку!» И когда Мила хваталась за сердце, сообщал: «Наше вам почтение!»

В парке Мила вдруг видела его прячущимся за ствол дерева. Или вдруг он оказывался рядом с ней в саду, на скамье: «Здравствуйте, пожалуйста!» Он протягивал ей свою страшную руку. Рука эта казалась ей нечеловеческой.

Однажды она чуть не наступила на него, найдя его спящим на траве у беседки.

Бедная, бедная Мила! Увидев Попова, и всякий раз испугавшись чрезвычайно, она не убегала, нет, она старалась разговором удержать гостя там, где она его нашла, чтобы он не вздумал рыскать по дому в поисках за нею: в доме скрывался Димитрий.

Между прочим, Попов не мыслил зла: он навещал свою невесту, Людмилу. Он понимал: за барышней, будущей невестой, надо поухаживать, с нею надо «играться».

Страх, испуг Милы он понимал как выражение скромности. Её разговор льстил ему: «интересуется», голубка!

Он взял привычку в её же саду сорвать цветок и поднести ей.

– Пахучий! Вам: от сердца! Не видал таких цветов нигде. Как будет их имя?

– Гелиотроп, – шептала Мила.

Попов издавал протяжный свист: словечко!

Он был – по-своему – внимателен к ней и нежен. Каковы бы ни были его прежние отношения к женщинам, невесту свою, свою Людмилу он хотел завоевать рыцарски, ухаживанием, по всем правилам изящного кавалерского искусства.

Он начал заботиться о своей наружности.

Всякий раз, как он появлялся в «Усладе», было что-либо новое в его наружности или одежде, и он сам обращал внимание Анны Валериановны и Милы на обновку. То это были часы с чьей-то монограммой и золотою цепью, то кольцо с бриллиантом на его пальце.

– Приобрёл. Ну, ободок кольца давал увеличить. Не лезло.

Он им показывал чудесные жемчужные запонки, которые носил в кошельке, завёрнутые в обрывок газетной бумаги; или же он демонстрировал новый фасон усов, бороды или новый пробор на голове, спрашивая мнение Анны Валериановны и Милы, так ли лучше или как прежде было.

Он хотел поразить их, восхитить собою.

Дела его шли хорошо. Да и Оливко не мог жаловаться. «Сотоварищи» Попов уже не раз «наведался» к Фоме Камкову, и вначале этим в городе никто не возмущался. Затем посетили кое-кого из других. Но этого пока было недостаточно. Попов торопился обеспечиться так, чтобы «на всю жизнь».

Раз он попросил у Головиных «дамского» совета: хотел поставить золотые коронки на зубы, для красоты исключительно, так как зубы были у него все целы. Полагая, что женщины понимают красоту больше, чем мужчины, он спрашивал их мнение. Приблизив своё тёмное лицо на вершок расстояния от лица Анны Валериановны, он вдруг распахнул свой рот, полный зубов, словно откинул крышку рояля. Желая избавить Милу от того же испытания, тётя быстро ему посоветовала:

– Поставьте на три нижних передних зуба. Будет красиво.

– Вот спасибо за совет, т ё т е н ь к а! – сказал Попов, в первый раз так называя Анну Валериановну.

Он всё больше верил своему счастью, своей удаче, погружался в оптимизм: на нашей улице и какой же открывается праздник!

Служебная деятельность Попова состояла в налётах на деревни и помещичьи имения для реквизиций по мандатам и попутном грабеже там же для себя. В городе он избегал «действовать». Тут он был «государственным человеком» и просил помнить имя – Клим Аристархович. Он искренне считал себя хорошим человеком. Того, что он считал моральным, он придерживался неуклонно, например товарищеская верность была для него священной. Но убить из-за выгоды человека для него было всё равно что убить для мяса корову или свинью. С другой стороны, убийства «зря» он не оправдывал, называл баловством и не прочь был от себя «дать раза в ухо» убийце.

В «правительстве» города Попов сделался необходимым человеком: единственный источник «государственных» доходов. Город голодал. Деньги потеряли ценность. Жалований платить было нечем.

Поездки Попова по деревням носили официальный характер. Но деревня отказывалась выдать продукты, прятала их, как могла. Деревню нельзя было убедить словом, так надо было «принудить» и заставить. Члены «правительства», начиная с Оливко, избегали дел, где доходило до насилия. В собраниях раздавались голоса протеста, обвинений, негодования. Но есть все хотели, а Попов был всегда наготове. Он ездил со своими товарищами. Они были хорошо вооружены «на случай нападения на них крестьянских банд». Поповские экскурсии были всегда удачны. Его подводы возвращались всегда нагруженными доверху.

После каждой отлучки он стремился первым делом в «Усладу», повидать голубку Людмилу. Каждое его появление было новым испугом и потрясением для Милы. Эта внезапность, этот нож за голенищем, этот револьвер за поясом… Она, вздрогнув, отступала на шаг, задыхаясь, заикаясь, отвечала на его приветствие, но, помня: Димитрий там, наверху, – торопливо приглашала его в сад, на скамеечку, или в гостиной просила сесть вот тут, у окна, шла рядом, провожая его по комнатам, направляя, чтоб не шагнул в сторону, не спросил: а там что у вас за комнаты? Её поведение, первый момент испуга, растерянности, а затем заботливое внимание Попов понимал по-своему: клюёт, клюёт наша рыбочка.

Матери Милы он почти и не видел. Разговор его с Анной Валериановной сводился к одной теме: супружеское счастье, тихая и обеспеченная деньгами семейная жизнь – «вот как тут у вас была». Он порицал распространившийся при революции обычай свободной любви, «без венца», он стоял только за законный брак, «по старинке». Говоря, он покуривал и поплёвывал на паркет, растирая плевок сапогом. С холодеющим сердцем Анна Валериановна ужасалась и свободной любви, и законному браку какой бы то ни было женщины с Поповым. Не раз теперь вспоминала она о Варваре Бублик. Как могла бы Варвара помочь им своим влиянием и защитой! Если б только она была здесь и запретила Попову посещать «Усладу»! Но о Варваре не было слышно.

С Милой Попов говорил всё меньше: сам удивлялся – не находилось таких слов. Он вздыхал, щурил глаза, подмигивал, подсвистывал или щёлкал языком в знак одобрения. Он был счастлив в «Усладе». Он приходил как друг. О верности в дружбе у него были свои, каторжные понятия, и в голову ему не приходило, что в «Усладе» могут его бояться. Их сдержанность он понимал как знак уважения к его личности и выражение почёта к его высокому положению в «правительстве». Он, как и полагается ухажёру, метящему в женихи, начал приносить подарочки, и дары эти ужасали бедную Милу.

Грязной рукою из бокового кармана брюк он вынимал горсть карамели: «Шейки раковые»! угощайтесь! Он развёртывал сальную бумажку и предлагал положить кусочек халвы Миле прямо в рот. Он откусывал от яблока, а затем остальное предлагал Миле: доедайте на здоровье! Отшатнувшись, Мила благодарила: «Спасибо, я съем потом». А тётя Анна Валериановна спешила объяснить, что от сладкого у Милы болят зубы.

Втайне он составлял список и более ценных подарков для голубки Людмилы.

«1. Банка помады, запах – резеда. Волосы у голубки ничем не смазаны (взять у парикмахера Оливко).

2. Сардинки, банки три. (Худа очень Людмила, подкормить надо, и чтоб тётка не смела есть: исключительно для голубки.)

3. Отрез на платье. Шёлк. Розовый цвет. К Светлому дню. В тот же день и колечко с бирюзой. А тётке на «Христос воскресе» – подсолнухов», – и так далее.

Уезжая как-то в одну из своих экспедиций, он принёс им – на память – свой портрет в рамке из ракушек. На фотографии этой он был ужасен. Он поставил её рядом с портретом отца Милы, покойного генерала: «всему семейству на вечную память», – и Головины не смели убрать портрет.

Мать Милы, о которой и Попов знал, что больна, и, увидев, заключил: «не в себе», не присутствовала при его посещениях и, оберегаемая тётей, часто не знала об этих визитах. Дни она проводила с Димитрием, а Мила или Анна Валериановна по очереди сидели у двери наверх. В их отсутствие она сама сидела у двери с вязанием. Свяжет ряд и распустит, и снова свяжет и опять распустит. Она делала это машинально, не думая, творя неустанную внутреннюю молитву.

Мила заметно таяла от переживаемых ею волнений. Анна Валериановна видела, что немедленно надо что-то сделать, найти защиту у власть имущих. В поисках она посетила даже несколько митингов. Увы, там она не видела никого, кто был ей прежде знаком, кому она могла бы довериться, к кому обратиться. Как болезнь, как мания, как безумие – там всё еще говорили. Там обсуждались не наступающий голод, не эпидемия тифа, не рост преступлений, не то, что совсем остановилась железная дорога, не работала почта, со столицами не было сообщения, нет, – обсуждались радужные проекты светлого будущего, политические платформы, объединения и разъединения политических групп. И чем очевиднее становилось, что надвигается разруха, анархия, тем восторженнее звенели речи голодных фанатиков о близости мировых перемен. Они гипнотизировали толпу. Тем, кто не подпал под гипноз, жизнь казалась чудовищным, диким сном, и хотелось закричать и проснуться, понять, что это только почудилось, и успокоиться.

Но были же где-то настоящие люди, те, что делали революцию по какой-то своей программе. Не хаоса же, не всеобщей гибели они добивались, они совершали переворот для какого-то всё же устройства жизни.

И как ответ на это, донеслись вести о большевиках, об Октябрьской революции, о том, что «твёрдая власть» уже рождена в столице. И тут же неслись таинственные слухи о контрреволюции и о гражданской войне. Кое-кто вдруг замолк, кое-кто исчез, кое-кто собирался с силами для борьбы. Но те, кто правил городом, не изменились, хотя и замечали, что власть и влияние понемногу уплывали из их рук.

Беспокойство, страх царили в «Усладе». Димитрий исчезал по временам и, возвращаясь, как ушёл, тёмной ночью, был главной причиной волнений. Он не был оптимистом: в успех контрреволюции он мало верил, но борьбу с новой властью считал своим долгом перед родиной. И его присутствие в «Усладе» и его в ней отсутствие были медленной пыткой, мучительной казнью для его родных.

Глава V

Но Милу ожидало ещё одно потрясение.

Как-то раз, после тяжкого душного дня в тот год странно запоздавшего лета, налетела буря с грозою и ливнем. Головины любили грозы. Была ночь. Зная, что и Глаша и кухарка давно заперлись и спят у себя, Димитрий с Милой вышли на балкон. Сидя в глубине, в углу, у стены, за колонной, они тихо разговаривали. Это в первый раз они решились разговаривать вне дома. Шум ливня был им защитой. Головины между собою теперь говорили только шёпотом.

Они сидели обнявшись, любуясь проносившейся и уже уходящей грозой и внезапными вспышками узлами связанных молний. Со своих мест они видеть могли только небо. Это была минута редкого теперь в «Усладе» покоя. Она их погружала в задумчивость, в полусон. Мила склонила голову на плечо брата. «Он со мною, – думала она. – Он один только к нам и вернулся – и вот мы таимся и прячемся в отчем доме». И эти лучшие минуты были исполнены печали.

Давно-давно они не сидели так на балконе. Димитрий держал руку Милы в своей, и сквозь тонкую, нежную кожу он чувствовал каждую косточку суставов пальцев.

– Как ты худеешь, Мила! У тебя теперь такие хрупкие руки.

– Представь, это только кажется так. Я сильная. Я ведро воды свободно приношу по лестнице. Хочешь, сожму твои пальцы – и ты увидишь сам. – Но она ограничилась только словами и не стала на деле доказывать свою силу.

– Что заставляет тебя так таять, так меняться на наших глазах? – спрашивал он с нежным участием.

Губы её задрожали, и она не ответила. Удар грома и вспышка молний ответили за неё. И снова стало темно. Шум дождя, такой мирный, такой приятный, как всегда – как прежде, как прежде! – разливал успокаивающую человека музыку. И вот тогда, в темноте, Мила решилась спросить:

– Скажи мне, Дима, ты не слыхал ли чего о Жорже Мальцеве?

– О нём? Как же! Слыхал.

– Что именно? – спросила она, замирая.

– Как всегда, о нём только необыкновенные вещи. Начать с его преступления. Ведь как это случилось! Ты помнишь, какой человек был этот Линдер? Собака, конечно, наш Егор был прав. И вот уже теперь, скрываясь, в бегах, встречаю я одного офицера того же полка, и он мне рассказывает. После того, как Линдер был всенародно бит, честь требовала, чтобы он ушёл из полка. Ждали этого, но не дождались. Сестрица Линдера, оказалось, была одной из особых любимиц Распутина – то-то он всё и твердил, что напишет в столицу, – она и оказывала, где нужно, давление. И, вместо порицания, стали Линдера похваливать: примерный служака, идеал дисциплины, и не увольнение его ждёт, а повышение. И вот молодые офицеры полка, кто ещё не был в годах и не думал о карьере, составили заговор – застрелить Линдера. Знаешь, был, конечно, и революционный душок среди тех молодых офицеров. Когда стали бросать жребий, конечно, Мальцеву выпало застрелить. Было в нём всегда что-то роковое, в этом Жорже. Он и выполнил. Остальное понятно: и его молчание на суде, отказ от объяснений, полное отсутствие мотивов, а также, что тогда всех удивляло, перемена отношения к нему со стороны молодых офицеров – до того ничьим любимцем он не был, а тут вдруг прямо культ мальцевский образовался. Ты, конечно, не могла этого знать, но многие удивлялись такой перемене, не зная, чем объяснить. Да и правду надо сказать, показал он большую силу характера всем своим поведением на суде.

– И только?

– То есть как – и только?

– Я хочу спросить…

Сердце Милы билось так сильно, что от его ударов она опускалась, как-то оседая, почти теряя сознание. Она хотела встать, выпрямиться, вздохнуть глубоко, но недоставало силы. Она пробовала отодвинуться и почти упала на другую сторону дивана. Но надо было узнать всё, и теперь же. Медленно она выговорила:

– Разве не было других поводов?.. Тут шли слухи… был роман между ним и Сашею Линдер…

– Вздор, конечно. Никакого романа не было. Но знаешь, чем-то этот человек был всем нам чужд. Я его терпеть не мог почему-то.

– Не говори… Дима, не говори так… Он был моим женихом… когда-то, – произнесла Мила. Голос её всё падал, и слово «жених» было скорее угадано, нежели услышано братом.

– О, Мила, прости! Но как странно, как странно: я совершенно забыл об этом. Я не вспомнил бы сам, пожалуй… Боже, что делается с нами! Как мы живём… чем это всё кончится…

Мила обняла его.

– Не будем, Дима, не станем смущать ничем эти минуты покоя. Если б ты знал, какой мир сейчас в моём сердце! Шумит дождь… Нет, как он шумит! Как хорошо он шумит!

Мила не спала в эту ночь. Когда Димитрий ушёл к себе и все остальные давно спали, она всё оставалась на балконе.

Она узнала! Конечно, это не было счастьем. То, что она узнала, было радостью только, но радостью бескрайней, без границ: она была любима Жоржем, и Жорж был героем. Он всё принёс в жертву тому, что считал делом чести. Так и надо. Так и должно быть. Именно теперь, когда она увидела, сколько вокруг было трусов, лицемеров, предателей, – именно теперь жертва во имя принципа чести восхищала её. Прав ли принцип, нет ли, Жорж всем пожертвовал для него. Герой! Она недаром его любила! Он стоил и любви её, и её страданий…

Буря давно промчалась, и ветер улёгся, и дождь падал редкими каплями, а она, прижавшись к колонне, всё стояла на балконе. Она не могла уйти с места, где испытала такую радость.

Яркая луна, словно наспех выпрыгнув из-под края быстро бегущей тучи, вдруг осияла свежий, душистый, только что омытый мир. Мила всё стояла на балконе. Серебристые пятна лунного света, словно резвясь, перемещались по стенам и полу балкона. Глядя на них, Мила думала: «Теперь уже во всё я способна поверить – и в то, что он жив, что вернётся, что встретимся… Где препятствия? Их нет. Всё, всё возможно».

Скрылась луна. Начинался рассвет. Взошло солнце.

Мила спустилась в сад. Всё сияло росой, всё блистало каплями дождя. Она зажмурила глаза: «Я ещё никогда не видела мира в таком сиянии. Боже мой, какое лучезарное утро!»

Она пошла в парк. У ствола старого дерева белела группа маленьких белых грибков. «Какие милые! Их не было здесь вчера! Когда человек печален, кажется, что мир мёртв. А жизнь ведь в нём идёт беспрестанно!»

Грибки казались ей милыми и драгоценными. «Боже! Как я всему радуюсь!»

Глава VI

«Услада» опускалась, неуклонно теряя своё великолепие и свою аристократическую обособленность. Давно уже не было в ней ни лошадей, ни собак, ни птиц. Оранжереи стояли пусты, зияли их выбитые окна, и последние цветы и кусты роз были вырваны с корнем Полиной для празднеств. Ни весной, ни зимой никто не убирал парка, не очищал дорожек в саду. Клумбы потеряли форму, были затоптаны «революционными группировками», приходившими в усадьбу на пикники. Кто-то рубил по ночам деревья в парке, и Головины не выходили на звук топора.

– Ничего. Рубят где-то далеко. Они не войдут в дом.

Иные стволы так и оставались лежать, преграждая тропинки. Мавра Кондратьевна звала Глашу, и они уходили с пилой, запасая дров для себя. По временам гул стоял в парке – чей-то праздник: то Полина с клубом, то Оливко с комитетом, то учитель Свинопасов, окружённый молодёжью. Головины опускали шторы, ходили на цыпочках, говорили шёпотом: только бы не привлечь внимания тех людей.

Вдруг раздавались весёлые крики, детские голоса. Ученики городских школ приходили с лопатами для наглядного урока ботаники. Они выкапывали, что могли, из сада, и каждый уносил с собою своё растение, чтобы посадить его где-то в другом месте.

Оливко произносил речи только с парадного крыльца «Услады», живописно опираясь о мраморную колонну, и фотограф, уже стоя на улице, делал снимки. Уличные мальчишки, организованные в особую группу, весело и метко целясь, давно разбили матовые фонари у входа в дом и в сад. Моисей Круглик, окружённый всеми библиотекарями города, показал тёте Анне Валериановне мандат, подписанный им самим, и объявил, что книги будут изъяты из «Услады» и распределены, сообразно их содержанию, по школам и библиотекам города. На молчание Анны Валериановны он рассеянно сказал «спасибо» и удалился. Вывоз книг занял два дня.

Но чаще других появлялась Полина. Её изобретательности не предвиделось конца. Своей энергией она гипнотизировала дотоле спокойных и нормальных женщин, и микроб возбуждения овладевал ими. Группы «Освобождение женщин от цепей!», «Ближе к природе!», «Женщина, следуй инстинкту!» – все побывали в садах «Услады». Новая ветвь последней группы – «Долой стыд!» (подразумевался стыд «буржуазный»!) – как-то раз появилась в саду и уселась там на траве. Земля оказалась сырой. Полина громко крикнула в окно кухни, приказывая Мавре Кондратьевне принести плетёные стулья и диванные подушки.

– Поворачивайся! Мне – кресло на выгнутых ножках!

Не привыкшая, чтоб на неё кричали (поворачивайся!!!), Мавра Кондратьевна всё же смолчала. Вынеся первые два стула на лужайку, она остановилась в изумлении: женщины («Ближе к природе!») были почти голые. В жизни своей не слыхав о нудизме, Мавра ахнула и плюнула:

– Да кто ж вас раздел догола?!

– Рот зажми, деревенская дура! – крикнула Полина. – Стулья неси! Не задерживай митинг, ворона!

Мавра перевела взор на Полину и, увидев, как-то даже присев, жалобно ахнула. Восклицание её не было ни надуманным, ни театральным. Наивный, детский испуг был в её голосе, и на это Полина разгневалась непомерно.

– Стулья неси!

Но Мавра Кондратьевна позабыла о стульях.

– Да какой же ты урод, голая! Терпенья нету!

Кто-то из женщин – помоложе – хихикнул. Полина была очень сурова во всём, что касалось революционной дисциплины. Отметив для себя, кто хихикнул, и сделав вид, что не обратила внимания на последний выпад кухарки, она, переменив тон, крикнула:

– Стулья! И поскорее! Земля сыра. Ну-ка!

Но одетой в несколько юбок Мавре презренной казалась в каком-то кусочке штанишек Полина. Бросив стулья и подбоченясь, она прикрикнула:

– Сырая земля, говоришь! Бог Саваоф посылает росу на землю. Не дам стульев! – И подхватив стулья, она повернула обратно. Гнев и презрение кипели в ней.

– Это головинские стулья! – крикнула она, не утерпев и обернувшись. – Не для твоего зада! (Увы, всегда благообразная Мавра Кондратьевна тут употребила более грубое слово!)

– Повтори, мерзавка, что ты сказала!

Мавра повторила:

– Не для твоего голого зада! Ты сама-то видела свой зад? Стульев мне жалко! Сняла бы ты фотографию и сама б посмотрела.

Полина сделала шаг вперёд. Увлечённая своим негодованием, Мавра не испугалась:

– Шагай, ну шагай! Ноги твои коротки!

Эти слова, отметившие самую удивительную подробность грустной анатомии Полины, явились последней каплей. Полина задыхалась. Она открыла рот. Два ряда мелких – не зубов, а острых зубчиков, попеременно то жёлтых, то тёмно-бурых, – лязгнули.

Но Мавра, торжествуя победу, не замечала опасности. По своему обычаю, она пробовала поставить весь эпизод на высший духовно-религиозный план. Она изрекла:

– Змея и аспид! Потомок змеи, искусившей праотца, невинного Адама! Ползи вон, ползи на брюхе твоём из нашего христианского сада. Тут Адамов для тебя нету, не рассчитывай!

И широким жестом обращаясь ко всей группе, прибавила:

– Вон ползите, пресмыкающие! Да воскреснет Бог! Ползите! Сатана уготовал вам свой сад!

Веря в то, что она говорила, Мавра по-своему была величественна и страшна.

– Ха! – вдруг воскликнула одна из членов ячейки. – Это я-то змея? Это я-то змея? Это меня ты называешь? Дай-ка я глаза твои выцарапаю за это!

Заволновались и другие её товарки:

– Да прибить её тут же на месте! Чего смотреть! Нынче свобода! Ну-ка!

Но Полина остановила их грозным окриком и величественным жестом:

– Стойте! Мы её судом! Революционным трибуналом! От нас не уйдёт!

И тем же тоном, оборотясь к Мавре, произнесла зловеще:

– Иди на кухню! Твоё счастье: я сейчас занята. Только помни: я ещё займусь тобою. Жди. Не пытайся: никуда не уйдёшь, никуда не спрячешься. Ты у меня повисишь на перекладине. Иди! – Это последнее слово она произнесла тоном спокойным и страшным. – Иди, но не радуйся!

В каждом звуке была полная уверенность в себе, в своём могуществе. И содрогнулось сердце бедной кухарки. Закрыв лицо руками, спотыкаясь, всхлипывая, она кинулась прочь, всё ещё слыша: «Ты у меня повисишь на перекладине!»

С тех пор она уже не знала покоя. Она не спала ночей. Ей рисовались страшные картины её собственной казни. Она не ожидала пощады и готовилась «принять мученический венец».

Она боялась выйти из кухни. Двери держала на засове. Она взяла привычку плакать, вернее, как-то жалобно скулить по вечерам, начиная с момента, когда из гостиной доносились приглушённые звуки фуг Баха. Скуля, она причитала, вспоминая детство, деревню, привольную жизнь в «Усладе» и покойного барина-генерала, кто был всему дому «помощник и покровитель». Нет его, и она жалобно пела: «Позарастали стёжки-дорожки там, где гуляли милого ножки». Нет его – и вот тёмною, страшною ночью придут, возьмут и уведут её на пытки и смерть.

Каждый раз, как Глаша возвращалась из города, она с надеждой расспрашивала, не слыхать ли чего о Полине: в городе она? не случилось ли с ней чего? не заболела ли опасно? Увы! Полина благоденствовала.

Глава VII

Как-то раз утром Глаша пришла с газетой и рассказами. За газетой она ходила в город, на дом их давно уже не доставляли. Мила и Анна Валериановна молча пили кофе. Ночью вернулся Димитрий. Он отсутствовал четыре дня, и эти дни были мучением для Головиных в «Усладе». Теперь он спал наверху, а мать с молитвой и вязаньем сидела у двери. Казалось, наступили минуты покоя. К счастью, и Попов был «в отъезде по государственному делу на недельку».

Утомлённые волнениями, и Мила и Анна Валериановна слушали Глашу рассеянно. Вдруг она произнесла имя Варвары Бублик: идёт на город с целой армией, порядок, опять новый, у нас наводить и всем войском править.

В сердце тёти загорелась надежда: Варвара Бублик! Не тут ли спасение? По словам Глаши, Варвара теперь на весь край «главный человек».

– Варвара командует армией? – изумилась Мила. – Но как же это возможно? Она женщина.

– Я бы ничему не удивилась в отношении Варвары, – заметила тётя. – Она о с о б е н н а я женщина. Так она командует?

– Ей-богу, командует! Теперь женщина ничего не значит, – старалась объяснить Глаша, – ещё хуже, чем мужчина.

Тех, что идут теперь на город, зовут «большевиками». Они страшные, хуже теперешной власти. (Тётя Анна Валериановна только вздохнула!)

– Они не могут быть хуже, – заметила Мила. – Это уже невозможно. А Варя Бублик, конечно, придёт к нам. Она нам поможет, например совсем запретит Попову нас беспокоить.

Глаша была отпущена. Мила взялась за газету (теперь они читала газеты). Анна Валериановна молча пила чай.

– Слушайте, тётя! Новости! – И Мила начала читать вслух: – «Комиссаром для края и города назначается наш политический друг и товарищ, геройски самоотверженно боровшийся с царским режимом, проведший долгие годы на каторге, в Сибири. Просим граждан обращаться к нему, в его канцелярию по всем делам государственного и общественного порядка начиная с сегодняшнего дня. Товарищ Андрей Гордеев принимает ежедневно в здании бывшей Городской думы… По личным делам просят не беспокоить».

Здесь Мила услыхала странный звук: тётя Анна Валериановна как-то приглушённо вскрикнула. Маленькая серебряная ложечка выпала из её рук и, ударив по фарфоровой чашечке, отбила край. Кофе разливался по блюдечку, по скатерти, на паркет пола. А тётя сидела неподвижно, глаза её были полузакрыты. Казалось, она не дышала.

Головины, как правило, не роняли вещей, не разливали кофе. С детства их манеры были безукоризненны. То, что случилось, и то, что кофе разлился, а тётя сидела неподвижно, равнялось событию. Изумлённая Мила тоже сидела неподвижно, глядя на тётю.

– Дай мне газету, – сказала наконец Анна Валериановна тихо, но совершенно чужим голосом.

Взяв газету, она смотрела на неё, не читая. Затем поднялась и пошла из гостиной. Выходя, она наступила ногою на лужицу кофе и не заметила этого. На паркете остался мокрый след её ноги.

«Боже, что с нею? – в страхе думала Мила. – Что случилось? Что могло случиться? Дима спит наверху… мама здорова… Что-нибудь о Борисе? Или тётя вдруг заболела? Господи, Господи, что ещё угрожает нам?»

Прошло несколько минут. Тишина.

Встревоженная Мила решила пойти к тёте. Когда она проходила мимо матери, сидевшей у двери на страже, генеральша молча посмотрела на неё и продолжала распускать своё вязанье.

«Боже, на что мы все похожи! – думала Мила. – Пошли, Господи, пошли, чтоб больше ничего не случилось».

Дверь в комнату тёти была закрыта. Мила боялась стучать, чтобы не разбудить, не встревожить Димитрия, спавшего в комнате рядом… Она прислонилась к двери, прислушиваясь.

Между тем, уйдя к себе, закрыв дверь за собою, Анна Валериановна прочла объявление на первой странице газеты и затем, закрыв глаза, стояла совершенно неподвижно. Текли секунды, текли минуты, она не открывала глаз и не двигалась… Казалось, кровь и жизнь навсегда покинули её. Тёмные тени легли на её лицо. В ней ничто не казалось живым. И Мила стояла за этой же дверью, притаясь и прислушиваясь. Ни звука.

Прошло ещё несколько минут, и Анна Валериановна открыла глаза! Они были другие. Всё лицо её стало другим. Оно светилось странным возбуждением, ка-кой-то огромной взволнованностью. За те минуты, что она стояла так мёртво, так неподвижно, её молодость, та её тайна, что сломала ей жизнь, пронеслась перед её глазами.

Андрей Гордеев – её муж!

Глава VIII

Итак, её муж, теперь большевик, товарищ Гордеев, – в городе, на революционной сцене. Он власть, по делам общественным и государственным всемогущ. Главный герой грядущих трагедий города…

Что осталось в давно выжженном сердце когда-то молодой, восторженной Ани?

Она видела падение империи, несчастья своей семьи. Страх и горе всё теснее сжимали «Усладу», туже закручивая, обвивая семью Головиных со всех сторон. Всё забыть: личные чувства, собственное достоинство, – но спасти детей брата! Просить выпустить Димитрия и Милу за границу; просить помочь разыскать Бориса, если он жив, и ему также помочь уехать… Какое это было бы счастье! Она пойдёт и будет просить. Она имеет право на это, она, так беззаветно, так бескорыстно отдавшая незнакомому человеку своё право на счастье. Итак, услуга за услугу, жертва за жертву. Если хотите, преступление за преступление, одно за другое, но честно, товарищ! Если нужно, она может стать перед ним на колени… Возможно, надо целовать его обувь? Она поцелует и обувь. Только бы спасти детей от Поповых, Оливко, Полины. Две старые женщины остались в «Усладе». Убейте их, рвите на части, если вам это нужно. Не медлить!

Мила за дверью услыхала лёгкие шаги тёти и порхнула по лестнице вниз. Как изваяние сидела генеральша на страже, в кресле.

Недрожавшей рукой накинула Анна Валериановна бархатную чёрную накидку и кружевной чёрный шарф. Обычной походкой спустилась вниз и – прямая, гордая, величественная и суровая – прошла по гостиной. На пороге она обернулась:

– Я ухожу в город. Не беспокойтесь – возможно, я задержусь.

«Боже мой, – подумала Мила, – но у ней совсем другое лицо! Боже мой, я могла бы не узнать её, если бы не шарф и накидка».

Генеральша не сказала ничего. Она не подняла головы от вязанья.

После долгих лет героической выдержки, после неослабного постоянного контроля над собою Анне Валериановне было необычно действовать под влиянием минуты и импульса. Но в ней прорвалось то, что давно накипело.

Разнообразные чувства-воспоминания подымались в ней, переливались из неё, волнами катились над её головой, она затоплена была своим внутренним волнением и не могла, не хотела уже рассуждать, снова молчать, опять одной знать и хранить свою тайну.

Быстро, не глядя по сторонам, она шла по улицам города. Но у самого здания Думы, напротив входа, она резко остановилась.

Куда она шла? Зачем? Что влекло её? Что уносило? Чего она ждала? Она не могла бы ответить.

Коричневые полосатые маркизы над дверью, давно выцветшие, грязные, полуоторванные, бились на ветру, словно сами страдая и её предупреждая о том же. Великолепные когда-то ступени входа были заплёваны, затоптаны, грязны. Она потому и остановилась так – в ней словно спросил кто-то строго: «Здесь ты ищешь защиты?»

Но романтик в ней, пробудившись, не дал ей думать, мчал её дальше. «Зачем я здесь? – она спросила ещё раз себя, но уже на пороге, уже взявшись за ручку двери, и тут же ответила: – Ищу защиту для детей семьи». «Но нет! нет! – крикнул в ней голос рассудка. – Не только это! Тебя гонит другое». «Другое? Пусть другое». Ей хотелось увидеть того человека, для счастья которого она так бескорыстно отказалась от личной жизни. «Как он выглядит? Он помнит обо мне? Должен помнить, конечно. Что он думает обо мне? Что он мне скажет?» И ещё раз голос рассудка ей крикнул: «Остановись! Ты пожалеешь об этом!»

Но она уже вошла. Она уже пробивалась сквозь толпу. Она спрашивала секретаря, как увидеть товарища Гордеева.

– Занят, – ответил секретарь, не поднимая головы от своей работы.

– Доложите. Он примет меня, – сказала она высокомерно.

– Он примет вас, гражданка?

Секретарь положил перо и взглянул на неё с Любопытством. Встретив этот пылающий взгляд, он подумал: «Наверное, у ней револьвер под накидкой. Но товарищ Гордеев тоже сидит с револьвером, конечно».

– Так он вас примет? – переспросил секретарь.

– Да, примет, как бы он ни был занят. Дайте мне, пожалуйста, перо. – И, вырвав из своей записной книжки сиренево-серый листок, она написала: «Особа, стоявшая с вами в церкви в Сибири, желает вас видеть немедленно».

Секретарь вернулся через минуту. Удивление было на его лице:

– Пожалуйста, гражданка!

Она вошла в кабинет.

– Здравствуйте, – услышала она размеренный, бесцветный голос. – Садитесь. Чем могу служить?

Его тон говорил: спешите, я занят. Я занят.

Но она не намерена была спешить. Она не позволяла себя торопить. Она медленно подошла к креслу, сказав: «Благодарю вас!», села и затем, медленно поднимая глаза, взглянула наконец на него.

– Ну-с? – спросил он, продолжая писать. Он ещё не посмотрел на неё. Его «ну-с» говорило куда больше, чем эти три звука: К делу! Будьте кратки! К делу, к делу. Скажите и уходите. Так принимают ненужных, нежеланных и бестолковых просителей.

Она всё ещё сидела молча, глядя на него. Если он был занят, она не была. Она не спешила. Ею уже было у п л а ч е н о за всё то время, какое она могла бы отнять у него.

Перед нею сидел пожилой человек аскетического типа, худой и бледный, но твёрдый, чем-то сильный и чем-то страшный. Если на нём не было жира и почти не было мускулов, скелет его был сделан из стали. Одет он был бедно и выглядел действительно очень занятым и очень усталым.

– Я была другом вашей Лизы, – сказала наконец Анна Валериановна.

– Лизы?! – переспросил он. – Ах да… Залесской. Так что же?

Она молчала: он позабыл даже фамилию Лизы.

– Чем могу служить? В чём ваша просьба?

Это слово – «просьба» – всколыхнуло в ней гнев.

– Вы д е й с т в и т е л ь н о узнали меня? – спросила она холодно и высокомерно.

– Нет, конечно, я не узнал и не мог бы узнать вас. Но вот ваша записка: я вспомнил, кто вы, то есть кто вы были. Только поэтому я и принял вас вне очереди, хотя я и очень занят… Так в чём же ваша просьба? Ваша записка, – костлявым, длинным пальцем он постукал по записке на столе, – не говорит ничего. Но тут слово н е м е д л е н н о, – он подчеркнул ногтем прямые, гордые буквы слова. – Так давайте же спешить, гражданка! Дело ваше такой большой важности? Слушаю. – И, закрыв глаза, очевидно, стараясь извлечь мгновение отдыха от этой остановки в работе, он приготовился слушать.

Она молчала.

Он открыл глаза и с удивлением посмотрел на неё.

– Наконец, в чём же вы нуждаетесь?

Волна гнева подхватила и понесла её.

– Л и ч н о я ни в чём не нуждаюсь. Нет ничего, в чём вы могли бы быть мне лично полезны. Но есть другие… В городе анархия… в городе грабежи, пожары, террор…

– Всё это мы приведём в порядок… в своё время.

Она снова замолчала.

– Слушаю, – торопил он. – Это всё, что вы хотели сказать? Тогда до свиданья. Время драгоценно теперь.

– Оно в с е г д а было драгоценно, – сдержав свой гнев, она говорила с высокомерным презрением.

Он сделал нетерпеливое движение, и она заговорила наконец деловито и быстро, уже чувствуя своё унижение в том, что могла снизойти до какого-то другого тона с этим человеком.

– Я прошу вас помочь уехать отсюда, совсем из России… лицам, кого безвинно преследует новая революционная власть. Вы знаете, как принято было прежде помогать тем, кого преследовало старое царское правительство. Знаете, долг платежом красен.

От её слов лицо собеседника несколько Переменилось, не внешне, а чем-то внутренним, насторожённым, словно мысль его прыгнула в западню и сторожила зорко и тайно оттуда.

– Ах, вот что! – сказал он дружеским, любезным тоном.

Но она, слепая в тот час, не заметила ничего. Она, возможно, и заметила эту новую его насторожённость, но её внимание лишь скользнуло по этому впечатлению, не останавливаясь, не задерживаясь.

– Кого же именно мы с вами отправим за границу? – спросил он любезно и быстро. – Родных? Друзей? Просто ваших знакомых? Или вы сами?.. Я, право, ещё не знаю, я внове здесь, могу ли я, вернее, должен ли я… Но скажите, – и голос его становился всё приветливей, мягче и ласковей, – ваша фамилия? Ведь я не знал и не знаю её. Ваше имя?

– Анна Валериановна Головина.

Он слегка откинулся на спинку стула.

– Это из местных помещиков? Или ещё есть здесь другие какие Головины?

– Нет, я не слыхала о других.

– Так, так. Так вы просите отправить за границу. Попробуем. Кого же? Кто желает отбыть за границу? Ваш муж? Ваш сын? брат? племянник?

Уже пугаясь того, какое направление принимал разговор, желая прервать, не дать ему произнести это слово – «племянник», и не успев, при слове «племянник» она сделала лёгкое невольное движение и видела, что он заметил. В этот миг она ясно поняла положение, поняла всё: какую ошибку она сделала тем, что пришла, и тем, что сказала… Она вдруг вся подтянулась и была уже настороже. Пожизненная актриса, она надеялась сыграть и эту роль: полное душевное спокойствие, якобы наивное непонимание, что имеет в виду враг. Она откинулась на кресле и, вся замирая, внешне имея непринуждённый вид, начала:

– Муж? Я не вышла во второй раз замуж. У меня нет ни мужа, ни сына. Брат мой… – Но тут она с ужасом поняла, что снова приближается к слову «племянник». Она замолкла.

– Вы сказали – ваш брат? Вы просите за брата? – спросил он голосом, полным симпатии.

«Природный сыщик, – подумала она с ужасом, с отвращением, – родился с этим талантом!» И чтобы держать его на этом слове – «брат», надеясь не допустить разговор, вернее, уже допрос, дальше, она заговорила медленно, придав лицу и голосу выражение глубокой, но сдержанной печали:

– Брата моего нет в живых. Он убит.

– Кто же убил его?

– Как это – кто? Немцы конечно, кто же ещё?

– О, немцы не были единственными, кто убивал русских г е н е р а л о в, – сказал он небрежно, и она теперь уже понимала всю опасность. Он назвал её брата «г е н е р а л о м»: он имел какие-то сведения о Головиных для каких-то своих целей.

– Я пришла, – заговорила она слишком поспешно, после только что взятого медленного тона: она чувствовала, что выдаёт себя, свою мысль, свои чувства, – я пришла просить вас вообще о тех, кого преследуют. Я всегда была на стороне гонимых, – добавила она с горечью, – стараясь им помочь. Моя просьба вполне естественна, вытекает из моего положения и характера: в этом городе я родилась, здесь я жила почти всю свою жизнь. И, видя, как новая власть уничтожает… как она относится к населению…

– Мы уничтожаем не население, мы уничтожаем врагов его.

– Но эти люди… их нельзя назвать врагами… Они ничего не сделали.

– Мы уничтожаем и наших потенциальных врагов.

– Даже? – Ненависть к этому человеку душила её.

– Даже, – спокойно повторил он, стукнув костлявым пальцем по дереву стола.

Сухой стук этот заставил её вздрогнуть. Она не могла продолжать.

– Если вы затрудняетесь говорить…

«Боже, – думала она, – он знает всё, он видит меня насквозь…»

– Вот бумага. Изложите вашу просьбу письменно. Вот и карандаш.

Она протянула руку взять карандаш. Её рука дрожала. Она вся начинала дрожать от отвращения к этому человеку, дрожала при мысли коснуться чего-либо исходящего от него, чего он сам касался, что трогали его руки. Но она хотела выиграть время и, медленно протягивая руку, наклонилась к нему, вперёд. Вдруг он сделал неожиданное быстрое движение, словно подпрыгнув, – и над столом их лица сблизились. Он взглянул ей прямо и глубоко в глаза и весело вдруг воскликнул:

– Но племянник! Вы не сказали мне и слова о племяннике! – И, видя, как лицо её потемнело, как упала рука, как она отшатнулась, он уже знал всё, что ему было нужно. И он ответил за неё:

– Да, вижу: у вас н е б ы л о племянников. Ни даже крестников… (Анна Валериановна крестила обоих: и Бориса, и Димитрия.)

