Дмитрий Соколов

Лечебное дело zyablikova

Зачеркнуть бы всю жизнь и с начала начать,

Ни за что в медицинский не поступать.

От профессии этой держаться бы надобно

Дальше гораздо, чем чёрту от ладана.

(zyablikov)

Was ist das "лечебное дело?"

zyablikov, когда получал заветный диплом, думал, что там будет написано "специальность – врач" или "профессия – доктор"… но его специальностью оказалось "лечебное дело". Вот те на! "Что же это за "дело"-то такое",– спрашивал zyablikov себя, выходя из деканата с заветным дипломом… Он, вроде, "на врача" учиться поступал, а это "лечебное дело" оказалось для него полным сюрпризом, о котором zyablikov узнал, только раскрыв диплом…

– Это точно, что я теперь врач? – спрашивал он у всех.

– Точно, точно! – отвечали все.

Как говорится, есть такая профессия – родину защищать "лечебное дело"!

Что это за зверь, zyablikovy предстояло постичь на собственной шкуре на практике.

Оказалось – несложно и даже примитивно. Как и в любом деле, в нём надо было брать больше, кидать дальше, а награда сама найдёт!

Тем не менее, лечебное дело имело много гитик массу нюансов – как приятных, так и не очень. Неприятных нюансов, как оказывалось с годами, в деле таилось намного больше. Если солдату, чтобы "понять службу", достаточно года-полутора, то врачу, чтобы понять лечебное дело, нужно лет 20, как минимум. Желающему ознакомиться с этой специальностью и её нюансами, не тратя 6 лет на учёбу в мединституте и десятилетия на постижение тонкостей, zyablikov и адресует эту книгу. Конечно, сейчас и без него полно мемуаристов, медликбезовцев-медпросветителей – практикующих и непрактикующих врачей разных специальностей. Многие из их книжек даже познавательны, гуманистичны, высокоморальны, но вот представления о собственно "лечебном деле", которым занимается врач, ни одна из них не даёт! Например, собирается человек стать врачом, читает Углова, Амосова и им подобных авторов. А в их книжках ничего про "лечебное дело" нет! Лишь написано, как бескорыстные авторы спасали безнадёжных пациентов, делали сложнейшие операции, как мало им платили за это, или не платили вообще… но в итоге авторы чего-то добились, стали уважаемыми людьми, и даже книжку написали в назидание.

Или начитается их обыватель, решит, что наша медицина теперь всё вылечивает одной левой, что все врачи – первоклассные специалисты, чуткие, добрые, отзывчивые… что с них и бутылки шампанского хватит на всю ординаторскую, отблагодарить при выписке… и столкнётся, неподготовленный, с лечебным делом во всей красе! И поймет, бедняга, что не то он читал, не о том всю жизнь читал, не про то совсем.

Да и нет в этих книгах ни слова о бедном гусаре о том, чем же она пахнет, собственно медицина, для врача… каково приходится тому, кто пожертвовал ей жизнь, что это значит – быть в его шкуре.

zyablikov же, простая русская душа, приводит здесь некоторые показательные истории из своей жизни, переданные почти документально. Конечно, никаких совпадений имен, фамилий и отчеств с жившими, живущими и теми, кто станет жить в будущем, нет, а если и есть, то они случайны и непреднамеренны.

Лечебное дело живёт и побеждает!

Моя карьера на «скорой помощи»

Спасибо большое сотрудникам скорой помощи, которые выезжали вчера по адресу Корнейчука 41. Вежливые, все спросили, все узнали. Внимательно послушали. Редко такие попадаются. Хотя молодой человек был, но очень тоже грамотный парень.

с медфорума

Тема "Скорой помощи" вдохновляла таких титанов пера, как Маврин, Звонков, Розенбаум и др. Я тоже вот решил испробовать свои скромные силы, ибо в самой ранней медицинской юности мне довелось немного поработать фельдшером линейной бригады. Тема безусловно волнующая, но работа там довольно грязная и весьма специфическая, поэтому я заранее прошу прощения у прекрасных читательниц, если некоторые вещи покажутся им не очень аппетитными.

Москва, апрель 1986 года. Весна в самом разгаре. Примерно Пасха, но никто точно не знает, ибо все граждане Великой Страны – ещё либо пионеры, либо комсомольцы, либо вообще кандидаты в/члены КПСС.

Но в Москве второй день стоит совершенно умопомрачительная погода!

Хочется заорать во весь голос: "Весна! Весна-а!! ВЕЕЕСНААА!!!"

Несмотря на непримиримую борьбу с пьянством и алкоголизмом, все москвичи и гости столицы пьяным-пьяны от этой – как первые 100 грамм после долгого перерыва – этой весны!

Этой столь ошалело – внезапно ворвавшейся в огромный город весны!!

А те, кто взаправду выпил – совсем потеряли голову!

Столицу накрыло не только теплом и солнцем, но и массовой эпидемией весеннего безумия…

К тому же, в стране начиналась Перестройка!!

Я – zyablikov, студент V курса мединститута, как и многие мои сокурсники подрабатывающий к "стипешке" фельдшером на "скорой помощи". Всего месяц прошёл, как меня взяли туда на 0.5 ставки. Я уже успешно закончил обязательную стажировку, ездя на вызова только с врачом, и теперь меня выпускают на самостоятельные вызовы в составе "фельдшерской бригады", которая состоит из одного меня.

Карьера скоропомощника у меня как-то сразу не задалась. Первый самостоятельный выезд был куда-то в лабиринт Мосфильмовских улиц. Водитель плохо знал этот район, а я в нем вообще был в первый раз, поэтому мы порядком проколесили в поисках нужного дома. К моменту моего прибытия виновница вызова, женщина 76 лет, уже была биологически мертва минут 15… мне оставалось только принести искренние соболезнования родственникам и засвидетельствовать этот прискорбный факт.

С ужасом думаю, чтобы я тогда делал, если бы застал её ещё живой.

На втором “самостийном” дежурстве меня вызвали в огромный дом на Кутузова, 26, в котором совсем недавно жили Брежнев и Андропов, о чём говорили две большие мемориальные доски на стене дома. Вызывал 80- летний пациент, военный пенсионер, которому стало "плохо с сердцем". С виду пенсионер выглядел браво и бодро, не внушал никаких опасений, гемодинамика была стабильной, и я бодро порекомендовал ему нитраты per os. Через несколько часов он вызвал снова, и в этот раз диспетчера к нему уже отправили “кардиобригаду” в составе рыжего сухого кардиолога Ефимовича, по кличке “Ефимоза”. Последний прибыл уже тогда, когда несчастный пенсионер тоже биологически скончался, установил “ОИМ” как причину смерти, и по возвращении на подстанцию прочёл мне небольшую ликбезовскую лекцию о линейной тактике в таких случаях.

Как в старом еврейском анекдоте: “мама, Ви будете смеяться, но Розочка тоже таки умерла…”

Это было моё третье самостоятельное дежурство, и уж сегодня, как мне казалось, всё пройдёт без сучка, без задоринки, хватит этих досадных ошибок, пора, наконец, показать всем, кто такой фельдшер zyablikov…

Оптимизму мне добавила и разгулявшаяся погода с температурой воздуха +20 и более. Те 10 минут, что я шёл от площади Киевского вокзала до 4-й подстанции во 2-м Брянском переулке, наполнили мои лёгкие такой лёгкостью, что я готов был взлететь, воспарить, взмыть, встрепенуться, воспрянуть, и даже вознестись… хотя последнее было как-то не по-комсомольски.

* * *

На подстанции царила такая же радостная обстановка. Все свободные водители высыпали из душных и сальных водилен на 1-м этаже, и все они теперь толпились на стоянке возле своих машин, курили, лениво пинали по шинам и обменивались солёными шофёрскими шуточками. “Свободные” фельдшера в расстёгнутых халатах курили у крыльца, блаженно щурясь на налившееся солнце. Между ними безбоязненно прыгали ошалевшие воробьи и суетливо семенили исхудавшие голуби, стуча клювами по тёплому пахучему асфальту.

Окна диспетчерской на втором этаже были распахнуты настежь. Там, как всегда, сидели два или три старших фельдшера, принимающие и распределяющие вызова. Это были суровые курящие тётки лет 35-40, совершенные неандерталки на мой взгляд, всегда намазанные и накрашенные сверх меры, хрипло-сиплые, с “сиськами” и “ляжками”, которые, по высказыванию Фридриха Энгельса, были “не только органом труда, но и продуктом его”. Опытнее, прожженнее и вульгарнее особ, чем эти, я больше нигде не встречал. Они разговаривали по телефону и перебрасывались с водителями солёными линейными шуточками, которые по солёности намного превосходили шофёрские.

Атмосфера этого невероятного праздника жизни оглушила меня совершенно. Я остановился поздороваться с курившими фельдшерами, среди которых были два или три моих однокурсника, заговорив с ними о чем-то, поэтому не сразу услышал, как диспетчерша сипло орёт на меня сверху:

– zyablikov, з…@л ты там трепаться! Пришёл работать, так работай, б… – вызов уже тебе! Женщина, 27 лет, острые боли в животе, с улицы – Смоленская площадь, напротив Гастронома, на нашей стороне Садового…

Таким образом, на раскачку времени не было. Усилием воли обломав себе спровоцированные острым приступом весны крылья, я ринулся на 2-й этаж, мигом переоделся, получил под роспись наркотики, рацию и тонометр, схватил ближайшую дежурную укладку и побежал отыскивать своего водителя.

Напротив Гастронома на Смоленке, в равнодушной толпе, от острых болей в животе мучилась молодая женщина, и только я, я – zyablikov, мог ей помочь!!

– Куда едем? Где? Смоленка? Уличная? – осклабился водитель Аскарсаидов, по кличке “Аскарида”. – Понятно… ща вылечим! Садись, студент!

“Какая она тебе “уличная”? – возмущённо подумал я, садясь рядом с этим примитивным, всегда пахнущим бензином существом. – Уличные – там, в мире капитала!”

Где-то в Лос-Анджелесе! в фильме “Новые центурионы”, который я смотрел в глубоком детстве. Там двое полицейских, старый и молодой, патрулируют ночной город, по пути сгребая с центральных улиц циничных чернокожих проституток и набивая ими свой “воронок”.

Я смотрел этот фильм “Дети до 16 не допускаются” в очень нежном возрасте, тайком от родителей, и полицейская машина, полная пьяных чернокожих проституток, глубоко тогда поразила моё пионерское сознание…

Аскарида резко тронул наш белоснежный храм здоровья с места, и погнал вверх по Большой Дорогомиловской. Перестройка ещё толком не началась, но ветер перемен дул тогда изо всех щелей, и публика на улицах столицы начала резко меняться. В двух шагах находился Арбат, который только что превратили в пешеходное непонятно что, сплошное гулялово хрен пойми, кого – сугубый паноптикум “неформалов” и провинциалов. Оттуда этот паноптикум растекался по прилежащим улицам.

Что ж, суматоха и бред весенней Москвы за окнами сразу же пришпорили моего водителя, и мы в мгновение ока миновали остаток Большой Дорогомиловской, пулей проскочили Бородинский мост, словно вдоль по Питерской-Питерской промчались сквозь Смоленский проезд, у МИДа резко, пронзительно скрипнув, повернули налево и оказались на месте.

* * *

Там, у телефонной будки стояли три девушки, необыкновенно и нарядно одетые. Кто они были, так и осталось неизвестным, но выглядели они как провинциалки, впервые вышедшие на московские улицы. Тогда как раз в разгаре была первая, ещё советская волна миграции “по лимиту”, и тысячи девушек устремились в столицу из своих постылых урюпинсков. Презренная каста “лимитА” становилась в Москве всё многочисленнее с каждым днём, берясь за выполнение самых презренных и малооплачиваемых работ, живя в многочисленных “общагах типа притонов”, многие из которых располагались теперь в арбатских переулках.

Так и пели тогда на мотив знаменитой “Феличиты”:

Я- лимитА!

Я приехал в столицу,

Работать в милиции!

Я- лимитА!!

Дайте машину,

Дайте квартиру,

Я- лимита!!!

Общее состояние у этих троих ярких представительниц “лимитЫ”, похоже, было удовлетворительным, никто не лежал распростёртым на тротуаре, никого не рвало “кофейной гущей”, и даже просто не рвало, нигде не было следов мелены, и мне стало немного досадно, что я так торопился – в любом случае, ситуация была “не скоропомощная”.

Я спросил, что случилось, кто вызывал “бригаду”. Оказалось, что “вот той девушке” “вдруг скрутило желудок” на фоне полного здоровья, поэтому остальные две тут же позвонили в “03” прямо из этого автомата. “Вот та девушка” оказалась высокой, заметной гражданкой в зелёной приталенной блузе с ремнём и жабо, с огромным отложным воротником и в чёрной обтягивающей юбке. Из-под низко уложенной “химии” высотой со здание МИДа на меня сверкали большие чёрные глаза “с поволокой”, которую я по неопытности расценил, как страдание. На её широких скулах и полных щеках ярко горели румяна, которые для медицинского студента выглядели вполне себе “лихорадочным румянцем”.

Мимо нас взад и вперёд валил жизнерадостные москвичи и гости столицы, по проезжей части потоком шуршали машины, поэтому я попросил интересную пациентку взойти в салон “скорой”, что она и выполнила несколько атактично. Я влез следом и ощутил запах алкоголя из-под дешёвого парфюма – э, да вся эта расфуфыренная компания была пьяна, хотя шёл всего пятый час вечера. Аскарида открыл окно и обратился к двум другим девушкам – откуда такие красивые нарисовались.

Красивыми они были разве что на шофёрский вкус, поэтому я приступил к оказанию “скорой” помощи:

– Что болит? Где? – спросил я как можно строже.

Пациентка показала на область эпигастрия. Я тут же уложил её на носилки, без разговоров расстегнул зелёный, как крокодил, лакированный ремень с огромной фигурной пряжкой, довольно бесцеремонно задрал блузку и пропальпировал колышащийся живот. От моей пальпации “блузка” задышала чаще и глубже, закатив свои прекрасные чёрные глаза, но я остался бесчувствен, как полено. Убедившись, что передняя брюшная стенка мягкая во всех отделах и активно участвует в акте дыхания, разве что имеется локальная боль в правом мезогастрии при глубокой пальпации последнего, я объявил, что ничего страшного, имеются спазмы тонкого кишечника на почве погрешности в диете, сейчас сделаю спазмолитический укол, и всё пройдёт…

– В попу? В попу будет укол? – больная, получив утвердительный ответ, немедленно расстегнула юбку, повернулась на живот и с готовностью обнажила пышные белые ягодицы гораздо больше, чем полагалось для внутримышечной инъекции. Я сосредоточенно открыл укладку, нашёл ампулу но-шпы и ампулу папаверина, полез в отделение для шприцов – и похолодел от ужаса.

Стерильных шприцов в крафт-пакетах не было!