Теперь начинался бой… Она отступала. Она искала щели, где бы спрятаться. Он преследовал её. Пауза была короткой.

– Вы ошибаетесь, – ответила она спокойно. – У меня два племянника. Оба мои крестники.

– Вы сказали: были два племянника.

– Почему б ы л и? – Её голос сорвался: она думала о Борисе, о ком со дня революции не было вестей.

– Значит, они есть ещё, то есть существуют. И Борис, и Димитрий. (Боже! Он знал их имена.) И вы пришли просить за них?

– Нет… Для них я ни о чём не прошу.

– Они не нуждаются в протекции?

– Нет.

– Понимаю. Прекрасно. Значит, и они тоже большевики. Что же, поздравляю. Это интересно. Где ж они? Когда стали членами партии?

Облака плыли перед её глазами.

– Постойте… одну минуту… Поскольку я ещё не знаю, что вы считаете «потенциальный возможностью вражды», то есть кого вы полагаете истребить за возможность вражды в будущем, я, пожалуй, и откажусь от своей просьбы. Ваш приём, после всего прежнего… может сделать из меня потенциального врага… Я ни о чём не прошу…

– Что ж, пожалуй, и не стоит, – сказал он, вставая.

Она тоже поднялась с кресла.

– Аристократическая женщина, – начал он просто и как-то сердечно ей улыбаясь, – имеет ту общую черту с женщиной буржуазной: обе связаны. Для второй имущество, то есть деньги, и собственный телесный комфорт дороже всего на свете, дороже, чем благо всего человечества. Для аристократки честь, имя, семья, т а к с к а з а т ь, п р о д о л ж а т е л и р о д а д о р о ж е собственной жизни и всего мирозданья… какой-нибудь там племянник… Вы, конечно, предполагаете просить о Димитрии Петровиче, не о Борисе же…

Она вздрогнула и видела: он и это отметил. Бориса, видимо, нет в живых, – горько она подумала, но вслух сказала спокойно и уже высокомерно:

– Благодарю вас. Вы помогли мне понять, что такое большевик.

– Не стоит благодарности, – ответил он рассеянно, словно мысли его уже заняты были чем-то другим.

Она направилась к выходу, когда он вдруг ещё раз её окликнул:

– И прошу извинить за такой нелюбезный приём. Но мы, знаете, заняты… Времени нет для поз и ролей. Мы действуем. А Димитрию Петровичу кланяйтесь. Он где-то тут неподалёку, в губернии. Конечно, и вас навестит как-нибудь, всё же последний в роду… племянник!

Она круто повернулась и пошла к нему. В её глазах был огонь, безумие. И громко, как имущая власть, произнесла:

– Вы прокляты!

Он даже отпрянул от неожиданности. Но быстро овладев собою, весело ответил:

– Сделайте одолжение. Проклинайте.

Этим закончилось их свидание.

Глава IX

Тётя Анна Валериановна продолжала жить с семьёю брата в его поместье.

Молодою, двадцати одного года, приехала Анна Валериановна к брату в «Усладу» со словом «навсегда». Ей были рады, отвели отдельные покои, и с тех пор она жила в семье Головиных, но вначале держалась как-то на отлёте, ни во что не вмешиваясь, никогда первая не начиная разговора, всегда сдержанная, спокойная. И всё же в ней угадывалось какое-то большое волнение, глубокая печаль.

Почему она не вышла замуж – красивая, богатая, хорошо воспитанная, образованная, – никто не знал. Головины поколениями были семейные люди: женились рано, рано выходили замуж. Тётя Анна Валериановна являлась исключением. И первые годы её положение и поведение в семье казалось несколько странным. Потом все привыкли к ней.

Высокая, тонкая, не выглядевшая ни молодою, ни старой, всегда в тёмном, она казалась тенью, отбрасываемою весёлою жизнью Головиных.

День она проводила большею частью в своих покоях, в саду или в парке, одна. Вечером она начинала бродить по дому. С наступлением сумерек её охватывало волнение, глухое беспокойство.

Она бесшумно спускалась и поднималась по лестницам, длинною, узкою тенью металась по залам, силуэтом на миг застывала на фоне зеркал и полутёмных окон. Рассеянно и бесцельно она прикасалась к стульям, гардинам, этажеркам, схватывала и затем, не раскрыв, отбрасывала в сторону альбомы и книги – всё это молча, не зажигая ламп, всё это в парадных комнатах, куда никто из семьи и прислуги не заглядывал по вечерам.

С годами она стала двигаться меньше, научилась охлаждать тревожные мысли, наружно не проявлять беспокойства. Но под этим, придавленная, шевелилась тоска. Анна Валериановна уходила в круглую гостиную, садилась там у рояля и долго – часами – играла фуги Баха. Звуки подымались, взлетали, катились и опускались, на волне своей укачивая её беспокойное сердце, как мать в колыбели укачивает больное дитя. Они отрывали её от себя, относили её в свой невесомый мир, в вечность. Забвение. Полусон. Небытие. Что может быть лучше? Жизнь! Жизнь в человеке соединена со страхом. Жить – значит бояться. Силы для жизни находит лишь тот, кто научился забывать. Музыка Баха была средством забвения.

Дети Головины так и росли: сумерки, вечер, издалека доносится музыка – фуги Баха.

К ужину Анна Валериановна выходила уже вполне овладев собою, без внешних признаков волнения. Ни её бледное лицо, ни руки её, необыкновенной красоты, ни голос не выдавали ничего.

Но в ней шла перемена. Сначала она боялась оглядываться назад, вспоминать. Её жизнь? Её жизнь…

Свою жизнь она часто сама рассказывала себе – по секрету, всё повторяя и повторяя, чтоб не забыть и одной подробности, на случай, если… Возможно, она одна только и знала её. Возможно, никто больше и не мог бы рассказать.

Вначале она рассказывала себе свою жизнь в первом лице. Она запирала дверь своей комнаты, словно опасалась, что мысли её могут подслушать. Но шли года, бледнело прошлое, стирались краски, отдалялась, отходила, таинственно замыкаясь в прошедшем, та прежняя, молодая Аня. Между нею и тётей Анной Валериановной не осталось сходства. Аня была уже не «я», а «о н а». И всё же вновь и вновь являлась потребность вызвать к жизни ту Аню, ещё раз, холодно удивляясь, осудить её. Но тогда она рассказывала себе «ту жизнь» где придётся – в саду, на балконе, у камина в гостиной зимою, и уже в третьем лице, словно это было не её собственным прошлым, словно та часть жизни откололась, отпала, отделилась навеки. Словно те дни разметало бурей, и частей не собрать, обломков не склеить. Те дни мертвы. Им не будет воскресения. И это возможно. Возможно ли?

Как в общем счастливы люди без веры: здесь – безнаказанность, там – небытие. Но ей, Головиной, со врождённой верой в незыблемость моральных законов, – ей было известно, что наступит день, когда… И, готовясь, она рассказывала себе «ту жизнь» «той Ани», пытаясь установить размеры вины и, соответственно, тяжесть возмездия.

Она начинала себе рассказывать.

Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. Ей шёл двадцатый год. Она только что вернулась от крёстной из Парижа именно к этому дню ноября – день её рождения – в Петербург. В Мариинском театре шёл балет «Спящая красавица». Городской дом брата был для неё открыт, но родных никого не было, только прислуга.

Там её ждала записка, накануне принёс кто-то от Лизы Завадской, школьной подруги, вместе учились в гимназии в Киеве.

«Значит, Лиза на курсах!» – радостно подумала Аня, беря за писку.

В записке Лиза просила прийти к ней скорее, немедленно, по важному, по совершенно неотложному делу.

Но Аня отложила визит до после балета. А затем, утром – морозным, сияющим, – на лихаче помчалась к Лизе, всё ещё упоённая музыкой, счастливая: обещали её познакомить с Чайковским.

Но какой странный адрес: Васильевский остров, Малый проспект. Трущоба, должно быть.

Аня прошла через грязный двор, залитый помоями, заваленный мусором, потом через другой двор, ещё грязнее. На узкой лестнице старалась не дышать и ни к чему не прикасаться. Конечно, Завадские были бедны, но всё же… У двери не было звонка, просили «стучать погромче». Но здесь нельзя жить, думала Аня. Это всё похоже на декорацию, сделанную нарочно.

Лиза была больна, в постели. Лиза была неузнаваема. Где её румянец и весёлый вздёрнутый носик? Лизу словно кто обжёг на костре: уголь и пепел.

– Лиза! – только и могла вскрикнуть гостья, остановившись у края кровати.

– Аня! Спасение моё! – И Лиза пробовала подняться, но не могла. Она протягивала к Ане страшные, серые, костлявые руки. – Ты пришла! Ангел мой!

Она схватила Анину руку и сжала её с неожиданной силой, и пальцы её – одни кости, твёрдые, тонкие, тёмные – походили на железные крючья.

– Аня, Аня, – повторила она, задыхаясь, – ты спасёшь меня! Ради того – помнишь? – учились вместе, сидели вместе, вместе писали сочинения… Ты помнишь? помнишь? Сядь сюда. Слушай, что надо сделать. Ты пришла и всё сделаешь – да? да? Только действовать надо скоро, сейчас же, иначе гибель, будет поздно. Уже нельзя терять ни минуты. Ты пришла в последний момент!

Прежде всего она потребовала от Ани честного слова.

– Нет, лучше клятву! Клянись… ты веришь в Бога – клянись Богом, что всё, что ты узнаешь, навеки останется тайной. Так будет лучше, безопасней для всех.

И когда ошеломлённая Аня поклялась, Лиза рассказала ей всё, что случилось.

Лиза была членом революционной партии вот уже два года. Она любит товарища Андрея – вот уже год. И он любит её.

– Недавно он принимал участие в террористическом акте: третий метальщик. Ты слыхала, конечно. Ты читала в газетах. Ты знаешь. Он был схвачен с другими. Он осуждён в Сибирь, на каторгу… Он… в кандалах ушёл… Он уже отправлен по этапу. Аня! На двадцать лет! Ты слышишь это? На двадцать лет!

И Лиза снова пыталась встать и не могла. Заливаясь слезами, рыдая, задыхаясь от кашля, она ловила Анины руки, впивалась в них, как в якорь спасения.

– И ты можешь помочь мне! Я скажу как. – В изнеможении упав на подушки, она шептала беззвучно: – Спаси меня… Спаси.

Это всё было так не похоже на Париж, на балет, на жизнь самой Ани. Она отступила на шаг. Заметив это движение, Лиза зашептала испуганно:

– Не уходи! Спаси меня! Ч т о тебе! У тебя всё, у тебя так много всего: здоровье, свобода, красота, жизнь, богатство… и ты откажешь? А в гимназии мы всем делились… мы говорили: дружба навеки… – Её голова металась по плоской нечистой подушке. – И вот ты бросаешь меня и уходишь…

Благородство – родовое, присущее всем Головиным, – поднялось в душе Ани. Она сказала твёрдо:

– Я сделаю. Я обещаю. Скажи, что нужно.

Задыхаясь, спеша, заливаясь слезами и кашлем, Лиза изложила ей «план». Первым решением Лизы было следовать за Андреем в Сибирь и там жить с ним вместе. Но право следовать за осуждённым политическим преступником даётся только законным жёнам, то есть повенчанным церковным браком, в церкви. Андрей и Лиза решили повенчаться. Было уже получено от властей разрешение на брак. Затруднение оказалось за Лизой. Она происходила из очень консервативной, чиновничьей семьи. Отец её был монархист по убеждению, на царской службе. С огромным трудом, после долгой борьбы, она вырвалась на курсы. Недовольная семья, через знакомых, старалась вести за нею слежку, негласный надзор. Недавно, очевидно, узнали что-то. Отец прислал приказ: бросить курсы и немедленно возвратиться домой. Лиза не подчинилась. Родители прекратили посылку денег. Не имея средств, она не смогла выехать за Андреем, к тому же заболела. «И ты видишь, Аня, довольно серьёзно».

В конце концов решено было так: Лиза выедет вскоре вслед за Андреем. Она догонит его в одном маленьком городке Сибири. «Каторжане, ты знаешь, идут очень медленно». В том городке они повенчаются и дальше пойдут уже вместе. На это уже есть разрешение. Тогда родители, потеряв власть над несовершеннолетней Лизой, не смогут ни остановить её, ни вернуть. Но пока Лизе надо действовать совершенно секретно. И что же? На днях она получила письмо из дому: мать и старший брат едут за нею. Возможно, они уже здесь. Они могут войти сюда, в эту комнату, каждую минуту.

– И вот осталось одно спасение – ты, моя Аня! Я встану, я поправлюсь, но только сейчас мне надо помочь. Тебе не будет трудно. Даже не будет хлопот никаких. Немного денег, немного времени – и это всё.

Слёзы, мольбы страшной, неузнаваемой Лизы заставили Аню сказать ещё раз:

– Сделаю всё, как ты просишь.

– Теперь слушай. Я объясню.

Если венчание не произойдёт в том городе в назначенный день, разрешение на брак теряет силу, недействительно для другого города и дня. Надо будет хлопотать, начиная всё сначала. А Андрей между тем будет уходить всё дальше и дальше. Один.

– Аня, взгляни отсюда: эти бескрайние леса, страшные болота, эти льды, снега, бесконечные пустыни… Этот лёд сибирский и этот снег! Андрей там будет один! Он и одет плохо. Он может заболеть, умереть, замёрзнуть. Его станут бить – нет свидетелей! Ты знаешь, как долго идёт письмо туда? Месяцы, месяцы… Зимою почту везут на санях собаки или олени. Летом почту везут рыбаки в лодках вместе с пойманной рыбой. Весною и осенью – бездорожье, почты нет. Там разливаются реки… Ты видишь, как трудно будет списаться? Ты понимаешь, как легко сделать, чтобы письма не доходили? Мы потеряем друг друга, и понадобятся годы, Аня, годы, чтобы мы могли повенчаться. Но, Аня, – она понизила голос, – е с т ь в ы х о д! Вот! Один студент, юрист четвёртого курса – талантливый человек! – всё и придумал: ты поедешь вместо меня. Ты возьмёшь – вот они, готовы – мои документы. Уедешь завтра, с экспрессом – надо спешить! До Урала, на случай встречи с кем-нибудь, кто тебя знает, ты поедешь под своим именем. Там пересадка, в Челябинске. Сибирь. Кто тебя может там знать? Переоденешься в дамской, сядешь в вагон второго класса – и дальше поедешь под моим именем. Ты нагонишь Андрея в городке Н. Сразу же там, в тюрьме, заявишь о своём приезде. Вас там повенчают. И немедленно ты возвратишься с брачным свидетельством сюда таким же путём. Я возьму бумаги – и это всё! Как только я оправлюсь и встану, я уеду к Андрею, за ним, без задержки уже, как жена. Ты поняла? Ты видишь, как просто!

– Но он… не видал меня никогда…

– Об этом плане он уже знает. Ему сообщено. Он повенчается с той, кто приедет под моим именем. Помни! ты обещала!

– Да, – ответила Аня. И ей действительно всё показалось чудесно и просто. Она увлеклась проектом.

Она словно переступила какой-то порог и вошла в мир фантазии.

– Аня, кольца не забудь. Купи обручальные кольца. Ты едешь завтра?

– Да. И я пошлю тебе цветы с вокзала – знак, что я уехала.

– Нет, нет, не надо. Нужна осторожность. Там будет один человек, он последит за тобою и мне потом скажет. Но ты его не ищи. Не смотри по сторонам, не вызывай подозрений.

Остаток дня прошёл в хлопотах. Сначала билет. Кольца. И вдруг захотелось: фата, подвенечное платье. Сложить вещи.

Аня была в тумане. Ей казалось, звучит музыка и жизнь так же таинственна и прекрасна, как сюжет балета. Необычайность положения восхищала её. Тайна взяла её крепко под своё очарование.

Всё прошло и легче и проще, чем ожидалось.

Под густою вуалью Аня спешно прошла по перрону, одна, в своё отдельное купе. Кондуктор любезно помог ей устроиться там, называя её подобострастно – «ваше сиятельство». Контролёр, ещё любезнее, взял её билет, чтобы уж с этим её не беспокоить до Урала. Документа спрашивать тогда и не полагалось. Наконец пересадка, а вскоре затем – и последняя станция. Дальше надо было ехать уже на лошадях.

Снег и степь. Сани и кони.

Полуграмотный чиновник просмотрел документы Елизаветы Завадской, не сделав никаких замечаний. Ни одно из объяснений, заготовленных «на случай», не понадобилось.

Сибирь! Сибирь! Она впервые, конечно, была в Сибири. Тишина, белизна, бесконечность.

Падал снег. Ни неба, ни земли, ни горизонта. Полусонные бежали кони, раскачивались низкие сани. Ямшик-инородец тихо пел что-то на своём языке, состоявшем из хрипов и восклицаний. Они ехали. Куда? Никакой не видно было дороги. Впереди не было ничего. А за нею, за Аней, растаял и исчез прежний мир. Она испытывала какой-то прорыв в своей жизни и с ним – покой, чувство необыкновенной свободы. Время? Пространство? Не было ничего. Эти кони уносили её в бескрайнюю даль.

День? Ночь? То светлело слегка, то темнело. Луна на небе? Или это такое здесь солнце? Всё равно. Никогда прежде она не испытывала в себе такого мира, такого полного отсутствия желаний. Где была её воля, её властное «я». И это бездумное, безличное состояние в полной свободе от всего казалось ей тогда самою жизнью.

Но вот разорвалась снежная полоса. Перед ними снежная равнина. Неподалёку чернелся город. Кони стали. Последняя станция. Приехали!

Городок был и низок и мал, почти невидим под снегом. Его присутствие выдавали не столько постройки, сколько гигантские столбы дыма, подымавшиеся из каждой трубы каждого дома. Дым, казалось, стоял неподвижно, только вверху причудливо раскручиваясь в кудреватые шапки. Подымаясь над прочими, возвышались только два здания: тюрьма и церковь. Аня подъехала к тюрьме.

Это было старинное здание, острог, окружённое частоколом из тёмных брёвен, заострённых вверху.

В окно за решёткой, в чью-то заскорузлую и мохнатую руку подала Аня «пропуск». Ей открыли массивную, будто из серого камня, калитку в воротах, на железных болтах, с большими, как блюдца, шляпками гвоздей. Сопровождаемая солдатом с винтовкой, она прошла по пустому двору. Здесь снег был не бел, он был грязен, и двор был пуст. «Куда я иду?» – спросила она солдата. Он не ответил, но показал пальцем на обитую грязным войлоком дверь. Она вошла в канцелярию. Она просила свидания с заключённым Андреем Гордеевым. Но было поздно: час для свиданий прошёл. Особа, чьё слово могло бы разрешить отступление от тюремных правил, отсутствовала. Аня стояла одна в полутёмной комнате, глядя на решётку, за которой он бы появился, если б свидание разрешили.

Её снова провели в канцелярию: там знали о предстоявшем венчании. Документы были в порядке.

– Завтра. Его приведут в церковь в пять пополудни. Мы уведомили священника. Оставьте здесь все бумаги.

– А после венчания? – спросила Аня.

– Его отведут обратно в тюрьму. Послезавтра уходит партия дальше на север.

– А я?

– Вы свободны. Хотите поезжайте следом, нет – отправляйтесь домой.

Она никогда не могла забыть ни этого странного города, ни этого странного дня. Они вдруг вставали перед нею через годы, в их властной собственной атмосфере, непостижимые, не связанные ни с чем реальным в её жизни. Земля и небо, белое и голубое, мир в утро третьего дня творения.

Толпы белых холмов, груды белых облаков неразличимы одни от других. И в душе – чувство бескрайней первозданной свободы.

Холмы были домами под снегом. Но был и настоящий холм, на его склоне – сосна. Одна-единственная, истерзанная ветрами, она имела фантастическое очертание.

Безмолвный город лежал, плотно укрывшись снегом. Где-то неподалёку находилась река, но под снегом её не было видно.

Здесь живут? Какой странный город! И дома, как острог, были обнесены каждый своим забором. В каждом дворе, лязгая цепью, день и ночь сторожила большая собака. Что она охраняла? Чего они боялись? Что у них было? Что скрывали? Чем дорожили? Что делалось в этих домах? Возможно ли, чтоб под такой крышей, под этим столбом дыма, под звуки собачьего лая и цепи рождались дети и жили, любили, страдали, старились и умирали! Или здесь этого нет? Под снегом не было видно кладбища.

Но в этом же мире, на этой самой планете – Париж, Петербург и Чайковский, «Услада», балет, газеты и книги. И то и другое одинаково называется жизнью. Кому где родиться – называлось судьбой, и человеку не дано было выбирать самому, где родиться.

Великолепие лазурного неба и ослепительный блеск снега на солнце сливались с могильным холодом.

Присев на завалинке, Аня смотрела, удивляясь всему. Тихо. Истерзанная ветром сосна на холме отдыхала от своих мучений. Как всё было пусто! Словно великий творец – художник – задумал великолепнейшую картину, набросал фон и, не доделав, ушёл, махнув рукою. И всё осталось как было.

После полудня Аня начала собираться к венцу. В доме, где ей дали отдельную комнату, от всего, и людей и вещей, исходил во всё въевшийся доселе незнакомый ей запах черемши. Она разливала на пол духи от Герлэна, но они не могли его заглушить. Висело, как призрак, венчальное платье. Фата растекалась по постели и полу, светящаяся, прозрачная и туманная, как Млечный Путь.

Она спросила, где можно купить букет. При слове «цветы» на неё посмотрели с испугом. Зимой?! На сотни, на тысячи вёрст вокруг не было цветов. Летом цветут сарана и багульник, шиповник и жёлтые болотные лилии. Об оранжереях здесь не слыхали. Зелени? Только и зелени, что та вот сосна, на том вон холме.

Аня начала одеваться.

Скрипнув, чуть-чуть приоткрылась дверь. В узкую щёлку смотрел глаз хозяйки, и голос её шёпотом сообщал о виденном собравшимся в кухне любопытным соседкам.

– Оболокается…

– Ну? – подымался вздох женщин. – В чего?

– Юбка-сподница, должно, канифас. С кружавцем.

– Ах!

– Платье – белый муар, и с хвостом.

– Да ну!

– Обутки серебряны!

– Ой!

Слух о невесте и свадьбе взволновал весь городок. Девочки, девушки, мужние жёны, вдовы, старушки – всё женское население, стайками, как воробьи, неслось к церкви. Это было сплошь простонародье, одетое бедно – в пимах, в полушалках, в тулупах. Входя, они размашисто крестились, неопределённо глядя на алтарь, затем быстрыми узкими глазами, блестевшими и тёмными, как агат, впивались в невесту и замирали в созерцании.

Она одиноко стояла у правого клироса.

Горели лампады и свечи. От амвона до входной двери расстилался узкий ковёр-дорожку— путь жениха и невесты; на него никто не вступал, хотя церковь была полна. Царило молчание. Лишь кое-где прожурчат два-три слова или священник кашлянет в алтаре. И все, сколько было их в церкви, стояли, на миг не спуская глаз с невесты: эти глаза пожирали её, жадно впитывая, что видели, в себя, – и ей казалось, что от неё ничего не остаётся.

Под этими взорами, стоя одна, отдельно, на возвышении, Аня всё более и более теряла ощущение реальности. Кто была она? Кто эти люди? Как могло случиться, что они вместе? И именно в эти минуты, на миг как бы теряя сознание, потом вдруг просыпаясь, она, поднимаясь, опускаясь, плывя, тая в воздухе, исчезая куда-то под своею фатою, потом опять возникая перед сотнями глаз, – она как глубоким уколом вдруг пронзена была сознанием, что заключалось нечто страшное в том, что происходило с нею. Что она? Ей этот аналой? Сон всё это? Происходит всё это или же только кажется? Кажется к о м у? В чей сон вплетена её жизнь? Почему, чьей волей она так далеко, в Сибири, и отчего, не отрываясь, смотрят на неё сотни тёмных глаз? Что они ожидают увидеть?

Ей хотелось упасть, закричать, этим криком разорвать сон. Бежать, вызвать к жизни обычный свой мир, найти себя в другом месте, одной, без подвенечного платья, фаты, без этих людей, без церкви, свечей, аналоя.

– Жених! – пронёсся взволнованный шёпот. – Жених идёт… Жених… – И все лица обернулись ко входу.

А она – почему? – вдруг всплеснув руками, взметнув сверкнувшей фатой, по ковровой дорожке бежала ему навстречу. За нею взвился горячий шёпот:

– Гляди! Бежит! Поди, не видались давно.

– Голубка! – и по лицам старух, похожим каждое на угасшую луну, катились слёзы. – Шибко любят, должно быть!

Широко распахнулись церковные двери – и за ними: пылающий зимний закат, словно дверь распахнулась прямо в небо, в его небесное пламя, и на фоне огня, медленно поднимаясь по ступеням, возникали три человека: два стража-солдата с винтовками и – между ними – высокий и тёмный жених. Они шли спиною к свету, и все трое были темны. Тень скрывала их лица. Они вышли из пламени – откуда? из рая? из ада? – и приближались к ней. Подойдя, жених не сказал ей ничего, а она, остановившись, смотрела, не видя, прямо в его лицо. Он улыбнулся и протянул ей правую руку. Она услышала странные звуки – лязганье цепи: жених был в кандалах. Молча она всплеснула руками.

– Ой, заплачет, запричитает… – пронёсся шёпот.

Но ни он, ни она не издали звука. Жених взял руку Ани, висевшую беспомощно, как плеть, и повёл её к аналою.

Закрыли входную дверь, и исчезло пламя заката, бушевавшее в небе за её порогом. В церкви вдруг стало темно. Аня вздрогнула, ослеплённая этим исчезновением света. Жених вёл её к аналою, и фата завивалась за ними серебряным тающим следом. Они встали рядом. По обе стороны выстроились часовые-солдаты. При свете лампад мерцали, тоже как свечи, их штыки. Священник вышел из алтаря, благословляя жениха и невесту. Он дал им свечи жёлтого воска, и обряд венчания начался.

Сгрудившись, женщины стеною подступали всё ближе, жарко дыша и пожирая глазами невесту и жениха.

Слёзы вдруг брызнули из глаз Ани. Почему? Они скатывались по лицу, срывались и падали, на лету отражая. огонь свечи, как будто она плакала прозрачными каплями света.

– Ой, плачет, глядите!.. – шептали в толпе. – Голубка, намаялась, видно!

Священник обвёл их трижды вокруг аналоя. Фата невесты цеплялась за кандалы жениха и разрывалась по краю. Дьячок, один составлявший хор, пел печальным старческим голосом.

Обряд венчания был закончен. Священник предложил новобрачным поцеловать друг друга. Холодные губы коснулись лица Ани. Она ответила таким же безжизненным, холодным поцелуем.

– Гляди! Цалуются! Гляди! – восторженно шептали в толпе.

Погасив свечи, священник протянул их Ане. Он начал было поздравительное слово, но смешался, не закончил и сказал просто:

– Вот и всё. Распишитесь и попрощайтесь с вашей женою. Вам надо немедленно возвращаться в острог.

Андрей и Аня стояли молча друг против друга. Она смотрела ему прямо в лицо, не видя его, не запоминая. Он протянул ей руку, сказав:

– Спасибо, товарищ.

Два слова. Это было всё. Он повернулся и, не оглянувшись, под конвоем вышел из храма.

Аня стояла, прижав руки к сердцу, уже совсем не отдавая себе отчёта ни в чём, и тихо плакала. Священник сказал ей наставительно:

– Не горюйте безмерно. Не ужасайтесь и не ропщите. И плечи ваши и ношу для них создал Господь. Его ноша – по силам несущих.

Женщины бросились её поздравлять. Они обнимали её, гладили её плечи, заглядывали в глаза, ощупывали фату и шелк её платья. Кто посмелей, целовал её.

– Покажи-ко обутки! – просила молодая девица. – Ты выдвинь ногу-то. Неужто же серебряны?

Низкорослая старуха, всех растолкав, встала вплотную перед Аней. Её камлотом покрытая шуба была в заплатах и жирных пятнах. Накрученный на голове тёплый платок делал её голову чудовищно большой. От старухи пахло махоркою и черемшой. Её узенькие глазки светились добродушным весельем и лаской.

– Что плачешь, молодка? – сказала она. – Не тужи. Где любовь, тут и счастье: в цепях ли, на воле ли. Бог зол на того, кто заковал людей в цепи. И его закуют, и на него наденут цепи – будет час! – И её шершавое круглое монгольское лицо приникло к Ане с материнским тёплым поцелуем.

На следующее утро Аня покинула город. Словно прогоняя её – прочь! прочь, скорее! – носился над землёю страшный ветер. Он гнал яростно снег по дороге. Одинокая сосна на холме, борясь за жизнь, гнулась, раскачивалась, припадая почти к самой земле, принимая причудливые позы. Ветер безжалостно бил её, будто она издавна была его личным врагом и он добрался наконец до жестокой расправы.

Под этим ветром вдруг что-то обрушилось в самой Ане. В ней поднялось смутное опасение чего-то, всё растущее беспокойство. Она ещё не могла дать себе отчёта, но понимала: что-то стало её пугать. «Прочь отсюда! Уехать! Скрыться! Скорее уехать!»

Те же сани и тот же кучер увозили её.

От ворот подбегали к саням вчерашние женщины. Они кричали ей: «Прощай! Прощай!» – но ветер относил и разрывал их слова. И все они были похожи одна на другую, словно это была одна и та же женщина, магически исчезавшая позади и появлявшаяся впереди на дороге. И это, всё то же лицо – круглое, тёмное, плоское – кружилось и множилось перед Аней, как мяч, как шар, перебрасываемый ловкой рукою. Вчерашняя старуха, забежав вперёд, остановила сани и тёмной рукою протянула Ане мёрзлый пшеничный калачик, присыпанный маком:

– На дорогу! Гостинец!

Ветер крепчал. Он разматывал дым по земле, и снег покрывался сажей, не был тем белым и чистым, как раньше.

Проезжая мимо тюрьмы, она закрыла глаза: забыть! не видеть! Не помнить больше. Не знать.

И только на Урале, когда, переодевшись, она снова была уже в экспрессе, в купе первого класса, в ней полностью восстановилось её прежнее, её настоящее «я».

Привычный комфорт, обстановка, прислуга поезда с её «вашим сиятельством» – это был её мир, её место в нём, где она родилась и жила, тут она снова нашла себя и стала только собою. С быстрым движением поезда, с мельканием огней и станций быстро заработали и трезвые мысли. Сибирь осталась позади.

Аня удивлялась тому, что было.

«Боже, какой маскарад, какой вздор! Как я могла!» И та романтическая девушка, что ненадолго поднялась было в ней, и расцвела, и повелевала, лежала теперь посрамлённой под холодным, критическим взглядом. Она была призвана к ответу. Ей не находилось оправдания. Гипноз!

Но что загипнотизировало её? Балет и музыка? Больная, страшная Лиза? Её повесть и слова: «Аня, у тебя всего так много…» Жажда приключений? Тайна? Сибирь? Или же всё вместе и всё сразу?

Аня стала догадываться, что совершённое ею было преступлением перед законом, церковью, совестью. Это был обман. Никогда в жизни не лгавшая, она вдруг навсегда связала себя обманом. Как надолго? Насколько это опасно? Кто знает о её поступке? Свидетели? Увы, целый город! И тюрьма, и канцелярия, и священник, и дьякон. Холодея, она вспоминала, что подписала своею рукою чужое имя на брачном свидетельстве. Так же расписалась и в церковных книгах. А книги эти хранятся сотнями лет. Её подпись надолго-надолго переживёт её самоё.

Смутно она понимала, что совершила уголовное преступление. Что за это? Тюрьма? Каторга?

Она рвалась в Петербург. Приехать и сейчас же что-то сделать, как-то всё это выправить. Увидеть Лизу, отдать бумаги, дать ей денег, и скорее-скорее пусть она едет туда, в Сибирь. Устроить, чтоб она не ехала через тот же самый город, где было венчание. И Лиза пробудет на каторге «с ним» двадцать лет. Долго. Далеко.

Но казалось ей, что и это было ещё не всё. Надо с Лизой уговориться – взять клятву – под каким-то предлогом надо заполучить все те бумаги из церкви, заменив их другими, где бы Лиза сама расписалась. А её, Анину, подпись уничтожить. Но как? Возможно ли это? Или лучше ничего такого не делать? Может быть, именно это и опасно. Не нужно возбуждать подозрений.

Она терялась. Что ни сделай – позор остаётся. Она думала о брате: их было двое Головиных. Он – много старше. После смерти родителей заменял ей отца. Всегда честный и добрый. Неужели она опозорит его?

В Петербург она приехала вечером. Он волшебно сиял огнями, надменный и гордый, столица великой империи. И она чувствовала, что чем-то ему изменила.

Наконец она дома. Она в своей постели.

О, дожить бы до завтра скорее! Дожить до завтра – и начать, и дело будет устраиваться. Кто станет докапываться? У ней нет врагов. Да? Но враги есть у Лизы, её родители… Враги есть у «него» – и сколько! «Дожить до завтра, и завтра в этот же час я, возможно, уже буду спокойна».

В десять утра она стучала в дверь Лизы. И тут ожидала её страшная новость: Лиза умерла. Ее похоронили. Приезжали мать и брат.

Что теперь?

С холодеющим сердцем Аня высчитала, что Лиза умерла н а к а н у н е того дня, когда Аня – под её именем – венчалась.

Аня вернулась домой, с тем же пакетом в руках: Лизин паспорт, пропуск в тюрьму, разрешение на брак, брачное свидетельство.

Что же теперь надо делать? Делать было нечего. Всё усложнилось. Безусловно, и день смерти Лизы, и час похорон тоже были где-то и кем-то записаны в книги. Кто-то, где-то, когда-то мог всё это сопоставить…

Ей хотелось узнать юридическое значение своего поступка. Что полагается за него по закону? Пойти к адвокату и просто спросить? Но будет ли это просто? Нет, в глаза бросится странность такого визита. Он станет спрашивать о подробностях, она невольно и выдаст себя. Была надежда: она что-то смутно слыхала о «давности». Через сколько-то лет она скажет себе: «Прошло!» Но когда?

А бумаги Лизы – что с ними делать? Уничтожить? Но возможно, и это тоже преступление. Держать их? И она решила жить в Петербурге, ожидая, что кто-то придёт к ней за ними. Стала лгать, написав брату, что увлечена и захвачена театральным сезоном и остаётся надолго в столице.

За документами не приходил никто. Она проводила часы в библиотеке, просматривая старые газеты. В них она прочла о преступлении Андрея Гордеева и о суде над ним. Ужаснулась, поняв, с кем и с чем она себя связала.

Гласность! Андрей Гордеев был выдающимся политическим деятелем. О таких пишут книги, их жизнь и деятельность – достояние партии, их биографии печатаются на многих языках. Третий метальщик! Он, возможно, составит и свои мемуары. Знает ли он её настоящее имя? Что он знает о ней? Но всё равно – они венчались, обменялись поцелуем: муж и жена.

Как она волновалась! Каторга… пусть для себя, но позор! позор для семьи! Всё это надо было скрывать. Для вида почти ежедневно ходила в театр, сидела там, не видя ничего, не слыша. Дома стояла подолгу у окна, прячась за шторой. Придёт кто-то? Выбегала утром к швейцару, чтобы самой взять почту. Ничего!

Главное, что её мучило: кто знал о происшедшем? К т о они? С к о л ь к о их? Что таится за этим молчанием? Кто тот талантливый юрист, студент четвёртого курса, который составил весь план? Кто был тот «д р у г», что следил за её отъездом на вокзале? Заметили ли родные покойной Лизы отсутствие у ней паспорта? Сделали ли они заявление об этом полиции?

Она мучила себя. Дотоле прямая, свободная, гордая, честная, она теперь подгоняла себя под это новое положение в жизни: скрытность и ложь. А ей открывались всё новые стороны её несчастья: она замужем, и ей уж не венчаться снова (опять уголовное преступление и смертный грех перед церковью). Она видела себя обречённой на одиночество.

Она стала завидовать тем, кто понимает жизнь как хаос, кто не испытывает мучений совести. Она же от поколений предков унаследовала веру в непреложный моральный закон: н и ч т о н е п р о х о д и т б е с с л е д н о. В сущности людей, и вещей, и явлений, и поступков уже закл ючается зерно следствия, линия их будущего, качество их дальнейшего существования. Вы бросили камень? Он у п а д ё т.

Он у п а д ё т, и это единственное верное, что случится. Он упадёт, потому что вы его бросили. Этого нельзя изменить, этому нельзя помочь! Где, когда, как, в каком виде – неизвестно, но ж д и т е, он упадёт, потому что вы его бросили.

Наконец она оставила Петербург и переехала в «Усладу», к брату, «навсегда». Она сказала ему, что решила не выходить замуж, что его дети будут главной любовью и заботой её жизни, что им она оставит своё состояние.

Она ещё была так молода тогда! Встретила ли она любовь? Знала ли искушения? Она ни с кем не поделилась этим. Из чудесной Ани она постепенно превратилась в тётю Анну Валериановну. Её репутация была безупречна. Она превратилась в одну из тех пожилых спокойных женщин, кто никогда не говорит о себе.

Прошло пять лет. Десять. Пятнадцать. Двадцать. И камень упал.

Глава X

В тот день, когда Анна Валериановна вернулась из канцелярии нового правительства, вечером, Димитрий покинул «Усладу». Прошли два тревожных дня, и он вернулся в полночь, совершенно разбитый усталостью.

– Дело погибло, – шепнул он Анне Валериановне и, поцеловав мать и Милу, ушёл наверх.

Было десять часов утра. Димитрий всё ещё спал наверху, генеральша сидела с вязаньем у двери. Мила шила что-то, тётя Анна Валериановна заботливо обмывала большие листья филодендрона, единственного растения, ещё оставшегося в доме.

Вдруг издали послышался громкий стук. Стучали, очевидно, в парадную дверь: звонки в «Усладе» давно не работали. С криком пронеслась по коридору Мавра Кондратьевна, прятаться куда-то в погреб, и бледная Глаша вбежала в гостиную.

– Солдаты… – сказала она, задыхаясь, – с ружьями. Ведёт Варвара Бублик! – И с визгом завопила: – Барыня! Они убивать нас будут!..

– Перестань! – прикрикнула Анна Валериановна. – Иди на кухню. Я сама их встречу.

Миле она шепнула пойти наверх, разбудить и предупредить Димитрия и сейчас же вернуться. Сама она, внешне спокойная, пошла навстречу судьбе.

Тяжёлые шаги солдат уже раздавались эхом в пустых парадных комнатах усадьбы. Они взламывали замки, и перед Анной Валериановной анфиладой открывались когда-то великолепные покои «Услады». Она остановилась на пороге, не вмешиваясь.

Не найдя ничего – комнаты были почти пусты, – солдаты возвращались. Впереди шла Варвара.

– Гражданка Головина, – сказала она, обращаясь к Анне Валериановне, – мы пришли с обыском. Вот приказ. Подпишите.

– Варвара Бублик, – ответила тётя высокомерно, – вы начали обыск без моей подписи. Продолжайте. Я не прикоснусь к вашему приказу.

У ней была безумная надежда, и она за неё хваталась, как утопающий за соломинку, рассердить Варвару, заставить её арестовать себя и увести, этим дать возможность Димитрию ночью скрыться. И с отчаянием в душе она спрашивала себя: «Но куда он убежит? Где он сможет скрыться?»

Из комнаты в комнату, солдаты с Варварой вошли наконец в малую гостиную. Она не поздоровалась, не взглянула даже на Милу, которая, с расширенными от ужаса глазами, не отрываясь смотрела на неё.

– Где ваши сыновья, гражданка? – обратилась Варвара к генеральше. Та подняла на неё больные, слезящиеся глаза и не отвечала. Губы её дрожали.

– Я не слышу ответа, генеральша Головина, – сурово прикрикнула Варвара. – Мы продолжаем обыск. Где вы держите ваши документы, переписку?

Генеральша всё смотрела на Варвару, из глаз её катились слёзы. Она бессвязно бормотала:

– Варя… Варя…. Бог с вами… не надо… опомнитесь…

Заговорила Анна Валериановна, резко, со злобной насмешкой:

– Полно играть комедию, Варвара Бублик! Вы бывали в этом доме, не раз и не два – частенько. Нет надобности вам спрашивать, а нам показывать, где библиотека. Впрочем, она пуста теперь… ограблена. Но войдите, пожалуйста. Она вам, возможно, дорога по воспоминаниям… Вы там любили сидеть во время наших балов…

Оставив одного солдата с винтовкой стеречь хозяев, Варвара ушла с остальными. Головины сидели молча, прислушиваясь, как обыскивали их дом.

Варвара вернулась с солдатами.

– Теперь, – обратилась она к Анне Валериановне, – осталось обыскать ещё ваше помещение. Тут вход? – указала она на дверь, около которой сидела генеральша.

Головины молчали.

– Идите вперёд! – прикрикнула Варвара на Анну Валериановну. – Ведите!

– Одну минуту! – сказала Анна Валериановна повелительным тоном. – С винтовками и с солдатами против трёх беззащитных женщин вы, Варвара Бублик, можете войти и выйти через любую дверь этого дома. Он вам хорошо известен. Но… – она стояла, загораживая дверь своим телом, надеясь быть тут же убитой и тем закончить их обыск, – но, прежде чем вы войдёте ко мне, в м о и комнаты, в м о ё помещение, я скажу вам: много раз вы пытались узнать, кто поместил вас в гимназию, кто платил за вас, чьим влиянием вы держались там, несмотря ни на что… Вы пытались узнать, как и ваша покойная мать, чтоб выразить благодарность. Сегодня вы можете её выразить – я была тем, кто сделал это для вас, и я прошу: уйдите! оставьте меня и мои комнаты в покое. Вспомните, это там я вас когда-то причёсывала для бала. Вспомните себя той маленькой девочкой – и уйдите! В н а ш е м доме вы не видали обид.

Тень прошла по лицу Варвары. Анна Валериановна надеялась – но сделала промах.

– Я платила за вас деньгами брата, чью семью вы преследуете.,

Эти слова вмиг оторвали Варвару от на минуту воскресшего прошлого. Как набат, они ей прозвучали о её долге – о «катехизисе».

Грубым, сильным движением руки она оттолкнула Анну Валериановну с дороги.

– Идём за мной! – крикнула она солдатам, открывая дверь, и они – гуськом – пошли за нею вверх по лестнице.

Головины остались одни. Как мёртвые, они не издавали ни звука, казалось, и не дышали, прислушиваясь, где шёл обыск: в первой комнате… во второй… отодвигали мебель… стук… стучат в дверь… это дверь в гардеробную… они взламывают её… Димитрий найден.

Тогда они трое, все сразу, вскрикнули.

– Тише, – сказала тётя, – молчите… Я одна пойду… я буду с ним… Молчите… Пусть он не видит нашего горя…

Но идти было незачем. Солдаты спускались с лестницы – с ними Димитрий. Он был бледен, растерян. Его волосы были всклокочены, рубашка расстёгнута на груди, брюки порваны на одном колене. Варвара вышла последней и закрыла за собою дверь.

– Контрреволюционер Димитрий Головин заочно уже приговорён к расстрелу… – начала она.

И тут Мила крикнула:

– Варя! Это мой брат! Это Дима… Ты узнала его? Это Дима…

– Вот приговор и приказ к исполнению. Подпишите. Он сознался и не отрицает обвинений.

Никто ей не ответил. Она стояла с приказом в вытянутой руке.

– Не желаете? Обойдёмся и без вашей подписи. Ведите в сад, – обратилась она к солдатам. – Там и расстреляем.

Это было больше, чем человек может услышать, понять и осознать в одну минуту. Димитрий, побледнев смертельно, вдруг ринулся вперёд. Солдаты мгновенно схватили его. Затрещал полуоторванный рукав рубашки.

Это был момент такого напряжения, что казалось, Головины не выдержат, упадут и умрут, все четверо, все вместе.

Анна Валериановна всё взяла на себя. Она поняла, что спасения нет и быть его не может и что невозможно продолжать эту сцену, что они все могут просто сойти с ума, что надо действовать быстро, не давая опомниться, что так будет легче умереть и самому Димитрию.

Она выпрямилась во весь рост для своей трагической роли. Пусть никто не увидит слёз Головиных, не услышит их мольбы о помиловании. Головин сам пойдёт на казнь: его не поволокут насильно солдаты. Мать и сестра не уцепятся за него, не поволокутся за ним по земле, солдаты не ударят их сапогами. И она крикнула громко, гордо и властно:

– Умереть? Так умри, Димитрий! Среди Головиных ещё не было трусов! Они умели умирать на поле битвы! Димитрий, ты потомок героев! Иди! Ещё одно славное имя будет вписано в историю России! Тебя не забудут, верный сын родины… верный ей до конца!

И пока она кричала, она взяла его за руку, она вела его, она спешила, она почти бежала, выкрикивая гордые слова бесстрашия и мужества.

– Эта прачка много видела добра к себе в нашем доме! Ни прачка, ни её солдаты не увидят нас униженными! Они могут убить, но не смогут унизить никого из Головиных! Быть униженной – это Варварино место в жизни… оно остаётся ей и теперь… Стены этого дома…

– Ну и хорошо же говорит барыня! – сказал один из солдат, дружески кладя руку на плечо Димитрия.

– Не прикасайся к нему! – крикнула Анна Валериановна. – Не смей! Он идёт один! Я веду его. Варвара, ты можешь расстрелять и меня заодно! Я не нужна тебе больше. Ничего, что нет ни приговора, ни приказа… Потом сама придумаешь что-нибудь.

Так они шли в сад, все словно загипнотизированные её криками, её чувством, её волей. Никто не отдавал себе ясного отчёта, какой был день, час, что их окружало. Туман заволакивал мысль, и все – солдаты, Головины, Варвара – шли лёгкими шагами призраков, ведомые чужой волей. И Димитрий шёл спокойно и гордо, и по мере того, как Анна Валериановна кричала, лицо его всё более принимало выражение высокомерного презрения.

– Снимай рубаху, – сказал солдат.

– Дайте её нам! – кричала тётя. – Дайте её нам… на память о нашем герое… Любить… беречь… Димитрий! Мы горды тобою! Командуй, прачка! Солдаты, смотрите, как умирает офицер императорской армии!

В урагане её криков, её слов не было ни слёз, ни прощаний.

Димитрий стоял у стены, поодаль, лицом к крыльцу. На ступенях крыльца, высоко, стояли мать и Мила. Между крыльцом и стеной выстроились солдаты. Варвара и рядом с ней Анна Валериановна стали в стороне.

Все смотрели на Димитрия не отрываясь. Мать, высоко подняв руку, благословляла его широким крестом. Мила обеими руками держалась за голову.

Варвара махнула рукой, дала команду. Солдаты выстрелили. Димитрий упал. Он был убит.

Да, он был убит. Он лежал там, на земле. Лицом вверх. Глаза его были открыты. Он был уже мёртв.

– Шесть пуль, – сказал солдат, наклонившись над трупом. – Две – навылет. Мёртвый.

С этим закончился гипноз, и наступила реакция.

Мать дико, пронзительно закричала. Она кинулась к трупу и, обняв, упала около него. Она схватила его за руки и, стоя на коленях, старалась его поднять. «Встань! – кричала она. – О, встань! Я прошу тебя, я тебя умоляю – встань!»

Он был прострелен в голову, и лицо его покрывалось кровью. Ладонью она старалась стирать кровь. Прикоснувшись нечаянно к ране, она ещё раз вскрикнула громко и в отчаянии стала ногтями рвать своё лицо.

Мила и Анна Валериановна стали на колени у трупа, по обе стороны матери. Ничего не видя от слёз, путаясь в словах, они пытались обнять её, удержать, успокоить.

Отойдя поодаль, солдаты стояли кучкой, с неловкостью наблюдая сцену. Они, кто были годами на войне, годами видели смерть перед собою, ежедневно ожидая её и для себя, – они, потеряв давно идею о ценности человеческой жизни, не понимали и не одобряли такого пламенного выражения горя.

– С непривычки… – бормотал один.

На фоне всего, чему они были свидетели, это был лишь частный случай. Малая подробность грандиозного целого – и эти вопли, эти сцены им казались неуместными, искусственными, неподходящими для малого, хотя и серьёзного случая.

– Беспорядок какой… Одно слово – господа… – сказал другой солдат, думая о том, что в его далёкой северной деревне его собственная мать, перекрестясь, закричала бы мелодично, певуче, поминая и леса дремучие, и реки глубокие, и пески сыпучие, и его собственную незадачливую головушку.

Варвара, стоявшая поодаль, подошла и, схватив руки матери Димитрия, крепко сжала их в своих.

– Оставьте лицо! – сказала она, и голос её был резок и печален. – Вы раните себя. Вы можете потерять зрение.

Увидя руки матери в руках Варвары, Мила вскочила и начала дико кричать:

– Уйди! Уйди! Сейчас же уйди от нас! Не смей трогать мою мать своими руками!

Солдаты топтались, глядя на рыдающих женщин.

– Мёртвый, а жалко! – сказал один, сапогом своим касаясь ноги Димитрия. – Славный такой, в общем, мальчонка.

– Враг народа! – сказал другой наставительно. – Убивать таких надо – жалко, не жалко. Ты его не убьёшь – он тебя убьёт. Время такое. А парнишка, слов нет, славненький. Ему жить бы да жить.

– Приказ, – сказал третий. – Солдат живёт под приказом. Сказано: стрелять! – он и стреляет. Кого – то дело начальства.

– Эх, жалельщики! – сказал ещё один. – А как он тебя поймал бы – не пожалел бы. Не жди.

И всё-таки они не уходили, топчась около.

– Гражданка мать, – заговорил старший, – или кто тут хозяйка! Распорядиться надо насчёт похорон. Приказ – не оставлять трупа, потому от него зараза. Нам убрать тело или похороните сами? По приказу – ваш выбор.

– Оставьте тело, – сказала Анна Валериановна, не взглянув на него. – Похороним сами.

– В таком случае, гражданка, вы обязуетесь законом закопать молодого человека немедленно, чтоб до вечера же был в земле. Согласны? Закопать можете тут где-нибудь. Вона сколько земли! Тут целый полк закопать можно.

Солдаты слушали.

– А как они насчёт могилы? – спросил один. – Есть кто, чтоб помочь?

– А то мы и поможем? – предложил другой.

– Отчего не помочь, поможем, – соглашался третий. – Куда им самим! Сказано: господа, не трудящий класс. Белые ручки, голубая кровь.

– Гражданочка, – обратился к Миле самый молодой из них, – а ну, где вы держите лопаты?

Тут Анна Валериановна вернулась к действительности. Подымаясь с колен, она сказала строго:

– Вы сделали своё дело. Убили. Теперь уйдите. Оставьте нас. Мы не хотим вашей помощи. Уйдите!

– Как вам будет угодно, гражданка, – обиженно заговорили солдаты. – Как угодно… Что ж, мы и уйдём… Мы от чистого сердца… помочь хотели…

Один за другим они направились к выходу из сада. Головины остались одни.

Глава XI

Три женщины, стоя на земле на коленях, рыдали, склонившись над трупом.

Где были их друзья? знакомые? слуги? Они остались одни в опустошённом мире.

Наконец с истерическим плачем прибежала Глаша. Увидев солдат с ружьями, она кинулась в город, ища защиты. Она побывала в двух-трёх домах прежних друзей своих господ, умоляла их прийти на помощь, но никто не пошёл с нею. Она возвратилась одна.

Мавра Кондратьевна, укрывшись в подвале, слышала выстрелы. Думая, что всё кончено, хотела бежать куда глаза глядят, подальше от «Услады». Выползла потихоньку и услышала рыдания женщин: значит, не всех убили. Кружным путём она ползла на голос и наконец увидела и поняла, что случилось.

Анна Валериановна первая начала думать о похоронах. Глашу послала за священником. Мавре велела принести воды, чистые простыни, полотенца.

Они обмыли убитого и тело завернули в белые простыни. Надо было копать могилу. Окаменевшая Мавра Кондратьевна, с безумным лицом, не издавая звука, исполняла приказания тёти. Она принесла две больших лопаты.

– Мы похороним его под этой яблоней, – сказала Мила. – Каждой весной она будет цвести. Цветы будут падать на эту могилу.

– Вот здесь, – указала Анна Валериановна. – Ты копай отсюда. Я стану напротив. Мы будем приближаться друг к другу… Я думаю, так будет легче.

Они никогда не копали прежде. Они видели, как копают другие, но сами не умели, конечно. Это была трудная для них работа. Они копали, и слёзы лились из их глаз, поливая могилу. Их руки были грязны, растрёпаны волосы. Их лопаты ударялись одна о другую. И они отбрасывали землю куда попало, то в одну сторону, то в другую.

Птицы, испуганные выстрелами и криками, разлетелись было из сада, но теперь возвращались и беспокойно порхали вокруг, стараясь понять, что случилось и что тут делают. Сырая, свежая земля, любимая ими, их привлекала, и беспокойным маленьким облачком они кружились над тётей и Милой.

– Мы здесь его похороним, – повторяла Мила. – Он навсегда останется с нами. Уже никто никогда не возьмёт Диму отсюда.

И они продолжали копать – неумело, беспорядочно, задыхаясь и плача, часто мешая одна другой.

Откуда-то появился никому не известный, никогда прежде не виданный ими старик. Он стоял в тени дерева, в отдалении, наблюдая их работу. Неодобрение было на его лице.

Казалось, он был не настоящий старик и не совсем человек. Он был слишком стар, чтобы быть живым. Казалось, он пришёл ниоткуда, не из человеческого жилья, такого старика нигде близко не было видано. Он выглядел тенью кого-то, кто жил здесь давно-давно и чей призрак навещал своё земное жилище. Он был лёгок и стоял, казалось, не совсем на земле, а повыше – на воздухе. Как крестьянин, он одет был в длинную, до колен, белую льняную рубаху. В его спутанных волосах и в бороде, седых до желтизны, видны были стебельки и былинки сухой травы, словно он отдыхал где-то в стоге прошлогоднего сена.

Но если старик был живой, настоящий – почему и откуда он появился? Был ли он одним из давно всеми забытых слуг, жившим где-то близко к усадьбе и навещавшим её иногда? Был ли это призрак одного из предков, родоначальника Головиных, кто явился, чтобы быть свидетелем уничтожения семьи и прекращения рода?

И Мила и Анна Валериановна заметили его, но не думали о нём. Он подступал к ним всё ближе, останавливаясь после каждого шага, опираясь на странную палку, тоненький ствол молодого дерева, ещё с зелёными побегами на коре. Он неодобрительно качал головою, ворчал:

– Да кто же так копает могилу?.. Эх, неряхи… Копать не умеют! Эх, не умеют копать…

Палкою он потолкал тётю в спину:

– Эй, баба, постой! Я покажу, как копать… Из земли взята, в землю пойдёшь, а копать землю не умеешь… Лентяйка… Ты, дурочка, – он палкой ткнул в спину Милы, – посторонись. Ну-ка, уйди с дороги, не топчись… Выросла, а что с тебя проку?..

И старик занялся делом.

Из кармана полотняных штанов он вынул клубок старых верёвочек разной длины и толщины, связанных между собою аккуратными узелками.

– Сами-то, видно, могил не копаете, – ворчал он, – наёмные руки для вас! Ну, учись!..

Он наклонился над трупом.

– А и хорош молодец! Высокий. Ты, баба, рост померяй сначала, вот тут и держи верёвочку, у головы. Ты, дурочка, у ног держи. Померяй рост да и прибавь вот столько. Вот тебе и готова мерка. Держи.

Тётя держала верёвочку.

– А могила тут… Вбить надо колышки… Четыре…

Он легко оторвал четыре палки от разбитого трельяжа и по мерке, наклоняясь и охая, вбил их сам в землю, ударяя их тут же найденным кирпичом.

– Видала? Учись.

Затем, привязав верёвки от палки до палки, он ограничил прямоугольник, ворча:

– Гляжу, бабы копают могилу – то косо… Ты гнуть, что ли, будешь покойника? Не тебе лежать, так и не стараешься. Ты позаботься, родственница. Чем слёзы лить, ты ему могилку устрой… долго ему лежать придётся… а плакать потом будешь…

Он распорядился, отступил, поднял с земли свою палку и постоял, любуясь своей работой.

– Видала? Теперь копай… Учись рыть, учись хоронить…

Нагнувшись, он похлопал мать по плечу.

– Хороша могилка твоему сыночку. Аккуратная.

Генеральша рыдала.

– Ну-ну, – заворчал он, – зачем плакать. Мёртвому лучше, чем живому. Молодой? Всяк возраст поспел для могилы. Ну вот, теперь копай, копай… Поспеши.

Анна Валериановна и Мила послушно взялись за лопаты. Могила принимала формы, делалась глубже.

Старик то отходил, то подходил ближе, внимательно наблюдая ход дела. Он наклонялся и заглядывал в яму. Кряхтя, давал наставления.

– Ровняй край-то, разиня… донышко тоже, чтоб было ровное, гладкое.

На их руках вскакивали и лопались волдыри, сочилась кровь – они всё копали.

– Теперь ты, дурочка, – он ткнул Милу палкой в спину, – прыгай в яму, залезай в могилу, там копай! А ты, – он обратился к тёте, – ведро неси, землю собирать будешь… А мать пусть ещё посидит поплачет. Ей жальчее…

Мила прыгнула в яму.

И когда, копая, она взглядывала вверх и видела безмятежно-спокойное небо и тихо плывущие по нему облака, когда слышала бессильно затихавшие вопли матери и опускала взгляд в могилу и перед ней возникало не виданное ещё никогда грязным лицо тёти, когда палка старика ударяла её по плечу и он покрикивал: «Поторапливайся, не зевай! Вечереет…» – она чувствовала, что всё в мире потеряло и смысл и связь и что-то умирало в ней самой, умирало навеки, что-то дорогое, доверчивое, ясное. Оно покидало и её, и родных, и «Усладу» навеки. Оно уходило, чтобы больше уже никогда не вернуться. В могилу эту будет положен не один только Димитрий, с ним будет погребено доверие к людям и к жизни. Они не узнают больше никогда-никогда душевной лёгкости, веселия сердца. Из этой могилы она выйдет и вступит не в прежний, а в какой-то новый и страшный мир. Ничто в жизни не сможет с нею случиться, что бы помогло ей забыть этот день. Она будет больна этим днём всегда, до самой смерти.

– Не глубоко ещё, но подходяще, – сверху ворчал старик. – А как похороните, клади кирпичей на могилку. Клади больше. Осесть ей надо. Да донышко ровняй. Не день ведь лежать, не два.

Он не спеша сматывал верёвочку в аккуратный клубочек.

– Хе-хе! – вздохнул он, довольный собою. – Готова могилка-то. Выкопали. Другой раз случится, знать будете, как копают. Добрый вам вечер! – И он ушёл, исчезая за деревьями.

Начинался вечер. Пришла Глаша и с нею священник. Он был стар. Лицо его, простое и спокойное, и тихий размеренный голос внесли первую мирную ноту в этот ужасный день. Он держал в руке чемоданчик, из которого вынул ризу, требник, распятие, кадило, свечи и ладан.

– Как имя покойному? – И он начал отпевание.

Была глубокая, чистая, возвышенная печаль в словах молитв погребальной службы. Тысячелетний обряд, напевы молитв, как они звучали над миллионами умерших предков.

Молодой Головин лежал под деревом яблони. Облачка ладана плыли над ним, обвивали его и уносили тихим вечерним ветерком всё дальше и дальше; они задевали за кусты, за высокие стебли травы, цветов и постепенно таяли, исчезая в парке.

К голосу священника присоединилась Мила, потом мать, затем Анна Валериановна. Они все вместе отпевали Димитрия тихим, проникновенным хором: это было всё, что они могли ещё для него сделать.

Отпевание кончилось. Рыдая, прощались с телом. Опустили в могилу. Зарыли. На холмик наложили кирпичей.

Была уже ночь. Редкие капли дождя начали падать с тёмного неба.

Когда Мила взяла мать под руку, чтобы вести её в дом, мать вдруг закричала:

– Боже, дай мне смерть! Если у Тебя есть ко мне милосердие, дай мне смерть. Дай мне лечь сейчас же рядом в эту могилу!

Священник заговорил с нею тихо и ласково:

– Мужайтесь! В жизни каждого христианина наступает день, когда испытывается его вера. Сегодня день вашего испытания. Ваш сын покоится с миром. Мужайтесь и молитесь. Какою мерою мерите вы сегодня – отмерится вам: простите врагов, обидевших вас, и мир сойдёт на вашу душу. И ничто не будет вам страшно: ни смерть, ни час Страшного суда…

– Я не могу! – кричала она. – Враги или не враги, я не о них плачу, я плачу о сыне… Я потеряла его…

– Нет, вы плачьте о живых, о себе. О нём – что плакать? Он покоен тем блаженным покоем, какого не знают живые. Мученическою смертью искупил, какие были, грехи. И не потеряли вы его: духовно он с вами, как и вы с ним. И вы к тому покою приблизились: мать, стоявшая при казни сына, уподобились Той, что была при распятии…

Священник согласился прожить у Головиных девять дней, чтобы ежедневно совершать панихиды.

Наконец они вошли в дом. Он стал хлопотать об осиротевших. Просил Глашу приготовить побольше тёплой воды, помочь всем переодеться в чистое. Вместе с тётей осмотрел растерзанное лицо матери, помог наложить пластыри. Затем все собрались в столовой, зажгли лампаду и сели у стола.

В кухне Глаша осыпала кухарку упрёками: «Спряталась, а? Господ покинула в такую-то минуту! Думала, за тобой пришли? Кому ты нужна!»

Потрясённая всем, что случилось, Мавра Кондратьевна не возражала Глаше и не оправдывалась. Мучимая угрызениями совести, она кинулась готовить пищу. Вся распухшая от пережитого страха и проливаемых слёз, между делом, она убегала на минутку к могиле, попричитать, хозяйственным оком окинуть холмик, подправить кирпичик, подравнять землю.

Была полночь, когда сели за ужин: в доме никто не ел ничего от утреннего чаю.

Во втором часу разошлись по комнатам. И странно, словно чудом великий покой спустился на обитателей «Услады». Все легли, все заснули и спали мирно, без сновидений. Для них исполнилась какая-то мера страданий, и большей, казалось, уже быть не могло. Словно донесена была какая-то тяжкая ноша, и они знали, что надолго уже нечего больше нести.

Жизнь в «Усладе» переменилась. Пережив первые девять дней после похорон, Головины вернулись к рутине, но и рутина уже не была прежней. Тишина царила над усадьбой. Головины уже никого и ничего не боялись, не ходили на цыпочках, не прислушивались к звукам извне. Они спали по ночам глубоким сном, без сновидений. Проснувшись, видели: все трое, никто не умер, никто не сошёл с ума.

Но тётя Анна Валериановна страдала беспрерывно и тайно. Она понимала, конечно, что не была – в прямом смысле – причиною гибели Димитрия. Но она обвиняла себя в том, что своею неосмотрительностью, своим визитом навела на след; что внимание товарища Гордеева могло быть направлено на что-либо другое; что за Димитрием могли бы прийти, когда его не было в «Усладе», и она распахнула бы все окна и двери для обыска и тем, возможно, надолго бы отвела подозрения; что Димитрий, кто знает, успел бы пробраться на юг и там скрыться; что и Попов, кто уж был не революционером, а просто разбойником, мог бы склониться на просьбы и вывезти Димитрия в безопасное место, в те губернии, где собирались, по слухам, контрреволюционные армии.

Раньше, казалось, не было выхода из опасности для Димитрия, теперь же она находила тысячи возможностей для его спасения. Привыкшая осуждать себя, она мучилась этою новою тайной. Лицо её замкнулось в суровую маску, волосы стали седеть. Она почти не говорила.

Мать весь день сидела у могилы, иногда что-то шептала Димитрию, клонясь над могилой. Запах ладана витал над садом, и в парке, и в доме (священник жил в доме и служил панихиды). В печальном аромате ладана, казалось, растворялись все прежние запахи дома и сада.

Мать была молчалива, лишь отвечала на вопросы. Это была на вид уже совершенно старая и больная женщина.

Бедная Мила не знала, за что держаться. Всё было потрясено в ней.

Молчаливые все трое, они спали теперь в одной комнате, они не могли расстаться, отойти друг от друга. Горе спаяло их, связало в одно существо.

С наступлением сумерек тётя и Мила под руки уводили мать от могилы. Они помогали ей взойти на ступени. В комнате, в кресле, мать сидела завёрнутая в шаль. На коленях у ней лежала последняя тужурка Димитрия. Она целовала тужурку, прижимала её к лицу, к сердцу. Из карманов она вынимала то, что в ней было: платок, карандаш, коробочка спичек, портсигар, нож перочинный, пустой медальон. В те времена не носили фотографий с собою, из медальона карточка была вынута, и мать не узнала ни лица, ни имени той, кто была, очевидно, любовью Димитрия.

Мать бережно гладила каждую вещь, целовала её и затем клала в тот же карман, на то же место. Это всё, что ей осталось от сына на будущее. И когда печаль станет непереносимой, она вынет эти вещи: платок, карандаш, коробочку спичек, медальон, портсигар, ножик – о, богатства! живые, реальные вещи, – и с ними на миг и он сам встанет перед ней как живой.

В кухне Глаша то и дело принималась проклинать Варвару, на что Мавра Кондратьевна ей замечала сурово:

– На крыльцо выйди, там проклинай! Тут не место. Тут у меня хлеб пшеничный – тело Христово. – И, громко вздыхая, добавляла: – Одним утешаюсь: гореть Варваре в аду! Как Бог свят, гореть ей в адском пламени. Девица Каин, первый сорт. Отблагодарила своих благодетелей.

И оставшись одна, кругом оглянувшись, шептала:

– Да и для той, для другой, – вслух она не решалась произнести имени Полины, – и для другой, Господи, не пожалей Твоего адского огня. Обеих бы на одной сковородке, в одном маслице! Я вот тут – то у плиты, то у духовки – двадцать лет изучаю огонь… понимаю, каково им там будет!

Между тем у всех, кроме матери, день был заполнен работою и заботами. Всё в «Усладе» шло к окончательному упадку. Падали ограды, лупились стены, глох парк, бурьяном зарастал сад. По ночам кто-то ломал дворовые постройки и заборы на топливо. Ближние заборы, трельяжи, стены оранжерей ломали сами Головины. В «Усладе» отапливались только три комнаты: столовая, спальная и кухня. Прислуга и жила и спала в кухне. Эти комнаты содержались чисто, убирался также и коридор, ведущий на боковое крыльцо, да ещё хорошо выметалась дорожка к яблоне, под которой находилась могила. С утра выносили туда скамеечку, и почти постоянно, будто неся караул, кто-либо из женщин сидел там неподвижно, глядя на холмик, вспоминая и не веря тому, что случилось и что могла так измениться вся жизнь.

Жить становилось всё труднее, а Головины ко всем лишениям начинали относиться всё безразличнее, как будто и не были никогда богаты и избалованы роскошью. Решили отпустить прислугу: и кормить и платить нечем. Услыхав об этом, Мавра Кондратьевна заголосила, запричитала. Она наотрез отказалась уйти.

– Тут и умереть хочу, с господами… Все и поляжем рядком, в сыру землю под яблонькой. Жалованья мне не надо. И голодать будем вместе. Я как по кухне опытная, то и вам со мной будет легче. Не допущу вас до кухни. И куда мне уйти? Я вот от печки до стола дойти устаю, так я в жизни моей разочарована… Мне теперь и жить страшно, и помереть страшно… И ничего мне ни от кого не надо… Гнать будете – не уйду! Тут моё место.

Глаша решила иначе. Она придумала:

– Поступлю в городе на какое самое хлебное место, в клуб какой, где правительство… а жить здесь буду. Что заработаю, с вами делить буду.

И обе остались в «Усладе».

В клубе, где Глаша работала в столовой, она имела успех. Там взялись за её перевоспитание, нашли у ней голос, стали учить петь. Правду сказать, Глаше там нравилось. А дома с какой еле сдерживаемой радостью она преподносила то булочку генеральше, то зубной порошок Анне Валериановне, то пару конфеток Миле.

В ее свободные часы по «Усладе» неслось пение: Глаша «практиковала».

Среди долины ровные…

– Не пой, – умодяла кухарка, – не разрывай моего сердца. Плакать надо в этом доме. У барыни чулок нету. Пока барышня ей штопает, она – на босу ногу! Вот как обеднели! И чего ты поёшь! Стыда в тебе нету! Жалости женской в тебе ни капли!

Глаша замолкала, а через полчаса опять неслось:

Навек отделит друг от друга…

И опять бежала к ней Мавра:

– Замолчишь ты со своими песнями? Женской совести нету: всё про любовь да про любовь. Ты про господ подумай: от такого горя прямо бы и умереть, а они живут, маются. Барышня из простыночки своей себе споднее шьёт, а ты крутишься с песнями. Каково им слушать? А сказать тебе не скажут: ты вроде теперь как бы квартирантка. Покойнику полгода нет, а ты – «Ах, зачем эта ночь»… Барыня, гляди, ну прямо на икону похожая стала, а ты – про «нежные лобзанья». Надо тебе поголосить – поди в парк подальше, там и пой!

Но была в Глаше и своего рода деликатность: она никогда в «Усладе» не пела тех революционных песен, которым обучали её в клубе.

В Миле происходила перемена. Меланхолия вплеталась во все её мысли. Ей не хотелось жить. Она думала: «Отец убит. Димитрий расстрелян. Борис пропал без вести. Война проиграна. Империя рухнула. Революция принесла только разруху и несчастье. Начинается голод. К чему жить? Разве возможно со всем этим бороться? Разве возможно всё это перестроить, забыть, преодолеть?»

А из кухни неслось причитание:

– Летит, летит золотое время, проходит и моя постылая жизнь. И не глядела бы я на эту кухню! Куда мне это пространство! Болею глядеть на пустые шкафы! Где сахар? Где масло? Где хотя бы мука? Забыла я, забыла, как печь кулебяки. Не помню, как и пахнут подливки. Сподобит ли Господь хоть ещё раз в жизни испечь куличи! Увижу кусок мяса, так теперь не разберусь, баранина ли то или телятина. Что я болтаю в этой миске? На что похожа эта похлёбка! Это ли подходящий обед для господ? Как не сгореть от стыда, как понесу ту похлёбку на стол! Кухня моя пахнет золою и дымом, не гусем жареным. Где то золотое время? Кто поел всю сытную пищу на нашей земле? Нету больше хороших обедов, нету сытых людей. Россия по зёрнышку рис считает!

Тётя Анна Валериановна всё мрачнела лицом, всё плотнее сжимала губы. Забыть? Никогда. Простить? Никогда. Смириться? Ни за что! Ни за что!

И всё же это был хоть и краткий, но мирный период. Но когда казалось, что уж им нечего бояться, нечего страшиться, что уже нечему больше случиться, судьба послала им ещё одно испытание: в их доме снова появился Попов. Они о нём совершенно забыли – и вот он снова в «Усладе».

Были сумерки. На пианино, перенесённом в столовую, Анна Валериановна играла фуги Баха.

Попов пришёл из кухни. Мавра Кондратьевна пошла доложить о нём Анне Валериановне.

– Мужик пришёл… тот самый. Говорит – по делу.

Попов явился расфранчённым. На нём была так называемая тройка коричневого сукна: брюки, жилет, пиджак. Костюм, конечно, не был куплен в магазине, да и таких материалов уже давно в продаже не было, – он являлся плодом реквизиции. Внимательному глазу Анны Валериановны показалось, что она уже видела этот костюм когда-то, возможно, настоящий его владелец был как-нибудь прежде гостем в «Усладе».

Заметив её внимательный взгляд, Попов расхвастался. Он был уверен, что нравится.

– На шелку костюмчик, – доложил он радостно.

На выпуклом животе Попова болталась толстая золотая цепь. Он вынул часы и, щёлкнув, одну за другою, открыл крышки. Но вдруг вспомнив о цели визита, начал соболезновать:

– Слыхал, слыхал… Какие времена, Господи ты Боже мой! Баба ходит по домам с расстрелом! Будь я в городе, не допустил бы! Никак бы не допустил!

Он заботливо спросил о здоровье Людмилы и, вынув из карманов пиджака три коробки сардинок, наставительно заметил, что этот подарок – «для ей одной».

По всему видно было, и он хотел дать это понять, что его решение принято, но эта тётка-ведьма, очевидно, не догадывалась. Его беспокоило, что в «Усладе» не заметно было радости при его появлении, прислуга даже шарахнулась от него и побледнела.

Чтоб придать себе вес в глазах тётки, а её «поставить на место», Попов начал свои рассказы.

– Тут вот, неподалёку, в селе Пески на той неделе хозяйку-помещицу убили бабы. Может, ты знала помещицу? Устинович ей имя. Бабы и убили. Ну, бабам дело это непривычно, целый час они маялись, пока прикончили барыню. Она, видишь ли, всю свою жизнь в молоке купалась – вода вроде кожу портит. Деревня та бедная: то голодно, то холодно, то падежи скота, то пожар на всю деревню, а барыня всё в молоке да в молоке. Как горе в деревне или болезнь – пугается барыня, катит в Париж. А как назад приедет – молоко ей в ванну вёдрами, да каждый день, утречком, чтоб парное. Давно бабы зуб на неё точили, да высоко, не достать. Ну, теперь, как всем равенство и свобода, то и барыню убить можно. – И он ругнулся.

Анна Валериановна слегка отшатнулась.

– Скажи, какое слово я сказал нехорошее, – забеспокоился Попов. – Ты поправляй меня, поправлять меня надо, если я что не так говорю.

Историю помещицы Устинович он рассказал с умыслом, подготовляя себе путь в головинскую «Усладу».

– Вы пришли по делу? – спросила Анна Валериановна.

– А ты меня не торопи. Я к тому – беда теперь одиноким женщинам, у кого подходящей мужской защиты нету. Вот та Устинович жила одна. Покуда товарищи вас не тронули, меня благодари, мой приказ, у нас, у бывших тюремных, слово крепко. Ну, как сердце за вас болит! Вот и братца Людмилина убрали. А вам опасно: и в городе опасно вам, опасно и в деревне. Вам в семью мужика надёжного надо – вот что! Нынче барышням замуж выходить надо. Да и выбирать надо мужика бывалого, чтоб сдачи дать мог. Нынче кто страх нагнать умеет, тот только и живёт. Такое собачье время!

И он осведомился, не боятся ли Головины жить одни.

Миг подумав, Анна Валериановна ответила, что нет, не боятся. Дом давно опустошён реквизициями, ценностей в доме нет. Нет, не боятся.

– А то, в случае, мне давайте знать. Приду переночую. Затем и пришёл, чтоб сказать.

Он пришёл ещё раз и ещё раз. И затем, к ужасу тётки, уши которой отказывались верить и мозг – понимать, он сделал формальное предложение Миле.

Анна Валериановна одна сидела с ним в гостиной (Милу она старательно прятала от Попова, объясняя её отсутствие слабым здоровьем, особенно после пережитого потрясения – смерти брата). Долголетняя привычка сдерживаться помогла ей ничем не выдать себя. Мозг её заработал быстро. Она мигом поняла опасность, грозившую Миле. Надо было – прежде всего и во что бы то ни стало – выиграть время. Не дав ни положительного, ни отрицательного ответа, надо было не рассердить, но и не обнадёжить Попова, держать его на расстоянии, не сделав ни другом, ни врагом.

Анна Валериановна выслушала его внешне спокойно и внимательно. Жизнь и судьба Милы зависела от того, как она ответит Попову и как он затем поведёт себя.

Неподвижная внешне, она собирала все свои духовные и физические силы. Выслушав, тётя поблагодарила Попова за его дружеское отношение к семье Головиных, особенно за то, что он сумел – на расстоянии – оберегать «Усладу» если не от политических «налётов», то, по крайней мере, от ночных грабежей. Затем в слегка мелодраматическом тоне (специально для сентиментального разбойника) она объяснила, что семья их – в глубоком трауре, что в их кругу не принято даже и подымать вопроса о сватовстве в такое время и что в их семьях не принято выдавать дочерей за людей, которых знают не так давно…

Тут Попов перебил её, предлагая приходить почаще, сидеть подольше, гулять с Людмилой по городу или кататься с нею в окрестностях.

Видя, что этот пункт защиты разрушен, тётя заявила, что, именно будучи в трауре, Людмила, по семейной традиции, должна избегать «удовольствий». Затем Анна Валериановна переменила направление: она перешла к описанию душевного состояния Милы. Девушка потеряла любимого брата. Жестокость, с которой она впервые встретилась в жизни, отшатнула её от людей. Возможно, надолго теперь она станет искать одиночества. Драматически, преувеличивая, она нарисовала картину долголетней горячей дружбы Милы с Варварой, взаимное их доверие, любовь, обмен крестами и клятвами в вечной дружбе – и, затем, роль Варвары в расстреле Димитрия.

Рассказ этот потряс Попова. Из всех человеческих чувств именно дружба и верность в ней почитались священными среди каторжан. Это был у них своего рода моральный устой и критерий, на которых зиждилась крепкая вера в «своего человека». Помрачнев лицом, он медленно переспросил имя и фамилию Варвары, запечатлевая их навек: на каторге не прощают измен. Наклонившись к самому лицу Анны Валериановны, он произнёс:

– Скажи Людмиле, что Варвара – мёртвый человек. Как Бог свят! Утешь голубку. Моё будет дело, собственной рукой!

Анна Валериановна вздрогнула: итак, соучастие в убийстве, хотя только моральное, было пока всем, чего она добилась от этого страшного человека. Она терялась: просить за Варвару или пусть убивает? Ах, пусть они убивают сами друг друга – но как всё это было ужасно!

Попов между тем и это обратил аргументом:

– Вот и сама видишь (он ей говорил уже привычное «ты», она же держалась на «вы», по привычке, не помнила, чтобы кому говорила «ты», кроме самых близких родных): гиблое дело вам, женщинам, жить тут одним. Будь я с вами в тот самый день – и не убили бы братца.

– Но солдаты с нею… приказ от властей…

– Эх, и неопытные ж вы революционно! Душа за вас болит. Солдаты, говоришь? Солдат – свой человек. Ему сказать надо было: ты вот на фронте гнил, а тут баба Варвара тобой распоряжается! Дай ей пока по шее. Мандат подписан, говоришь? Дай-ка сюда, я на нём же тебе контрмандат подпишу. Попов я, власть, сургуч и печать при себе в кармане. Да пригласить закусить: солдат нынче во как голодный! А бабу и пристрелить можно где в погребе, а там сказать: сбежала, мол, баба куда-то, бабье дело. Видишь: тут министерский мозг надобен. А ты сама – что? Стреляйте, мол, племянника, на здоровье! Так-то ты всем домом управляешь! Много тут и твоей вины, тётя! Так вот, будь мне хорошей сватьей – награжу! Бумазеи на платье тебе принесу. Решай: когда обрученье? когда свадьба?

Анна Валериановна начала вновь: невеста в трауре. Попов заметил: по братцу траур полагается сорок дней.

– По самой крайней мере – сорок. А то и полгода и год.

Попов соглашался только на сорок дней. До сорока дней оставалось две недели. Она ухватилась и за это, настаивая, чтоб на это время оставить Милу в покое – ни визитов, ни разговоров о сватовстве. Не место и не время. Она намекнула неопределённо, что неудачно выбранная минута может повредить успеху и такого сватовства, что девице по сердцу. Пусть девушка поплачет и погорюет, как того душа требует. Не надо подвергать риску такое серьёзное дело.

Попов слушал и соглашался.

В глубине души удивлялся: он не того ожидал. Хотя и уверенный, что производит впечатление силы и власти, как человек даже нравится обитателям «Услады», – говорил ему внутренний голос, предостерегая: «не ровня». Полагал: ещё обидятся, рассердятся, на дверь покажут. Тогда он знал бы, конечно, как действовать в ответ, но не хотелось сватовство начинать скандалом. «Я же всем моим сердцем…» Он жаждал весёлой свадьбы и мирной, счастливой семейной жизни. Но вот предложение его было встречено без возражений, и обиды со стороны невестиной семьи не чувствовалось. Он про себя удивлялся: вот чего наделала революция! Налицо равенство классов! Чудеса! Но, не зная меры, он старался ещё придать себе весу, «попугать» и стать на твёрдую ногу официального жениховства. «Четыре туза моих кладу на стол, – подумал он про себя. – Пусть понимают!»

– Слушай, тётя, – и он ладонью ласково похлопал её по колену, – и женюсь больше оттого, что вас всех тут жалею. Одинокие вы! Погибнете. Братца Людмилы вот уже и нету. Хорошая жизнь для вас кончилась. Новые люди идут на ваше место. На меня гляди: что я был и что стал.

Он не понял горькой насмешливой улыбки, промелькнувшей на её лице.

– И одно спасение вам осталось: отдавайте голубку Людмилу замуж за меня, чтоб вам породниться с настоящими людьми, с властью…

Она молчала. Он продолжал, обрисовывая их положение как «гиблое» и прося «заметить», как он сам «взлетел».