Шприцы нужно было получать отдельно в стерилизационной, и лично укладывать их в укладку. Торопясь спасать женщину, 27 лет, я совершенно забыл захватить средства производства!!

Можно было, конечно, набить самому себе морду, но ситуацию бы это точно не исправило, а решать на “скорой” надо быстро. В чём, в чём, а в быстроте принятия решений в 21 год со мной было трудно сравниться, поэтому я убрал ампулы, закрыл укладку и обратился к пациентке, которая так и лежала кверху ягодицами в предвкушении целительного укола:

– Слышь… тут такое дело – я шприцы на подстанции забыл. Ты лежи, мы быстро съездим, я возьму шприцы, сделаю тебе укол прямо тут, в машине, и всё, свободна. Тут рядом совсем, вон, за Киевским, до метро два шага…

Разомлевшая пациентка нехотя подняла голову и снова обожгла меня своим глубоким, полным скрытой муки, взглядом.

– Так будет мне укол, или нет?

– Будет, будет, через пять минут. Слышь, Вася, – это водителю, я шприцы забыл на подстанции. Давай сейчас быстро вези нас обратно – эта подруга полежит в машине, я сбегаю, принесу шприцы, сделаю ей укол, и всё, все свободны и занимаются своими делами!

Аскарида был полностью поглощён разговором с двумя другими девушками, поэтому не сразу понял, о чём я. Я было начал выбираться из душного нагретого салона “скорой”, чтобы занять своё место рядом с ним, но меня остановила “блузка”, или, точнее, “глазки”. Этот мучительный прямой взгляд начал действовать мне на нервы.

“Мужчина ты или дерьмо на палочке?!” – спрашивал этот взгляд.

Игнорировать его было совершенно невозможно.

– Так мы что, в больницу поедем?

Я задержался обьяснить, что не в больницу, а на подстанцию, так как там остались шприцы, я их быстренько возьму, пока она полежит в машине, и сделаю укол, и всё, она свободна! А подстанция тут рядом совсем, через Москва-реку, возле Киевского вокзала!!

Гипнотизируемый взглядом своей пациентки, я совсем забыл про “группу поддержки” из двух её подруг, которые вовсю флиртовали с моим водителем, под парами алкоголя и проникающей радиацией московской весны.

Пока я объяснял этой глазастой немосквичке свой план, до Аскариды дошёл мой приказ, и он усадил рядом с собой на моё место самую расфуфыренную герлуху из этой троицы, а третья залезла к нам в салон и шлепнулась задом на ближайшее к шофёру сиденье. Она тут же открыла форточку в кабину и влезла туда по плечи, не желая оставлять подругу наедине с Аскаридой. Мне ничего не оставалось, как сесть на заднее и сохранять спокойствие – через пять минут я избавлюсь от этой шумной и пьяной компании непонятных девиц под 30…

Поехали обратно. До меня вдруг дошло, что машина “Скорой помощи” в центре Москвы с разодетой и накрашенной девкой на переднем сидении, к тому же пьяной, выглядит, по меньшей мере, диковинно. Но тут было совсем рядом, пара километров от силы – доедем, никто и не заметит!

Аскарида, сволочь, ехал на подстанцию гораздо медленнее, чем на вызов, больная продолжала с упорством, закусив нижнюю губу, мучительно смотреть на меня с носилок, я старался смотреть вперёд, но спереди я видел только увесистый зад третьей девицы, влезшей в кабину уже с локтями. Душный салон нашей “скорой” наполнился винными парами и их дурацким парфюмом. Мне становилось всё тоскливее и неуютнее, и я сидел, как на углях.

* * *

Наконец, приехали. Оставив Аскариду и девушек в машине, я стремглав бросился на второй этаж, в стерилизационную, взять, наконец, эти проклятые шприцы, всадить поглубже но-шпу в эту колышащуюся толстую ягодицу, и избавиться, чёрт побери, от назойливых пассажирок.

Не обращая ни на кого внимания, я жадно схватил с лотка несколько бумажных пакетов со шприцами и побежал назад, но у диспетчерской был властно остановлен одной из диспетчерш.

– zyablikov!!! Это что такое, ты, б…ь, совсем ох…л, твою мать?!

– Да вот, шприцы забыл, – с неудовольствием ответил я. – Торопился сильно… больше не буду, пустите, мне укол ей надо сделать!!

– Ты кого сюда привёз, дебил?! Мы тебя за блядьми посылали, или на вызов?!

– Каких ещё блядей? – не понял я. – Там у девушки кишечная колика, я ей сейчас спазмолитик сделаю, и поеду на следующий вызов… шприцы забыл взять с собой, виноват, больше не буду! ну дайте же пройти…

Прорвавшись мимо этой пышущей гневом особы, я сыпанул вниз по лестнице, едва не сбив с ног только что приехавшую с вызова бригаду, и хотел броситься к своей машине, но внезапно остановился в довольно густой толпе “свободных” врачей и фельдшеров, скопившихся у крыльца. Все они жадно наблюдали развернувшуюся сцену.

Как я уже писал, окна диспетчерской в этот оглушительно – весенний день были настежь распахнуты, и весь двор подстанции лежал под орлиным взором сих вульгарно-прожжённых тёток, как на ладони. Узрев две “химические” головы в кабине вернувшейся с вызова машины, тётки тут же негодующе заорали хором, приняв тех за девушек лёгкого поведения.

– Аскарсаидов!! Вы что с zyablikovым творите?! Немедленно убери этих поблядушек с подстанции!!!

Аскарида, струсив объясняться с начальством, малодушно покинул кабину транспортного средства и смешался с толпой водителей; оттуда раздался мужской животный хохот. Зато на раскрашенных лицах пассажирок немедленно появилось выражение смертельно оскорблённого человеческого достоинства.

– Как… как вы нас сейчас назвали?!

Обе моментально выбрались из машины, и подбоченившись, стали напротив окна диспетчерской.

– Кто тебе тут “поблядушки”… э, слышь, коза драная?

– На себя, н…, посмотри! В таком виде по улицам ходишь!

– Это ты, старая п… на кого похожа? Расселась тут!

– Понаехали хрен знает откуда и ещё права качают!

– Повыступай мне тут! Не к тебе домой понаехали!

– Что понапялили на себя? Думаете, что вас, таких, кто-нибудь е…ь станет?!

– Это тебя, пенсионерка, е…ть некому! А мы найдём себе, как два пальца обоссать!

Перепалка между двором и диспетчерской шла пока “две на две”, и по принципу “слово за слово”. Но тут из салона машины показалась моя глазастая пациентка. Услышав, что происходит, она торопливо привела свои одежды в порядок и поспешила на подмогу к товаркам. Из всех трёх девушек она была самая рослая и внушительная, к тому же на каблуках, и обладала не только гипнотизирующим взглядом, но и могучим голосом. Такого отборного мат-перемата на нашей видавшей виды подстанции слышать ещё не приходилось!

Я спохватился, подбежал, схватил глазастую за руку и потащил в машину – пошли, сделаю тебе укол в попу – но она посмотрела на меня, как будто в первый раз увидела, вырвала руку и продолжила поливать наших диспетчерш. К ним поспешила третья, которая останавливала меня в коридоре, и теперь силы уравнялись. Шесть базарных баб громко лаялись насмерть, и только расстояние мешало им вцепиться друг дружке в волосы…

Вызова никто не принимал, работа подстанции была парализована, все свободные от вызовов сбежались на зрелище. Я в отчаянии столбом стоял со шприцами, и со всех сторон меня спрашивали:

– Откуда привёз таких, zyablikov?