– Я к вам всем моим сердцем. Иду как домой. Посоветую, где что достать. Всего у нас будет в достатке. Ну, тётя, мотовства не люблю, не допускаю. Есть у вас какие родственники – зовите на свадьбу. Отпразднуем!

Чтоб закрепить победу, он стал объяснять, как рискованно будет для них ему отказать: станет попахивать контрреволюцией. У них же недавно и нашли «братца»-контрреволюционера в доме – вот тебе и доказательство…

– Я прошу вас… – начала Анна Валериановна, бледнея.

Увидя, как изменилось её лицо, он поспешил, жалея, поторопился объяснить:

– Ну послушайте (он положил на стол свой главный козырь – «Усладу»), В городе нету квартир, даже и для важных людей квартир нету. Дом у вас отнимут. Вас выгонят. Куда пойдёте? Как будете жить с молодою девицей без крыши над головой?

Попов не советовал доводить дело до такого несчастья.

– Как хлеб добывать будете тоже? Что умеете делать? Куда пойдёте наниматься? Да и бывших господ никуда не возьмут.

С другой стороны – радужная семейная картина, если Мила выйдет за него. Попов сумеет получить «Усладу» лично для себя. Всего имения получить не удастся, получат они дом да сад, за это он ручается. И останутся они – Головины – доживать век в собственном доме.

– Я, как моложе вас, то и вас, тётя, и мамашу опекать буду до конца жизни, провожу и в могилу. И умереть умрёте спокойно: Людмила за мной что за нерушимой стеной. В этом не сомневайтесь.

И наконец, увидев, что произвёл впечатление (лицо Анны Валериановны судорожно дрожало), он решил её успокоить:

– А как жить будем! Давно я мечтал на честной-благородной жениться. Не везло: то невесты подходящей не было, то другие разные причины приключались. Стосковался. Встретил Людмилу, не жалею о прочих невестах. Какое семейство из нас будет! Ну, конечно, от Людмилы жду любви, от вас прочих – послушания мне и уважения. Я в л ю б в и хочу жить с женою. Утречком это чтоб «доброе утро» – и с поцелуем. А вы, тётя, уже с самоварчиком из кухни – картина! Хозяйство чтоб было в порядке – все за работу! Кому что под силу. Мамаше поручим всю стирку, но помаленьку, потихоньку, не торопясь. Ты, тётя, на кухне будешь поворачиваться старательно: я у себя в доме чего попало есть не стану. Вечерком это сядем да в картишки сыграем, на деньги, по маленькой. Когда и гостей позовём, родных у меня нету, ну товарищей много найдётся. С гармошкой это, с песней да с танцами… Вот об этом подумайте. Уж вы куда сами не молоды, в девицах навек остались, извините за выражение, так должны понимать жизнь в одиночку, чтоб знать, как Людмиле посоветовать. Мамаша наша вроде как не в полном своём уме – раз и видел её всего, да никак нельзя того не заметить: что скажешь ей, глядит, да, видно, не понимает. Так при такой мамаше ты Людмиле и дай сама совет материнский. Полного от тебя ожидаю содействия. Не пожалеешь. К бумазейке на платье я тебе, пожалуй, ещё прикину и какую косыночку.

Тётя слушала его со смертью в душе. Новое несчастье. Судьба взялась за «Усладу». Её сердце замирало: Мила, Мила! Бедная Мила! Но и злоба подымалась в ней: скажите, Попову так нравилась «Услада», и дом, и семья Головиных! Она не решалась нападать на него прямо, открыто, но не могла и видеть его так, отпустить его в этом его состоянии блаженства, в сознании своего веса, цены, своей мудрости.

Она сказала ему, что в «Усладе» – увы! – не осталось ценностей. Пустые комнаты. Она перечислила реквизиции, особенно посещения Полины Смирновой, забравшей лучшие вещи. Это привело Попова в страшное негодование.

– И тут баба! – закричал он. – Как? М е н я грабить?! Тащила вещи из дома моей собственной невесты? Так я ж её «успокою»! Портниха! Ей шить надо, а не дома грабить. За какое дело взялась, а? Надо, чтобы каждый на своём месте… Ну, спасибо, тётя, что сказали. Не будь я Клим Попов, не увидите её больше тут, в доме, да нигде не увидите, нигде не встретите – будьте покойны! А вещички какие, может, ещё разыщем.

Анна Валериановна встала.

– Извините, – она сказала, – кончим на этом наш разговор. Мы решили: на две недели полный покой для Людмилы Петровны: ни визитов, ни писем. Оградите нас, пожалуйста, от всяких вообще посещений. Кончится траур – поговорим. А пока мы в трауре, будем считать, что ничего не было сказано. Говорить в будущем прошу вас опять только со мной. Я вас хорошо понимаю. Людмила же Петровна ещё очень молода, не надо её пока ни волновать, ни беспокоить. Для начала всё обсудим мы, старшие. До свидания.

Глава XIII

– Из всех ужасов жизни!.. – бормотала Анна Валериановна, оставшись одна. – Боже мой! Бедная, бедная Мила! В какой она опасности! – И в первый раз в жизни, опустившись в кресло, она потеряла сознание.

«Пока ещё ничто не потеряно, – было первою её мыслью, когда она пришла в себя. – У нас две недели. Но дорог каждый миг, и что-то надо предпринимать неотлагательно».

Но что?

Действительно, что она могла сделать? А вся жизнь, вся судьба Милы зависела теперь от того, что будет сделано в эти две недели.

Этого несчастья, этой новой угрозы семье нельзя было скрывать ни от Милы, ни от её матери. Она тут же рассказала им всё, и Анна Валериановна никогда уже не могла забыть того выражения, что она увидела на лице Милы при этом известии. Генеральша только всплеснула руками, а Мила, теряясь, путаясь в словах, произнесла:

– Надо сказать, что я не люблю его… Я не могу его любить… совершенно… Я люблю Жоржа…

– Да как он осмелился, разбойник! – воскликнула наконец генеральша. На миг в ней проснулась энергия и прежняя гордость. Но они тут же покинули её. – Боже, как мы беззащитны! Боже, как мы покинуты!

И она начала беспомощно плакать, и все плакали и плакали и не могли остановиться. Обняв её, Мила твердила бессвязно:

– Мама, но это пройдёт! Это всё пройдёт… Тётя ему объяснит, как это невозможно. Он взрослый… он поймёт… Он уйдёт и оставит нас в покое. Успокойся, мама, дорогая…

Тётя торопила их с обсуждением положения. Выхода могло быть два: найти защиту в городе или Миле уехать.

Искать защиту? У кого? Кто у власти? Власть на местах – всё тот же Попов. Где-то неподалёку вспыхнула попытка контрреволюции, и Варвара Бублик и товарищ Гордеев – всё двинулось туда, и опять парикмахер Оливко замещал всех, и была та же анархия и та же путаница в городе.

Бежать? Но и бежать казалось невозможным. Железнодорожное движение было частично восстановлено. Но ехать Миле – куда? к кому? Как она уедет? На вокзалах, в поездах шла строгая проверка паспортов. Милу, сестру казнённого контрреволюционера, тут же арестуют. Головиных все знали в городе. Отведут в тюрьму, могут и расстрелять там же. Освобождённая, она снова попадёт в руки Попова. Оскорблённый её бегством от него – что он сделает?

Анна Валериановна терялась. Убеждённая в преданности прислуги, она решила довериться им и у них искать совета.

Узнав о сватовстве Попова, Мавра сначала просто остолбенела, а придя в себя, взвыла, даже и попричитать не могла, и от неё помощи ждать было напрасно. Глаша вскипела негодованием:

– Скотина! Как бы не мой революционный страх, я бы самолично глаза ему выцарапала.

Но Глашу осенили спасительные мысли, и совет у неё нашёлся.

Барышне надо уехать. Ей надо переодеться, изменить наружность, так, что невозможно было и узнать. Паспорт? Глаша даст ей свой. Ехать надо в столицу, в Петербург, там больше народа, легче затеряться и спрятаться. К кому? В дом Мальцевых, где Мила гостила невестой. У таких господ прислуга старинная, преданная и верная, из них кто-нибудь да остался же при доме. Помнят нашу барышню и приютят. Найдётся кто-нибудь: поискать надо в подвалах, в сторожках, порасспросить. А кто посторонний, то и знать не будет, что. она беглая. А кто знает, может, и барин Мальцев там где-нибудь поблизости прячется, спасается, и то прислуга может знать.

Как все они вздохнули с облегчением!

– Паспорт? Возьмите мой. Устроим. И лет мы почти одинаковых. Я сбегаю снимусь, а потом вы, барышня, поедете в моём том же самом костюме. И причёску вам, как моя вот, сделаю.

– А как вы останетесь без паспорта, Глаша?

– Скажу, потеряла. Нам, простым, деревенским, куда легче. Месяц пройдёт, два, стану в клубе паспорт искать – потеряла. Скажу, имя хочу переменить на революционное – Искра, или лучше Клеопатра, или Заря, ласково – Зорька. А барышню где и станут расспрашивать, она – Глафира Добрынина, горничной всю жизнь служила в городе, деревню, значит, совсем забыла. Ну, кое-что я расскажу про деревню, что знать надо. А про город и как горничная живёт, барышне по мне известно.

Мила подошла к Глаше и, обняв, поцеловала её.

– Спасибо, Глаша! Как мне отблагодарить тебя? У меня больше нет ничего.

– Да за что же! Как я хорошо пожила тут у вас! Всё помню. Сколько гордости моей было, что живу у таких господ, – растроганно говорила Глаша. – Как весело жили! А подарки ваши были какие! То серьги золотые, то часы, то браслет с камушками. Все подружки мне завидовали. На Рождество билеты в театры вы мне дарили. Ведь в оперу даже ходила, «Кармен» слушала. – И Глаша даже прослезилась от умиления. – Ну, настали злые дни. Всем стало хуже. Все ходим оборванные. Вы не горюйте, барышня! А ну как барин Мальцев ждёт вас в столице? Вот поженитесь – и берите меня к себе в вечные горничные!

И обе они заплакали, не веря уже, что так может случиться.

С отъездом Милы торопились. Откладывать было опасно: дороги могли закрыться, и так уходили всего два товарно-пассажирских поезда в сутки. Всё было тревожно. Всё было страшно. Всё угрожало несчастьем.

Прежде Глаша стремилась походить на барышню, теперь Милу подделывали под Глашу. Остригли её прекрасные волосы, «пустили» на лоб чёлку. Обесцветили перекисью водорода. Мила сняла свой благородный, простой траур и примеряла Глашин костюм, её кофточку в красную клетку, бисерное ожерелье, костяной браслет. В карман жакетки засунули полинявший зелёный платочек, на голову, набок, – берет с помпоном, и Мила выглядела похожей на Глашу. Затем Глаша побежала в этом же наряде сниматься для карточки к паспорту.

Через два дня после предложения снова в «Усладу» явился Попов. Он был в рабочем костюме, рубаха навыпуск, сверху жилет. Картуз его был молодецки сдвинут на затылок. Он был весел: жених.

Анна Валериановна встретила его сурово. Разве он забыл условие? Попов только развёл руками:

– Любов, тётенька, любов (он произносил твёрдо: «любов»)! Принёс подарок Людмиле.

В корявых пальцах, грубых и грязных, он держал бутылочку одеколона, конфискованного у парикмахера Оливко. Он просил смиренно разрешения повидать «свою голубку» и самолично поднести одеколон. Но Анна Валериановна была непреклонна.

Уходя, он жал и тряс холодную, безжизненную руку тёти, прося её всё-таки теперь же если не сказать, то хоть намекнуть голубке Людмиле о сватовстве.

– Первым классом! В соборе будем венчаться… и хор соберём… и чтоб сам архиерей сказал слово. Всё устроим. Да и на платье какой материал? Образчик бы надо – достанем.

Он объяснял, что его сердце болит: видел свою голубку всегда бледной, слабенькой, напуганной и несчастной. А хочется видеть её весёленькой, румяненькой, кругленькой и счастливой.

– Скажи про меня – обрадуй!

Анна Валериановна обещала. Она обещала и намекнуть, и подготовить, и одеколоном надушить немедленно, но настаивала:

– Дайте же ей спокойно отгореваться, отплакаться, окончить траур.

– Людмила плачет! – воскликнул Попов, и как будто слёзы показались в его глазах. – Да я… да я для неё…

Но тётя выпроваживала его решительно.

– Поймите: девушка, воспитанная в семье, в спокойной обстановке, вдруг подвергается таким ужасным несчастьям. Напуганная, слабая, осиротевшая, в разграбленном доме… она плачет на могиле брата… её мать больна… Имейте, наконец, сердце: дайте ей успокоиться. Через две недели заговорим о вашем сватовстве.

Попов понимал. Попов соглашался. Сочувствие, жалость смотрели из его глаз.

– А ты её успокой! Ни Полина, ни Варвара вас больше не тронут. Я к этому делу присматриваюсь. Сюда не вернётся Варвара, я к ней одного своего товарища пошлю: прикончит, как Бог свят. А Полина – плёвое дело. Я в лицо её рассмотрел, чтоб не ошибиться, которая. Говорит много: дракон китайский! Слушать её противно, не под силу. Ну, убрать её ничего не стоит: настоящего значения в ней нету. Законом под расстрел подведу. А ты скажи, тётенька, может, ещё кого Людмиле нашей приуспокоить желательно?

Он ушёл наконец. Но его забота о Миле, его горячее участие, его готовность рассчитаться с врагами Милы свидетельствовали, что Миле надо скрыться, и поскорее.

Главное, в чём нуждалось правительство, были пищевые продукты и деньги, вернее, золото и тому подобные ценности. Пришло время и парикмахеру Оливко познакомиться с этой истиной. Клим Попов оказывал правительству огромные услуги в добывании средств. Он стал незаменим, и вес его в тесном кругу правящих возрос чрезвычайно.

Вопрос о финансировании правительственных нужд и учреждений путём конфискации частных имуществ был снова на повестке дня. Увлечённый театральной стороной революции, Оливко с тёмными предчувствиями и даже с некоторой брезгливостью относился к тому, что было грабёж, разбой и насилие. Он старался не вникать в сущность таких дел. Подписав «к исполнению», он передавал их в «комиссию», где царил Попов.

На текущей повестке стоял пункт «об изъятии церковных имуществ». Оливко морщился. Конечно, были золотые вещи в соборе, известно, золото – самый ходкий товар, легче всего реализуется, но… Что именно было в этом «но», Оливко не хотелось думать. Ему хотелось устроить конфискацию церковных имуществ как-то без личного своего участия. Он послал записочку Попову, прося зайти, чтоб «перекинуться словом».

Из «Услады», полный мечтаний о Людмиле-голубке, Попов затопал к парикмахеру.

– Видишь ли, товарищ, – театрально начал Оливко, – опять к тебе небольшое дельце…

Его мыслью было заинтересовать Попова «дельцем» и затем возложить на него и предложение, и обсуждение, и исполнение проекта.

Не в пример прошлому, Попов слушал его рассеянно, не отрываясь мыслью от «голубки». Но поняв, в чём, собственно, было дело, он вдруг пришёл в непомерное негодование:

– Грабить собор? Это церкву грабить? Ты знаешь, товарищ, говори, да не заговаривайся! Ты за кого же меня принимаешь? Поучить тебя надо бы! Хочешь?

Он, только что видевший в воображении своём себя и «голубку» в соборе, перед алтарём, под золотыми венцами, внимавшими епископу, негодовал искренне и был страшен.

Вобрав голову в плечи, он медленно наступал на Оливко. Смертельно испуганный парикмахер, подняв руки ладонями вверх, в этой молитвенной позе отступал в угол, бормоча:

– Постой… постой, товарищ! Разве ж это я?.. Это повестка от комитета. Я к тебе душой… как ты у нас первый государственный человек…

Эти последние слова – «государственный человек» – смягчили гнев Попова. Он сам так называл себя и любил, чтобы повторяли другие. Он опустил кулаки.

– Ну ладно! Поживи ещё… прощаю.

В простоте души своей Попов вовсе не считал себя каким-то отщепенцем, отчуждённым от церкви. Он даже по-своему любил то малое, что знал или понимал из молитв и Евангелия. Священников, дьяконов и простых монахов он откровенно презирал, но к высшему духовенству имел искреннее почтение – «отцы, на них благодать». Он – грешник? Он это знал, и это его не смущало: таков всяк человек. Не в том дело: умей грешить, умей вовремя и покаяться; тому пример жития святых. Умилительное чтение! Был старик один в тюрьме, раскольник, поучал тюремных товарищей, и от него Попов усвоил технику душевного спасения: греши в юности, но «спасайся» в старости. А если что смущает тебя очень – не бойся: на то и Бог милосерд. Попов любил насвистывать:

И пить будем, и гулять будем,

А как смерть придёт – помирать будем.

И вот в настоящие дни он стоял на пороге к спасению – к мирной, честной и обеспеченной семейной жизни. Ещё совсем немножко – и он в «Усладе», новый человек! По-хорошему: свадьба, молебны, крестины… Венчаться он решил «народно»… А тут – скажите пожалуйста! Всему есть граница. И он сказал Оливко:

– Нет, грабить собор ты поищи другого человека!

– Послушай, друг, я ведь тоже против воли моей, но понимаешь, комитет… – И зная единственную слабую струнку Попова, Оливко ещё раз воспользовался ею: – Ум у тебя государственный! Посоветуй!

– Что ж, коли у тебя своего ума нету, можно и посоветовать. Первое: ты революционное соблюдай равенство: не с собора одного, бери с синагоги, бери с мечети, и чтоб в один и тот же день. И не посылай ты человека той же веры, зачем даром обижать и муллу, и раввина, и архиерея. Ну, с мечети и с синагоги много тебе не взять – у них пусто. Так хоть для виду пусть берут там подсвечники или займут какое помещение, что ли. В соборе же, конечно, богатства. Тут так действуй: письмо пиши архиерею – от всей души: вынужден, мол, комитетом, проси составить список ценного и дай на то дня два-три. Он смекнёт: что надо, припрячет. Обижай, но в меру, потому архиереи перед Богом за нас первые молитвенники. Затем посылай вежливого человека, с образованием, чтоб не допускал до скандала в соборе, потому – грех. И по списку пусть берёт, что лишнее, так сказать, дублеты. И ещё – д о с т о к а н а л ь н о п о м н и: венцы там венчальные – золотые, так их н е б р а т ь. Это помни. Если что не так – человек я занятой, сам знаешь, разбираться, кто виноват, мне некогда – с тебя спрошу. Понял?

Для «отчуждения» церковных имуществ, по идее Попова, был избран Моисей Круглик. Казалось, он подходил вполне: человек образованный, воплощение научного атеизма. К тому же и репутация товарища Моисея доселе не была запятнана, и его посещение ризницы собора трудно было представить как грабёж или разбой.

– Возражений нет? Просим товарища Моисея! Просим! – сказали в комитете.

– Хорошо, согласен, – сказал Моисей Круглик. – К чему церкви золото? Кто хочет молиться, пусть молится без золотых вещей. Приготовьте бумаги, назначьте день и час, дайте людей. Я буду там присутствовать. Только не тратьте даром времени. Я очень занят.

Для Моисея не было религии, не было церкви. Человек один, а Бог, если этим назвать самое высшее, есть математический закон. Истина может быть выражена только математикой. Что не может быть выражено ею – человеческое воображение. Последнее, не управляемое законом точности, – причудливо, отсюда разница в религиях. Он не мог испытывать благоговения к плодам человеческой фантазии. Для него проблема проста: там есть золото, оно лежит без всякой к тому надобности; здесь есть люди – они болеют и голодают. Ясно?!

Глава XIV

Получив приказ приготовить церковные ценности собора для передачи их на следующий день комиссару от правительства, епископ с дьяконом Савелием обсуждали завтрашний день.

Их осталось только двое в соборе. Ходили слухи, что и самое здание собора вот-вот отберут, так как город нуждался в помещении для нового Музея Революции.

В ризнице, разложив листы с описью церковного имущества, епископ велел дьякону отдавать всё, что попросят, молча, без возражений и спора. Но дьякон проливал искренние слёзы при мысли о том, как опустошена, как ограблена будет церковь.

– Не печалься безмерно, отец дьякон, – уговаривал его епископ. – Всё отдай. Для порядка возьми расписку. И пусть кесарево пойдёт кесарю. Не отождествляй Христа с его изображением, его святой крови с золотою чашею. Иди с миром. Успокой свою душу: никто не может отнять Христа от верующего. Он в нём самом. И это одно важно.

– Владыко, не сбегать мне к дьякону Анатолию? Он у власти, может, защитит.

– Эх, отец Савелий, – улыбнулся епископ, – у Господа сонмы ангелов, а ты хочешь искать защиты у расстриги. Что Господь отнимает у нас, того мы, значит, не были достойны. Грешили. Не уберегли веры, не воспитали паствы…

– Ох, и я грешил, несчастный я пьяница.

– Так и прими наказание безропотно: спасён будешь. Иди с миром.

Но дьякон медлил. Он топтался на месте, утирал слёзы рукою, как малый ребёнок. Тогда епископ взял книгу с полки и стал читать ему вслух:

«В Египте, в пустыне, в четвёртом столетии два отшельника-аскета стояли на песчаном холме: старец и молодой его послушник.

– Смотри, сын мой, – сказал учитель, указывая посохом вдаль, где были видны голые, солнцем выжженные скалы с пещерами в них, где подвизались отшельники и аскеты-христиане, кто десятками лет не беседовал с человеком, не вкушал варёной пищи, кто жил в посте и молитве. – Вот так созидается церковь для будущего, так собираются духовные богатства, – сказал старец послушнику. – Но придёт время, когда не в пещерах, во дворцах будут собираться для молитвы, когда молитвенники будут ждать платы за молитву, когда монахи будут есть сладко, спать долго, и не власяницы станут носить отцы церкви, а шёлковые одежды. Знай, сын мой, то будут знаки разрушения церкви, искажения веры. Пастух выронит посох из рук своих, заблудится стадо, и он пойдёт один с пустыми руками.

Услышав это, юный послушник упал на колени и воскликнул:

– Господи! Пошли мне смерть, прежде чем это случится…»

– Ну, вот видишь, – сказал епископ, закончив чтение и улыбаясь Савелию, – а мы с тобою вот и дожили до этого дня. Но ты не печалься. Есть и внутренняя в христианстве церковь, и никто не ограбит и не разрушит её. Береги её в себе. Помни, завтра воздержись от гнева. Иди с миром.

На следующий день к трём часам отец Савелий был в ризнице. Ожидая, он пел: «Господи, иже Пресвятаго Твоего Духа в третий час Апостолам Твоим ниспосланный…»

Моисей Круглик с четырьмя вооружёнными солдатами явился «для изъятия церковных ценностей». Грузовик ожидал у входа. Моисей так и вошёл, размахивая в одной руке мандатом, в другой – револьвером, и рассеянно спросил:

– Где же они?

Не поняв вопроса, думая, что речь идёт об епископе, Савелий отвечал:

– Они у себя. Запершись. Их нельзя беспокоить.

– Странно, – заметил Моисей Круглик. – Так вы их отоприте. Мы спешим. – И вдруг, увидев выставленную рядами церковную утварь, воскликнул: – Вы там отпирайте, а мы пока возьмём это.

Отец Савелий вначале помнил, что должен воздержаться от гнева. Но когда он увидел в руках Моисея старинную золотую чашу, что-то дрогнуло и оборвалось в его сердце.

– Это же можно перелить в червонцы, – рассеянно заметил Круглик.

Слепой гнев охватил Савелия. Выхватив чашу, он могучим своим кулаком толкнул Моисея в грудь. Тощий и хилый Моисей пошатнулся и удержался на ногах лишь потому, что позади была стена. Инстинкт самосохранения – слепой и извечный охранитель жизни – воспрянул в нём: он поднял свой револьвер и выстрелил, не целясь. Никогда в жизни ещё не стрелявший, он этой единственной роковой пулей смертельно ранил дьякона.

Затем, видя, как зашатался дьякон, как грузно он, раненый, опустился на плиты пола, как лежал там во весь свой гигантский рост, Моисей окаменел от удивления. Он не сознавал, что стреляет, и не понимал, что человек ранен. Но вот нападавший противник его лежал, поверженный в прах. Как это случилось? Это он, Моисей Круглик, сделал это? Но он не хотел. В жизни своей он никогда не хотел кому-либо причинить боль и страдание. Он не был и не желал быть нападающим, наносящим раны. Он защищался от незаслуженного нападения, а вышло, что он невредим, а нападавший упал и лежит на полу. Он совсем не желал этого. Он взял мандат и револьвер: ему дали, сказав, что так полагалось, но не для того же он взял, чтоб наносить раны.

Наклонившись, он стоял над телом, с ужасом наблюдая, как растекалась по полу кровь. Это было делом его рук? Ужас и отвращение сотрясали его. Затем его охватила безграничная жалость: бедный человек! он ранен! он страдает. Надо скорее помочь ему. Ему надо возможно скорее помочь!

Мысли Моисея, обычно рассеянные во всём, что касалось реального мира, теперь, стекаясь со всех плоскостей его размышлений, концентрировались на одном: он стрелял и ранил человека. Тут не было ничего абстрактного, не было аллегорий, гипотез, сомнений: человек ранен, текла кровь, и он сам сделал это!

В своём автомобиле помчался Моисей с раненым в госпиталь. Там, схватив доктора за белый рукав, волнуясь, задыхаясь, запинаясь, он пытался объяснить, что вышло недоразумение, что всё вышло нечаянно, и эта пуля, и эта рана, и кровь – всё было только горестной, неожиданной ошибкой, что не было никакого намерения ранить человека, причинить ему боль, и поэтому он горячо просит доктора поскорее и совершенно вылечить дьякона, и что именно это теперь чрезвычайно важно, совершенно необходимо. Недопустимо, чтоб раненый страдал, надо, чтоб он поскорее поправился и жил.

Дьякона унесли на носилках. Моисей сидел в приёмной, и в голове его – как никогда раньше – была всего-навсего одна мысль: он ранил человека.

Какое безумие! Какая жалость! Какая ужасная, непростительная оплошность! Никто и никогда не должен делать этого. Люди, правда, и прежде поступали так, но это не было осмысленно. Теперь ему, Моисею Круглику, совершенно ясно и очевидно, что этого не должно делать. Он сам должен всем это сказать и всех предупредить. С этим надо покончить. Не забыть сказать на первом же митинге. Разве оружие единственный способ защиты? Разве не вполне разумно раз-навсегда уничтожить всякое оружие и решать вопросы мирным путём? Какая простая, какая ясная мысль! Она понятна будет даже ребёнку. Если нужно, он, Моисей, отложит свою математику на время и будет думать, писать, говорить только об этом одном. Не надо зла! Человек любит свою золотую чашу? Так и дайте ему её, пусть будет в мире больше довольства и радости. Отнимая чашу, вы отнимаете игрушку у ребёнка. Не делайте этого никогда: вы не знаете, что эта вещь значит для него, к а к он видит её и понимает. Игрушка – это символ. Символ всегда связан с чем-то в самом сердце человека. Будьте осторожны. Выбор: человек или вещь? Человек, конечно человек!

Не должно быть оружия, и не должно быть убийства. Убить одного человека, чтоб через это осчастливить другого! Абсурд. Этого нельзя оправдать морально. Убить одного для одного? Этого человека для того или того для этого? Почему так или почему наоборот? Этих за тех или тех за этих?

Так он сидел и ждал, размышляя и волнуясь. Он ожидал, что вот после перевязки выйдет дьякон, и он, Моисей, у него попросит прощения и всё ему объяснит. Но вышел один доктор и сумрачно объявил, что рана смертельна, нет надежды на выздоровление пациента.

Задыхаясь от волнения, Моисей Круглик пытался убедить доктора, что это невозможно, что следствие не оправдывается его причиной. Рана была нанесена не в реальном плане мотивов сегодняшнего дня, она возникла из сумеречного плана атавистического закона – эхо туманного, ещё пещерного бытия человека. Для гибели дьякона нет разумного основания, и недопустимо поэтому, чтобы дьякон умер.

Доктор отвечал, что здесь, в госпитале, они живут и работают на единственном плане – медицинском, и, согласно этому плану, дьякон едва ли доживёт до рассвета.

– Но позвольте, позвольте… – Моисей хватал доктора за руки, стараясь удержать его и его внимание. – Такой большой и сильный человек не может же быть убит такой маленькой вещью. Вы выньте поскорее пулю, и он будет жить. Ведь это же медицина, она этим живёт, над этим работает. Удалите пулю… Если ему чего недостаёт теперь – крови или кожи, – пожалуйста, возьмите от меня. Я согласен. Я буду рад. Если даже я умру при этом – берите, берите…

Но вносили новых больных. Отовсюду звали доктора. Не глядя на лицо Моисея, доктор высвободил свой рукав из его судорожно сжатых пальцев и ушёл.

Моисей был потрясён. «Надо объясниться… Кто-то же должен понять, какая всё это бессмыслица… Жизнь стоит на каких-то разумных началах… Такой хаос недопустим».

Он пошёл в палату, где лежал дьякон. Тот лежал спокойно, вытянувшись во весь свой гигантский рост. Покрытый до головы белой простынёй, он лежал неподвижно, и казалось, мир почил на нём.

Но когда Моисей склонился над постелью, когда он близко увидел лицо раненого, он содрогнулся: это было первое, ещё не виданное им доныне видение человека, уходящего в неизвестность, в ту неизвестность, в непостижимое, неразгаданное, в то, с чем всю жизнь так яростно боролся Моисей, требовавший для человека полного знания, точной логики. Здесь приближалась тьма, не дававшая никому никакого ответа.

Смерть уже коснулась лица дьякона своими тёмными пальцами, и на лице его легли тени. Ещё ниже склонившись, Моисей окликнул его. Дьякон открыл один глаз. Это было ужасно. Двумя своими глазами Моисей погрузился в один этот глаз.

– Ты убил меня? – прошептал дьякон каким-то свистящим хрипом. Моисей кивнул головой.

Гнев и ненависть вдруг страшно блеснули в глубине тёмного глаза.

– Вор! Грабитель!

Моисей кивнул головой утвердительно.

Но глаз дьякона встретил взгляд Моисея – и в нём переменился свет: в нём засветилась жалость к своему убийце. Перед ним было лицо ребёнка, которому вдруг и сразу открылись все ужасы жизни и он гибнет.

Сердце дьякона дрогнуло, его лицо ещё потемнело, ещё опало. Он сказал:

– Ну ничего. Все мы грешники. Я вот пил. Иди себе с миром.

Но Моисей не мог уйти. Он так и стоял, низко склонясь над дьяконом. Тяжесть его печали – невыносимая – гнула его, пригибала к земле.

– Уйди же, уйди, – шептал дьякон. – Ну пожалуйста, уйди! Не стой надо мною…

Моисей не двигался.

– Послушай, друг… уходи. Прощаю тебя. Помни: я простил тебя… теперь уйди, дружок…

Моисей не двигался. Редкие солёные слёзы, скатываясь с его лица, падали на белую простыню. Он шептал:

– Мы могли бы жить на этой земле мирно… Я – с математикой, ты – с чашей… – В словах его была какая-то наивная, детская, но потрясающая нежность.

– Послушай, друг, – хрипел дьякон, – уйди. Ради Господа Бога… Дорого время: надо каяться… час пришёл… Вон идёт мой святитель… а ты уйди.

Моисей не двигался.

– Ну же, – упрашивал его дьякон, – ты меня пожалей, да и сам не горюй… случается в жизни с человеком… Может, и лучше, что ты меня убил… я бы спился… Теперь же Господь, может, и простит… и тебя простит, и меня…

Епископ уже стоял у постели, и глаз дьякона засветился горячей, нетерпеливой радостью.

– Удалитесь, – обратился епископ к Моисею. – Мы приступаем к святому таинству исповеди.

Моисей отошёл. Он оставил палату.

Он мог оставить палату, но как оставить факт? Он может выйти из больницы, но он не сумеет выйти из своего мозга. После рассвета дьякон фактически уже не будет существовать, но он, Моисей, не сумеет удалить его из своей жизни. Живой, реальный дьякон был и остался бы для него ничем, но несуществующий он делается главным отправным пунктом действий в его жизни. Несуществующий дьякон входил в плоть и кровь Моисея, укреплялся там, пускал глубокие корни во все его мысли и не поддавался абстракции. Из реального его не удавалось перенести на какой-либо другой план. И вся мощь и власть логики не могла теперь помочь Моисею. Он оставался один. Он был одинок в мире – и с ним, как его неотделимый вечный спутник, был неживой дьякон. Убийство! оно было в его глазах, в его руках, в суставах пальцев, во рту – клейкое, липкое, оно врастало в его мозг, кости, кожу. Там оно располагалось, чтобы теперь властвовать над всем, что будет думать, делать, как будет жить Моисей. Он больше не математик, он больше не философ, он не сможет подняться мыслью и парить. Тяжесть убийства – камень, камень! – будет вечно притягивать вниз.

Моисей положил револьвер на подоконник в коридоре больницы, чтобы никогда не прикасаться к нему, не трогать. Никто никогда не должен прикасаться к орудиям смерти. Они все должны быть уничтожены, теперь же и навсегда. Кто, когда, какой безумец придумывал их – эти револьверы, ружья и пушки, чтоб облегчить усилия убийства человека! Теперь было ясно: убийству нет оправдания. И он, Моисей, убил человека, и ему нет и не может быть оправдания.

Он ушёл из госпиталя и бесцельно бродил по улицам города. Спускались сумерки. Гас свет. Душа его была в смятении. Он метался по улицам, но не мог оставить дьякона где-нибудь по пути, он нёс его в себе, с собою.

«Сумерки… Эти сумерки теперь для меня навсегда», – думал он. И он чувствовал, как замирает в нём жизнь, гаснет желание вернуться к работе, как мозг отказывается забыть и подняться на свои высоты и придушенное печалью сердце холодеет в атмосфере тоски.

«Так и будет всегда. Сумерки и печаль. Густеет тьма, и печаль становится горше. Густая кровь дьякона… И один только глаз… Уйди! Уйди! Он не хотел видеть своего убийцу. Он прав. Убийца обычно убегает… Он убегает от своей жертвы или же прячет её куда-нибудь. Это давно началось… ещё от Каина». Но Моисей не знал, куда бежать, как уйти от дьякона. Дьякон был в нём самом, он нёс его с собою, и от этого ум Моисея погасал. Угасал этот светозарный, этот властный интеллект человека.

Он всё шёл. Время от времени вскрикивал громко, что-то говорил… Он шёл, притрагиваясь к стенам домов, к заборам, касаясь их своей тонкой бескровной рукой, чтоб не забыть, что он на улице, что он здесь и что ему надо идти.

Идти было тяжело. В своём мозгу он нёс большую тяжесть. Завёрнутый в белую простыню, с одним только открытым глазом, там лежал дьякон… Идти надо было домой.

Войдя к себе, он снял ношу. Он вынул дьякона и положил его на диван, чтобы можно было смотреть на него. И хотя он зажёг лампу, в комнате было почти темно – теперь уже вечные сумерки. Свет его мозга погас.

Моисей подошёл к полкам и осмотрел свои рукописи. Эти сокровища мысли спокойно и скромно оставались на своих местах, в них теперь уже похоронена была нддежда Моисея: м а т е м а т и ч е с к а я разгадка вселенной и бытия.

Потом он как будто опомнился. Он спросил себя просто: «Что же случилось со мною?»

Давно, с давней поры, с раннего детства, он жил по преимуществу интеллектуальной жизнью. Поколениями предков он был предуготовлен к тому. Он не замечал жизни, как она была, не имел интереса к ней, не установил для себя зашиты от её ударов. Он избрал для себя лишь самую чистую, благороднейшую часть – работу отвлечённой мысли – и с этой поклажей думал пройти неизбежную для смертного долину слёз. Ему удалось установить – как чудо – односторонний, казалось бы, невозможный баланс. Горечь жизни не была узнана им каплей по капле, в ежедневных отношениях с человечеством. Она обрушилась на него – сегодня – сразу, и баланс был разрушен. Постройка рухнула. Мёртвый дьякон – спутник всей жизни (он не уйдёт, никуда!), и его невозможно забыть. Они стали неразлучны, неотделимы. Что бы ни делал, о чём бы ни думал теперь он, Моисей, дьякон будет участвовать, будет присутствовать. Везде. Всегда.

Моисей приоткрыл дверь и тихо позвал:

– Мама!

С минуты его возвращения она стояла за его дверью – ждала. Когда он вернулся, по одному взгляду она поняла, что случилось с её сыном нечто гибельное, непоправимое, страшное.

Войдя, она нежно-нежно, как только любящая мать, только единственному тяжко больному сыну, сказала:

– Сварить тебе манной кашки?

Не слушая, он отрицательно покачал головою. Он смотрел на неё уже отошедшим, далёким, апокалипсическим взглядом. Сказал:

– Сядь здесь. Не говори со мною.

Она села. Но душа её рвалась от горя. Она горела желанием помочь. И, как мать, прежде всего предлагала пищу.

– Свеженькое яичко всмятку? Немножко бульонца?

Слова не выговаривались. Они замирали на её устах. Он не слышал её и не ответил. Он ходил по комнате: от окна, где сидела мать, до дивана, где лежал завёрнутый в простыню дьякон; от матери – символа жизни до дьякона – воплощения смерти.

Она вынула из кармана вязанье, но не могла вязать. С крючком в руке, она прислушивалась к боли в сердце: оно горело, оно знало о несчастье. Что же с ним, с дорогим её сыном, случилось?

Моисей двигался по комнате, медленно шагая между жизнью и смертью, стараясь – и видя, что невозможно, – оставаться одновременно в обоих. Они не были связаны ничем. Живой не мог быть мёртвым и мёртвый живым. Один не объяснял другого. Что из них могущественнее, реальнее? Что есть реальность, если в призраке мёртвого дьякона на диване больше силы и власти, чем в живой матери на стуле? Она, с крючком в руке, имела меньше жизни, меньше реальности, чем отсутствующий реально дьякон. От неё можно уйти, её можно забыть, но не дьякона.

Моисей принял решение. Он остановился около матери. Он не знал, что, страдая за него, и она умирала. Они умирали все трое, все вместе. Моисей положил ей руку на плечо и сказал тихо:

– Теперь ты можешь уйти.

Он стоял около, но глаза его были закрыты. Она медленно поднялась и на цыпочках, тяжело раскачиваясь, пошла к двери. У порога она остановилась. Ей показалось что-то страшное в этом пороге и в том, что надо закрыть дверь за собою. Она приостановилась и, собрав все силы, прошептала:

– Чашечку какао… во имя Господа Бога…

Но он не слышал, и она знала, что он уже не слышит её. Она вышла и тихо закрыла за собою дверь.

Моисей остался один с дьяконом. Они оба высились в пространстве над чем-то, что было обломком вселенной. Он спросил себя: «Возможно ли это исправить?» И сам ответил себе: «Нет!»

Он уже не мог избавиться от ноши. Она вросла в него. Он не может искать оправданий, как делает преступник-глупец: они дали мне револьвер… он кинулся на меня… он был сильнее… Я не хотел убить, я не умею стрелять… убил не я… убил случай… убил револьвер. Так сказал бы глупец, но не он, не Моисей. Мудреца не посылает никто, он сам выбирает свои пути. Для него нет оправданий. Сегодня он упал с большой высоты. Он подымался всю жизнь на высоты, но сегодня запятнал себя кровью, как немыслящий, как животное в страхе за собственную жизнь. И он не станет пробовать отречься от своего поступка, не станет стараться извинить себя или забыть. Виновен. Око за око, и не потому, что кто-то накажет, что обвинение придёт извне. Нет, вырвав око ближнего, ты этим также вырвал своё, ты ослеп наполовину, ты не способен видеть половины мира – половины его красоты, высоты и правды. Он, Моисей, не лжец. Он не вор. Он осудил себя. Сказал себе: да, виновен.

Он подошёл к шкафу, взял с полочки веронал, отсчитал себе смертельную дозу, проглотил и запил водой.

Затем он подошёл к дивану, где лежал завёрнутый в белую простыню дьякон.

– Подвинься немного, друг! Скоро рассвет. Мы умрём вместе.

Он лёг на диван рядом с дьяконом. Мир был восстановлен в нём и вовне. Они умирали вместе, как братья, рука в руке – на ранней заре, ранним утром, в час, когда Смерть чаще всего, как колосья, подбирает с земли свои жертвы.

Глава XV

Больших приготовлений к отъезду Милы не было. Она не могла взять с собой багажа: чемодан привлёк бы внимание, пока она шла бы с ним по городу (Головины, как и все почти граждане, теперь ходили по городу, не ездили). Ей связали маленький узелок с пищей. Дочь «Услады» должна была незаметно, украдкой покинуть отчий дом.

Часами обсуждались подробности. Старались предусмотреть все возможные опасности, им же не было числа.

Решили, что Глаша купит билет для Милы (это надо было делать заранее) лишь до ближайшего города, а оттуда уже, переменив направление, Мила поедет в столицу. С большою печалью было принято решение, что переписка невозможна, что Мила лишь изредка будет посылать открыточку на имя Глаши, без обратного адреса, что подписывать её будет всегда разными именами, без фамилии, и писать будет о чём-либо совершенно постороннем, ни к себе, ни к Головиным не относящемся, и лишь почерк Милы будет вестью о том, что она жива. Ей не будут отвечать из «Услады». Так должно быть, пока не пройдут «злые дни». Куда уезжала Мила? У кого она ожидала найти поддержку? Она вспомнила о старой горничной покойной Мальцевой, которая была так предана своей госпоже и так ласково и внимательно «ходила» за Милой. На эту женщину и возложили всю надежду: благочестивая, староверка – от неё не боялись ни предательства, ни злобы. И это было всё. От этой чужой и далёкой женщины ожидалось спасение для Милы.

День отъезда был тяжким для всех в «Усладе».

С утра Мавра Кондратьевна «завела» на дорогу хлебцы из гречневой муки. Вынув их из печки, она, вдруг всплеснув руками, запричитала на весь дом, во весь голос, и это напомнило всем день, когда генерал покинул дом, уезжая на войну, и другой день – когда погиб Димитрий. При первых же звуках этого «плача» генеральша потеряла сознание. Тётя кинулась к ней. Мила побежала на кухню успокоить кухарку. «Не верю я, глазам своим не верю», – шмыгала носом Глаша.

Мила обошла весь дом, сад и парк: она прощалась с «Усладой».

Дом огромный – и какой красивый! – казалось, впитал в свои стены жизнь поколений Головиных, что рождались и умирали в нём: их голоса, смех, звук шагов. Он больше не мог быть – так полно – их домом. Он казался не просто жилищем, кровлей для защиты от непогод, а неотъемлемой частью благополучия самой их жизни. Головины могли рождаться только в своей «Усладе».

«Я больше никогда не буду сидеть под этим деревом, на этой скамье. Тётя не окликнет меня оттуда, с балкона. Из окна я уже никогда не увижу мамы, как теперь не вижу отца. Я оставляю могилу под яблоней. О Дима, Дима! Я уезжаю, я всё оставляю, я всё покидаю, навсегда! Я буду вспоминать об этом доме, возможно, болеть, умирать от тоски – но я никогда его не увижу. Я не могу вернуться. И всё моё счастье будет только тот миг, когда я увижу его во сне».

Оранжерея. Она пуста. Выломаны из кадок растения. Выбиты окна.

Конюшни. Стойла без лошадей. Двери не запираются больше. Полуоторванные, они висят и хлопают в тёмные ветреные ночи. Кто ездит теперь на любимой серенькой лошади? Собаки не встречают лаем, их больше нет в усадьбе.

Пруд заглох. И не цветут больше ирисы.

Всё, всё свидетельствует о заброшенности, о печали хозяев, об упадке всего, о запустении. О конце.

Мила стояла у пруда. Давно уже его не чистили. Он был затянут тиной, полон мусора, от него шло зловоние. Выдернутая с его берега скамья валялась, сгнивая, наполовину в воде, наполовину на земле. «Здесь мы любили сидеть когда-то!» Огромная расколотая мраморная ваза валялась у своего пьедестала. У деревьев были безобразно отломаны, и отрублены, и отпилены ветви, и стволы их походили на группы несчастных калек.

Мила смотрела на всё это. Рядом с настоящим образом вставал прежний, и она дивилась на быстроту и бесповоротность перемен.

«Я буду помнить «Усладу» не такою, как вижу сейчас, но какой она была раньше, в наши счастливые дни».

Облачко, проплывая вверху, бросило на Милу несколько дождевых капель, словно также оплакивая гибель «Услады».

Приближался вечер, пора уходить.

– Прощайте! – сказала Мила. – Все прощайте! Я ухожу. Мы не увидимся больше.

От яблони над могилой Димитрия она отломила маленькую веточку: хранить всю жизнь.

Ранним вечером, едва стали падать сумерки, Мила покидала свой дом. Переодетая, неузнаваемая, она уходила одна. У колонн парадного входа она остановилась перевести дыхание. Машинально, по привычке, она левой рукой прикоснулась к столбу (на нём были теперь лишь осколки фонаря – когда-то матовой луны) – «на счастье». Перейдя дорогу, с противоположной стороны она бросила последний взгляд на «Усладу». «За той шторой стоят тётя и мама, они смотрят на меня. Я ухожу… я ухожу…» Она быстро пошла по дороге, раскачивая рукой с узелком, как не ходила никогда прежде, но как любила ходить Глаша.

Сорные травы, засохшие, пыльные, окаймляли дорогу. Вечерний лёгкий ветерок, касаясь налету, раскачивал их, и они издавали тихий шелест. И всё это, вся длинная пустая дорога впереди, лежавшая поблёкшей лиловеющей лентой, – всё было безмолвно и печально. И с тем, как погасал день, как убывал свет, скрывалось солнце и словно в испуге поспешно таяли его последние лучи, всё постепенно теряло дневную ясность и принимало затаённо-враждебный, угрожающий вид.

«Боже, куда я иду!» Она оглянулась ещё раз. Её дом белел вдали. В сумерках он был единственным светлым пятном, светлее всего остального. «Там я жила».

Ей казалось, запах ладана доносился оттуда. Она знала: мать и тётя стоят у окна и будут ещё долго стоять. Они обе будут часто думать: «Из этого окна, провожая, мы в последний раз видели Милу. Она ушла по той дороге». Они будут любить то окно больше всех остальных окон дома.

Вечер темнел. Ей казалось, отовсюду, подгоняя её, нёсся шёпот: «Беги! Спеши! Беги отсюда!»

Она торопливо шла вдоль дороги. Ветер, усилившись, гнал, подталкивал её. В городе, проходя мимо собора, она увидела, что дверь открыта, и вошла помолиться.

Огромный собор был совершенно пуст: ни одного молящегося, ни псаломщика, ни хора. И только старый епископ у аналоя, посреди храма, освещённый единственным светим – огромным огарком в гигантском подсвечнике, – проникновенно и с глубокою скорбью читал канон Святого Андрея Критского:

– …Откуда начну плаката окаянного моего жития, деяний; кое ли положу начало, Христе, нынешнему рыданию…

В чёрной монашеской мантии, широкой волною расстилавшейся позади, в чёрном клобуке, почти совершенно скрывавшем его лицо, он сокрушённо молился о грехах человечества, и время от времени, словно сокрушаясь в ответ, шипела и вдруг начинала чадить свеча, огарок, похожий на круглое полено. Вокруг густели, росли, надвигались и отшатывались огромные тени, словно пытаясь, но не имея власти, надвинуться и поглотить епископа, его аналой, его свечу.

Видев храм прежде чаще всего во время торжественных соборных богослужений, полный света, пения, полный молящихся, Мила, поражённая, остановилась на пороге. Где были люди? где был хор? духовенство? верующие?

– …Гряди… душе… Зиждителю всех исповеждися… принеси Богу в покаяние слёзы…

Было жутко стоять – единственной молящейся – и внимать канону, как будто бы обращённому лично к ней. Но почему больше никто не пришёл? Где были те, что толпою ходили в собор? Они боялись? Они умерли? Они потеряли, может быть, веру?

– …Достойно из Едема изгнан бысть… Адам.

Мила тихонько подошла к распятию и опустилась перед ним на колени.

– …Извещаю тя, Спасе, грехи, яже содеях…

Она поклонилась до земли и затем подняла взор к распятию.

В этот миг она пережила то не передаваемое человеческими словами откровение, что знакомо иным среди мистиков. Беспокойство, печаль и страх исчезли. Душа её наполнилась сиянием, и ей казалось, она, поднявшись, стала на воздухе. Лицо Христа – живое, – отделившись от креста, склонилось над нею. Он посмотрел на неё – и видение исчезло.

– …Тебе припадаю Иисусе… возьми бремя от меня тяжкое греховное… Даждь ми слёзы умиления…

Мила вспомнила, как однажды после исповеди она узнала от того же епископа, что высшая добродетель христианина – прощение врагов, как она здесь, на этом же месте, перед этим же распятием, тогда обещала… что она просит её испытать, что она сможет простить…

– …Ты ми даждь светозарную благодать…

Да, Он дал ей в этот час «светозарную благодать»! Слёзы лились из её глаз. Враги: она провела перед своими глазами Одивко, Полину, Попова, Варвару – и великая, горячая жалость к ним наполнила её сердце. Все они, видимые в этом новом свете, казались ей очень несчастными, очень жалкими. Ей в тот миг объяснилось нечто тайное в жизни: всё счастье добра и вся духовная тьма злобы и зла. В ней просветлело её собственное страдание и стало лёгкою ношей. Новая, уже сладостная печаль наполнила её сердце, и лицо её обливалось слезами: мимолётность земной жизни, неверность счастья, неизбежность страдания, печальная участь слабого человека, тёмная участь злого – и высшее над всем этим: мир безгрешной души. «Это возможно, – думала она. – Я слышала: и обрящете покой душам вашим. И я нашла его. И он здесь – со мною. И я буду прилагать все силы иметь его, жить с ним».

Казалось, волна подняла её высоко, и она видела оттуда кипящее море человеческой жизни, с его болезнями, слезами, и ей теперь хотелось «страдать вместе», не уходить, не прятаться, но прильнуть к больному телу человечества – и болеть вместе. Она примирилась со всем, что было, что будет, и этим получила большую силу.

Она стояла, глядя на распятие, которое снова было просто иконой. Затем она мысленно сказала Иисусу: «Я никогда Тебя не оставлю. Я никогда Тебя не забуду».

Она вышла из собора и оттуда, не оглядываясь, шла на вокзал. Она ступала легко, и мысли её имели теперь иное направление.

«Люди рождались, страдали и умирали» – всё одинаково. Были семилетние войны, были столетние, были потопы, пожары, землетрясения. Всегда на земле были больные, голодные, гонимые. Я хотела прожить без испытаний, мне нужно было моё личное счастье да ещё счастье моей семьи. Но пришли мои испытания. И вот именно теперь я вижу свет. Если я – капля в человеческом океане, я должна нести тяжесть и ответственность за эту каплю, никто и ничто не может избавить меня от этой участи и этой ответственности. И это и есть жизнь, а не те прежние мечты мои о личном счастье. Я только теперь начинаю жить как человек».

и кивнула головой стоявшей вдали Глаше. По лицу Глаши катились слёзы. Толпа сжимала и толкала со всех сторон неподвижно стоявшую Глашу, и видна была только её голова, которая качалась на волнах человеческого моря.

Мила вошла в вагон. Её руки не дрожали, когда она предъявила билет, когда подала военному контролёру паспорт. Она не боялась ничего. Как пустыня путешественнику, одиночество и молчание открывались ей среди обширного кипящего мира. Она благоговейно и спокойно вступала в эту пустыню, как отшельник в духовный подвиг, и не желала ничего другого.

Поезд двинулся в путь. Глашино лицо в слезах проплыло мимо, затерявшись затем в массе таких же заплаканных лиц. Мила прильнула к стенке вагона в своём уголку, тесно прижатая толпой пассажиров, сидевших и стоявших. Она, конечно, не знала никого из них.

Это было время, когда началось в России стихийное и слепое бегство от своей судьбы, невиданное доселе передвижение населения. Это было странное явление, психическое заболевание, массовая иллюзия надежды, что есть возможность скрыться от бедствий. Иными двигал тёмный инстинкт, смутные предчувствия; так бегут крысы с корабля перед его гибелью, тараканы так оставляют дом, которому предстоит погибнуть в пожаре. Глухой, необъяснимый инстинкт, предчувствие далёкой ещё, но идущей неуклонно гибели свойственны всему живому. Как когда-то гонимые староверы, охваченные религиозным порывом, разрывали все узы и уходили в глухие леса, в отдалённейшие углы России. Предчувствие катастрофы всколыхнуло всю Россию, и люди бежали: северные – на юг, южане – на север, из европейской России – в азиатскую и наоборот. Зачем? Не рассуждали, повинуясь инстинкту, не логике, без определённой цели впереди, без уважительных причин позади. Так металось население по России. Вдруг вспоминали, что где-то на юге живёт всеми давно позабытая одинокая тётя, и казалось, что спасение от бед именно с нею, только там, у неё. Передавалось шёпотом, что кто-то сказал кому-то по секрету, что за Уралом тихо и дёшев хлеб, что на Кавказе – благодать, что через Енисей революция никак не перешагнёт. Почта почти не работала, вести шли устно и передавались украдкой. В Сибири, например, за Байкалом, порядок полный, урожай обильный, населённость там негустая. Туда! туда! Там люди живут по-человечески: работают, пьют и едят, а ночью спят спокойно. И этому верилось, потому что хотелось верить.

Для одиноких вопрос был несложен: человек вставал и уходил неизвестно куда, покинув всё позади, – всё, и морально и материально, не видя, конечно, что в этом отречении от прошлого, в этой лёгкости, с какою он его отбрасывал, и заключалась победа революции, что он не боролся с нею, а способствовал ей, и что в том его гибель.

В семьях же выбирали. Один – помоложе и поздоровее, ходок, – отправлялся на разведку. Ему давались вещи для обмена и наставления разузнать, где живётся легче, и вернуться, а самое главное – принести побольше пищи. Контрреволюционеры стремились на окраины, где, по слухам, собирались армии для восстановления прежней России.

Правительство одинаково преследовало и уничтожало всех подозрительных. Уже было провозглашено, как один из девизов, что жалость к человеку – слезливое, сентиментальное и, в общем, постыдное чувство и не должно быть его у настоящего нового человека, настоящего сына революции. Пытка человека страхом нависла на долгие годы. Её способны были выдержать немногие. Кто не мог бежать, старался как-то сжиться с новой системой власти. Но эта политическая власть и сама то поднималась, то опрокидывалась, воюя и словом, и делом, но воюя беспрестанно, и быть с нею было так же опасно, как быть против неё.

Фаталисты оставались на месте. Они старательно изучали прошлые революции в странах Европы и на старом математическом базисе вычерчивали кривую современной им русской.

Выходило, что она не протянется долго и через десять лет иссякнет, жизнь войдёт в мирное русло. А пока в домах кричали голодные дети и, теряя силы, переставали кричать и умирали. Хоронили давно без гробов, в общих могилах, и мать несла скелетик, завернув его в старую юбку, сама шатаясь от слабости. На верхах власти говорилось: неизбежны жертвы при великих переворотах к общему благу человечества.

Изменился и средний человек. Бездомный, истощённый, запуганный, гибнущий от голода и холода, он кружился по родной земле, как чужестранец, в поисках приюта. Он был жалок и зол. Он был несчастен, злопамятен. Он не понимал, за кого и за что страдает. Видя настоящее, он никак не мог поверить в чудесное будущее. Он погибал то с молитвой – «не ведают, что творят», а чаще с проклятием на устах. В России никогда ещё не звучало столько проклятий, сколько их теперь посылалось молчаливо по адресу новой власти и каждого из её носителей. Этот главный, всё-таки неистребимый средний человек был не тот, какого хотело правительство; того человека, нужного им, надо было ещё вырастить и воспитать, этого же надо было пока что держать в страхе, в узде. Правительство боялось его и, так как в России людей было много, не жалея, истребляло его.

На «великое переселение» власть, далеко ещё не окрепшая, смотрела недоброжелательно, опасаясь, что где-то формируется, назревает что-то, преследуя, стараясь узнать. Средствами были допросы, доносы, пропуска, паспорта, аресты, тюрьмы, пытки и казни. Всё это разрасталось в громоздкие процессы; в подозрительных случаях допускалась расправа на месте.

Правда почти неизбежно вела человека к смерти; ложь могла и спасти иногда. Убедительные и подробные истории заботливо сочинялись и критически продумывались в оправдание и объяснение самой невинной поездки, случайных встреч, прошлых знакомств, родственных связей, короче – в оправдание законного желания живого, не повинного ни в чём человека остаться в живых.

Искусство лжи достигло изумительной высоты и самой художественной обработки. Свою правду человек замыкал где-то глубоко, в самых тёмных тайниках ума и сердца. Она была связана. Он сам больше уже не прикасался к ней. Он уже сам боялся её. Для Жизни он сочинял историю, выбирал роль и надевал маску. Встречаясь уже только в масках и на подмостках, люди не выходили из ролей, и никто никому больше не верил. Ложь стала частью человека в России.

На фантастическом фоне человек сочинял для себя историю своей жизни, поступков и убеждений. Какая литература, если б она была записана! Сочинял не писатель, в тиши, мирно сидя в кресле; сочинял человек полуголодный, гонимый, полубольной, но собирающий последние силы, чтобы избежать кивающего ему призрака безвременной насильственной смерти.

На разных фронтах гражданской войны к тому же требовались и совершенно различные истории. Человек становился часто великим артистом во лжи.

Всё так, но самое страшное, и на всех фронтах, и – увы! – самое неизбежное было установление личности. Он родился и не мог этого отрицать. Он имел родителей, у них были имена, он жил где-то – он должен был это помнить. О факты жизни легко разбивался самый художественный вымысел. А за всем этим скрывался чаще всего просто человек, никого не убивший, ничего не укравший, ничем не связанный ни с какой властью, ни на кого не мысливший зла, затерянный, замученный и – прежде всего – очень голодный.

Счастлив был тот, кто одинок. Он рисковал только собою. За ним не следовал по пятам страх одним неосторожным словом погубить всю семью, детей и друзей.

В летописях, для будущего, подсчитаны жертвы: десять миллионов погибли от голода и столько же от гражданской войны…

С грохотом, с лязгом двигался поезд, увозивший в тот мир Милу. Он часто вдруг замедлял ход – зачем? – то останавливался на миг среди чистого поля, словно устав и не соглашаясь двигаться дальше. Затем дёргался недовольно, вздрагивал, весь сотрясался, скрипел и снова пускался в путь. Казалось, и его пугала темнота ночи, болота, неосвещённые окна построек, тихие, как могилы, посёлки и деревни. Грандиозность страдания и смерти лежала на всём. И, жалобно возопив, в тревоге, словно боясь заблудиться и остаться навеки в этой ночи, поезд вдруг лихорадочно кидался в путь.

Остановки эти были пыткой для всех пассажиров, и особенно для тех, кто ехал с плохо подделанным паспортом. Остановка? Но почему? Как будто не видно станции! Что-нибудь случилось? Патруль? Проверка документов? Арестовали кого-то? Это здесь снимают с поезда и отправляют в тюрьму? В поле? Чтоб некуда было скрыться? Что? Расстреливают тут же? у полотна дороги? О, мы как будто двинулись! О, мы едем! мы едем! Что? Опять остановка? Нет, это просто толчок – старый состав. Мы едем! Мы едем!

И колёса начинали чеканить: «Чем дальше, тем лучше. Чем дальше, тем лучше».

«Жизнь! Это и будет теперь моей жизнью, – думала Мила. – Всё для меня рухнуло вокруг, и осталась одна жизнь. Что требуется теперь от меня?»

Но она была глубоко спокойна.

«Что ж, это ещё не конец мира. Это только перемена правительства. Человечество знало и в прошлом большие несчастья, но оно выжило, потому что оставались те, кто трудился и сохранял, что мог, – и материально, и морально. Он трудился и старался оберечь от одичания свой внутренний облик. И потому из всех великих катастроф вновь возрождалось человечество. Я буду стараться стать таким человеком: простым и добрым, средним человеком, так жить, а если придётся, то и умирать за это моё право. Я хотела бы быть доктором или жить в деревне, работая на полях, выращивая, что надо людям для пищи. Я ничего не знаю в политике, и я не хочу вмешиваться, я хочу быть свободным человеком и повиноваться голосу совести, а не последнему декрету из столицы».

Так она думала, в своём уголку сидя.

«В конце концов, в России я везде дома. Это моя родина, моя страна, и никакое правительство не сможет это изменить. Изменилось моё общественное положение, то есть нечто внешнее, но не я сама, и я не могу себя же бояться. Всё остальное надо мужественно переносить. Пришла очередь для Головиных голодать и скитаться, как это было раньше с другими. И я так тепло верю в Бога, я через это вижу всё – и мне больше не страшно».

И её главным желанием в ту минуту было: «Если бы только мама и тётя знали, как я спокойна и как мне уже ничто не страшно».

Глава XVI

Головины – и мать, и тётя – не сожалели и не раскаивались, что услали Милу из «Услады». Жизнь вскоре показала, что это и было единственным спасительным решением.

Случилось как об этом молилась тётя: открытка от Милы – на имя Глаши – пришла раньше, чем закончился траур, и Анна Валериановна могла послать Глашу к Попову с просьбой «поспешить и прийти по семейному важному делу». Это придавало больше вероятности всему её плану.

Открытка пришла уже издалека, из большого города, неподалёку от столицы. Мила была вне сферы и власти Попова.

Оставалось два дня до окончания траура. Попов взволнованно накинулся с вопросами: зачем зовут? Глаша отвечала незнанием: «Семейное дело. Пойдёте, там вам скажут».

Задыхаясь от возбуждения, с коробкою шпрот и фунтом засохшего давно мармелада, прибежал Попов в «Усладу».

С каменным, тёмным лицом объявила ему Анна Валериановна об исчезновении Милы. Ушла из дома позавчера после обеда – и не вернулась. Уехать никуда не могла: не взяла паспорта – вот он! – не взяла ни одежды, ни пищи, ни денег. Сказала, уйдёт просто пройтись, на прогулку. Никуда ни к кому не собиралась зайти. И вот её нет.

Попов был словно поражён громом. Губы его тряслись. Он не мог произнести слова. Тётя продолжала размеренно, мрачно: жива ли, мертва ли, Мила должна быть где-нибудь неподалёку. Она просила Попова найти возможность и средства для отыскания Милы.

– Голубка моя! – наконец мог выкрикнуть Попов. Он шатался от горя. – Так неужто ж погибла? Так неужто ж попалась какому злодею? – И страшные проклятия, ужасные ругательства он посылал в адрес того, кто был причиною исчезновения Милы. От страшных слов его бледнела и вздрагивала Анна Валериановна. Она снова играла тяжёлую роль в житейской драме семьи Головиных.

– Перестаньте! – крикнула она наконец. – Время идёт, действовать надо, а не вопить. Возможно, она жива… напуганная… ждёт помощи…

Попов всплеснул руками:

– Голубка! Людмила!

Но вдруг подозрение кольнуло его сердце: не прячут ли? Вслух он спросил:

– А может, любит кого? Может, во мне разочаровалась? Может, сбежала к нему?

Анна Валериановна холодно отвечала, что Мила влюблена не была, сбежать ни к кому не могла, а не верит Попов, так в его власти искать, перевернуть их дом, весь город. Но в людях вообще Людмила Петровна могла, конечно, разочароваться – и она снова рассказала историю дружбы с Варварой и последний её акт. И желая задать побольше работы Попову, держать его занятым мыслями только в городе, она добавила, что есть у ней на душе ещё одно «смущение» и не рассказать ли и это Попову.

– Мила горевала о брате неутешно. С приближением сорокового дня она грустила всё больше, отказывалась от пищи, худела, была молчалива, плакала. И вот приходит на ум печальная мысль: не утопилась ли она в реке? Надо бы прежде всего в реке поискать. тело.

Попов стоял, сжимая и разжимая кулаки.

– Начну розыск! Голубка! Всех-то она боялась после этой Варвары. Может, и меня пугалась, а я же от всей души! Сгубили голубку злые люди. Ну как Бог свят, убью! всех убью, кто её обидел. А уж Варвару достану, будь она хоть с целой армией! Доберусь. Нож ей в левый бок – и повернуть три раза. Пусть подохнет там, где упала.

Попов грохнул кулаком по небольшому изящному столику, и стол рассыпался в щепки.

– Ну-с, Бог мне на помощь: бегу искать Людмилу. Как найду – до самой смерти не спущу с глаз, на шаг не отойду, из рук не выпущу: моя по гроб жизни!

– Постойте! Прошу вас: обещайте – что узнаете, что услышите, самый малый намёк, слух, дайте мне знать, немедленно. Сами будете заняты, пошлите кого-нибудь. И мать Людмилы Петровны, и я – мы умираем от беспокойства…

Мила не была найдена. Не раз приходил Попов со слезами в глазах, с сетованиями и проклятиями.

– Боже ж мой, Господи! Раз в жизни нашёл невесту вполне подходящую… Жениться задумал – и вот!

Он останавливался на версии самоубийства Милы, и ненависть его концентрировалась на Варваре. К ужасу Анны Валериановны, он как-то раз даже вынул нож из ножен, хранившийся в голенище, и, ласково притрагиваясь к стали, сказал:

– С собой ношу! Для Варвары! Специально. Чтоб при первой же встрече… Сюда скоро вернётся, по слухам… Свидимся…

На это Анна Валериановна реагировала таким испугом, что, зашатавшись, ухватилась за спинку кресла. Попов же, лихо сплюнув, затем хлопнув себя по ляжке, мрачно, внушительно произнёс:

– «Целовал ястреб курочку до последнего пёрышка!» Доживай последние деньки, Варвара! Я тебя встречу!

Уезжая в «дальнюю дорогу», на какую-то реквизицию, Попов пришёл попрощаться. Разочарование в любви не прошло ему даром. Он отяжелел, осел, отупел; его по временам начинала покидать обычная жадность и энергия. И для него пришёл момент понять тоску Екклесиаста, извечной тысячелетней давности: «все труды человека – суета сует», если за ними не стоит духовная опора.

На прощанье он обещал Анне Валериановне, «поуправившись с делами», со всем своим имуществом навсегда переселиться в «Усладу», жить там втроём, тихо-мирно, поминая погибшую голубку Людмилу. «Мы вроде как родственники».

Но вернуться ему не было суждено. Встретив наконец Варвару, он кинулся на неё с ножом. В ярости он был неловок, нанёс только лёгкую рану, сам же был схвачен и расстрелян на месте.

Теперь месяцами потянулась в «Усладе» монотонная, серая, придушенная жизнь. Обе Головины поселились в одной маленькой комнате. Они вели странное существование, похожее не на жизнь, а на длительный беспокойный сон. Дом умирал вместе с ними. Тускнели окна, осыпались потолки, рассыхались полы, обвисали обои. Паркет скрипел, взвизгивали, раскрываясь, двери. Шторы на окнах стали темны и непрозрачны от пыли. Вновь выбитые стёкла окон уже не заклеивались газетной бумагой, не забивались снаружи досками, и ветер гулял по дому. Он вызывал к жизни давно затихшие звуки. Вдруг явственно слышался вальс из большого белого зала; Димитрий поспешно, знакомым твёрдым шагом взбегал по лестнице; Борис откуда-то звал Милу, и раздавался вдруг её жалобный тихий смех – так она смеялась в горькие дни, стараясь показать, что совсем не страдает. И среди ночи, прислушиваясь, генеральша садилась на своей постели.

– Возможно ли? Кто-то танцует мазурку в зале?

Испуганная, она окликала тётю. Анна Валериановна садилась на постели:

– Нет, нет, успокойся. Нет никого. Тебе показалось.

Они обе сидели и слушали. Ветер! Это только ветер гуляет по залу. Но вдруг обе слышали явственно тихий серебряный звон шпор генерала.

– Он стоит за дверью? Открой…

Анна Валериановна, сама наполовину поверив, распахивала дверь: врывался холод и ветер. Нет никого.

Они обнищали. Они вели полуголодное существование. Глаша, выйдя замуж, покинула их. Иногда она прибегала с ломтиком белого хлеба или кусочками грязного сахара, всегда с заботливым, ласковым словом. О Миле не было слышно. Давно не ходила почта, а когда она восстановилась, люди научились бояться писем – старались уже никому не писать и ни от кого не ожидать известий. Всё навлекало подозрения, всё было опасно.

Мавра кралась на базар с вещами для обмена на пищу. Этот обмен преследовался законом. Надо действовать с опаской. Она приносила – на троих – горсточку гороха, пару подгнивших репок, сухую воблу и редко-редко кусочек сала. Когда не было пищи, Головины не ели. Их потребности всё суживались, и обе женщины постепенно превращались в бесплотные тени. Мать всё больше молилась. Она верила, что живы и Борис, и Мила. Не менее живыми ей казались и умершие, и она вдруг начинала тихую беседу с покойным мужем и Димитрием. Она угасала, но в душе её был мир.

Но Анна Валериановна чувствовала иначе. Простить? Никогда! Забыть? Никогда! Скрытый вулкан негодования и мести кипел в её сердце. Лавою выливались едкие слова. Внешне спокойная, обычно молчаливая, она внутренне беспрестанно судила, обвиняла, приговаривала к наказаниям. Сердце её черствело, темнело лицо, крепче сжимались губы. Услышав о каком-либо новом несчастье, следствии революции, она бросала два-три слова, сквозь зубы:

– Век каторжан! Каторга правит миром. Чего ж ожидать!

Она всё более усваивала нестерпимо надменный тон, высокомерный жест, едкое и колкое слово, презрительный и брезгливый взгляд. Она, бывшая воплощением сдержанной вежливости, могла теперь и крикнуть, и топнуть на единственную служанку, которой была обязана благодарностью. И странно сказать, Мавре Кондратьевне такие вспышки доставляли прямо-таки наслаждение. Оставшись одна в своей кухне, она с горьким удовлетворением восклицала:

– Смотрите сюда, люди добрые! Без жалованья служу, живот свой полагаю, а она кричит-топает. Ни копейки не платит, а командир – требует! Распинаюсь, расстилаюсь, а мне за то одни выговоры! Господи Боже мой, когда же явишься Ты за душою моею? – И она ещё усерднее бралась за свою работу.

Глухая к событиям, ничем на них не отзываясь, слепая к грандиозности того, что вокруг происходило, «Услада» жила своею одинокою мышиной норкой.

Кончался день. Прибрав кухню, Мавра садилась у окошка и тихо скулила о чём-то своём. Генеральша до полуночи молилась, стоя на коленях. Они не зажигали ламп: не было ни электричества, ни керосина. Анна Валериановна тихо играла фуги Баха. Маленькое пианино было расстроено. Она, казалось, не замечала этого. Эта музыка, что когда-то была её сумеречным состоянием, относившим её в полусознательное бытие, теперь являлась почти единственным звеном, соединявшим её с прежнею Анной Валериановной.

Глава XVII

Большевики постепенно укреплялись во власти. Образовав твёрдое правительство, они «очищали страну от врагов». «Врагов» было множество – и явных, и тайных, и потенциальных. Надо было уничтожить и тех, кто сражался ещё с большевиками явно, на поле битвы, и тех, кто следил за борьбой, сидя дома, но готовый кинуться вперёд – пожинать плоды первой же решительной победы над ними; всех молчаливых, но подозреваемых попутчиков, всех безгласных критиков – всех, кто б ы л или мог когда-то б ы т ь врагом, – его гнездо, его семью, его детей. По вине, по доносу, по подозрению, по интуиции их надо было искать, ловить, обличать, судить, приговаривать, уничтожать.

«Праздник» революции прошёл давно. Наступило пробуждение и тёмные будние дни – голодные, нищие и страшные для всех – и для врагов, и для победителей. Необходимо было строить новую жизнь, и тут же, сейчас же, немедленно.

Варвара Бублик была очень занята. Она перенесла много лишений, опасностей, ран и болезней, но сила её духа не иссякла и энтузиазм не погас. Она оставалась слугой коммунизма. Спала она и на сырой земле, и на соломе, знала и дни совсем без сна; грязной тряпкой перевязывала и свои раны, и раны товарищей. Но вот, закончив походы и сражения, она вновь явилась в родном городе высшей гражданской властью, была «брошена» партией для строительства «новой жизни».

Но прежде чем строить, нужно было расчистить место от обломков старого. Она собиралась строить крепко, навеки, на тысячелетия вперёд, строить, невзирая на труд, на цену, не считая жертв и потерь. Надо было, чтобы корень новой жизни врос глубоко в почву, чтоб там укрепился и чтобы уже никому, никогда не было по силам его выдернуть. Для этого почва должна быть оздоровлена, очищена от старых корней и семян.

С этим заданием и приехала Варвара в родной город, именно туда, где она знала «прежних людей» и их положение. Она, конечно, не позабыла и об «Усладе».

Но ч т о была «Услада» теперь? Маленький, уже фантастический остров, на время позабытый в бурном океане революции. Жил ещё там кто-нибудь? В окнах никогда не было света. Никто не выходил из ворот. Усталый прохожий, присев на грязный, разбитый мрамор парадного крыльца, вдруг слышал далёкий, приглушённый звук рояля. Фуги Баха. Но это не была настоящая фуга: недоставало несколько нот. Прохожий поднимался и шёл дальше: не надо музыки, не надо вспоминать… А фуга уходила за ним, навевая печаль. Что такое печаль? Что такое печаль? Это сердце, которому прошлого жаль… О, печаль! Она разливалась из тёмного, неосвещённого многооконного дома, где, казалось, никто не жил и не мог бы жить. Угрюмой, мёртвой казалась «Услада», особенно в сумерки, особенно в дождливый или ветреный осенний вечер. Она была осуждена, должна рассыпаться пеплом и дымом.

Владелице усадьбы был послан приказ явиться на заседание «народного суда» для разбора уголовных и гражданских дел. Приказ был подписан Варварой Бублик.

В назначенный день и час Анна Валериановна отправилась в комиссариат.

В зале бывшего Дворянского собрания ожидала решения своей судьбы большая толпа вызванных для допроса. На платформе за длинным столом, покрытым местами дырявым зелёным сукном, на стульях с высокими спинками сидели представители власти, местные большевики. Солдаты с винтовками охраняли все входы. Небольшая группа вооружённых солдат расположилась на скамейках в смежной комнате, куда широко были открыты двери. Эта комната притягивала испуганные взоры. Это была страшная комната. Там прежде – и не так уж давно – танцевали. Теперь туда уводили приговорённых к высшей мере наказания – к смерти.

Звонок. Заседание суда открыто. Могильная тишина, всегда страшная там, где собрано много несчастных, воцарилась в зале. И только высоко, над платформой, на стене, вентилятор, кружась, журчал бодро и весело, как бы наслаждаясь независимостью и непричастностью к имеющим произойти здесь событиям.

Варвара Бублик председательствовала на платформе. Рядом с нею сидел секретарь, бывший златовласый дьякон Анатолий, теперь угрюмый, с выбитым зубом товарищ. И помина не было о золотистости и волнистости его шевелюры. Он был коротко острижен. Но и то, что осталось на его голове, было тускло и серо: в городе не было мыла. Все остальные за столом были незнакомы Анне Валериановне. Она их видела в первый раз.

Суд начался.

– Гражданка Полина Смирнова! – выкрикнул секретарь, и Анна Валериановна испытала тихое, злорадное удовольствие, увидев портниху не среди властно-правящих, а среди призванных к ответу.

Полина вскочила со скамьи и не пошла, понеслась к платформе. Она пылала негодованием и намеревалась не оправдываться, а обвинять тех, за столом. Она была арестована – за что? за что? скажите, пожалуйста! – и уже посидела в тюрьме, где изливала своё негодование по поводу несправедливости ареста. Действительно, арест этот удивил многих в городе, а её наполнил клокочущим гневом.

Полина встала в позу. Она бросила огненный взгляд на Варвару, потом на Анатолия: так вот кто судит её! Прекрасно. Пусть же послушают! Вся в чёрном, неумытая, взлохмаченная, но наконец застёгнутая на все пуговицы, она «революционным» шагом подошла совсем близко, к самому краю платформы.

– Пусть ведёт свою защиту гласно, – приказала Варвара. Это был её метод: она заметила, что, отвечая на вопросы, человек был осторожен; в монологе же, взволнованный, неперебиваемый, он, увлекаясь и полагая, что молчание судей – хороший знак, иногда выдавал себя, проговаривался.

Но именно этого, именно гласной защиты и желала Полина, называвшая себя «Златоустом Революции».

– Товарищи! – крикнула она, обращаясь не к судьям, а к подсудимым. – Сегодня мой голос доходит до вас из могилы задушенной Революции! Я говорю вам голосом революционной свободы. Я её благовестник, её посланник!

Для того, кто, как Анна Валериановна, не слыхал ещё политических речей Полины, это было изумительное зрелище. Полина, подняв высоко руку и показывая пальцем на платформу, крикнула:

– К т о судьи? И к о г о они судят? Меня!!! Не я ли давным-давно присоединилась к подпольной работе революционеров, скрывала их у себя в доме… Да, в те времена, когда многие здесь присутствующие и даже кое-кто из сидящих на месте судей (пламенный взгляд в сторону дьякона) «духовно спали и не были ещё революционно рождены». Не я ли ещё задолго, за годы до революции вышила слово «Свобода» на красном знамени и хранила его как святыню. Старый режим унизил меня, но я не покорилась его тёмному царству!

«Я с трепетом всё никла, Я трепетала, словно лань, И всегда шептать привыкла Слово гордое: "Восстань!"»

Так декламировала свои стихи Полина, не зная, что Варвара обычно не слушала тех из подсудимых, о которых у ней уже было готовое мнение и решение. Она занималась просмотром списка вызванных к суду.

– Что обозначить за нею? – шёпотом спросил секретарь.

– Ничего, не важно, – ответила Варвара. – Пусть ещё посидит, там найдётся. – И в списке против имени Полины твёрдым почерком написала: «В тюрьму».

Увлечённая собственным красноречием, Полина не замечала ничего.

– Вот этими руками! – высоко подняв руки, она потрясала ими в воздухе. – Вот этими женскими слабыми руками, истомлёнными работой, исколотыми иглой, идя впереди всех женских процессий, я несла тяжёлое знамя свободы. Измученная, я пела, – уже кричала она, – мною самой сочинённые песни, я пела часами, неся знамя, ведя за собою свободных женщин, я пела… – Она задохнулась.

– Ты всё пела – так поди и попляши! – раздался саркастический возглас из среды подсудимых.

Быстрым, мгновенным взглядом Варвара отметила говорившего.

– Товарищи! – возопила Полина. – Вы судите меня, а враги сидят тут же и издеваются над теми, кто зажёг пламя свободы, кто, рискуя жизнью, вышивал красное знамя… Товарищи, давайте вспомним, кто собирал группы женщин, давал им девизы, организовывал их в клубы… в ячейки… раскрывал их глаза на их рабскую зависимость от их отца, мужа, ребёнка! Я! А я сама? Я добровольно отделилась от буржуазии, ибо душа моя замирала, загнивала в болотистой атмосфере эксплуататоров и их богатств! О судьи! Вспомните о жертвах, принесённых мною! Что жертвы – я сама сгорала внутренним огнём! Я укрывала у себя революционеров. Я имела всего одну кроху собственности – мой маленький дом… и я делилась… последней коркой хлеба с теми, кого укрывала от полиции… – Полина устала и задыхалась. – Товарищ Бублик! Встаньте и во всеуслышание подтвердите, что всё сказанное мною правда!

Варвара не двинулась, не моргнула глазом.

– О, товарищи! – уже с неподдельной горечью воскликнула Полина. – Вы разбиваете моё сердце! Не царское правительство – вы заключили меня в тюрьму! Вы лишаете свободы того, кто боролся за свободу! Во имя чего? Налагаете печать на уста – боитесь критики? Председатель Бублик! Встаньте – и поговорим. Я требую! Я, наконец, официальное лицо в организации революции. Меня нельзя просто затолкать в тюрьму. Действуя так, вы г у б и т е революцию! Губите! – Полина задыхалась. – Так вот, товарищ Бублик, встаньте, имейте мужество, и объявите всенародно, что революция кончена и вводится режим нового угнетения народа!

Наконец, обессиленная и своими чувствами и своею речью, Полина замолкла.

– Вы кончили, гражданка Смирнова? – спросила Варвара спокойно и холодно. – Начнём наши вопросы. Это вы образовали шествие полуголых женщин с лозунгом «Долой стыд»?

– А кто же ещё? В этом буржуазном городе была задушена самая природа женщины. Лицемерие закутало её до ушей. Тело женщины не менее, чем душа, жаждет свободы.

– Гражданка Смирнова, – ответила ей Варвара, – это именно б у р ж у а з н а я женщина любит ходить голой. Вы, как портниха, не станете оспаривать это. Дочь простого народа скромна.

Молчание. Полина выглядела удивлённой этой новой для неё мыслью: в ней была доля правды.