– Ну даёшь! Мужик!

– А что же только троих? На всех надо было привозить!

– Этих троих нам на всех, кажись, хватит…

Наконец, решительно вмешался старший врач Ефимович по кличке Ефимоза, он решительно захлопнул окно и тем отрезал диспетчерш от их обидчиц. Те остались во дворе победительницами, и вскоре смешались с шоферюгами – уходить из такого лакомого места, как подстанция “скорой помощи”, никто из них не собирался…

Меня вызвали “на ковёр” к старшему врачу. Я призвал на помощь всю свою комсомольскую искренность, объясняя ситуацию ему и этим троим злющим мегерам – диспетчершам. На мою бедную голову посыпались проклятия:

– Скотина!

– Лучше бы ты, идя к бабе, свой х… дома забыл!

– Какой н…й укол, надо было дать попить новокаина, и хватит!

– Так, сам их привёз, сам и увози!

Я стоял с таким невинно-убитым видом, что от меня вскоре отстали – что с дурака возьмёшь, кроме анализов…

Подстанция весело гудела, обсуждая случившееся.

От Ефимозы потребовались титанические усилия, чтобы вернуть коллектив в рабочее состояние.

За время суматохи накопились непринятые вызова, и теперь подстанция заработала в аварийном режиме. Очень скоро почти никого не осталось – все бригады разъехались, имея по два и даже три вызова. Нас с Аскаридой услали на нон-стоп, чтоб “ноги нашей тут до утра не было!” Несколько часов подряд мы возили исключительно пьяных – пьяных в коме, пьяных блюющих, пьяных буянящих, пьяных обоссанных, пьяных битых… несмотря на продолжающуюся уже год борьбу с пьянством, этот порок только усиливался, приобретая самые злокачественные и фантастические формы.

Мегеры-диспетчерши садистски знали своё дело…

Уже давно стемнело, когда мы, наконец, вернулись на подстанцию. Я надеялся, что треклятая троица ушла, но их пригрели водители в своих водильнях при гаражах на первом этаже. Что именно там происходило, так и осталось неизвестным, надо думать, что вечер у троих гостий Москвы удался, как нельзя лучше.

Я сделался героем дня и вообще героем подстанции, как в известной одесской песне:

там были девочки –  Маруся, Тоня, Рая,

и с ними вместе – Васька-шмаровоз!

Слава обо мне ещё долго гремела, обрастая всё новыми подробностями, и через две недели я превратился в человека – легенду, способного достать самых лучших блядей в неограниченном количестве в любое время суток…

* * *

Виновата в случившемся была, конечно, эта сумасшедшая весна 1986 года. Она лишала советских людей разума не только в Москве – всего через несколько дней грохнул реактор на Чернобыльской АЭС, положив начало отсчёта до краха СССР.

Я довольно часто, несколько раз в году, бываю возле 4-й подстанции. Там внешне всё выглядит так же, как и 30 лет назад – все так же стоят машины “скорой помощи”, всё так же водители лениво перебрасываются солёными шофёрскими шуточками и пинают скаты, всё так же курят у крыльца фельдшера, а в окне диспетчерской сидят перезрелые тётки. Изменились марки и цвета амбулансов, на стафе теперь синие дутые комбинезоны с серебряными полосками. Зайти на территорию я, конечно, не решаюсь, просто стою, нюхая незабываемый запах той далёкой весны, и слышу истошную женскую ругань…

Акромегал

"В пятую больницу попала знакомая с предынфарктным состоянием, умерла на второй день… звонит врач и говорит: такая-то умерла, ритуальные услуги нужны? Врачи этой больницы, похоже, занимаются бизнесом, вместо того, чтобы лечить…"

с медфорума

Всегда хотел быть терапевтом, думал, что именно у них есть клиническое мышление, а хирурги просто мясники, им лишь бы разрезать и посмотреть. Поэтому до самого окончания V курса я делал упор именно на внутренние болезни.

Чтобы приблизиться к специальности изнутри, устроился медбратом в 19-ю больницу, сперва в приёмное отделение, потом в кардиоревматологию. 19-я была базой 3-го Меда, и там царила академическая такая атмосфера – все уже знали, что я не просто медбрат, а студент, и тоже буду терапевтом. Поэтому дежурные врачи щедро делились со мной терапевтическими секретами, а приходящие на практику студенты 4-го курса консультировались со мной, кому и что назначить.

Я уже умел бегло читать ЭКГ, что вызывало немалое удивление доцента Савельева, нашего преподавателя по терапии. Этот долговязый Савельев славился среди студентов тем, что безошибочно предсказывал, кто кем станет. Меня он определил в хирурги! и каждый раз шпынял таким вот образом:

– Ну-ка, zyablikov, пропальпируй-ка этой больной печень. А мы с вами, – это группе, – посмотрим, как будущие хирурги умеют пальпировать печень…

Разумеется, ничего у меня не получалось, и тогда Савельев снисходительно говорил, поглаживая рыжую бороду:

– Руки у вас, товарищи будущие хирурги, приучены к топорам и лопатам, а не к такому деликатному делу, как пальпация печени…

Я должен был сгореть со стыда на месте, а он бы стоял и наблюдал. Прищурив глаза и поглаживая бороду, наблюдал, как от бестолкового провинциального юноши остаётся лишь кучка пепла. Со свиным рылом в наш калашный ряд… Я ненавидел в такие моменты его рыжую бороду и приплюснутый нос с ринофимой.

Но не такого напал – на меня его издевательства не действовали – стану терапевтом, и точка!

Пятый курс заканчивался, и вот-вот нам предстояло писать заявления, выбирая себе субординатуру и будущую специальность. Ни малейших сомнений в красоте и мощи Терапии у меня не было.

Однажды в нашем отделении дежурил интерн. Это был настоящий акромегал, метра 3 ростом, с челюстью, как у кашалота, и высоченной лбиной, за которой скрывался обширнейший, надо понимать, умище – ибо глаза, зеркало мозга, метали молнии из- под густейших бровей. Акромегалы намного умнее обычных людей, поэтому я ни секунды не сомневался, что интерну по плечу любой, даже самый сложный, случай.

Таких экземпляров мы называли "Боткиными".

На ловца и зверь бежит, и в отделение как раз поступила женщина за 40 с аритмией, какая-то сложная форма. Дежурный врач решил ее купировать во чтобы то ни стало. Видимо, хотел блеснуть на больничной пятиминутке.

Сначала он назначил Ритмилен в/в. В отделении Ритмилена не было, и мне пришлось идти за ним в БИТ. Исключительно за мои красивые глаза мне дали ампулу, и я ее ввёл в присутствии дежурного врача, ибо водить надо было с определённой скоростью, при этом он меня то и дело останавливал, считал пульс, шевеля большими губами, и давал команду продолжить. Потом я снимал ЭКГ – к моему разочарованию, аритмия сохранялась.

– Спасибо, мальчики мои родные, – шептала пациентка.

Тогда Боткин взял лист назначений, достал из кармана широких старомодных штанов микрокалькулятор, и начал что-то подсчитывать на нЁм. Стоял 1986 год, и микрокалькулятор в СССР вообще был в диковинку. Нас в школе учили считать на логарифмической линейке и счётах.

Боткин же обращался с этой машиной очень умело, как заправский счетовод, быстро-быстро перебирая длинными, ломкими, тонкими, как ножки паука, пальцами. Доктор составил в уме какую- то особенную поляризующую смесь (растворы глюкозы, хлористого калия и инсулина), которая должна была насытить миокард калием и тем самым прервать аритмию. Дозы компонентов он и высчитывал кропотливо на калькуляторе, ибо калия, глюкозы и инсулина должно было быть столько-то микромолей на килограмм, и ни одной молекулой более.