– Нам н е н р а в и т с я оборот ваших мыслей, – холодно продолжала Варвара, – ваш пессимизм относительно нашей деятельности: мы якобы губим революцию и свободу. Попробуйте стать на такую точку зрения: мы у д а л я е м пессимистов. Для размышления оставайтесь пока там, где вы находились… мы ещё вызовем вас. – И Варвара кивнула солдатам, чтобы увели Полину.

Полина никак не ожидала такого исхода дела. Ей чудились восторги слушателей, извинения в судебной ошибке – так мечтала она в тюрьме. Ярость мгновенно охватила её.

– Товарищи! – крикнула она солдатам и подсудимым. – Вы видели? Вы слышали? Подымайтесь! Все подымайтесь на защиту свободы! Я поведу вас!

Но видя, что никто не поднялся, никто даже не пошевельнулся, что все глаза смотрели мимо, словно она сама была невидима, вдруг поняла, притихла, поникла и, подталкиваемая солдатами, покинула зал. На пороге она нашла ещё силы крикнуть:

– Помните! Потомство не простит вам этого!

Далее в списке стояло имя парикмахера Оливко. На его «деле» было помечено: «Помещён в психиатрическую больницу». Бедный парикмахер, взяв политическую ношу не по себе, надломился под нею. От мира причёсок, фиксатуара, одеколона и приятных разговоров с клиентами, всегда влюблённый в себя, Оливко был высоко поднят революционной волною и затем ею же брошен в мир битв, казней, нищеты, преследований и страха. И эта сторона революции, без шествий, без песен, без рукоплесканий и улыбок, привела его к тяжёлой душевной болезни: всё старался спрятаться, боясь быть найденным и убитым.

Отложив «дело» Оливко в сторону, секретарь, бывший дьякон Анатолий, заикаясь и опустив глаза, вызвал соборного епископа.

Небольшая группа – очевидно, остаток верующих – пришла с ним и льнула к нему. Иные плакали беззвучно, как плачут запуганные дети. Иные шептали молитвы.

Но сам епископ – истомлённый и очень старый – лицом был светел и манерой совершенно спокоен. Он не спеша приближался к платформе, и вслед ему лилась молитва:

– Помощники Покровитель… Заступница Усердная, Путь и Истина…

Между тем, подойдя к платформе, епископ слегка поклонился и спокойно стоял, ожидая вопросов. Маленький, сгорбленный под тяжестью скрытых одеждой вериг, в длинной чёрной рясе, в клобуке, он казался какой-то невероятной, фантастической фигурой, кем-то из очень далёкого прошлого.

Ему зачитали обвинение: он служил панихиды по тем, кого казнила власть, это рассматривалось как вызов правительству.

Выслушав, епископ продолжал стоять так же безмолвно и спокойно. Не слыша возражений, ему задали вопрос, что он может сказать в своё оправдание. Епископ ответил, что ничего не может сказать, так как правда: он служил панихиды.

Почему он молился за казнённых властью? Молился по душевной потребности, по долгу. Молитва – дело его жизни. Он был рождён, воспитан и выучен для этого; он молился всю жизнь и будет продолжать молиться до конца жизни.

Молится он исключительно за единомышленников? Нет, он молится за всех, за обидящих больше, чем за обиженных. За врагов? Да, и за врагов, особенно за врагов, не верующих в Бога: «Тебе не ищущим явлен буди…» Почему за них? Их души в большей опасности: верующим и добрым жить легче, чем неверующим и злым. Доказательства? Церковь открыта для всех, в ней ежедневно возносится молитва за «ненавидящих и обидящих нас».

Он враждебен к власти? Активно? Пассивно?

На эти вопросы епископ ответил словами апостола Павла: «Несть же власть, яже не от Бога». Иная власть – как Его милость и благословение, другая – испытание веры или наказание за грехи. Церковь направляет свой гнев и осуждение не на видимое воплощение власти, а на зло, породившее её, на грех, вдохновляющий носителя власти. Человек злой – слепое орудие дьявола, и часто настолько слепое, что и не видит, куда идёт, а идёт он к своей собственной гибели.

– Довольно! – прикрикнула Варвара на епископа. – Вы не в семинарии.

– Простите, – произнёс епископ смиренно и поклонился.

Его тон, поклон, его «простите» вызвали в сидящих за столом неопределённое смущение. Воцарилось молчание.

Варвара склонилась над столом, разбирая бумаги в «деле» – доносы на епископа. Голос епископа напомнил ей чем-то покойную мать. Она мрачно читала пункты обвинения по доносам. Они были многочисленны. Епископ прежде получал большое жалованье, непомерно большое, по мнению Варвары, за такой труд, как бормотанье молитв в прекрасном здании собора. Но в расследовании было помечено, что все его деньги шли на дела милосердия. Далее отмечалось: пьянство, пирушки, игра в карты, нескромная личная жизнь в среде духовенства, но сам епископ, как показало расследование, вёл строго аскетический образ жизни. Но всё же на этом возможно было строить обвинение.

Знал ли епископ, что под сенью его молитв, близ церкви, получая жалованье из денег народа, некоторые лица из соборного духовенства вели недостойную, распушенную жизнь?

– Да, знал, скорбел об этом и молился. Но, слава Богу, церковь очищается от недостойных: некий дьякон покинул церковь, чтоб жить коммунистом, другой же дьякон, повинный единственно в грехе пьянства, убит был в самом соборе одним из членов вашего правительства. Зло понемногу выкорчёвывается, церковь очищается от недостойных сынов самим вашим правительством.

Варвара начинала сердиться, но бумаги перед нею подтверждали всё сказанное: у епископа не было никакого личного имущества – ни движимого, ни недвижимого. Подтверждался также и факт его широкой благотворительности. Его деятельность вне собора заключалась в посещении тюрем, больниц и приютов. Приходилось вести обвинение исключительно на почве религиозных вопросов.

Он, епископ, своей церковной деятельностью и проповедью вводил в заблуждение несчастный, угнетённый простой народ. Пользуясь неграмотностью масс, он одурманивал их опиумом веры.

При этих словах Варвары епископ вдруг переменился: он заговорил громко и властно. Он никого не обманывал: Бог существует. Он, епископ, отдал всю свою жизнь и всю свою мысль единственно размышлению и рассуждению над этим, и вот, стоя уже у конца пути, он подтверждает: Бог существует – и да слышат все эти слова! Во все дни своей жизни, наблюдая человека, он свидетельствует: н е т человека без веры, н е т души, не желающей Бога – в своём индивидуальном смысле, – и дело церкви указывать путь…

– Это интересно, – с насмешкой перебила Варвара. – А вот мы отрицаем всякого бога и уверены, что он вообще не существует.

– Отрицать можно лишь то, что существует. Несуществующее не вызывает отрицания.

Эта мысль на миг озадачила Варвару. Занятая материальными проблемами, она не была искушена в философии. Гм… отрицать можно только то, что существует. Но она не позволяла себе подобных размышлений.

– Так, но поскольку вы лишний и вредный элемент в нашем строе, как бы вы лично отнеслись к осуждению и наказанию?

– За веру готов принять радостно всякое земное страдание.

– С покорностью? – с насмешкой спросила Варвара. – Но что вы думаете о нас?

– Ваша власть – орудие Всевышнего, бич в Его руке.

– Замечательно. Ну а что бы вы сказали, если бы вас приговорили к высшей мере наказания?

– К смерти? Смерть не приводит христианина в отчаяние. Это не конец его духовной жизни, она лишь открывает новый мир. А гонения бывали и раньше. Это не уничтожило веры.

– Выходит, вас и убить невозможно, – усмехнулась Варвара. – Отойдите в сторону.

За столом тихо переговаривались. Варвара просматривала бумаги о поведении епископа во время революции. Церковное имущество отдал без возражений. «Что ж, – заключила она, – он стар и слаб, да и безвреден, как видно. Отпустим пока на свободу, под наблюдение».

Епископ был отпущен. Тихо всхлипывая от радости, группа сопровождавших его верующих окружила его и увела из суда.

Дьякон Анатолий во всё время суда над епископом сидел неподвижно, опустив глаза. Оправдание епископа он встретил неожиданно громким радостным вздохом. Варвара отметила это.

Следующим был вызван Фома Камков.

Тяжёлым шагом пошёл он к платформе. Узнав Варвару на председательском месте, он сплюнул в сторону и растёр ногой. Затем он стал напротив своих судей, стал твёрдо, словно врастая в пол. Тучный, огромный, тяжёлый и тёмный, он стоял, глядя на Варвару злыми, желчными глазами. Однако лицо его не выражало страха. Революция всё отняла у него: и дом, и ломбард, и деньги, и лавку. Лишённый богатства, он не боялся никаких встреч ни с какой властью.

Его «дело» было коротко и ясно: грабитель народа, кровопийца, кулак. Возможно, многое ещё могло бы быть поставлено ему в вину: дружба с полицией, доносы и тому подобное, но не стоило терять времени. Вышеуказанного было достаточно для какого угодно осуждения и приговора. Его собственный сын, бывший когда-то учеником Варвары, составил донос на отца. Этот единственный сын Камкова теперь сражался где-то в рядах коммунистов. Расследование подтвердило все пункты доноса, а свидетелей и доносчиков-добровольцев хоть отбавляй. Все показывали против Камкова охотно и добровольно. «Дело» его представляло собою увесистый том.

Камков, стоя перед платформой, не защищался. Да, был богат, скуп, жаден, хитёр – всё с подлинным верно. А как же иначе делаются деньги, хотел бы он знать? Да, продавал и худой продукт и гнилой товар, и проценты брал совершенно бессовестно – всё это водится и в мировой, международной коммерции, не им самим выдумано. Совесть? А совесть у него совершенно такая же, как у тех, кто ограбил его самого, отняв всё имущество, до последней рубахи. Одинаковая совесть, никакой разницы. Пил народную кровь! Да и сам немало потел и крови портил, наживая богатство. Зовите как хотите, только заметьте, товарищи, что у народа и гнилого продукта нет, и тут уж не он, Камков, виноват, а какие-то другие народные кровопийцы. Ломбардец? Да-с, был и такой. На слезах бедноты построен? А то на чём же? Богатому зачем же ломбард? А насчёт слёз, заметьте, Россия ещё никогда столько не плакала, как плачет ныне. Эх вы, народные жалельщики! Плюнул Камков в сторону и растёр ногой.

– Была обильная Российская империя, а вы её сделали нищей! Вам куски хлеба, вам объедки шлют из-за границы, где люди поумнее. Было такое когда в Русском государстве?

Хитрый и умный по-своему, Камков понимал, что отрицать обвинения, защищаться не имело смысла. Своеобразная гордость не допускала его унижаться перед «бедняцким правительством».

– Признаём вас виновным по всем пунктам обвинения, – холодно и громко объявила Варвара.

– Признавайте, дьяволы! – громко крикнул ей в ответ Камков. – Признавай, Варвара! Не догадался заморить тебя голодом вовремя! Признавай, твой день! Черти и дьяволы! – обратился он к сидящим за столом. – Взяли мои деньги – подавитесь ими! Дом взяли – подохнете в нём! Не тем вы нанесли мне главную обиду, не тем сокрушили Фому Камкова. Жена и дочь неизвестно в какой тюрьме – держите их там, если вам нравится: бабы дуры, обе лентяйки, только и знали что жевать. Но сына у меня вы отняли, единственного. А какого ума мальчонка! как считал! без карандаша, без бумаги! Большевиком его сделали – за то отцовское проклятие на ваши головы! Не видать вам никогда собственных сынов! Пропадёте, как бессемейный народ. Сгинете без потомства. И Камковых не будет, и большевиков не будет. Другой народ народится. Эх, а какая же вывеска мне мечталась: «Торговый дом Фома Камков и сын»! Делай со мной, Варвара, что хочешь! Упустил я момент заморить тебя голодом, потому что я добрее тебя, ведьма!

Варвара слушала его спокойно и внимательно. Так узнавала она мысли и чувства врагов. Запуганное население молчало, и только в суде раздавался свободный голос иного храбреца.

На платформе, приблизив головы, судьи совещались о судьбе Камкова. Сидевшим на платформе он начинал нравиться. Все они были бойцами с риском жизнью и знали цену мужества.

А Камков между тем продолжал ораторствовать.

– Убьёте вы меня или оставите жить – ваше дело. Но помните моё последнее слово. Не для вас его говорю, говорю для родины. Слушайте: народ вы бестолковый и бесхозяйственный. Куда Россию ведёте? В нищету, на гибель, на добычу соседним народам. Вам бы нужен человек знающий. Эх, голытьба! Да вы, головка России, видали когда сторублёвую ассигнацию? Добрались до государственного казначейства, до банков, до частного имущества – так пока существуете, голы и босы. Для государства главнее всего – хороший финансист. А вы – сколько у меня взяли? Сотню тысяч или побольше. А вот и вы и я без сапог. Кабы у вас голова на плечах была, то вам бы меня не казнить, а поставить министром финансов. Камков купит дёшево, продаст дорого, так правительству только и остаётся, что царствовать. Талант я, а может, и сам гений! В кармане сотня тысяч, а я по три года в одних сапогах ходил, да ещё норовил, чтоб без починки. Копейка имеет три секрета: как её нажить, как её держать и как её потратить. И помните – либо найдётся среди вас свой Камков, да потуже, покруче, себе на уме, либо брошена будет Россия на международный позор. Мужика ищите, он покрепче. На пустом месте обернётся капиталом. Ты посади такого в голую пустыню египетскую, через месяц он тебе покажет сторублёвый билет. Такого ищите.

Совещание окончилось. Предлагалась Камкову смерть.

– Постойте, – задумчиво заговорила Варвара. – Мужик сильный. Ещё лет двадцать может для народа работать. Я предлагаю дать ему вечную каторгу, послать на лесные заготовки в Сибирь. Неразумно уничтожить такую рабочую силу.

С ней согласились.

Один из судей прочёл Камкову приговор.

– На каторгу? От каторжан слышу! – сплюнул Камков. – Черти и дьяволы!

Варвара начала наставительно:

– Работайте честно, чтоб загладить ваши преступления перед народом. Предупреждаю: там, на каторге, не вздумайте открывать ломбард и давать деньги под проценты…

Камков перебил её:

– Откуда же деньги, если без ломбарда? Эх, Варвара…

Она стукнула кулаком по столу.

– Довольно. Мы будем следить за вами. Берегитесь.

Он прищурил глаза, и в них Варвара ясно увидела: и ломбард будет, и деньги в рост будут.

Подошли солдаты. Надели ручные кандалы на Камкова и увели его из зала.

Далее в списке стояло: доктор Ариадна Аполлоновна Хиля – и против этого имени пометка: скрылась. Варвара красным карандашом пометила: «Отыскать!»

– Гражданин Свинопасов!

Старый учитель классических языков и чистописания шёл медленно, словно прогуливаясь задумчиво по аллее парка. Перед платформой он остановился. Он взглянул на судей, на Варвару, не узнавая её, и опустил голову. Он был трезв, печален и бледен. Он был рассеян, и словно то, что происходило здесь и должно было произойти с ним, его не касалось. Его форменная тужурка, всё та же, через все смены судеб и правительств, была застёгнута наглухо. Под нею не было рубашки. Лицо его, некрасивое, землистое, тёмное, носило печать глубокой и безмолвной, последней тоски человека, который совсем и навсегда потерял все свои иллюзии и не желает новых. Вместе с тем фигура его являла образ путника, всё потерявшего в дороге, но наконец закончившего путь.

Обвинение против него было очень серьёзно: трезвый ли, пьяный ли, он открыто повсюду обличал большевиков, призывая население к восстанию.

– Гражданин Свинопасов, что скажете вы в своё оправдание?

Это был первый из подсудимых, кто тронул сердце Варвары. Она вспомнила… Но она не имела права вспоминать. Она не имела права руководствоваться личными чувствами. Перед нею стоял враг её партии, режима.

Он поднял глаза, осмотрел по очереди всех сидевших на платформе и тихо произнёс:

– Я не о б я з а н вам отвечать. Вы не имеете п р а в а меня допрашивать. Вы действуете силой, но и ей должен быть предел. После ваших жестокостей это мы, подсудимые, имеем право спросить: что вы скажете в своё оправдание?

– Вы отдаёте отчёт в том, что вы говорите?

– Вполне.

– Вы готовы понести наказание?

– Судья, я прожил жизнь мою трусом, но пожив в царстве вашего террора, я вырос из моей трусости. Я победил её. Одни трусы способны жить с вами.

– Прекрасно. Скажите кратко, что вы имеете против большевизма.

– Кратко: где свобода, во имя которой творилась революция?

– Она будет, – сказала Варвара уверенно, и её глаза вспыхнули. – Она придёт. Она строится на твёрдом основании. Её затем уже ничто не разрушит! Да, она поднимается медленно. Как всё великое, она медленного роста, но поднявшись, она будет стоять уже вечно. Для неё много чёрной работы…

– Тёмной работы. Я отказываюсь от участия.

– Выслушайте обвинительный акт.

Учителю прочли обвинительный акт. Он слушал рассеянно. Машинально отвечал «да» на все пункты обвинения, признавая себя во всём виновным. И только на последний вопрос – не изменит ли он в будущем своего отношения к власти, он ответил решительно: «Нет!»

Его попросили отойти подальше. Варвара дала знак, и два солдата с винтовками стали около учителя, он же казался самым спокойным человеком в зале суда. Судьи тихо совещались. Среди подсудимых царила мучительная, напряжённая тишина. Где-то на свободе, очевидно, поднялся ветер, и вентилятор вдруг закрутился, затрещал, пронзительно взвизгнув. Все вздрогнули, как один человек, и какая-то женщина громко зарыдала.

– Молчать! – прикрикнула Варвара.

Совещание длилось минуты две.

– Гражданин Свинопасов, подойдите! Выслушайте приговор суда. Ему прочли приговор: высшая мера наказания – смертная казнь.

– Ввиду того, что приговор суда будет приведён в исполнение немедленно, скажите: есть у вас родственники? близкие? Желали ли вы кому-нибудь из них послать вашу последнюю весть?

– Нет. Я один.

– Вот здесь под вашим признанием подпишите ваше имя.

Он взял перо и держал его перед собою словно зажжённую свечу. Казалось, он старался что-то вспомнить – и не мог. Взглянув на Варвару и наконец узнав её, он, наклонившись над столом, написал по-гречески: «Всё течёт»…

Он спокойно покинул зал. У входа его окружили ещё солдаты, и он пошёл из зала в коридор, из коридора во двор и там стал к стене, где его ожидала смерть.

Секретарь между тем вызвал актёра Аполлона Владимировича Истомина. Проступки этого обвиняемого были и серьёзны, и смешны в то же время.

Напившись, Истомин во всеуслышание призывал к бунту. Старый, голодный, больной, он пьянел от одного глотка алкоголя, и героизм овладевал им мгновенно. Он творил монологи. В нём ещё не остыл и не иссяк его артистический гений, и монологи его были прекрасны. Его слушали с восторгом, но не как политического оратора, а как артиста. На его призыв всем подняться и пойти походом на Москву никто в трактире не подымался со стула. Его награждали рюмкой водки – он выпивал, ослабевал, засыпал и успокаивался. Сейчас же он был трезв и представлял собою самое жалкое зрелище. Он дрожал от страха. Воображение артиста – оно и сила его и несчастье, смотря по обстоятельствам. Оно глубже, сильнее, красочнее, пламеннее, восторженнее или же мучительнее, чем воображение неодарённого человека. Истомин видел себя уже замученным, почти убитым. Он дрожал, глаза его слезились, зубы стучали.

Ещё вчера, в общей камере, в тюрьме, где связанные общей судьбой люди ещё жалели друг друга, особенно перед судом, ему добыли две рюмки водки, и он, выпив, кричал:

– Я покажу им! Я потрясу их моим монологом!

Он, став в позу, широким жестом указывал на то место, где ему чудились судьи.

– Я им скажу: осторожно, товарищи! Руки прочь! За мной стоит искусство! Горе правительствам, кои не ценят своих артистов. Без искусства могут жить одни лишь низшие животные. О! они поймут меня! Они протянут ко мне руки, они скажут: Истомин! Не покидай нас! Истомин, живи с нами, ибо мы любим тебя!

Но сегодня товарищи по камере не дали ему водки, и подъём духа оставил артиста. Страх, слепой и жестокий, всё более овладевал им. Приговор учителю окончательно лишил его сил: ведь он сам, как и учитель, призывал к бунту. Он едва шёл, заплетаясь ногами. Он был на полпути, когда во дворе раздался ружейный залп: учитель был расстрелян. Истомин пошатнулся, словно и он был ранен. Шедшие рядом два солдата подхватили его под руки и потащили к платформе. Он слабо стонал. Воображение артиста отозвалось полной картиной казни. У платформы, поддерживаемый солдатами, стоял не человек, а какие-то жалкие остатки его. Захлёбываясь, он бормотал:

– Простите, товарищи! Не буду больше… Пощадите, ваше превосходительство, господин главный судья… вы… прошу вас… оправдайте меня, как-нибудь… оправдайте… Я каюсь… от всей души каюсь…

Сидевшая в зале Анна Валериановна громко рассмеялась.

– Гражданин Истомин, – громко прикрикнула на него наконец Варвара, – постыдитесь! Станьте прямо! Отойдите от него, – приказала она солдатам. – Пусть стоит сам.

Её окрик несколько образумил артиста, привёл в себя.

– Вы на суде! – продолжала Варвара. – Ведите себя с достоинством.

– Приветствую… – путался в словах Истомин, стараясь выпрямиться, – как вам будет угодно, сударыня… весь к вашим услугам… Я что же? Я восхищён, я всем восхищаюсь… от всего сердца… – И он вдруг начал кланяться платформе. Его длинные волосы, жидкие, грязные, метались по воздуху, почти касаясь края стола.

– Успокойтесь, – сказала Варвара теперь уже спокойно и как будто даже не строго. – Будьте спокойны, и начнём ваше дело.

– Я каюсь… – твердил Истомин, – и прошу вас… ради матери вашей… ради всех ваших деточек, пощадите! Ради прародителей и всего потомства. Ради Бога, пожалейте артиста, и Господь наградит вас…

– Вы верите в Бога?

Тут Истомин спохватился, вспомнив, с кем говорит.

– Я оговорился… Я хотел сказать – «во имя революции». Оговорка… случается с артистом… много монологов… в них разные мысли…

– Но вы верите в Бога?

– Я? Да Бог с вами! – Артист встрепенулся. – Я? В Бога?

Он входил в роль. Отступив на шаг, с видом оскорблённого достоинства, он начинал «творить монолог».

– Как видите, я не ребёнок. В детстве нас учили этим сказкам. Я верю в Бога только на сцене, когда этого требует роль. Невозможно сыграть Сусанина, если не веришь в Бога, но это на сцене, это – искусство, метафора. Путаются иногда слова, и я мог бы сказать: «пощадите ради Красной Шапочки или ради Кота в Сапогах». Но твёрдо скажу: приказывайте! Всё исполню. Исправлюсь. Вспомним прошлое! Сколько радости вам принёс театр и в нём я – бескорыстный труженик сцены! Слово артиста: я клятвенно обещаю не быть, то есть быть, нет, именно не быть врагом, ничьим врагом… зачем? Зачем убивать друг друга? Публика! Давайте поддерживать эту власть всеми силами! Давайте, ну чего вам стоит! Поверим и покаемся и станем другими…

Он запутался, ослаб, поник и, захлебнувшись словами, умолк.

– Истомин, перестаньте унижаться! – раздался голос из публики.

Быстро взглянув, Варвара отметила говорившего. Анна Валериановна снова громко рассмеялась.

– Я буду достоин нового отечества и славных сынов его, – шептал Истомин, – клянусь любить… уже отказался от курения… я больше не курю… видите, я способен исправиться… поверьте…

Сидевшие на платформе смотрели на него с презрением. Только дьякон Анатолий сидел, горько вздыхая, опустив голову.

– Разрешите сказать слово в оправдание! – наконец громко воскликнул Истомин, как бы отчасти придя в себя и поняв, что происходит. – В чём состоит моё преступление?

Секретарь прочёл пункты обвинения.

Собравшись с силами, Истомин начал:

– Товарищи судьи! Взгляните: кто стоит перед вами! Взгляните глубже, революционно – и всё вам станет цонятно. Понять – значит простить. Перед вами продукт среды и наследственности. О среде, царизме, не мне учить, вы сами знаете. А наследственность? Отец пил. Мать, забитая, несчастная, полоумная, была торговкой, продавала квас и калачи на базаре. Во мне же с детства горел огонь, я рвался ввысь, я рождён был артистом. Десятилетним я уже читал наизусть монолог Бориса Годунова. Надо мною смеялись в семье, мальчишки били меня на улице. Чего ожидать от такого ребёнка? Я – механическое следствие слепых механических законов. Материализм учит, что среда создаёт характер. Но я рос, во мне возгорался огонь, и я победил механические законы, вязавшие меня… я стал великим артистом! Я приносил миру р а д о с т ь, только р а д о с т ь. Какая была мне награда? Революция нашла меня больным и нищим. На мне н е т ни пота, ни крови, ни слёз народных… Так за что же, товарищи, вы собираетесь судить меня?

– Довольно! – резко оборвала его Варвара.

– Я… я что ж… я замолчу, если вам угодно, – забормотал вновь испуганный артист.

– Замолчите, наконец! Отвечайте кратко на вопросы.

– Я… Что ж, я готов…

– Вы женаты?

– То есть как понимать… Да, женат… был когда-то.

– Где ваша жена?

Он сделал умоляющий жест рукою.

– Стоит ли о ней говорить? Стоит ли вспоминать об этой совершенно невозможной женщине – Тусе Чубрик! Поверьте, в ней не было ничего человеческого. Не я избрал её в супруги. Она избрала меня. Церковь и родители приковали меня к ней! О, как я страдал! Здесь, в этом городе, я играл Уриела Акосту. Мужчины плакали, дамы падали в обморок, меня за кулисами отливали холодной водой, но Туси не было в театре. «Я достаточно вижу тебя дома», – сказала она мне на прощанье – и отправилась играть в лото. Я играю Отелло. Я пылаю, я горю, я возвращаюсь домой, шатаясь, изнурённый, в тумане, в волнении, мои глаза горят, кипит сердце: только что задушил Дездемону, – а жена на пороге встречает меня словами: «Ты не забыл купить солёных огурчиков?» О, товарищи! О, мои судьи! Поймите: у Пушкина была Анюта Керн, у Шопена – Жорж Занд, Дузе у д'Аннунцио, – и выше, выше! – у Данте была Беатриче, у Петрарки Лаура! Вспомните, товарищи, его сонет на смерть Лауры: когда она вошла в небесные селенья… «ангелы отступили от пришедшей в полном изумлении: никогда еще такая прекрасная женщина не появлялась в раю!» Истомин также гений, но – увы! – у него была лишь рыженькая Туся, и с утра до вечера она или пила кофе, или завивала свои волосы. Мог ли я привыкнуть к ней? Имел я право привыкнуть к ней? Но это чудовище лазило по моим карманам, читало мои письма, делало дикие сцены моим поклонницам, и мои поклонницы покидали меня. Мог артист в Тусе искать вдохновение? Где найти его? Я терялся. Я начал пить. Мог ли я страдать, когда она сбежала с жандармским офицером? Товарищи, зачем вспоминать это лицо, похожее на блинчик… и глаза, похожие на кнопки.

– Где она теперь?

– Не знаю. Мой принцип: дорогу женщине и полную свободу, если даже она моя жена.

– Вы знали, что она ушла с Белой армией?

– Вон как! – наивно воскликнул Истомин. – С Белой армией? Впрочем, Туся не разбиралась в цветах. Она могла бы уйти вообще с какой угодно армией.

– Вы – слабый человек, вы пьёте.

– Странно. Вы знали когда непьющих артистов-трагиков? Он пьёт, потому что трагик, и он трагик, потому что пьёт.

На платформе его больше не слушали. Там начали совещаться о приговоре. Не замечая, он продолжал.

– Вот что трагический поэт говорит трагику:

Зачем душа твоя смирна?

Чем в этом мире ты утешен?

– Довольно! – грубо крикнула Варвара, не дав ему закончить. – Отойдите в сторону. Вам будет оглашён приговор.

Только что вдохновлённый поэзией и ею поднятый над землёю, унесённый прочь от судей, Истомин мгновенно опомнился. Он всё ещё оставался великим Истоминым, и то, как он произнёс стихи, на миг заставило замереть все сердца. Варвара и крикнула так грубо и громко, потому что и она поддалась очарованию. Она сердилась на себя. В ней всё ещё не умерла способность всем существом вдруг отозваться на красоту и поэзию. Но поэзия не для сегодняшнего дня. Поэзия – для будущего. «Чем в этом мире ты утешен?» – отозвалось и в сердце судей, но и из них никто не считал себя вправе признать это.

– Интеллигенция! – презрительно сказал один из судей. – Ты ему пулю в лоб целишь, а он тебе стихи читает!

– Непонимающий народ! – ответил ему сосед.

Трагические взлёты и падения духа артиста – его крест и болезнь. Истомин был потрясён. Сжавшись, сгорбившись, он шарахнулся в сторону от платформы. Он бормотал:

– Товарищи! Я пью, но я обещаю бросить… Пожалейте меня… пощадите… жить мне уже недолго… дайте умереть натуральною смертью… я обещаю… я обещаю всё что хотите…

На платформе Варвара выносила решение:

– Он может ещё работать. Голос есть, талант есть. С другой стороны, будет ли эта работа стоить хлеба, что он съест. Попробуем. Поместим в дом престарелых и обяжем работой. Он будет учителем для молодых артистов из народа и режиссёром спектаклей в клубах рабочих. Можно иногда посылать в школы, предварительно выбрав то, что он там будет читать детям. Заметьте главное, запишите, – обратилась она к секретарю, – должно держать Истомина в п о с т о я н н о м с т р а х е – тогда он будет старательно работать.

Истомину она сказала:

– Слушайте, гражданин Истомин! Как человек, вы пали низко. Вас уже не стоит и называть человеком.

– О, как вы правы, сударыня!..

– Но мы займёмся вами. Первое – старайтесь восстановить в себе человеческое достоинство: не будьте пьяницей и трусом. Труд для народа поможет вам. С каждым куском хлеба помните: чьи-то мозолистые руки добыли пищу для вас. Не будьте паразитом, бесчестным должником трудящихся: работайте честно сами. Перед нами долгий путь лишений и бедности. Давая вам кусок хлеба, я, возможно, отнимаю его у ребёнка. Пусть об этом ежеминутно напоминает ваша совесть. Вы свободны. Можете уйти отсюда.

В порыве радости Истомин кинулся к платформе с криком:

– О, позвольте мне… позвольте… коленопреклонённо поцеловать благодеющую мне руку!

– Вон! – крикнула Варвара. – Уходите, пока я не переменила решения.

Истомин кинулся к двери.

Дальше на повестке стояло имя Клима Попова. Против его имени значилось: высшая мера наказания. И затем: приговор приведён в исполнение.

Глава XVIII

– Гражданка Анна Головина!

Анна Валериановна поднялась и, не торопясь, пошла к месту для обвиняемых. Одетая в какие-то обрывки бархата и кружев, она выглядела странно и вместе с тем величественно. Остановившись перед платформой, она, с осанкой королевы, окинула взглядом сидевших за столом.

– К т о вызвал меня сюда? зачем?

Судьи с интересом наблюдали «бывшего человека».

Кусок чёрных кружев, бывший когда-то частью лионского шарфа, спускался с её головы. Подол длинной чёрной юбки был украшен серой пушистой полосою въевшейся пыли. Белая, тонкая, прекрасная, словно восковая, рука мертвенно выделялась на чёрном бархате накидки. Глаза её были спокойно-надменны. И осанка её, и манера, и взгляд придавали всей её фигуре вид властного, не сокрушимого ничем человеческого достоинства. Анна Валериановна в этих лохмотьях и с этою гордостью даже здесь, даже в этом виде не могла казаться ни жалкой, ни смешной. По природе своей, по характеру, в каком угодно наряде, положении, месте она не казалась униженной. В эту же минуту, поражённая самоунижением Истомина, которого видела только в величии героических ролей на сцене и которым всегда восхищалась, она реагировала преувеличенной надменностью к тем, кто сидел на платформе. Длилась минута молчания.

– Будьте любезны сообщить, з а ч е м я здесь. В чём вы меня обвиняете?

– Вы вызваны не по обвинению, а…

– О, уже исчерпаны вами все возможности обвинения к семье Головиных? Так зачем же я вызвана, если не для обвинения? Для дружеской беседы?

Варвара возвысила голос.

– К делу. Ваше имя? Возраст? Адрес?

– Полно, Варвара! Имя моё было только что произнесено. Адрес? Ещё не так давно вы нанесли нам столь памятный визит. И вы спрашиваете а д р е с… Возможно, конечно, вы забыли последний визит среди сотен других подобных визитов. Но для вызова вы, очевидно, всё же вспомнили и адрес. Варвара, не будьте смешны, это неловко в вашей воинственной роли.

– Гражданка, оставьте этот тон. Он неуместен.

– Отчего же… здесь, я вижу, многие и многое не на своём месте.

– Будем строго формальны.

– Вы не ожидаете ли, что я вам кинусь в объятия? Быть возможно наиболее формальной с вами моё единственное желание.

Этот едкий тон, этот жгучий взгляд были новы для Варвары. В ней подымалось сложное тягостное чувство. Подавляя его, она заговорила ещё более бесстрастным и бесцветным голосом.

– Дело идёт об имении, называемом «Усладой».

– Желаете отнять и присвоить?

– Правительство приступает к конфискации частной собственности.

– Удачное формальное определение для ограбления, производимого кучкой захватчиков, назвавших себя правительством.

– Это делается в порядке законов нового правительства. Здесь несколько официальных бумаг для вашей подписи. В своё время они были посланы вам, но вы отказались их подписать.

– Товарищ конфискующий, войдите в положение тех, у кого конфискуют. Одно за другим в городе возникают правительства, объявляющие, что они, наконец, «твёрдая власть», и, как мне кажется, они и возникают исключительно для того, чтобы конфисковать. Немедленно приходят бумаги для подписи, именно, как вы уведомили меня, «законным порядком». Подписаны бумаги или нет, они конфискуют. Предыдущее правительство взяло даже узел белья, приготовленного для стирки, не ожидая, когда мы постираем, – так оно спешило сделать что-то для блага человечества. Чаще других приходила бывшая портниха Полина Смирнова, неизменно с бумагой – подписывать. Но сегодня что я вижу? Полина, оказывается, не правительство и не твёрдая власть, а сидит в тюрьме. Как знать мне, кто среди вас твёрдая власть и кто преступник? Клим Попов и Варвара Бублик – это одно ц то же или разное? Оба облечены властью над жизнью и смертью граждан – и он, и вы, Варвара, пользовались ею. Затем слышу – Варвара Бублик расстреляла Клима Попова, – и я не вижу, где же была разница между ними. Судя по действиям, это две секции одной и той же власти. Теперь Клим – в могиле, Полина – в тюрьме, Варвара – на платформе, но где же наши вещи? хотя бы узел белья, приготовленного для стирки? Его взял представитель власти, вооружённый декретом, с печатью, и с ним солдаты, вооружённые винтовками. И тоже приказ: подпишите. Вот и на прошлой неделе ворвался к нам человек и стал срывать ручки дверей, вешалки и лампы и складывать в корзину. Гляжу и не знаю, вор это или просто правительство. Но подписи не просит, о благе человечества ни слова, и нам ни упрёков, ни нравоучений. Не ругнувшись ни разу – представьте! – не пристращав ничем, молча сделал своё дело и ушёл. Да, думаю, так, с таким тактом может поступать только вор. Приятный человек! Учитесь у таких.

Лицо Варвары начало краснеть.

– Довольно! – крикнула она в гневе, стукнув кулаком по столу.

– Это вы на м е н я кричите? – деланно удивилась Анна Валериановна. – «Учитесь властвовать собою», Варвара! Как видите, я сохраняю полное самообладание, зная, с ке м я говорю, и помня всё. Ах, напрасно вы спешите расстреливать учителей гимназии… вы могли бы ещё кое-чему получиться…

– Довольно! – ещё раз крикнула Варвара.

– О, пожалуйста! Вызванная на допрос, я говорю, полагая, что вы д е й с т в и т е л ь н о ж е л а е т е з н а т ь, почему я не желаю подписывать бумаг. Я с удовольствием замолчу. Неужели вы думаете, что я н а с л а ж д а ю с ь беседою с вами? Могу я уйти?

На платформе совещались: это сумасшедшая? она на свободе? определённо помешанная.

– Приступим к делу, – объявила Варвара.

– К делу? – удивилась Анна Валериановна. – В своё время я в с ё с д е л а л а для вас, Варвара, выбрав подходящее время, и вы в с ё с д е л а л и для меня. Вы полагаете, вы сделали ещё недостаточно?

Секретарь начал ей задавать вопросы, и она отвечала ему спокойно и кратко. Да, «Услада» была переведена на её имя. С каких пор? Когда покойный генерал Головин уходил на войну. Почему? Предполагая, что может быть убит, он желал освободить жену от всяких хлопот по делам вообще. Бумаги в порядке? Все документы на руках и в порядке. Есть совладельцы? Нет никаких. Завещание? Да было и составлено братом тогда же. Имущество должно перейти к тем из его детей, кто будет жив после войны. Заложено? Нет, ничто не заложено. Долгов по усадьбе нет и не было. Никаких семейных споров о завещании нет и не было.

– Ещё один, последний вопрос, гражданка Головина, – заговорила Варвара. – Кого из детей генерала Головина вы полагаете в живых?

На этот вопрос, вздрогнув и сильно побледнев, Анна Валериановна не отвечала.

– Ну? – повысила голос Варвара.

– Их было трое, – сказала Анна Валериановна тихим, вдруг надломленным голосом. – Их было трое.

Она боролась с внезапным приступом слабости и головокружения. Где-то таилась опасность. Может быть, Мила уже найдена?

– Ну?

– Димитрий – старший. Не о нём вы спрашиваете?

– Нет, о нём я не спрашиваю.

– Второй – Борис.

Головины ничего не знали о нём. Они надеялись и молились, не называя его имени вслух. Пусть забудется имя… пусть враги забудут о нём!

– Ну?

– По слухам, он был убит в первые дни революции. Мы с тех пор ничего не слыхали о нём.

– Кем убит?

– Неизвестно. Мы ничего не знаем точно.

– Должно быть, убит своими же солдатами.

Анна Валериановна впилась глазами в Варвару, пытаясь угадать, знает ли Варвара что-либо о Борисе.

– Но ведь как-то вы узнали же о его смерти. Есть доказательства смерти?

Она ничего не знает о Борисе, радовалась тётя.

Вслух она сказала уже спокойно:

– Мы получили тогда открытку без подписи. О смерти сообщил, верно, кто-либо из друзей или солдат, кто знал наш адрес.

– Можете вы представить суду эту открытку?

– Нет. Я уничтожила её. Она была на моё имя.

– Зачем уничтожили? С какой целью?

– Я пыталась скрыть это несчастье от его матери. Она могла бы найти открытку. Не зная, она могла надеяться, что сын жив.

– Так, но вы сказали: «мы получили открытку, мы узнали». Кто это «мы»?

– Я и моя племянница.

– Мила?

– Людмила Петровна.

Помолчав, Варвара спросила:

– Где сейчас находится Мила?

– Людмила Петровна. Она исчезла неизвестно куда.

– Расскажите подробно об этом.

– Каких подробностей желаете вы, товарищ Варвара Бублик?

Анна Валериановна была вновь спокойна: значит, Варвара ничего не знала о Миле.

Варвара допрашивала:

– Что она взяла с собой? Какой багаж? Деньги? Паспорт? С кем ушла? Что сказала вам и матери перед уходом? Что слыхали вы о ней с того дня, как она покинула город? Каковы были её намерения относительно будущего? Всё точно и подробно.

– Она ничего не сказала. Она ничего не взяла из дома. И мы ничего не слыхали о ней.

– Но это не в обычае вашего дома, чтобы Мила ушла, не сказав куда.

– Жизнь переменила обычаи. Людмила Петровна часто уходила в поисках пищи. Уходила молча. Молча она ушла и в последний раз, и не вернулась.

Варвара задумчиво смотрела куда-то вдаль, на миг позабыв платформу и суд. Перед нею вдруг возникло лицо Милы, и Мила, полуприкрыв лицо маленьким кружевным веером, шептала ей, как когда-то давно-давно: «О, Варя, ты ничего не знаешь о любви».

– Вот что, гражданка, – заговорила она наконец, встряхнувшись, – тут есть необъяснимое, странность: вы и мать так просто и легко смирились с исчезновением Милы?