Да, Боткин был прекрасен в этот исторический момент, сиволизируя своей нескладной фигурой титаническую работу мысли. Если бы я был художником или скульптором, я мог бы создать шедевр, так он мне тогда врезался в память. К счастью, других тяжёлых больных у нас не было, и я мог целиком отдаться в его распоряжение, стать участником великого события – купирования аритмии, о которую сломал бы себе зубы не один маститый кардиолог, включая профессора Мозеля.

И я нетерпеливо жался к Боткину в предвкушении назначения!

Наконец, титры были рассчитаны. Видя мой энтузиазм, старший товарищ проникся и снизошёл, наконец, спросить, где я учусь и на каком я курсе. Его звали Александром Александровичем, можно – Алекс.

“Алекс-Юстасу”…

Мигом подружились. Вместе смешивали компоненты во флаконе 10%-го раствора глюкозы. Капать надо было под контролем ЭКГ и трансаминаз – да, черт возьми, вот это была терапия… точнее, Ее Величество Терапия!

Не зря, не зря я твёрдо решил стать терапевтом! Пусть доцент Савельев посинеет от злости…

Разумеется, ни фига у нас с Боткиным не вышло, только пульс снизился со 108 до 96. Аритмия преподло сохранялась, все так же выкидывая замысловатые коленца на ленте ЭКГ. Несмотря на столь скромный результат, пациентке стало легче, и она без конца шептала:

– Спасибо, мальчики мои родные…

Боткин не скрывал своего разочарования. Время перевалило за полночь, и все имеющиеся в его распоряжении средства были исчерпаны. Я очень хотел помочь, но не знал, как – если уж у этого ничего не получилось, то у меня и подавно не получится! А всего- то какая-то впервые возникшая аритмия…

– Ладно, zyablikov, сделай ей кубик промедола в/м, и пошли уже спать…

Не знаю, кто из нас был сильнее разочарован – я или он.

Через два дня надо было подать заявление в деканат на субординатуру.

Я написал, что прошу направить меня в субординатуру по хирургии.

Доцент Савельев оказался прав и подтвердил свою многолетнюю репутацию.

«Зубр»

Возил девушку в больницу скорой помощи. Основная претензия к дежурному врачу со слов девушки – от него пахло перегаром на 3 метра (причем врач уже немолод и с сединой). Есть желание написать жалобу на имя главврача и в вышестоящую инстанцию. Стоит ли это делать? С одной стороны – гражданский долг, ибо пьяный врач на посту вреден, с другой стороны – шкурный интерес, ибо врачебная мафия может нас занести в свой черный список и доставить проблемы в дальнейшем.

(с медфорума)

Пьянство – отвратительная привычка вообще, а пьянство на рабочем месте – в частности. А если твоё рабочее место – медицина? Вот в медицине-то как раз пьянство особенно недопустимо! Отвратительные примеры злоупотребления спиртными напитками – едва ли не у постели больного – стоят перед моими глазами, стучат в сердце, как пепел Клааса стучал в сердце Тиль Уленшпигеля…

При этом антиалкогольная кампания в СССР как раз достигла своего апогея.

В интернатуре я как-то дежурил с зам. главврача по хирургии З-ко. Он брал дежурства только по пятницам, два дежурства в месяц. З-ко был цветущий 45-летний, брутальной внешности массивный брюнет ростом 190 см, незаурядность его так и бросалась в глаза. З-ко всегда председательствовал на хир.пятиминутках, а ездил на собственной “Волге” кремового цвета. У “зам.похира” имелась высшая категория и устрашающая репутация; суровая и немногословная манера, настраивающая на самый серьёзный лад; молодые хирурги и анестезиологи пред ним трепетали.

З-ко приглашали оперировать только самые серьёзные, самые каверзные случаи. Операции, которые он выполнял, надолго становились событием в местном хирургическом мире.

В первый раз решившись на дежурство с этим "зубром" (его так и прозвали из-за однокоренной фамилии) я очень волновался, не зная, как вписаться под это широкое крыло и ожидая разносов и зуботычин. Но всё оказалось просто – "зубр" пришёл, широким шагом сделал вечерний обход (я бежал за ним, как собачка), устроился на диване в ординаторской, включил телевизор с Горбачёвым и услал меня в приёмное отделение.

–Так, “тяжёлых” в отделении нет… zyablikov, я много о тебе слышал. Отзывы положительные! Надеюсь, что ты справишься сам. Меня звать только в самом крайнем случае…

Звать мне “зубра”, к счастью, ни разу не пришлось, ночью я положил двоих – с частичной ОКН и приступом желчной колики. Пока я писал в ординаторской истории при скудном свете настольной лампы, Зубр мощно храпел всем своим большим телом, сотрясая стены ординаторской, в которой висел густейший “выхлоп” minimum 0.5 пятизвездочного армянского коньяка самой редкой марки.

Было три часа утра.

Почувствовав затруднение с назначениями, я рискнул окликнуть старшего товарища по имени-отчеству. “Зубр” мгновенно проснулся. Дрожащим голосом я доложил о двоих поступивших.

– Там оперировать надо? – спросил он абсолютно трезвым голосом.

Я пискнул, что нет, не надо. “Зубр” чётко продиктовал мне назначения и мгновенно “отключился”, продолжая сотрясать стены храпом на той же самой ноте, как и в чём ни бывало. Мощь и сила продолжали незримо сопровождать каждое его шевеление, как будто находишься рядом с чем- то смертельно опасным, неизмеримо огромным, непредсказуемым- но именно поэтому чертовски, магнетически привлекательным…

Я же прилечь так и не решился, просидев весь остаток ночи на посту. Во-первых, щупал животы вновь поступившим каждые 15 минут, сознавая всю тяжесть возложенной на меня ответственности. Во-вторых, “клеил” молоденькую сестричку Таню, сознавая, что её твёрдые моральные принципы вряд ли рухнут перед моим обаянием, но такое поведение приветствовалось старшими товарищами. Больные спали в палатах, издавая различные звуки, но все их перекрывал могучий храп дежурного хирурга, несмотря на плотно закрытую дверь ординаторской.

Ровно в шесть утра “зубр” вышел из своего логова – свежий, выбритый до синевы, пахнущий одеколоном "Консул" (4.50 рэ флакон), тщательно выглаженный халат белее снега. Сразу вспомнился Маяковский:

"Нам, здоровенным, с шагом саженным…"

Он сразу же пошёл смотреть больных, я побежал следом ни жив ни мёртв. Старший товарищ тщательно осмотрел обоих (или обеих – сейчас не помню) поступивших, методично пропальпировал им животы своими мясистыми волосатыми пальцами, одобрительно кивнул.

– Молодец. Что ж, хорошо подежурили. Сам “сдашься”,  – Зубр подмигнул, не читая расписался в обеих историях болезни, и ушёл в свой кабинет, произведя на меня колоссальное впечатление…

Позднее, в другой больнице, другой уже “зубр” объяснил мне эту философию:

– Чем крепче ты закалдыришь – тем спокойнее твоё дежурство…

Так началось моё знакомство с истинным миром отечественной хирургии и его отдельными представителями.

“Хирург- и тот знает!”

Хирург – это высококвалифицированный врач, который проводит динамическое наблюдение, диагностику, лечение, направленное на восстановление функций организма, путем инвазивного вмешательства. Сложно представить себе более ответственную профессию. Недаром ее представители пользуются особым уважением общества. Этот факт отображают рейтинги наиболее престижных профессий, где врачи занимают высокие позиции уже несколько лет подряд.

с медфорума

Закончив мединститут, я попал в интернатуру по общей хирургии на базе одной из медсанчастей 3-го Главного управления МЗ СССР. Наша группа интернов насчитывала 7 человек, причём хирургом был я один, а остальные терапевты… да ещё три семейные пары… у двоих пар уже было по ребёнку. Я же тогда довольствовался студентками местного медучилища, поэтому было мало общего, и я встречался с соинтернатурниками только на собраниях группы, которые начмед медсанчасти устраивал раз в неделю по четвергам.

Собрания эти носили чисто терапевтический характер, ибо начмед тоже был терапевтом. Хирург являлся здесь инородным телом, так как "терапия – искусство, а хирургия – ремесло".

Увы, существовала эта непроходимая пропасть между двумя ветвями медицины, и каждая из ветвей жила своей собственной и изолированной жизнью. Какая либо конструктивная коллегиальность была в принципе невозможна, зоны ответственности были чётчайше разделены, и хирурги лечили строго "своё", а терапевты – "своё". Крайне дурным тоном считалось попытаться понять чужую логику, или задавать вопросы, начать спорить, или каким-либо иным способом обнаружить компетентность в вопросах "конкурирующей фирмы". В таких случаях "враги" дружно поднимали вас на смех, и потом долго не могли успокоиться.

Коллегиальность существовала только внешне!

Подобная уродливая ситуация была следствием средневековой цеховой системы в отечественной медицине.

Хоть я всегда помалкивал на этих собраниях, чувствовалось, что я мозолю глаза серьёзным людям, и мне великодушно было намёкнуто, что я могу вообще не присутствовать, ибо "занят на операциях". Но я намёка не понял и дисциплинированно таскался на эти довольно тоскливые посиделки каждый четверг.

Прошло всего 2 месяца, и нам уже устроили какой-то зачёт. В этот раз, помимо начмеда, должны были присутствовать и заведующие отделениями. Поэтому со мной пошёл зав. ХО, а с терапевтами ихняя заведующая. Мой руководитель сохранял присущее хирургам спокойствие и высокомерие, а так же еле заметную корпоративную снисходительность благородных хирургов в отношении недотёп-терапевтов, которые я сразу же постарался у него перенять, от себя добавив лёгкого презрения. Зав. же ТО суетилась со своими воспитанниками, как наседка с цыплятами, но при этом всячески показывала, что нас с Владимиром Ивановичем в упор не видит, и вообще, ходят тут всякие.

Первый вопрос достался мне, что-то по калькулёзным холециститам. Вопрос был чисто хирургический, поэтому мало понятный терапевтам, да они и априорно не вникали. Получалось, что я отвечал одному Владимиру Ивановичу, и он, дослушав мой ответ, благосклонно смежил веки. Начмед спросил его – ну как, тот ответил – ответ исчерпывающий. Перешли к терапевтам. Там было намного каверзнее – им дали плёнку ЭКГ и спросили, какую патологию они тут видят.

Разумеется, все три семейные пары поплыли, как три каравеллы Колумба через Атлантику в 1492 году. Скосив взгляд на ЭКГ, я сразу же понял, в чем дело. Мои попытки стать терапевтом не прошли даром, и каждый раз, когда я медбратом в 19-й снимал ЭКГ, я спрашивал у дежурного врача, что тут такое, читал руководства Орлова и Кушаковского.

Вопрос был настолько элементарный, настолько студенческий, что мне даже неловко за них стало.

Конечно, солидарность с соинтернатурниками требовала помалкивать, но уж больно момент был соблазнителен, да и хотелось ущучить эту толстую зав.ТО, чтобы не в следующий раз не поворачивалась к хирургам попой столь демонстративно.

Нарушив общее паническое молчание, я спросил разрешения ответить. Начмед взглянул с огромным удивлением – это был неслыханный доселе прецедент, и разрешил – ни секунды не сомневаясь, что я сейчас сморожу невероятную глупость. Зав.ТО ехидно блеснула очками и оскалилась – мол, пусть хирург попытает счастья будет над чем "угорать". Слово "хирург" в ее сахарных устах звучало, "гиппопотам". Итак, мне разрешили… и я ответил, что вся патология здесь заключается в зубце "Р" – а именно, двугорбом "Р-митрале", который бывает при гипертрофии левого предсердия. Бывает ещё высокий "Р-пульмонале", при гипертрофии правого предсердия и, соответственно, лёгочной гипертензии…

Пока я отвечал, Владимир Иванович изо всех сил таил улыбку гордости и удовольствия, а на зав.ТО было жалко смотреть. Не дав мне договорить, она набросилась на своих поникших интернов:

– Простейшая патология же! Хирург- и тот знает!

(слово "хирург" было произнесено с крайней степенью ненависти)

– А вы… учили с вами учили, разбирали – разбирали, и что? Специально, что ли, заставляете меня краснеть? Это же элементарные вещи, всем по двойке, будете теперь снова сдавать!!

Начмед остановил буйную, и сказал, что двойка была бы, если б никто из группы не смог вообще ответить, а раз хирург вмешался и спас положение, то ему пятёрка с плюсом, а всем терапевтам по тройке с минусом.

Случай разошёлся по отделениям со скоростью 400 000 километров в секунду.

Медсанчасть угорала над терапевтами до самого Нового года.

Владимир Иванович начал давать мне самостоятельно оперировать аппендициты и грыжи.

Мои успехи у будущих медсестёр стали легендарными.

В будущем, когда из хирургов я перешёл в травматологи, которые считались у терапевтов самыми недоразвитыми существами в медицинских джунглях, если мне удавалось их ущучить подобным образом, я всегда приговаривал:

– Я – хирург, и то знаю…

– Травматолог, – фыркали мне. "Тупой, ещё тупее, и травматолог…"

– Даже вообще – травматолог, и то знаю!

Меня им ущучить так ни разу и не удалось.

Хирургами не рождаются

…к его судьбе особенно подходит правило: «Хирургами не рождаются, а становятся». Он появился на свет в 1974 году в глухом мордовском селе Кондровка, расположенном в 7 км от старинного и очень живописного городка Темников. О том, что его призванием станет практическая медицина, в детские годы даже не помышлял. Родители никакого отношения к здравоохранению не имели. Мама по профессии – бухгалтер, а отец – агроном.

"Бронницкие новости"

Как я уже писал, моё скоропалительное решение стать хирургом было вызвано исключительно разочарованием в возможностях неотложной терапии. Ведь какого-то настоящего, глубинного желания "резать людей" во мне никогда не было!

Что я вообще знал о хирургии и хирургах?

В 11-летнем возрасте я угодил с аппендицитом во флотский госпиталь. Меня оперировал начальник отделения, капитан первого ранга Иван Иванович Савчук.

Это был очень внушительный, властный и грубоватый дядечка. Вокруг рта у него даже были какие-то особые складки, каких у обычных людей не было. Они придавали простому лицу Ивана Ивановича (такому же простому, как его ФИО) выражения хищности и жестокости, от которых становилось очень не по себе.

Послеоперационный период был, что называется, "гладким", и я всё время жадно читал, лёжа на койке, обложенный естественно-научными и научно- фантастическими книжками. Иван Иванович, придя на обход, спрашивал меня своим густым басом:

– Ну? Кем будешь, когда вырастешь?

– Космонавтом! – с вызовом отвечал я.

Я знал, что это неправда, но не хирургом же!!