– Людмилы Петровны. – Она ничего не знает, уверенно думала тётя, и воинственный дух вновь поднимался в ней. – То есть как это – «легко»?

– Молодая девушка исчезает из дома – и вы молчите об этом… Почему вы не искали помощи у власти? Почему не сделали формально письменного заявления о розыске исчезнувшей девушки? не требовали следствия? В городе была же полиция. И вы не обратились к ней?

– Не правда ли, как странно! – саркастически воскликнула Анна Валериановна.

Не слушая, Варвара перебила её:

– Из дома вдруг исчезает девушка. Две её ближайшие родственницы живут себе спокойно, не делая попытки её найти.

– У вас неверные сведения, товарищ Бублик! Первое, что было нами сделано в тот же вечер, около десяти часов, – мы обратились к вашему товарищу, или, простите, преступнику, ибо он вами недавно казнён, – к Климу Попову, тогда всемогущему члену правительства и главе полиции. Он прибыл к нам в дом. Ему были даны все сведения и показан оставленный дома паспорт… фотография…

– И что же?

– В тот час, близко увидев и поняв характер товарища вашего Клима Попова, я поняла, что девушке нашей семьи лучше погибнуть, чем быть найденной Поповым.

– Но какие меры были приняты им для отыскивания Милы?

– Людмилы Петровны. О, посмотрев на фотографию, он очень охотно взялся за поиски. В нежелании её найти я Попова не могу обвинить, но она не была найдена, и с тех пор о ней ничего не известно.

– Так. Но почему вы не напечатали объявлений в газетах, прося Милу…

– Людмилу Петровну.

– Прося Милу известить о себе и вернуться?..

– В газетах? – высокомерно удивилась Анна Валериановна. – В газетах? Какая идея! Вы полагаете, моя племянница ожидала бы приглашений через газеты, чтобы вернуться домой? Она, конечно, помнила адрес своего дома и знала, что значило для нас её исчезновение и как мы ждали её прихода или вестей от неё.

– Помимо полиции вы всё же могли бы обратиться за помощью к друзьям…

– К друзьям? – будто бы очень удивившись, переспросила Анна Валериановна. – Я полагаю, вы не могли же забыть, что сделала для нас долголетняя дружба в вашем лице?

– Так, – перебила её Варвара, – но что сделали для розыска вы сами?

– Я? Целыми днями, неделями я бродила по городу и окрестностям… я часами стояла на берегу реки… Я останавливала прохожих на большой дороге и спрашивала… Я видела все трупы, какие местные власти разрешали видеть. Но время шло, и я поняла: её нет в живых. Будь моя племянница жива, мы бы знали об этом. Её нет. Она погибла. Она умерла… Но вернёмся к главному, что, собственно, вас интересует: вы хотите взять нашу собственность. В случае отказа или сопротивления – взять силой… с должным наказанием в последнем случае. Не так ли? Сопротивления не будет. Сообщаю формально. Берите. Вас устраивает это?

– Отлично. Подпишите бумаги о добровольной сдаче усадьбы во власть народа.

– Подписать? К чему? Увеличить вашу коллекцию автографов лиц, уничтоженных вами? Что ж, это хозяйственно. Со временем можно продать за границей, как экспорт из большевистской России. «Голодному вору всё впору» – не мои слова. Это народная пословица…

Таким образом, «Услада» была взята правительством. Генеральше и Анне Валериановне отводился маленький домик посреди почти вырубленного парка. Им также отвели клочок земли около дома для огорода. Варвара объяснила, что обрабатывать огород они должны сами, наёмный труд для них воспрещается законом.

– Но как же с кухаркой? – удивилась Анна Валериановна. – Она не уходит.

– Не уходит? Мы в таком случае выселим её насильно.

– Всё, – сказала Варвара. – Гражданка Головина, можете уйти.

– До свидания. Нет уж, лучше прощайте, товарищ Бублик! – сказала тётя насмешливо, слегка поклонившись. – Благодарю вас! – И повернулась, чтобы уйти.

По лицу Варвары прошло какое-то движение, напоминавшее судорогу. Она окликнула уходившую:

– Постойте. Одну минуту. Если племянница ваша найдётся, немедленно дайте мне знать её адрес.

Анна Валериановна быстро повернулась. Лицо её пылало гневом.

– Что? – крикнула она Варваре. – Вам дать знать?

– Да, как другу её юности и детства.

– Варвара Бублик! – крикнула Анна Валериановна, и все вздрогнули от звука её голоса. – Если ещё жива моя племянница для в а ш е й п о л и ц и и или для в а ш е й т ю р ь м ы, пусть она будет навеки мертва для вашей дружбы!

Глава XIX

Новое правительство, как и предыдущее, нуждалось во всём. Школы, госпитали, клубы, дома отдыха, дома для престарелых, дома для детей – всё это сначала открывалось, а потом, по возможности и постепенно, экипировалось. Нужны были топливо, пища, одежда, лекарства, книги.

Варвара была очень занята и устройством, и снабжением, и контролем.

Просматривая документы о недвижимой собственности города, Варвара увидела: «Приют для благородных старушек». «Хм, – произнесла она вслух, – ещё один обломок старого режима». Читая дальше, она узнала, что старушек там достаточно укомплектовано: вместо полагавшейся до революции сотни их проживало двести тридцать; значилось, что они – «благородного происхождения», содержатся на всём готовом – и бесплатно.

– Возмутительно! – воскликнула Варвара. – Скажите! И на всём готовом, и бесплатно – до сих пор! Кто они, эти благородные старушки? Не скрывается ли там какая тайная организация? По городу бродят голодные дети… хронически больные, наши раненные в боях ещё не имеют приюта, а чьи-то благородные старушки – на всём готовом!

Она решительно встала, чтоб сейчас же пойти и на месте, на деле выяснить, что это за учреждение.

На деле оказалось, что это был действительно только приют, что к «благородной» сотне революция добавила сто тридцать «неблагородных», что «всё готовое», хоть и бесплатное, было далеко ниже минимума, что старушки голодали и беспрестанно ссорились, что и среди «благородных» и «неблагородных» доходило до битв и непрерывный визг, жалобы, ссоры утомляли служащих до изнеможения, и их глаза с мольбой о помощи обратились к Варваре.

– Посмотрим, – сказала Варвара кратко и начала детальный, методический осмотр приюта.

Обитательницы его, все без исключения, были действительно стары, в самых разнообразных периодах преклонных лет и старческих недугов. Большинство было в одинаковых тёмно-серых, при новом режиме никогда не менявшихся и сильно заношенных платьях. Головы их были повязаны когда-то светлыми, но теперь тёмно-серыми платочками. Старость уравняла «благородных» с «неблагородными», и по виду их невозможно было различить.

Они бесцельно бродили по комнатам, ссорились из-за места у окна, оправляли вдруг по ошибке не свою, чужую постель, – и из-за всего вспыхивали перебранки и ссоры.

Кто-то пустил слух, и кое-кто этот слух понял: контроль. Разберут все дела, виновных накажут, служащих всех уволят, условия будут улучшены. Всё это ожидалось от Варвары.

Варвара была окружена. Она спрашивала старушек об их жизни и об их нуждах. У каждой, словно Варвару ждали, были наготове подробнейшие и длиннейшие рассказы, запутанные жалобы, ужасные подозрения. Все нуждались во всём. Все были тяжело больны, смертельно кем-либо оскорблены, кровно обижены. Все были бестолковы, беспомощны, сердиты и суетливы.

– Они морят нас голодом! – заявляла одна. – Они сами съедают нашу пищу! А остальное продают!

– Здесь тайно отравляют людей! – шептали ей в ухо.

– Я требую дать мне отдельную комнату. Я имею право! Мой муж был полковником!

– Полковник? Хе! – перебил сардонический голос. – Скажите! И вы можете х в а с т а т ь с я э т и м? Полковник – и т о л ь к о! Мой муж был генералом. Он к о м а н д о в а л полковниками!

– У меня нет ботинок! Мне не выдали обуви! Я хожу в чулках! Посмотрите на мои ноги, а потом на термометр!

– Э т а ж е н щ и н а? Чья она была жена? К т о был её мужем! Всю жизнь проходив босиком, вдруг т е п е р ь она т р е б у е т ботинок! Тогда как я…

– Сюда напустили женщин из самых низов! Здесь всякий сброд. Контроль, вы видели вывеску? Для к о г о же этот приют! Исключительно для благородных!

Старушки из низов не уступали старушкам «благородным». Говорили меньше, но громче и толкались сильнее.

– Почему перестали выдавать лекарство? Ты, контроль, чего же смотришь? Сама с ними не крадёшь ли? Тут всё обкрадено!

– Теперь, слышь, народ сам по себе царствует, а пищи от него нету! Кто же теперь ест?

Раздался пронзительный крик. Кто-то, очевидно, стремился обратить на себя внимание Варвары.

Когда-то известная всему миру балерина, стараясь стоять и держаться на пуантах, сухою костлявою ручкой, похожей на кочергу, делала Варваре театральный приветственный жест. Она стояла поодаль и, поймав взгляд Варвары, манила её к себе.

– Я – Извольская, прима-балерина императорских театров! Здесь чернь, конечно, а меня забросили сюда. Но меня ещё помнят в Милане! Недавно, мне передавали, моё имя упоминалось там в газетах. Вы имели случай видеть меня на сцене? Десять лет, только д е с я т ь лет тому назад, меня умоляли выступить в Ницце. Режиссер опустился передо мной на колени… В Вене – вы слушаете? – в присутствии императора Франца Иосифа… О, там ещё помнят меня! Но посмотрите, – и она вытянула перед собою сухие, сучковатые пальцы с обезображенными суставами, – мне нужно лечение… так нельзя оставить… обо мне вспоминают в Париже…

Варвара пошла дальше, но балерина, не отставая, прыгала за нею.

– Вы помните этот вальс Шопена: тра-ля, тра-ля! тра-ля… тра-ля… Я делала рукою вот так… в печати называли это: «неповторимый жест нежности»… Я одна могла… Они плакали от восторга…

И слёзы вдруг покатились по её лицу, ссохшемуся, тёмному, жалкому, как кусок земли, давно не видавший дождя.

– О, я!.. Мне казалось тогда, что, протянув руку, я могу собирать с неба звёзды… как ягоды в поле… В те ночи я не могла спать… лавровые венки… меня воспевали поэты… Вы могли бы это забыть: «Как солнце, скрылась ты в дали заката»… Это – поэт Дарский… на мой отъезд за границу…

Варвара прибавила шагу.

– Великий князь долго целовал вот эту руку… вот здесь…

– Так чего же вам ещё нужно? – обернувшись, грубо спросила Варвара. – Ещё княжеских поцелуев?

Балерина на минуту отпрянула. Но толпились к Варваре другие, и она заторопилась со своею просьбой.

Ей необходимо восстановить гибкость членов, пластичность мускулов – и только! Революция, взволновав её, лишила сил и красоты. Она ждёт компенсации. Не вмешиваясь в политику, она имеет сказать: каков бы ни был режим, он нуждается в балете. Без балета режим немыслим.

– Вы слыхали о докторе Воронове? Пересадить как-то гланды – и только! Затем массаж, массаж ежедневно… о, как это необходимо, товарищ комиссар! И конечно паровые ванны при этом. Обтирания утром… диета… Апельсиновый сок обязательно… в изобилии. И поторопитесь, пожалуйста, товарищ комиссар… Сегодня же доложите кому следует…

Но её далеко оттолкнули другие.

– Ой, руки мои, руки! – кричала одна.

– А шея? Смотрите сюда, сюда! Видите, кость выступает… И никакого внимания, никакого ухода…

– Меня надо всю растирать на ночь…

– Вы видите эти синяки? Почему они выступают? Какие это жилы лопаются?..

– Через шесть месяцев я буду снова на сцене! – старалась всех перекричать балерина. – Доложите, товарищ, кому следует!..

– А я что? А я? – кричала низенькая старушка, так затерявшаяся в толпе, что её не было видно. Но голос её был силён: – Руки мои как из дерева, ноги – из ваты…

– А мои! – кричала другая. – Моих я совсем не чувствую, из чего они… Утром проснусь: не знаю, где я… по частям себя собираю… того не нахожу, другого не чувствую…

– Комиссар, комиссар! – И перед Варварой возникла высокая, огромная старуха. Стоя, она качалась, словно мачта яхты на волнах, на ветру. – Ты народу служишь, да? Ты комиссар, да? А доктор где? Я вот слепну на этот глаз…

И вдруг, нырнув в толпу и выпорхнув из нее у самого лица Варвары, балерина кричала:

– Вы слышите и х? – И она сардонически смеялась: – И х руки! И х ноги! Ха-ха! ха-ха!

– Все руки и все ноги одинаковы. Перед законом революции имеют одинаковые права на лечение, – наставительно сказала тощая старуха в больших очках в железной оправе.

И обратясь к Варваре:

– Прошу записать имя: Агриппина Кузьминична Стародуб, бывшая учительница местной прогимназии. Десять порошков доктора Боткина, бутылочку капель доктора Иноземцева, гигроскопической ваты на прежние двадцать копеек, камфорного масла, бальзама доктора Банге, клеёнки для компресса и кусок дегтярного мыла. Всё. Записали?

И обратясь к старушкам, она снова повторила:

– Все руки и ноги одинаковы… полное равноправие перед законом.

– Все у р о д л и в ы е руки действительно о д и н а к о в ы, – презрительно выкрикивала балерина. – Но бывают исключения. Я говорю с товарищем комиссаром о единственных, о неповторимых руках…

Бедная балерина! Она не лгала. Она действительно была когда-то «мечтою поэтов». Психея! тебе надо было умереть молодой!

Увидев, что Варвара записала «заказ» старушки в железных очках, остальные пришли в исступление, поняв, как промахнулись, и теперь хором кричали, называя свои фамилии, прося записать, и точно, что кому требуется.

С помощью служащих Варвара вырвалась из тесного кольца кричавших женщин и пробралась в другую комнату, и за нею захлопнули дверь. Но не менее дюжины старушек сумели и туда проскользнуть за нею.

И тут обитательницы жаловались на всё, всё было плохо: пища, одежда, лекарства, уход. Особенно же жаловались на людей: на служащих, на заведующего, на доктора, друг на друга.

Все они, конечно, в прошлом знали лучшую жизнь. Если не всегда знатность, богатство, красоту, то, по крайней мере, молодость и здоровье. Все имели надежды, мечты на большое и светлое счастье – и все оканчивали жизнь здесь заброшенные и позабытые. И хотя были они разных характеров, воспитания, положения в жизни, здесь они необычайно походили одна на другую. Их обобщал в один и тот же тип их старческий эгоизм. Всё, что было светлою добротою, мягкою нежностью, преданностью, было давно изжито, мертво, и оставался в живом ещё теле животный инстинкт сохранения жизни, уже не во имя чего-то, не для чего-либо, а для жизни физической, самой по себе.

Каждая имела длинный рассказ о себе, и кое-что в нём было правдой – о своём значении в жизни, о своей роли, о жертвах, ею принесённых тому-то, тогда-то, но жертвах – увы! – неоценённых.

– И э т о моя награда? Это я – здесь! И это м о я жизнь? Это так обращаются со м н о ю? Посмотрите – это я здесь сплю! Посмотрите, к а к я одета!

И всё покрывая, раздавались выкрики балерины:

– Апельсиновый сок! Запишите же, товарищ комиссар! Я буду танцевать в пользу фонда революции! В пользу вашего правительства! Ради святого искусства! Сока апельсинового! Апельсинового сока!

«Апельсинового сока! – со злобою думала Варвара. – Для мумии, которая не понимает, что у ней горб на спине, рот, впавший, как яма, козлиная бородка… Ей апельсинового сока в стране, где дети умирают от голода. Вот оно – романтическое воспитание: ничто не может заставить эту балерину увидеть реальность, как она есть, и убедиться в незыблемости материальных законов жизни».

Плавной походкой к Варваре приблизилась графиня, настоящая графиня старинной фамилии. До этого она держалась в стороне, рассматривая Варвару в лорнет, тонкой верёвочкой привязанный к её жилистой шее. Видя, что она, пожалуй, не сумеет так привлечь внимание Варвары и та уйдёт, графиня решила сделать первый шаг. С гордо поднятой головою она шла к Варваре. Не толкаясь, но сделав рукою повелительный жест расступиться, она стояла напротив, в лорнет рассматривая Варвару по частям: лоб, рот, плечи, волосы.

Графиня была, что называется, чернавка: темна лицом, черноволоса, черноуса, черноглаза. В глазах её горело пламя. Казалось, внутри она вся состояла из огня и только сверху, для вида, прикрыта углём и присыпана золою. Лицо её выражало уже навеки, до гроба, принятое им выражение удивлённого, надменного презрения. Спокойная извне, она клокотала пламенем внутри. Глядя прямо в глаза Варваре, она стояла перед нею молча, помахивая лорнетом.

– Что я могу сделать для вас? – спросила Варвара.

Словно пантера, кидаясь на добычу, встрепенулась тёмная графиня. Как пар, прорвавшийся из котла, заклокотали её слова.

– Вы… для меня? О, наглость! О н а… для м е н я! О безумие! Вы слышите это? – И, опустив лорнет, она к небу воздела руки. – Всемогущий! Чьё сердце может это вынести: о н а для м е н я! Вы взяли мои миллионы! Вы взяли моё поместье! Вы взяли мой дом, мебель, бриллианты, скаковых лошадей! О боги – о н а пришла с вопросом: ч т о о н а может сделать для меня? Воровка! Вы хотите мне подать милостыню? Вы, может быть, ждёте, что я попрошу, поклонюсь, скажу спасибо?

В ярости, в припадке горячего гнева, она кричала, топая ногами. Силы, видимо, оставляли её, но она старалась подогреть свой гнев. Она кричала Варваре:

– Это твоих предков мы пороли на наших конюшнях! Мерзавка! Я запрещаю тебе говорить со мной! Подлая, подлая! Я запрещаю тебе смотреть на меня! Низкая! Вон! Берегись, пока я не вышла из себя! Воровка! вон! вон!

И вдруг, в припадке тяжёлого кашля, она захлебнулась и, никем не поддерживаемая, опустилась на пол. Никто из старушек не двинулся, чтоб её поддержать, не наклонился, чтобы помочь, они лишь слегка расступились, освобождая ей место на полу.

Варвара приказала убрать графиню, уложить её в постель.

Она пошла дальше. И везде она слышала только жалобы. Старушки пытались рассказать о себе, но многие уже и не помнили, кто они, кто и когда поместил их в приют и где и как они жили раньше. Всё, что хранила их память, – это недавние обиды, жизнь вчерашнего дня.

Те, у кого ещё работала творческая фантазия, доносили друг на друга, обвиняя в ужасных преступлениях. И тут же, говоря, на глазах у Варвары старались побольнее, локтем в бок оттолкнуть соседку, ущипнуть украдкой, дёрнуть за клочок выбившихся из-под платочка волос, наступить на мозоль. Эта маленькая толпа визжала, пищала, колыхалась. Они просили Варвару прислать полицию, сыщиков, прокурора, судей, адвокатов, чтобы расследовать преступления – и политические и уголовные, якобы еженощно совершаемые в приюте: кто-то украл чью-то оренбургскую шаль; ночью кто-то подменивал обувь; кто-то крал и выпивал чьи-то лекарства. Кто-то шептал Варваре в ухо: «Заговоры, матушка… политические… кровь тут ручьями по ночам льётся». «Графиня по ночам тут же, во дворе, расстреливает из револьвера, – шептала другая в другое ухо. – Ты не верь, что она старая, притворяется… вся подделана под старую… девушка она… из самых из придворных заговорщиков… желает своего сыночка на царский престол: «достоин», говорит». – «А вон те две, высокие, друг за дружку держатся… «мы сёстры», говорят – да кто ж поверит: не женщины вовсе, мужчины переодетые, сюда пробрались, взорвать дом готовятся, бомбами».

Сентиментальные старушки, сидя рядом, вплотную на длинной скамейке, рассказывали о другом: видели небесные знамения, снились им замечательные пророческие сны. Тревожились. Одна ещё вчера только голос с небес слышала, и было в нём предостережение; опубликовать бы надо, ибо идут великие беды. И старушки хором просили Варвару записать и в газетах напечатать.

– А я, грешница, сыночка покойного во сне видела. Идёт будто, голубчик, в шинели солдатской, да босиком, да по снегу…

– Снег – к болезни, – прервала местная толковательница снов и знамений. – Болезнь тебе предстоит тяжёлая.

– Да куда ж? И так я больна, уж как больна!

– А я всё вижу поля и поля… И будто легко я иду, будто я опять молодая… и иду по полям, по траве, по весенней, зелёной… и ничто меня не мучит, не смущает… весёлая я и пою.

– К слезам, если поёшь, – объясняет толковательница, – сегодня же и поплачешь.

– …И будто вижу вдали дом свой, неясно, в тумане… и из окошка кто-то ласково манит меня, платком белым машет… зовёт…

– Сон – к смерти, к смерти твоей же, не сомневайся.

И во всём этом доме было лишь пять-шесть женщин, сидевших одиноко, занятых делом, не обративших внимания на появление Варвары и не подошедших к ней. Одна из них вязала чулок. Варвара поздоровалась и заговорила с нею.

– Чулок вяжу, чулочек… для приюта детского, для малых сирот. – Она вскинула на Варвару пару добрых голубеньких глаз, они радостно светились на сморщенном лице – пара полевых цветочков на изрытой колёсами телег земле.

Взглянув и улыбнувшись, она тут же снова опустила глаза на свою работу.

– Сирот-то нынче как много! детки…

– А свои дети у вас есть? – спросила Варвара.

– Были, да поубивали всех… Последний внучек, Васенька, так прямо-таки мученическую кончину принял – по кускам резали. Молюсь я, за злодеев-то… Как на Суд они предстанут… не знаю. Вася-то беленький был да кроткий…

– Горюете?

– Теперь-то? Нет, зачем же… все они в царствии Божием… ни печали там, ни воздыхания.

– А как вы с приютом детским связаны?

– Подружка моя там работает, с юности ещё… она мерочку снимет да и ко мне. Ну, горе нам с шерстью… достать трудно. Она опять же мне что старое достанет – несёт. Я распорю и вяжу. Новой-то шерсти, говорит, новое правительство совсем не выделывает. А то и сама я из чего ниточки кручу. А подружка мне говорит: «Ты пока тут сидишь да смерти ждёшь – повяжи». – И снова она на миг осветила Варвару какой-то ангельской улыбкой.

– Не пожалуетесь ли на что, матушка?

– Ох, пожалуюсь, на пальцы на свои пожалуюсь. – И поднимая один за другим, показывая их Варваре, она объяснила: – Вот этот – мёртвый, будто и нет его. Эти два вдруг замрут – и нельзя на них никак положиться, то двинутся, а то и нет. Вот этот тут, в суставе, чем-то зарос, колода – не палец. Ну, а остальные – ничего себе: хорошие пальцы.

– А ноги?

– Ноги худы. Ну ничего, ходить мне некуда.

– Просите лекарств?

– Эх, голубушка, нету лекарства от старости. Пустой перевод материала.

Варвара постояла около неё ещё немного, ожидая, не взглянет ли ещё раз, не улыбнётся ли. Но старушка быстро вязала, считая петли.

– Вот тороплюсь и тороплюсь, – говорила старушка, не поднимая головы от работы, – думаю: а ну как умру, вот и пропали нитки-то, чулочек неконченый завещать кончить некому. Народ тут беспомощный, многие и в жизнь не вязавши…

У окна, у аккуратно убранной постели сидела ещё одна спокойная женщина. Сидела она в удобной позе, но прямо и с большим каким-то достоинством. Она казалась совершенно отрезанной и от приюта, и от окружавшей её атмосферы. Ноги её, в высоких, хорошо зашнурованных ботинках, покоились на низенькой скамеечке. Лица её не было видно. Она внимательно читала газету. На полу около неё высилась целая гора аккуратно сложенных старых газет. Варвара подошла ближе: газеты были действительно старые – не только дореволюционного, но даже довоенного времени. Казалось, дама эта, не начитавшись газет в своё время, за неимением досуга, теперь с наслаждением восполняла пробелы. Она одна из немногих, очевидно, поступивших недавно в приют, была одета в своё платье – и всё на ней было чисто и аккуратно, начиная от старомодной высокой причёски до прекрасной формы рук, полускрытых митенками. Варваре показалось, что при её появлении в комнате дама эта взглянула на неё и, быстро отвернувшись, затем продолжала читать, но что она не столько читала теперь, сколько пряталась за газетой. Постояв около и не видя со стороны дамы никакого к себе внимания, Варвара окликнула её:

– Здравствуйте, гражданка!

Не только не было ей ответа, но и газета не пошевельнулась в руках дамы.

– Вы слышите? Я к вам обращаюсь.

Молчание.

– Эй, гражданка, читающая газету, я к вам обращаюсь. Здравствуйте!

Газета медленно опустилась, открывая спокойное, суровое лицо, замкнутое для всякого выражения мысли или чувства: перед Варварой сидела её прежняя начальница гимназии. Она смотрела на Варвару безучастно; как будто не выделяя её взглядом от стен, потолка и пола.

– Вы ко мне обращаетесь, мадам? – спросила она бесцветно-вежливым тоном.

– К вам. Есть у вас жалобы? просьбы? пожелания?

– Никаких. Благодарю вас, – тем же тоном ответила начальница гимназии и, лёгким кивком отпуская Варвару, снова взялась за газету.

Этот визит в приют престарелых произвёл на Варвару самое тягостное впечатление. Она видела, конечно, и стариков, и старух прежде, но, вкрапленные в общую жизнь, они не производили эффекта всех ужасов старости. Не столько болезни, физическое уродство, сколько внутреннее разложение, сколько увядание лучшего в личности поразили её. «О, умирать надо пораньше, – думала она, – не нужно мне долголетия!» И словно в ответ на её мысль, старушка-привратница ей сказала:

– Вы там на воле от меня передайте весточку: не стоит, никак не стоит доживать до глубокой старости.

«Мы, революционеры, в борьбе быстро сгораем дотла, – размышляла Варвара. – Мы не оставляем за собою столько человеческих отбросов и сора. – Она с гордостью вспоминала о молодых товарищах, погибших в борьбе. – Лучшая смерть! Надо учить детей понимать красоту такой смерти: с энтузиазмом, без страха, за дело, в которое веришь. В первых рядах! с песнею на устах! с отвагой в сердце! Так должен умирать человек. Но трусы прячутся от жизненных битв, они бегут со всех опасных фронтов, и старость им награда, чтоб валяться по больницам на койках. И не это даже самое страшное: страшно это сужение, замирание в них внутреннего человека».

Она с презрением думала о тех двухстах женщинах, которых только что видела. Ей чужд был мистицизм, уважение к жизни, к её тайне. Не можешь служить? Бесполезен? Так уходи.

Сама она давно была готова умереть во всякий день, во всякий час, лишь бы за дело, не понапрасну. Того же требовала и от других.

Вечером, просматривая дневную работу, делая распоряжения и заключения, она вспомнила вдруг о Головиных. Ей пришла в голову мысль, что ввиду конфискации «Услады» надо было бы их поместить в приют для старушек. Зная, как беспомощны они будут в одиночестве, этим она полагала оказать им большую услугу. Она тут же написала записку на имя Анны Валериановны, приложив бланки для подачи заявления на два лица.

Ответ ей пришёл быстро.

«Гражданка Варвара (простите, не знаю вашего отчества, но был же, конечно, и у в а с отец) Бублик! Мы – Головины – принадлежим к тому классу общества, кто с т р о и л приюты, но никак не к тем. кто живёт в них.

Анна Головина

Р. S. Если бы вы действовали не с такою стремительностью, а заглядывали бы иногда в историю, в архивы, вы бы узнали, что приют, предлагаемый вами, был выстроен и дарован городу Головиными. Впрочем, и без архивов, вы могли бы это прочесть на мраморной доске в зале. Итак, благодарю вас за любезное приглашение пользоваться нашей же собственной благотворительностью – и отказываюсь за себя и за вдову генерала Головина.

Поищите, не найдётся ли где у ваших товарищей очень ценного подарка приюту от племянницы моей Людмилы Петровны Головиной. Подарок был сделан в конце 1914 г. и представлял собою ожерелье, кольцо и браслет из изумрудов редкой красоты и очень высокой ценности.

Мы остаёмся в «Усладе», то есть в сторожке на окраине нашего парка. Будьте любезны больше не беспокоиться о нас».

Глава XX

Новые люди поселились в усадьбе. Там закипела новая жизнь. Там шагали тяжёлой рабочей ступнёй, говорили иное и другими совсем голосами. Эхо старой жизни угасло.

Стирали в подвале, варили в кухне. В бальном зале читали доклады и лекции. В круглой гостиной принимал и осматривал доктор. В библиотеке была канцелярия, и там же давались регулярные часы политграмоты. По парку бродили истощённые люди, калеки, больные, полуодетые, полуголодные. Случайно встретив Головиных, они спрашивали:

– А вы кто же такие будете?

Дамы Головины избегали показываться в поместье. Их притягивала могила под яблоней, но холмик осел, осыпался и перестал быть холмом. Они решили скрыть, что там могила, опасаясь, что будут издеваться над могилой контрреволюционера. Иногда они пробирались в сумерки и издали смотрели на то место под яблоней. Но обычно они держались около своей сторожки. Они работали над своим огородом, выращивая для себя картофель, лук и морковь. Под окном распускался подсолнечник и, как маленькое солнце, радовал глаз.

Сторожка, с тремя маленькими окнами и низкими потолками, для тепла вся завешенная шторами, темноватая, напоминала скорее норку, нежели жилище. Женщины – обе молчаливые, одетые в тёмное, изношенное, пыльное, двигались медленно, но с той особой, загадочной грацией, которая присуща только теням. Их мысль была занята одним: они ожидали вестей.

Однажды неизвестный, по виду бродяга, пришёл к ним и сел на ступени крыльца. Нельзя было сказать, какого он возраста, воспитания, класса. Он попросил хлеба, но у Головиных хлеба не было. У них были четыре печёные холодные картошки – их обед. Тётя вынесла их. Бродяга схватил и стал жадно их есть, с кожурою вместе. Тётя стояла над ним с кружкою воды, подавая ему пить.

– У меня для вас есть известие, – бормотал он, – скажу, как поем.

Женщины застыли, не в силах даже поторопить гостя.

– Вот, – сказал он наконец, вынимая из-за пазухи грязную тряпочку и вывёртывая оттуда обрывок грязной бумаги. – Вы Головины будете? Сын у вас есть, который потерян? Сам я неграмотный, читайте, может, это и не для вас.

Анна Валериановна надела огромные очки. В них она походила на священное изображение птицы, словно стояла не у входа в сторожку, а у гробницы египетского фараона. Она вытянула сухую тёмную руку и, взяв обрывок, стала читать, держа его в руке далеко от глаз. Это был почерк Бориса, несомненно, писал он. Но кому? Очевидно, кому-то из старых друзей.

«…Живу в Лютеции. Здоров. Прошу, постарайся передать мой привет матери и родным…»

Остальное было оторвано. Ни имени, ни адреса, ни числа. Но и это не было ли счастьем?

– Это для нас, – сказала тётя, выпрямляясь. Вся её прежняя гордость вдруг вернулась к ней: жив наследник Головиных и «Услады»!

Отдав вестнику и остальные две картошки и тёплое одеяло, она распрощалась с ним.

Мать сидела на ступеньке безмолвно, сражённая неожиданной вестью. Когда бродяга скрылся, тётя дала выход своему ликованию.

– Лютеция – это Париж! Борис спасён! Для прежних моих поездок за границу я держала деньги в Англии, в банке. Там осталось кое-что. Борис знает об этом. Англичане – честный народ. У Бориса будут деньги на первое время, а там он устроится. Он не будет нуждаться…

Она говорила много, долго, в возбуждении, не в силах наговориться, не в силах остановиться.

– Итак, всё это временно… Придёт время, Борис вернётся…

Прошло два года, и они получили письмо от прежней их горничной – Глаши. Она писала:

«Сестрицу Клашу сама я не видала, но раз в Одессе на улице встретила того Серёжу, что гостил у нас на детских праздниках. Так он сказал, что сестрица в столицах и учатся на фельдшерицу, а фамилия у них другая, и адреса я не знаю. Если они их увидят, то скажут, и сестрица мне напишут. Худенькие, говорят, но на вид ничего, красивенькие и здоровенькие. А он же сам учит студентов про звёзды»…

Снова потекли дни ожидания. Несмотря на голод, холод, на слабость, на старость, дни Головиных стали светлее и ярче.

Затем мать умерла. Она умерла, держа обрывок письма Бориса в руках. Тётя говорила ей:

– Я доживу! О, я доживу до их возвращения! Я их встречу на пороге «Услады»! Н и ч т о н е у б ь ё т, н е у н и ч т о ж и т меня теперь. Я доживу, я увижу!..

Тётя Анна Валериановна осталась одна. Она жила в мире ожидания, ища знамений, пророчеств, чудес. Она делалась всё высокомерней, совершенно бесстрашной, держала голову всё выше. Правительство отняло у ней и сторожку: квадратура и кубатура были слишком велики для одной жилицы. Тётю Анну Валериановну переселили в маленькую постройку, где зимовал когда-то белый павлин. Ей поставили печку-буржуйку.

– Не заморите! Не заморозите! – кричала тётя худому, как скелет, рабочему. – Переживу! Я переживу вас всех! – И, разрезая старые шторы, сваленные в кучу в её жилище, она начала снаружи конопатить щели и обивать их, как обоями, внутри.

В избушке павлина было и окно, высокое, тётя могла выглядывать из него только стоя. Из книг у ней остались только сочинения Платона, в одном томе.

– Тут и подожду! – сказала тётя, усаживаясь на высокий порог, свесив ноги на землю, с раскрытым Платоном на коленях.

Она сидела и ждала.

Эпилог

I

В 1941 году Россия поднималась, чтобы встретить врага. Сила опасности была понята всеми: дело о жизни и смерти каждого жителя, каждой семьи, дома, деревни, города – всей страны. «Родина» вновь стала священным словом, для всех – без различия убеждений и взглядов – и тем, кому была матерью, и тем, кому стала мачехой.

Варвара Бублик была послана партией для организации гражданской обороны в том крае и городе, где она родилась.

Это была как будто другая Варвара Бублик: постаревшая, обожжённая в битвах и в спорах, окрепшая, но и надломленная – и всё с тем же замкнутым, безрадостным и бесцветным лицом.

И вот она стояла на холме, озирая свой родной город. Слёзы текли по её лицу. Это были третьи слёзы за всю её жизнь. Она знала: этот город будет отдан врагу. Он будет отдан почти без боя. Русская армия, отступая, будет лишь задерживать наступление врага насколько возможно.

Как стар был он, этот город! Когда-то он видел и половцев и татар под своими стенами. Он имел славное имя, героическое прошлое. Его дома были обжиты, политы потом поколений земледельцев. Среди духовенства, и дворян, и крестьян были семьи, помнившие несколько столетий своего рода. Здесь было много сокровищ: старинные церкви, древние иконы, памятники истории. Его поэты писали в честь родного города свои стихи. Его народ, как и в старину, продолжал слагать песни и сказки. Через все испытания жизни, даже пройдя революцию, этот город оставался прекрасным, и эта река так же невозмутимо, так же спокойно уносила свои воды вдаль.

И этот город будет отдан врагу. Придёт немец – и возьмёт этот город. Осквернит его и разрушит. Убьёт жителей, сожжёт дома, и его железные ноги истопчут могилы на кладбищах.

Так. Но да не забудет враг этого дня вовек! Он проклянёт свою жизнь и свою победу, оставшись в этом городе. И его здесь ожидает могила.

А жители города ещё не знали своей судьбы. Отдать город врагу? Покинуть вековой отчий дом? Бежать? Да разве это может случиться? Несколько сот лет этот город не видал иностранных солдат на своих улицах. Вы видели, какова наша армия? И разве нет у нас оружия?

Варвара спустилась с холма и медленно пошла по улице, ведущей к реке. Вот берег реки. Вот то самое место. Плот. Но уже другие женщины полощут бельё. И бельё другое, не белое, не барское; они полощут свои собственные лохмотья. Но так же согнуты их спины и также обезображены руки. И берег изменился, он смылся и отступил подальше от воды.

Варвара шла дальше. Вот здание гимназии. Варвара шла по знакомой когда-то дороге к «Усладе». Над входом вывеска: «Дом отдыха для престарелых рабочих». И всё же выше, выше, почти незаметно для взора, запылённые, почти стёртые ветрами, остались буквы: «Услада». Возможно, их не смог бы увидеть и прочесть незнакомец. Они ясны были лишь для тех, кто когда-то бывал в «Усладе». Варвара спешила. Этот дом нужно было немедленно переустроить в госпиталь для раненых. Их доставят вскоре сюда. Возможно, завтра.

Она вошла во двор, и воспоминания нахлынули на неё. Здесь… когда-то… Там было окно Милы… Вот то крыльцо, по которому… тогда… спускался Димитрий… и тётя Анна Валериановна вела его за руку и кричала… Мила поддерживала мать…

– Живёт тут кто из Головиных? – спросила Варвара у подошедшего служащего.

– Кого?

– Головиных нет ли здесь?

– Не слыхал про таких. Я с Урала. Вон куда занесло с родных мест.

Уборщица, вышедшая с ведром помоев, вмешалась в разговор:

– Это вы про тех, что тут владели имуществом? – И она рассмеялась. – Эх, куда хватили, товарищ! Должно, хорошая у вас память. Были такие, были… Осталась от них одна какая-то старая ведьма, бродит и ищет чью-то могилу. Пережиток. Господам нету места в бесклассовом обществе. Отпраздновали свой век.

– Где она?

– Живёт на краю, за парком. Да всё тут околачивается… ищет кого-то.

Но разговаривать было некогда. К «Усладе» уже скакал верховой с сообщением, что к городу уже двигаются поезда с ранеными.

С этого часа началась суматоха. Волной уходили жители. Кто мог, бежал из города. Непрерывной лентой потянулись подводы с ранеными. В противоположном направлении – навстречу им – тянулись грузовики с амуницией. Укрепления начали рыть на противоположном берегу реки. Заводы и фабрики грузили машины, увозя имущество в глубь страны. Из деревень угоняли скот. Школы подымались в путь с детьми, и отовсюду неслось: «Прощайте! Прощайте!»

Варвара стояла во главе гражданских операций и передвижений. На ней же лежала забота о провианте. Всем нужно было снабжение: лекарства, пища. И затем был отдан приказ перед сдачей города уничтожить всё, что могло быть полезно врагу.

Дом «Услады» был почти полон. Раненых раскладывали рядами в саду: направо тех, кого предполагалось оставить умирать в «Усладе», налево – кого возможно было везти дальше.

День и ночь оперировали доктора. Сиделки забыли о сне. Всё словно качалось в тумане, всё гудело разрывом снарядов. Вздрагивала земля. Какие-то неслыханные доселе звуки – свист, визг, лязг – наполняли воздух. Приближался момент сдачи города.

Из больницы выносили окровавленное бельё и складывали в кучу – уж не успеют постирать! – его обливали керосином, чтоб сжечь, как покажется первый немецкий солдат.

И всё-таки, всё-таки не было панического страха. Во всеобщем усилии и суете забывалось о самом главном, о самом последнем – о собственной смерти. И хотя приказ уходить из города был отдан, не верилось: н а ш город будет отдан врагу? они в о з ь м у т его? вот э т о т город? Но он – н а ш. Он в с е г д а был нашим.

А город менялся. Уже улетели испуганные птицы, придушенно выли собаки. Всё дымилось – не то небо, не то земля.

Все мысли Варвары были заняты устройством раненых. Враг приближался. Для тех, кто работал в госпитале, уже не было ни дня, ни ночи. Был только грохот, стон, крик – и всюду кровь. И невероятным казался вдруг проглянувший клочок невозмутимо ясного голубого неба или мерцающая, сияющая звезда. Это ещё есть на свете? Это ещё не уничтожено войной?

Как-то раз, выйдя на улицу, Варвара услыхала звонкие детские голоса. Эти звуки были так неожиданны, так радостны слуху, что она, увлечённая ими – этим минутным отдыхом от стонов госпиталя, – пошла на звук голосов.

Вдоль улицы шагала странная женщина, и мальчики, дразня её, бежали за нею. Они кричали:

– Ведьма! Колдунья! Старая барыня! Ведьма!

Это была очень старая женщина, одетая в лохмотья. Тощая, высокая, казалось, какой-то незапамятной древности, она, однако, держалась почти прямо и шагала быстро. Разорванный местами кружевной шарф развевался за нею, словно обломанное чёрное крыло. Оттенки зелени и ржавчины лежали на всей её одежде, и на лице, и на развевавшихся прядях волос. По временам она поднимала свою палку и размахивала ею над головами мальчиков, когда они подбегали ближе.