Иван Иванович одобрительно улыбался, отодвигал мои книги, сдвигал свои хищные складки, садился своим грузным телом в ослепительно белом халате на край койки и начинал "смотреть живот". На мой живот он, впрочем, не смотрел, а только мял его очень чистыми толстыми пальцами, каждый раз делая мне больно. Он было пообещал отменить мне болючие уколы в попу, и я возрадовался жизни, но вечером пришла строгая медсестра со шприцем, и, как я ни спорил с нею яростно, как ни доказывал, что Иван Иванович утром отменил мне все уколы, она отвечала, что ничего не знает, что в листе назначений у неё ничего не отмечено…

– Ну-ка, пациент, снимайте трусы и поворачивайтесь на живот, я сейчас сделаю вам внутримышечную инъекцию!

…и таки всадила мне этот последний укол, который оказался самым болючим из всех… и я тогда проплакал полночи. Не столько от боли, сколько от обиды, что Иван Иванович просто, наверное, забыл отметить в листе назначений, или как там у них эта штука называлась…

В 15-летнем уже возрасте в моей правой кисти разорвалась самодельная петарда из немецкого винтовочного патрона. Эхо войны… Меня оглушило, сильно порезало пальцы развернувшимися краями гильзы, и обожгло кожу ладони пороховыми газами. Понимая, что мне придётся снова встречаться с Иван Ивановичем, я предпочёл обойтись своими силами, выковырял иглой несгоревшие порошинки из- под кожи, промыл раны водой и наложил повязку с синтомициновой эмульсией. Всё зажило за 3 недели, и никакой Иван Иванович со своими хищными складками вокруг жестокого рта мне не понадобился.

Я был всё ещё очень зол на него за неотменённый укол!

В свои неполные 17 я уже учился в мединституте.

Да, жизнь полна неожиданных поворотов.

Ни академики Стручков и Петровский, которые читали нам лекции, ни практ.преподаватели по хирургии, не изменили моего впечатления о хирургах. Мне они все казались очень примитивными и недалёкими людьми, стремящимися сделать больно и так больному человеку.

Меньше всего я хотел быть похожим на них.

Тем не менее, как помнит читатель, в самом конце V курса я принял такое решение, когда нам с Боткиным так и не удалось купировать аритмию. По всем хирургиям у меня были "отл.", так что никаких вопросов ко мне в деканате не возникло.

И вот, когда мне едва исполнилось 22, медицинский мир планеты Земля обогатился ещё одним хирургом…

Всю субординатуру по хирургии я, однако, провёл в какой- то прострации, и в операциях участия не принимал, не умея ни вязать узлы, ни держать крючки, не имея ни цели в жизни, ни понимания своего места в ней. Шёл последний курс мединститута, и я, что называется, "отжигал по полной", погрязнув в связях, приключениях и удовольствиях самого сомнительного свойства.

"Коллега, не будьте таким разгильдяем", – дал мне на прощанье совет мой наставник, врач-интерн Виктор Борисович М. Он был всего на год старше, но полная мне противоположность – очень серьёзный молодой доктор 24 лет, потомственный хирург в третьем поколении, уже муж и отец. Он, хоть и интерн, всегда имел "своё мнение", и даже спорил с самим заведующим отделением, грозным Гиви Ивановичем, каждый раз умудряясь оставить за собой последнее слово. Его совет мне запомнился только потому, что Виктор Борисович вместо "разгильдяй" тогда употребил иное, хотя близкое по смыслу и звучанию слово… которое характеризовало меня намного точнее…

Но, как предсказывал нам, студентам, один из преподавателей, "ничего, жизнь вас всех обкатает, будете в строю ходить".

* * *

Из субординатуры я плавно перетёк в интературу, которую проходил, напомню, в одной из медико-санитарных частей 3-го ГУ МЗ СССР.

Увы, неовладение элементарными хирургическими навыками в интернатуре очень сильно мне повредило, и довольно дружный коллектив хирургов смотрел на меня прищурившись, косо.

– Узлы надо было учиться вязать в субординатуре! – орал на меня анестезиолог Л. на плановых операциях, ибо я, путаясь в нитках, затягивал ему наркоз. – В интернатуре надо уже оперировать!!

Я, конечно, усиленно старался наверстать, ходил на операции и на дежурства, идеально ровно срезал нитки над узлами, поэтому заведующий отделением Владимир Иванович Б. доверил мне вести мужскую палату. Туда как раз поступил в плановом порядке 48-летний больной с рубцовым стенозом привратника. Ему предстояла резекция желудка и формирование гастроэнтероанастомоза в исполнении Владимира Ивановича. Мне же предстояло больного готовить и докладывать на общехирургической пятиминутке.

Как я сейчас понимаю, больной был не совсем "простой", в том смысле, что возникли какие-то внеуставные шур-шур по поводу того, что он "отблагодарит"… но я, комсомолец с 1978 года, был выше этого, к тому же, я всего-навсего интерн, поэтому вёл, "блатного", в принципе, пациента как ни в чём не бывало.

Как я успел заметить, доклад на пятиминутке пациента, идущего на плановую операцию, бывал довольно лаконичен – ФИО скороговоркой, диагноз, какая именно операция планируется, какой вид анестезии, кто хирург, и всё – ни у кого вопросов не возникало, все понимали, что это – пустая формальность, и никто не стремился вникать в детали. Поэтому я думал, что выйду, сухо отбарабаню как все, и сяду снова.

Общехирургические пятиминутки вёл тот самый вызывающий трепет "Зубр", со своеобразной манерой дежурить которого я уже знакомил читателя. Присутствовали: анестезиологи-реаниматологи во главе с заведующим, хирурги во главе со своим, травматологи, урологи, стационарный рентгенолог и заведующая оперблоком. Всего человек 30-40 довольно неплохих специалистов, средний возраст которых был тоже 30-40 лет.

Отчитывались, выходя вперёд, лицом к собранию. Сперва отчитались дежурные, отдельно реаниматолог, отдельно хирург, отдельно травматолог. Все шло сухо, лаконично, делово. Перешли к плановым операциям.

–Так, хирургия. Кто там идёт на операции?

У нас "шёл" один мой язвенник, поэтому встал я и с историей поспешил на кафедру. Коллеги оживились – это был первый раз, когда интерн zyablikov выходил вперёд. Я даже ещё ни разу не отчитывался самостоятельно, хотя отдежурил не менее двух десятков раз. Старшие товарищи мне всё ещё не настолько доверяли, чтобы выпускать одного с отчётом…

Обнаружив себя стоящим перед столь внушительной аудиторией и имея позади страшного Зубра, я почувствовал вдруг подступивший к горлу комок и предательский налив ушных раковин, поэтому сразу же уткнулся в историю болезни и забубнил:

– Больной Сидоров, 48 лет, поступил в хирургическое отделение 19 октября 1987 года с диагнозом: "Язвенная болезнь желудка и XII-перстной кишки. Рубцовый стеноз привратника". Направлен в плановом порядке хирургом поликлиники для оперативного лечения в плановом порядке…

Я осёкся. Зачем, зачем сказал два раза подряд про "плановый порядок"? Но досадовать было поздно, и я с усилием продолжил:

– По профессии слесарь. Страдает язвенной болезнью желудка и XII-перстной кишки с 1977 года… неоднократно госпитализировался… был госпитализирован в гастроэнтерологическое отделение…

– Лечился консервативно, – прозвучало со стороны заведующего ХО.