Взглянув, Варвара узнала в ней Анну Валериановну Головину.

Варвара подошла к ней. Пошла с нею рядом.

Осмелев, приблизились и преследователи, крича:

– Ведьма! Колдунья! Старая барыня!

Величественно выпрямляясь и размахивая палкой, Анна Валериановна обратилась к ним с грозною речью:

– Пигмеи! Саранча! Расступитесь! Вы съели всё – растения, животных, землю… и теперь поедаете людей! Голод, голод! Вы пожираете друг друга! Где человеческое сердце? Оно съедено. Всё съедено, и мир опустел. Погибли поля, погибли сады, цветы и травы.

Она остановилась и палкою ударила землю.

– Тверда! Камень. Смерть.

Варвара стояла неподвижно, поражённая этим зрелищем. Её сердце вдруг наполнилось жалостью при виде такой гибели человеческого достоинства и благородства.

Глубокое чувство, которому она не могла бы дать имени, поднялось и клокотало в ней. Перед её глазами, один за другим, проносились образы прежней Анны Валериановны. «Это я сделала её такой». И жалость, запрещённая «катехизисом» её юности, жарко вспыхнула в ней. Теперь… теперь, когда она знала, что дни, и её и Анны Валериановны уже сочтены – что дни! – возможно, сочтены уже и часы и минуты – теперь рухнуло всё, что разделяло их прежде. Уже не за что было бороться, нечего отнимать, не за что судить. Они обе, они вместе стояли на пороге смерти.

Она не подошла, она побежала навстречу призраку прошлого. Она схватила её руку и жадно смотрела в её глаза.

– Гражданка Головина! – только и могла она крикнуть.

– Не прикасайся ко мне! – воскликнула Анна Валериановна и резко отдёрнула руку. – И отойди! Мне не нужно тебя видеть. – И старуха закивала головою. – И сколько раз, сколько раз повторяю: я не гражданка, я – госпожа Головина. – И она пошла снова.

– Постойте!

– Дорогу мне! – И старуха замахала палкой. – Кто ты, чтобы сметь мне стоять на дороге? Откуда у тебя эта дерзость? Видишь: это я иду! Вон с моего пути!

Варвара отступила на шаг, Анна Валериановна, шепча что-то невнятное, стояла, размахивая палкой.

Какой-то прохожий остановился, оттолкнув старуху.

– Эй, пугало воронье! Тоже ведь персона! На комиссара машешь палкой!

И обернувшись к Варваре, добавил:

– Товарищ, видали когда-нибудь старорежимную барыню? Вот пережиток прошлого! Картина!

Этот комиссар был молод. О прошлом он не мог судить как очевидец. Лицо у него было доброе, и он уверенно-простодушно сказал:

– Кровь народную сосала!

Мальчики, осмелев, снова окружили старуху и дразнили её, а она всё размахивала своей палкой.

– Что она делает здесь? – спросила Варвара.

– Да что ж она может делать? Помирает с голоду.

– Но всё-таки, чем же питается?

– А должно быть, ничем не питается, – улыбнулся комиссар. – Живёт просто от собственной злости.

Подошедшая женщина вступила в разговор.

– А ей дают кусочки… старые граждане, кто помнит… Она, говорят, раньше что-то сделала для города.

Комиссар отнёсся к этому скептически и враждебно.

– Сделала! Значит, было награбленное от народа, из чего делать. А кормить таких – зачем? У нас самих еды недостаточно. У людей дети есть.

Женщина не унималась:

– А вот говорят, она построила этот госпиталь и отдала народу.

– Ха! – сплюнул комиссар. – Не отдала б, так народ сам бы взял.

Мальчишка, что посмелей, тоже вступил в разговор:

– А наш учитель говорит: пусть живёт, она нужна для пропаганды…

– Для пропаганды? – удивилась Варвара.

– Да. Она на всех машет палкой. А учитель говорит: это она так машет, когда народная власть, а что она делала при царизме, когда была её полная воля! Страх! Мучила людей нестерпимо.

Вдруг грохот недалёкого взрыва потряс воздух. И группа около Варвары рассеялась. Комиссар побежал узнавать, что случилось. Женщина вспомнила, куда и зачем шла, а мальчики – самая неустрашимая часть человечества – полезли на деревья с надеждой увидеть, что и где будет гореть.

Варвара кинулась вслед за Анной Валериановной.

Как призрак, плыла Анна Валериановна по улице. Поднявшееся вокруг беспокойство её не касалось. Сухая, прямая, высокая, тёмная, она шла легко. Варвара, теперь также, как призрак, шла за нею, и с ними шло прошлое. Во всей занятой, бурной, тяжёлой жизни Варвары до сих пор не было времени для воспоминаний. И вот теперь, в преддверии конца, в дыму, под грохот всё приближающихся орудий, она, уйдя из госпиталя, где была нужна каждую секунду, – она, оставив всё это позади, шла за Анной Валериановной. Шла знакомой когда-то дорогой, глухая к тому, что было вокруг, не видя ничего, кроме медленно плывущего перед нею призрака прошлого.

Так они дошли до маленькой постройки, что была когда-то домиком павлина. Домик, очевидно, не знал ремонта, и бурное разрушение и бурное строительство прошли мимо него. Наклонившись, он стоял какой-то сказочной избушкой Яги «на курьих ножках». Из маленького квадратного оконца могла бы выглянуть только Яга. Но и здесь особое, странное величие, своего рода завершённое великолепие не покинуло Анну Валериановну. Величественный клён спокойно осыпал свои золотые листья. Они падали медленно, плавно и золотили всё вокруг. Как вспышки пламени, как живой горячий огонь, они появлялись в воздухе и падали на избушку, на землю, на Анну Валериановну. Тёмная избушка в их сиянии казалась чудесным призраком. Они упали на старуху – на плечи ей, на голову, запутались в кружеве шарфа, в её волосах. Став на ступеньку, она подняла лицо к небу и пристально смотрела вверх. Она бормотала что-то, и это походило на заклинания.

– Послушайте, – сказала Варвара, – я хочу говорить с вами.

Только теперь Анна Валериановна заметила около себя Варвару, и её взгляд, гневный и блестящий, кольнул Варвару.

– Ты хочешь со мной говорить? Ты ещё не наговорилась? Что, тебе уже не с кем говорить? Вон! Пошла прочь!

– Послушайте, вы должны помнить меня… Я ваш прежний друг…

– Друг?.. Ты лгунья. Мои друзья лежат в могилах.

– Вы должны меня помнить…

Анна Валериановна медленно приблизила своё лицо к Варваре. Она испытующе осмотрела её.

– Нет, ты всё-таки лжешь. Ты недруг. На лице твоём страшные печати. У тебя нет сердца. Только кости, мозг и кожа. Ты сухая. Сгинь и рассыпься!

Варвара прикоснулась к её руке.

– Мы когда-то знали друг друга. Вы были добры ко мне… Но… было другое… мне жаль…

– Жаль? Берегись: жалость убьёт твою карьеру. Ты потеряешь работу… ты не сможешь вешать людей… и пропал твой кусок хлеба. И ты станешь блуждать по земле… ты упадёшь, и тебя не поднимут… тебя растопчут те, кто спешат… Нет, зачем? Ты возьми и донеси или, лучше, убей кого-нибудь из преданности идее… предай отца, клевещи на родного брата – и будешь принята в новый порядок и заживёшь! А теперь уйди! Ты видишь, как пусто? А тут когда-то жили люди…

Вверху над ними раздался гул: летели самолеты. Обе посмотрели вверх, следя за их полётом.

– Как велики ныне стали птицы… – шептала Анна Валериановна, и слёзы потекли из её глаз. – Мудрено ли: откармливают трупами людей. Но как красив их полёт! Красота теперь терзает моё сердце. Мне становится невероятно грустно. Откуда летят? Куда улетают? Как и где будут сегодня питаться?

– Успокойтесь, – сказала Варвара, снова коснувшись её руки.

– Ты ещё здесь? Зачем? Кого ищешь? За кем следишь? Тут нет никого. Тут давно пусто. Убивай в другом месте. Здесь все давно убиты. Но помни – и ты тоже не больше как тень. Верь мне, убьют и тебя. Ты читала Платона? Ты понимаешь, что значили фуги Баха? Ты слышишь, как проносится время? Прощай, назойливая тень. Оставь меня. Займись собой. Я иду в мою пещеру и оттуда буду следить, как мимо проходят тени.

Она палкой оттолкнула Варвару.

– Уйди! Умри! Не задерживайся на земле, товарищ!

II

Отступавшая русская армия остановилась в окрестностях города. Был отдан приказ задержать неприятеля на два-три дня и затем отойти на восток.

На холме, откуда был виден весь город, стояла Мила Головина. После многих лет, после того дня, когда она покинула город, она видела его впервые. Она старалась видеть яснее, но видела смутно: слёзы застилали её глаза. Лицо Милы! Это лицо, прежде когда-то сиявшее радостью, теперь было темно и скорбно. Оно походило на иконописный лик, потемневший от времени, закопчённый дымом свечей и затем давно забытый в покинутом храме, – и всё же это была именно Мила. То, что есть основное в человеке, с чем он рождён и с чем умирает, осталось нетронутым в ней.

Её одежда, костюм сестры милосердия, казалось, был её прирождённым нарядом, и в нём она должна была бы ходить всю свою жизнь.

Она смотрела на город. Вот изгиб реки; оттуда, угадывая направление, она искала «Усладу». Тёмное большое пятно различалось вдали. Там! Значит, парк был ещё цел, и деревья, благоухая, расцветали весной, и снег покрывал всё вокруг к Рождеству. Возможно, и дом ещё цел, и кто-то живёт там, не Головины.

С тех пор, как Мила покинула город и переменила фамилию, она не была в родном городе. С годами, осмелев, она пробовала писать, письма возвращались с пометкой, что в городе нет «Услады», нет Головиных. Пусть нет, но осталось место, где они были, и она была близко к нему.

«Вон там… вон там был наш дом. Я жила там. Я там так верила в счастье! Я любила там – моей первой и последней любовью. Там мы оплакивали отца и там похоронили Димитрия. Там остались мама и тётя, но они уже не могут быть живы. Там всё закончено, всё зарыто. Оно зарыто, но не забывается. Всё помнится, никогда не забудется… никогда не потускнеет, не поблёкнет в моей памяти».

Она плакала. Её потемневшее и постаревшее лицо всё-таки было прекрасно, прекрасно теперь не надеждой на счастье, а своей печалью, трогательно, как летопись горя, минувших несчастий, как летопись, которую глаз человека читает спокойно, медленно, благоговейно.

Война? Раненые? Перевязки? Она трудилась в госпитале, но в первую же минуту отдыха вновь бежала на холм. Было ясное, прозрачное осеннее утро – и вдали она отчётливо увидела дом «Услады». «Боже мой! Он стоит, этот дом, где мы жили! Наверно, целы лестницы, где мы ходили, балкон, где вечерами сидели с папой! С папой! Все вместе. И никого уже нет, а дом наш стоит и всё помнит». И она словно видела и себя и их всех вместе. Все были живы, двигались, говорили… радовались, все вместе. О, наконец, наконец снова вместе!

Она бежала назад, в госпиталь, старательно делала перевязки, вздрагивала от взрывов, а лицо её светлело, сияло счастьем: её дом был близко. Его можно видеть, и там сад, стены, всё – всё полно памятью о прежней жизни!

А между тем в облаках пыли, шагом своим потрясая землю, уходила дальше на восток отступавшая русская армия. Артиллерия, пехота, кавалерия, танки – всё это заполняло поля и дороги. Население, те, что оставались позади, не могли уйти, расширенными от изумления глазами смотрели на отступавшую армию.

«К а к а я с и л а! И если это всё не может остановить врага – каков же враг? Если вся э т а сила беспомощна – к а к о в же враг тогда?»

В домах уже плакали дети… «Мама, я боюсь! Мне страшно, мама, мама!» И матери нечего было ответить.

– Будь проклят! – кричала женщина невидимому ещё врагу. – Не увидеть и тебе своих детей живыми! Огонь да пожрёт их кости! Ты не найдёшь и могилы!

– Умирай, мама, умирай поскорее! – больной матери шептала дочь. – Я обмою тебя… я, может, ещё успею и похоронить и поплакать над твоей могилой. Умирай на чистой постели, не под колёсами, не в огне, не разорванная на части. Умрёшь – и не увидишь нашей гибели. Вздохни глубоко-глубоко – и умри! Я тут, с тобою, я целую твои руки…

Госпиталю был дан приказ эвакуироваться. Ему указано было направление на северо-восток. Поднялась суматоха, и Мила уже не могла побежать на холм и проститься ещё раз с «Усладой».

Она бежала в помещение, где стоял штаб и была канцелярия, чтоб получить окончательные распоряжения. Заседание штаба закончилось, и офицеры, на ходу застёгивая шинели, поспешно уходили. Из брошенных ими на ходу нескольких фраз Мила поняла, что враг надвигается с неожиданной и необыкновенной быстротой. Когда она вошла, в комнате оставалось всего два человека. Адъютант быстро уходил, почти столкнувшись с Милой, генерал стоял к ней спиною, наклонившись над столом, где лежала карта. Он сложил карту, положил её в карман и обернулся.

Это был Жорж. Они мгновенно узнали друг друга. Они узнали друг друга, несмотря на разлуку, на долгие годы, на всё, что пронеслось над ними за это время.

И на миг остановилось время. Порвалась связь событий, и они очутились на миг в счастливом моменте прошлого.

Он протянул к ней руки. Она шла к нему, поражённая счастьем, сияя лицом и улыбкой, как в ту новогоднюю лунную ночь, за миг до того, как начались их несчастья. Они вдруг были снова молоды. И Жорж заговорил вдруг тем самым прежним, молодым, нежно-шутливым голосом:

– Мила! И вы тоже воюете с немцами!

Он обнял её и не отрываясь смотрел на её лицо.

– Но где же вы были? – заторопилась Мила. – Почему не искали меня? Я всё надеялась, я всё ждала… Я всё потеряла, я одна на свете, у меня и имя другое. Вы больше никого не любили? Вы помнили меня? Я не вышла замуж, я всё любила вас… А теперь с холма я видела наш дом, но там нет никого родных, все умерли… – Слёзы текли по её лицу.

– Но главное, главное, – заговорил Жорж уже другим тоном, – скажите, Мила, вы простили меня? И у меня другое имя… и я не женился. Я постоянно думал о вас. Меня всю жизнь мучила мысль, что я вас сделал несчастной… Скажите сейчас – ведь нам надо сию минуту расстаться, – скажите: вы простили меня?

– Когда я узнала всю правду, почему вы убили Линдера, я простила.

– Мила, я не имею права больше оставаться здесь, с вами… – И он поцеловал её.

Над их головами гудели самолеты.

– Наши? – спросила Мила.

– Нет. Враги.

Он целовал её руки. Она знала, что он хотел бы сказать ей теперь. Он говорил бы ей о любви, о том, что любил и помнил её, не забывая. Все эти годы. О счастье! О победа! Никто никогда не сможет отнять у ней этого. Что враг, его танки, его самолеты! Жорж любил её. Что немцы с их пушками, огнём и дымом! Жорж любил и любит её!

Но не было времени для слов любви. Она только ещё успела спросить:

– А враг? Мы разобьём его?

– Окончательно и совершенно. Дотла. Помните, Мила, за всем, что правит нашей родиной, есть ещё русский человек и русский солдат. Россия никогда не погибнет!

– О счастье! А мы?

Он ещё раз, обняв, поцеловал её нежно и сказал тихо:

– Нам предстоит умереть.

И поспешно ушёл. Жорж ушёл. Он всегда уходил из её жизни. Но теперь это не было потерей, не было горем. Он любил её, но он был героем. И он любил её. Её битва была окончена. Её победа выиграна. Её любовь и вера не были обмануты. Она была счастлива. Она стояла посреди комнаты, забыв обо всём, кроме своего счастья. Она стояла, в слезах, прижав руки к сердцу, и улыбалась своим мыслям. Она стояла, не слыша, что над нею гудят самолеты, что вокруг суматоха и крики.

В этот момент снаряды врага посыпались на госпиталь и дом, где была Мила. Была пробита крыша, загорелся дом – Мила упала, смертельно раненная. Ей оставалось несколько секунд сознания, но эти предсмертные секунды были протяжёнными, уже несоизмеримыми с земным временем.

Она лежала среди горящих обломков стен. Она не знала, что у ней уже не было ног. Её последней земной мыслью было: «Что-то упало на меня. Мне придавило ноги. Я не смогу встать».

И затем она начала погружаться в иной мир, где уже нет ни боли, ни страха. Она отделялась от своего поверженного тела, уходила, переступив какой-то порог, – очутилась в туманном прохладном поле. Царил полусвет. Она шла босая, но шла, не касаясь земли. Она вглядывалась в даль. Прохлада и тишина. Но вот откуда-то кто-то зовёт её: «Ми-ла…»

Она прислушалась: это был голос отца. Она пошла на голос, спокойно, не торопясь, не волнуясь.

Она увидела его вдалеке. Там был какой-то туман или облако. Отец стоял у какой-то границы, которую не мог, казалось, перешагнуть, и звал её к себе. Около него был ещё кто-то, и постепенно она узнавала: мать, брат Димитрий…

А отец всё звал её: «Не пугайся, Мила! Иди, иди! Ты скоро проснёшься».

Ей казалось, она начинает уже просыпаться. Ей ясно виделась мать, она видела улыбку брата.

«Не бойся, Мила! Ты уже пришла», – сказала мать.

Бояться? чего? О, где твои ужасы, жизнь? Смерть, где твоё жало?

III

Город был осаждён, обстрелян, разрушен и взят немцами в несколько дней.

Это были геройские, славные предсмертные дни города. Почему, в самом деле, жители не убегали просто за реку и затем куда глаза глядят, а продолжали сражаться в дыму, в огне, погибая, когда уже очевидно было, что на победу не оставалось надежды и надвигается верная смерть? Как ни страшны были дороги из города под бомбежкой, в них всё же таилась хоть малая надежда на спасение: они вели в жизнь. За что сражались эти люди, что защищали от врага? Родную землю? отчий дом? кладбище предков? свою семью? Сражались ли они потому, что любили своё, или потому, что ненавидели врага? мстили ему?

Думать было некогда. Горело сердце, и затихал разум. Сражались потому, что сражался стоявший рядом, и падал – и за шаг вперёд обоим открывалась могила. И угасал страх, и злоба, и месть, и бойца охватывала та лёгкость, когда на земле для него уже потеряно всё, нет больше никакой земной ноши, и нагой человек вступает в свою могилу, – без удивления, без страха, – ничего не осталось: конец.

Люди бежали к окопам. Древняя старуха волочила кому-то большую заржавленную лопату Девочка топталась около брата: «Дай мне, и я покопаю немножко!» Подростки просили: «Дали бы нам ручные гранаты и показали, как…» Матери закрывали окна, укрепляли дома, чем только могли. Жерла пушек виднелись с крыш высоких зданий. Чей-то голос, стараясь покрыть своим голосом все звуки, распоряжался по радио.

Но враг продвигался вперёд. Он побеждал. С небес сыпались бомбы.

– Мама! Мама! Спрячь меня! Я боюсь… меня убьют!

А мать могла лишь крикнуть невидимому врагу:

– Будь проклят, убийца! Я ничего у тебя не взяла! Будь проклят до седьмого колена!

Горели дома. Кричали люди. Трупы лежали, где кто упал. Невеста рыдала над трупом, над мёртвым своим женихом. «Сторонись!» – кричали ей с надвигавшегося танка. «Давите! – кричала невеста, склонившись над трупом, шепча: – Умру с тобой… твоя навеки». И воздух гремел, и колыхалась земля под ними.

Всё мешалось. Последняя агония города.

– Ну уж если я доберусь до тебя!.. – в небо врагу грозился солдат. – Подожди, как я стану ногою на т в о ю землю!

– Ребёнок! Возьмите ребёнка кто-нибудь! – кричал человек. В одной руке держал ребёнка, в другой – гранату.

И девочка, выбежав из дома, взяла ребёнка.

– Да он ранен! – кричала она, заливаясь слезами. – У него разбита головка.

– Я хочу тут умереть, не подымайте меня… – просила девушка, – у дома моего, под моим деревом… не надо… оставьте… – И, истекая кровью, она лежала, затуманенным взором глядя в небо.

Престарелый монах зажигал последнюю свою свечу перед иконой Богоматери: «Молитву пролию ко Господу и Тому возвещу печали моя»…

А голос по радио сообщал:

– Враг вступил в город.

И местный философ, он же – юродивый и дурачок, прижавшись к стене и всё видя и всё слыша, раздумывал: «Зачем о н и идут? Нам – гибель, им тоже худо… Никому нету радости от таких жестоких дел. Да разве нельзя всё распутать мирным путём? Человеку вроде как бы дан Богом разум…»

Сражение продолжалось в самом уже городе. Бились за каждое большое здание: за городскую библиотеку, где горели скопленные поколениями книги, за университет, где пылали лаборатории, за театр, где красовались ещё декорации имения Лариных.

Враг вдвигался всё глубже. Бежать? Поздно. Теперь всё уже поздно. Всё. Прятаться? Негде. «Но у меня есть ещё одна граната. Я хочу в и д е т ь врага! Эту гранату я брошу ему прямо в лицо. Кто он? Человек? Чудовище?»

И на миг глубокая, разрывающая сердце нежность подымалась в душе: «Мы все умрём, мы умираем все вместе…»

Смерть подступала быстро. Она неслась вихрем, сметала, топтала, жгла. Дорвалась! Это был её праздник. Ей дали волю над тем, что она так заботливо всегда подстерегала, – над жизнью. Их было двое над миром: смерть и жизнь – враги. Всё остальное было их спорной добычей.

«Усладу» бомбардировали с воздуха. Одна бомба попала в здание – и часть его упала. Упал балкон. Стена дала огромную трещину, выпали куски барельефа со словом «Услада».

Судьба хранила Анну Валериановну. Она не пряталась. Она встречала самолеты врага, подняв внимательный, горящий взор к небу, их разглядывая.

– Значит, начинается осень, – шептала она. – Птицы летят и летят… Но не на юг, как бывало… летят на восток, а это случалось только весною… Птицы, птицы, – кричала она им вслед, – если увидите Милу, скажите, что я ожидаю… Зовите ко мне…

И если поблизости раздавался грохот выстрела, взрыв, крики, она не удостаивала этого вниманием. На её лице не было страха, одно горячее любопытство. Что-то работало в ней, какая-то безумная мысль рождалась, принимала форму в её голове и огнём сияла в её глазах.

– Возвращаются… они возвращаются с боя… Автомобили. Военные в формах… Наш полк возвращается домой с победой! Музыка… Вы слышите музыку? – кричала она неизвестно кому. – Громче! Это марш нашего полка! Слушайте! Слушайте! Встречайте! – Рукою прикрыв глаза, она пристально всматривалась в даль. – Кто едет? – кричала она кому-то. – Кто из Головиных возвращается домой?

Ей не отвечал никто. Её не замечали. В руках у неё был кувшин, наполовину наполненный водою.

– Несу ему… – бормотала она – и шла, наталкиваясь на сестёр милосердия, на носилки, на деревья, путаясь в своих грязных чёрных юбках, цепляясь шарфом за ветки, расплёскивая воду. Голые пальцы торчали из её рваных ботинок, и из них сочилась кровь. Выносившие раненых, сталкиваясь с нею, гнали её прочь, проклиная.

– Хоть на этот бы час перестала ты сумасшествовать. Нет на тебя бомбы немецкой!

Вдруг, увидя её с кувшином, к ней подошёл солдат. Он был измучен, грязен, запылён, почти не было возможности разглядеть, какое у него было лицо. Он увидел кувшин. Он изнемогал от жажды. Прикоснувшись к руке Анны Валериановны, он попросил:

– Тётя, дайте напиться!

И это слово совершило чудо: «тётя». Как молния, оно сверкнуло в её сознании и отбросило далеко-далеко в прошлое. Как давно она не слыхала этого слова!

«Тётя! Тётя!» Да, она была тётей, не ведьмой, не колдуньей, не старой барыней, не «пережитком». Она была тётей. Всю свою жизнь она была тётей! Как облака, гонимые ветром, волною различные чувства отразились на её лице. '

– Димитрий! – крикнула она. – Ты вернулся! А мне сказали, что ты мёртв, мне кто-то всё шептал и шептал, что я – причина твоей смерти. И в саду кто-то даже вырыл тебе могилу…

Солдат жадно пил воду из кувшина, не слушая, на миг глухой ко всему, кроме утоляемой жажды.

А тётя между тем бежала к дому, крича:

– Сбылось, наконец! Свершилось! Господин ваш вернулся домой. Как я ждала… Я стояла на большой дороге, по ночам, под осенним дождём, под зимним снегом, чтобы, встретив тебя, показать дорогу… Я по утрам кричала: «Облака, облака! Издалека вы плывёте: не видали ли где кого из Головиных?.. Куда они держат путь? не домой ли? Их дом, их земля тоскует по ним»… Я ветру молилась: принеси мне одно только слово: «Живы!» Хоть только одно эхо этого слова принеси мне! Я солнце просила: согрей их, когда им холодно… Грей их, грей! Я ожидала птиц, что прилетают весною: «Откуда летите? Не видали ли нашу Милу?» Я этих птиц умоляла осенью: «Улетаете? Возьмите моё сердце с собою… оно иссушилось, невесомым стало и лёгким».

Она кричала и бегала, почти кружась на месте, всем мешая, наступая на раненых.

– Пошла с дороги, стерва! – крикнул санитар, выносивший раненого. – Дайте ей кто-нибудь по шее.

Анна Валериановна снова очутилась около солдата, пившего воду. Он подал ей пустой уже кувшин со словами:

– Спасибо вам, тётя!

И снова это слово осветило ей что-то. Она поняла, что надо сделать. Медленно, торжественно она пошла к дому, отдавая приказания.

– Слуги! Господин ваш вернулся! Возвратился наследник «Услады»! Приготовьте лучшую комнату! Откройте шкафы! Возьмите лучшее серебро и хрусталь! Мы даём пир. Димитрий Головин возвратился с победой! Вы слышите музыку? Гости! Гости! Глядите: они спешат отовсюду! Они идут и едут… с востока и запада, с юга и севера… Они едут в каретах, плывут в лодках… Поскорей накрывайте столы! Свершилось! Поклонитесь ему. Приветствуйте вашего господина. Свершилось. Наконец он с вами!

Это были последние слова Анны Валериановны. Это был конец и тёти, и «Услады», и раненых в доме и вне дома, и солдата, только что напившегося воды. Лётчик на вражеском самолете выполнил данное ему задание…

Варвара оставалась на своём посту до последней минуты. После непосильных трудов и бессонных ночей она изнемогла совершенно. Она села в коридоре на пол, за дверью, отдохнуть на секунду, но не могла подняться. Где-то вверху, над нею, было открыто маленькое оконце, и ей казалось, что аромат резеды (любимый цветок генерала!) доносился оттуда. И мгновенно Варвара погрузилась в глубокий сон. Она смутно увидела себя в каком-то ином мире. Тишина, нерушимая, невозмутимая, мёртвая, была главным элементом этого мира. В жизни своей она не знала и не испытала такой тишины. Ей казалось, она вытянулась во весь свой рост и стала узкой, но очень длинной. Тишина увеличивала её.

Проходившие по коридору толкали дверь, дверь ударяла Варвару. Всё кричало, суетилось вокруг, раздавались грохот и взрывы – но это было уже в другом мире. Это не нарушало тишины. Это уже не могло её нарушить. За дверью взрывы и крики – одно заглушая другое – сливались, всё сливалось в последний ужас жизни – во всеобщую смерть, но Варвара была за дверью – она уже переступила порог, – и тишина её мира не нарушалась ничем. Покой, покой! Она стояла на берегу реки, на том самом месте, где когда-то началась её сознательная жизнь. Но был только полусвет, берег и река – все спокойное, неживое. «Всё течёт», – сказал чей-то голос. Она увидела лодку. Лодка плыла к ней. В лодке сидел старый учитель греческого языка и чистописания. Он сидел на корме, правя веслом. От приближения лодки тихо всплескивала вода. Учитель смотрел на Варвару. «Я приехал за вами», – сказал он и приподнялся на лодке, протягивая ей руку. Он одет был странно, в какую-то хламиду, и ноги его от колена были голы. Варвара увидела себя в лодке. Учитель высоко поднял весло и ещё раз произнёс строго: «Всё течёт…,» Они медленно плыли вниз по течению, и всё темнело вокруг. Отовсюду подымался серый лёгкий туман, и всё выше к краям лодки подымалась вода.

Лодка вплывала в густые заросли каких-то стеблей. Стебли стояли прямо и твёрдо, словно были из стали. Она знала: они были без жизни, пустые внутри. Учитель веслом раздвигал их, и они издавали свистящий шелест, воющий металлический звук, едва весло прикасалось к ним. Варвара задыхалась. Она хотела руками отодвинуть стебли, которые низко склонялись над нею.

– Оставь, – крикнул учитель. – Скоро взойдёт луна, и ты увидишь, куда мы едем.

– Тогда будь осторожен! – крикнула Варвара. – Смотри, как ты правишь!

– Я не правлю совсем, – с насмешкой ответил учитель. – Лодка плывёт сама собою.

Они затерялись в каких-то кустах. Лодка ударялась о них. Вода вплескивалась в лодку. Воздух был душен. Казалось, совсем не было воздуха. Варвара руками раздвигала камыши, она задыхалась, и страх, какой в жизни ей был неизвестен, наполнял её сердце.

И вдруг кончились камыши. Покой и тишина встретили Варвару снова. Всё осталось позади. Лодка была в каком-то безводном, бесконечном, безвоздушном пространстве, которому нет имени.

– Мы приехали! – сказал учитель. – Я привёз вас. – И он засмеялся глухим гортанным смехом. – Я обманывал вас. Я вовсе не учитель. Я никогда не был ничьим учителем. И вы ошиблись, осудив меня на смерть. Я – бессмертен. Я – Харон, а река эта – Стикс.

В этот миг раздался страшный взрыв – он прикончил «Усладу» и всех в ней, и с ними Варвару Бублик.

Бой затих. Город был наполовину разрушен и взят немцами. На развалинах университета сидел тот же местный философ, он же юродивый и дурачок. Он пытался разумно объяснить происшедшее. Но с какой точки зрения он ни рассматривал его, он не находил ему разумного объяснения. Всё виденное казалось ему фантастической бессмыслицей. И проблема, как человек, одарённый разумом, способный логически рассуждать и нормально чувствовать, мог прийти к таким действиям, – эта проблема оставалась неразрешённой.

Вместо послесловия к роману «Жизнь»

Доктор филологических наук Дмитрий Михайлович Урнов обратился к сыну Нины Фёдоровой, Николаю Валентиновичу Рязановскому, профессору Калифорнийского университета (США), с просьбой рассказать о творческой судьбе писательницы.

Приводим этот рассказ с небольшими сокращениями.

Хочу поблагодарить Д. М. Урнова, а также сотрудников «Роман-газеты» за интерес к творчеству Нины Фёдоровой.

Долгое время русская культура оставалась разорванной между Советским Союзом и эмиграцией. Разрыв был глубоко горестен ещё и потому, что там и здесь имелись успехи большого значения: культурный рост народа в СССР, а по другую сторону – блестящие достижения отдельных деятелей зарубежной русской культуры. В последние годы разрыв начал рубцеваться, но полное взаимообогащающее слияние этих двух культур дело сложное, требующее времени. Пусть же состоявшийся в России выход произведений моей матери, романов «Семья» и «Жизнь», а также намечающийся выпуск ещё одного произведения – «Дети» – послужит скромным вкладом в это доброе дело.

Насколько «Жизнь» автобиографична? Видела ли Нина Фёдорова или пережила сама то, что ею описано? Излишне говорить, что произведение художественной литературы является творением автора. Но это, разумеется, не означает, будто всё в трилогии создано воображением. «Вот тот мир, где жили мы с тобой» – эти тютчевские слова мать написала, даря книгу своей сестре. Трёхтомный роман насыщен тем миром, который питал воображение автора. Чтобы ответить на ваши вопросы, я взялся перечитывать трилогию, и некоторые эпизоды побуждали меня вспомнить устные рассказы матери, но в то же время я лишний раз убедился, до чего похоже и не похоже – преображено. Провинциальный город, являющийся в романе основным местом действия, нельзя показать на карте, в нём соединены несколько небольших городов Европейской России, где мать работала учительницей, а также город на Востоке, вне России – Харбин, который представлял в миниатюре далёкую российскую метрополию.

Многих не только восхищает, но и, кажется, несколько удивляет, как могла Нина Фёдорова со столь чутким пониманием писать о русских людях, хотя её жизнь большей частью прошла за границей. Чему удивляться? Нина Фёдорова хорошо знала то, о чём она писала. Жизнь её была долгой, без двух недель девяносто лет, но ведь свои первые двадцать лет она провела на родине – Полтавщина, Забайкалье, Питер. Окончила Бестужевские курсы, а затем ещё два десятилетия – Харбин.

Чем был в её и, отчасти, моё время Харбин? Он существовал как бы сам по себе, не принадлежа ни Китаю, ни царской России, ни Советскому Союзу. По составу населения город русско-китайский, русских – более ста тысяч, и у них была своя печать, шла своя насыщеннейшая деловая и культурная жизнь, действовало множество православных церквей, открылось немало школ и высших учебных заведений. В одном из них мой отец, супруг Нины Фёдоровой, правовед Валентин Александрович Рязановский был деканом юридического факультета. Крупный специалист по китайско-монгольскому праву, он там и преподавал.

Харбин как наблюдательный пункт многое позволял усмотреть. То был последний ковчег, только на суше. Вместе очутились и советские служащие, и всевозможных оттенков «беляки», включая «семёновцев». И не было конца свидетелям-современникам «тех страшных лет России». Уж как водится, со страшным уживалось смешное, а с ничтожным – грандиозное. Здесь просияла-таки вспышкой та жизнь, которая переселилась на берега Сунгари с невских и московских берегов, из пригородов Петрограда и Москвы. Жизнь, уходившая навсегда, и жизнью этой Нина Фёдорова успела пожить полной мерой. Многое из того, что ей выпала участь от разных людей услышать в годы харбинского «бега», она ввела в третью часть трилогии, иногда почти без изменений, иногда с изменениями и даже преувеличениями.

Сгущала ли она краски, описывая некоторые вроде бы немыслимые происшествия, в особенности совпадения, которые выглядят роковыми и кажутся невероятными? Она старалась передать дух времени. Характеры людей, каких вроде и быть не могло, ей, по-моему, удавались особенно хорошо, это потому, что она таких встречала. Есть ли надуманность в изображении сокрушительной красоты Саши Линдер, которая прямо-таки бьёт наповал всех, кто попадается ей на пути? Одно могу сказать: портрет с натуры написан автором, знавшим такую Сашу. Да и мне самому случалось таких видеть.

Мать была человеком свободомыслящим, таковой являлась вся среда и семья, из которой она вышла, но к революционному движению мать никогда не принадлежала. Знать об этом движении знала – как можно было не знать, учась в Петрограде в революционные годы! Но с теми из сверстников, кто примкнул к революции, она разошлась главным образом на религиозной почве. Приближение революции она предчувствовала, почему и приняла предложение занять преподавательское место в харбинской школе – среди русских, но за пределами Российской империи. Советской подданной она никогда не являлась, как, впрочем, не принадлежала и ни к каким эмигрантским политическим группировкам.

Мать прекрасно владела русским языком. Зарубежных соотечественников старшего поколения, знавших её, она поражала своими знаниями, являясь «ходячей энциклопедией». Она вышла из культурной семьи, гимназию окончила с золотой медалью, на Бестужевских курсах слушала выдающихся учёных, корифеев гуманитарных дисциплин. Кроме того, обучая других, учишься сам, а мать с окончанием «Бестужевки», как я уже сказал, учительствовала. Давать уроки ради заработка она начала ещё студенткой, а позднее в своих книгах это описывала на основе собственного опыта. «Если бы не революция, – не раз повторяла она, – я в конце своей служебной карьеры, вероятно, стала бы начальницей женской гимназии».

Познание русских людей и России для матери оставалось повседневным и разносторонним занятием до конца её дней. Она вела курсы русского языка и литературы в одном из колледжей университета штата Орегон. Научно-культурными интересами полна была и наша домашняя жизнь. Отец являлся признанным авторитетом в ориенталистике и не только среди коллег-соотечественников, но у самих китайцев и монголов пользовался необычайным почётом. Отец работал над обзором русской культуры, а мать ему помогала. «В вопросах языка, литературы и искусства, – было указано в предисловии к первому из трёх томов его труда, – автор пользовался советами и помощью своей жены А.Ф. Рязановской (Нины Фёдоровой), а страницы о языке написаны ею целиком…» Если бы эти страницы оказались собраны под одним переплётом, то получилась бы отдельная небольшая книжка. Издавался труд на средства из бюджета нашей семьи, за счёт автора, в то самое время, когда создавалась «Жизнь». Некоторые главы романа печатались как рассказы в русской зарубежной периодике. И были у матери такие читатели-почитатели, как Александр Бенуа, Сергей Кусевицкий, Александр Ливен, Владимир Набоков, Игорь Сикорский, Игорь Стравинский…

Наши выдающиеся соотечественники, очутившись на чужбине, продолжали считать себя русскими людьми, и прославились они на весь мир как русские. Но было бы несправедливо этим определением ограничиться – творчески осуществились не на родине, каждый из. них в своей области стал американским специалистом, американским мастером, американским творцом. Так и моя мать. Она оставалась русским человеком и была прежде всего русской писательницей, но разве не стала она же писательницей американской? «Жизнь» она писала по-русски, а «Семью» и «Детей» – по-английски, и престижную литературную премию американцы присудили ей без скидок, как своему автору, владеющему языком страны так, как должен владеть их соотечественник, претендующий на звание писателя. В издательской аннотации бостонской фирмы, где вышли «Семья» и «Дети», было указано: «Нина Фёдорова сама из тех русских, о которых она пишет», но лишь впоследствии те же романы оказались матерью написаны (не переведены!) и по-русски.

Мать также в совершенстве владела французским. Отец считал, что она с равным успехом могла бы писать на этом языке свои романы. Кстати, если из русских прозаиков её любимым автором всегда оставался Гоголь, то из французских – Бальзак, и я то и дело таскал ей из университетской библиотеки один за другим бальзаковские тома, которым, как вы знаете, нет числа.

Что мне вам рассказывать о том, насколько знание иностранных языков и освоение зарубежной, прежде всего западно-европейской литературы и культуры являлось для наших писателей обязательным в домашнем воспитании, это каждому известно со школьных лет по биографиям Пушкина и Лермонтова. Напомню лишь слова князя Вяземского, который в шутку интересовался, что делает его приятель-москвич: «Всё горюет о засорении французского языка?» А как владели иностранными языками Тургенев и Тютчев! Сами же французы и немцы брали их за образец. Не говоря уже о Герцене, который писал на трёх языках или же свой текст, написанный по-русски, с листа диктовал в переводе либо на немецкий, либо на французский, а то и правил переводы, сделанные, что называется, носителями языка.

Мать говорила о себе, о своих произведениях со скромностью предельной, не наигранной. До размеров значительной литературной величины раздуваться ей и в голову не могло прийти. Но она сознавала свои способности или, точнее, предпочитала пользоваться своими способностями в том, что удавалось ей лучше всего и доставляло наибольшее удовольствие читателям или слушателям. На слушателях она как бы проверяла ею же записываемое. А она была прекрасным устным рассказчиком, с чувством юмора, и я помню, как заливались смехом, слушая её, наши русские гости или её американские студенты. Юмор у неё был гоголевско-чеховский: схватывалась человечность людей в их безалаберности и жизнь – в обыденной фантастичности. Вы, я надеюсь, не подумали, что, упоминая Гоголя или Чехова, я пытаюсь причислить мать к той же категории. Наши классики-прозаики (поэтов не касаюсь), в первую голову Гоголь, – это была для нее Звезда Вифлеемская, ведущая к истине.

Я наслышан о том, что читатели «Роман-газеты» плакали над страницами «Семьи». Пусть же и издание «Жизни» даст им возможность поплакать со смехом пополам. Пусть «горьким смехом посмеются», если вспомнить слова боготворимого моей матерью Гоголя.

Николай Рязановский

Content

Нина Фёдорова
Жизнь. Книга 3. А земля пребывает вовеки

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Эпилог

Вместо послесловия к роману «Жизнь»