– Да, лечился консервативно… без особого эффекта… выполнялось рентгенконтрастное исследование пассажа бария… обнаружен стеноз привратника… в плановом порядке…

Чёрт бы побрал этот "плановый порядок"!!! Привязался, как банный лист…

– Из анамнеза жизни: родился в срок, вскармливался молоком матери… рос и развивался нормально…

В зале раздался дружный смех коллег, которые не слышали подобных академизмов с третьего курса мединститута, и я, продолжая багроветь ушами, поторопился закончить:

– Профилактические прививки согласно календаря… аллергологический анамнез без особенностей. Больной подготовлен к операции (я, наконец, бешеным усилием воли подавил в левой прецентральной извилине, центре речи Брока, импульс слова "плановой"). Планируется резекция желудка по Бильрот-II в модификации Гофмейстера-Финстерера под эндотрахеальным наркозом… противопоказаний к операции нет…

Ура, дело шло к концу, мне осталось сказать последнюю фразу "согласие больного на операцию получено" и сесть, наконец, на своё место в заднем ряду, перевести дух и вытереть этот липкий, крупный, холодный пот. Но не тут-то было!

– Какой анализ красной крови у этого больного? – вдруг прозвучало, как выстрел, с анестезиологических рядов. Это был Л., очень опытный врач далеко за 40, который считался "плановым" анестезиологом на хирургических операциях.

Мама! Я был готов к чему угодно, только не к красной крови… вроде бы, результаты всех анализов были в пределах нормы, но конкретно?! Конкретно цифры этих проклятых Гб, Эр и СОЭ я не помнил!!

– Одну минуту, Валерий Сергеевич! – и я начал лихорадочно листать историю, стремясь отыскать в ней этот проклятый анализ.

Л. махнул рукой – мол, не ищи уже, не надо, всё с тобой ясно. Мне на выручку грозно поднялся Владимир Иванович, который то ли помнил все эти трёхзначные и двузначные цифры со всеми запятыми наизусть, то ли (что более вероятно) был готов к такому вопросу. Как я уже писал, по поводу докладываемого пациента ходили какие-то нездоровые и внеуставные шур-шур, похоже было, что он или уже "занёс", или занесёт после операции… поэтому бывалый анестезиолог справедливо опасался, что его "обнесут" коллеги-хирурги. Называть подобные вещи своими именами в 1987 году ещё не решались. Поэтому началось пристойно-деонтологическое сование палок в колёса хирургам…

Разумеется, до подобных "высот" советской хирургии моему комсомольскому сознанию ещё предстояло опускаться и опускаться!

Между этими двумя славными мужами начался громогласный научный спор, или, как такой сейчас называют, "срач", к которому подключились зав. РАО и зав. оперблоком. Анестезиологи доказывали, что именно сейчас давать эндотрахеальный наркоз крайне нежелательно по ряду причин, ибо "асистольнёт", а хирурги утверждали, что даже малейшее промедление с операцией крайне негативно может сказаться на дальнейшем течении заболевания, ибо "перфорнёт". Каждая сторона припоминала аналогичные случаи многолетней давности и обязательно переходила на личности оппонентов…

Я так и стоял, забытый спорившими, с раскрытой историей болезни этого треклятого Сидорова, 48 лет, который вскармливался молоком матери… стоял, как фонарь в злачном парижском квартале, светя красными ушами. Хорошо, хоть Зубр безмолвствовал, беспристрастно созерцая развернувшуюся пред ним сцену. Мои более молодые коллеги, понимая, что я попал в переплёт, яростно мне сигналили – zyablikov, не стой ты там как дурак, иди скорей на место, садись, садись!

Это был замечательный совет, тем более, никто уже не обращал на меня внимания.

Но я уже не мог вот так взять и молча сесть! Отчаяние вдруг уступило место неизвестно откуда взявшейся злости – нет, шалишь, от zyablikova просто так не отмахнуться! Я вспомнил своего наставника, интерна Виктора Борисовича, который спорил с самим Гиви Ивановичем, а уж огнедышащий Гиви Иванович со своим пороховым грузинским темпераментом был в сто раз страшнее, чем мои нынешние "старшие товарищи".

Уж Виктор Борисович бы не дал себя так унизить!

"Мой Вам совет, коллега – не будьте таким рас…дяем…"

Поэтому я терпеливо стоял и ждал, когда утихнет высокоучёный спор, и мне можно будет закончить. Анестезиологам так и не удалось всунуть свои каверзные палки, больного "брали" завтра, и колёса хирургов катились беспрепятственно. (А это означало, что хирурги станут единственными бенефициарами "благодарности" больного, а анестезиологи пролетают, как фанера над Парижем!)

Едва разгорячённые коллеги уселись на свои места, я набрал полную грудь воздуху, уловил полсекунды наступившей тишины и во весь голос отчеканил свою последнюю фразу:

– СОГЛАСИЕ БОЛЬНОГО … -я зачем-то сделал многозначительную паузу и в первый раз поднял глаза, решительно взглянув в коллективное лицо собранию, – согласие больного на операцию… получено!!

Не понимая тогда всех описываемых нюансов, я, тем не менее, угодил в самое яблочко! Раздался такой дружный оглушительный смех, какого эти стены никогда, наверное, не слышали. Смеялся Владимир Иванович и все хирурги. Смеялась зав. оперблоком. Смеялись урологи, травматологи и рентгенолог. Смеялся даже безмолвно-бесстрастный Зубр. Раздались даже два-три робких аплодисмента из задних рядов, где сидели молодые товарищи.

Не смеялись только анестезиологи, хотя каждый из них по достоинству оценил мою последнюю фразу…

Отношение коллег ко мне после этой знаменательной пятиминутки очень сильно улучшилось, а "согласие больного на операцию получено" навсегда стало местным "мемом".

На следующий день Владимир Иванович, Илья Алексеевич Д. и я оперировали больного Сидорова. Вернее, оперировали Владимир Иванович и Илья Алексеевич, а я держал крючки и ровнёхонько срезал нитки поверх узлов. Оба хирурга были в прекрасном расположении духа, и резекция желудка по Бильрот-II в модификации Гофмейстера-Финстерера ладилась у нас с каким-то прямо вдохновением. Оба называли меня строго на "Вы" и по имени-отчеству, обсуждая возможность уже в ближайшее время доверить мне самостоятельную аппендэктомию.

– А что? Сделает Чиж Снегиревич одну, сделает две, десяток, сотню… потом можно и к холециститу самостоятельно допускать… как считаешь, Илья Алексеевич?

– Не боги горшки обжигают… этот далеко пойдёт! Нас с тобой, Владимир Иванович, заткнёт за пояс…

– Талантливая молодёжь идёт на смену…

Анестезиолог Л. уныло проводил нам эндотрахеальный наркоз и постоянно ворчал, что "больной-то недолит", но испортить хирургам настроение было ему уже не под силу.

Впереди были ещё 7 месяцев интернатуры!

Моя борьба с эпидемией гриппа

…перегрузки стационарного звена не ожидается, но мы готовы. Призываю не паниковать. Если мы вспомним эпидемии гриппа прошлых лет, то тогда тоже к помощи врачам привлекались студенты, интерны – им давалось право для выписки больничного, что мы и сделали", – подчеркнул главный врач.

Интерфакс

Начало февраля 1988 года. Утро понедельника.

Шёл шестой месяц интернатуры. По графику у меня сейчас была "неотложная хирургия" – то есть, я ходил теперь только на дежурства. Придя сегодня домой после воскресного дежурства, я собирался позавтракать и отоспаться, а вечер посвятить чтению специальной литературы. Того самого "разгильдяйства", за которое меня критиковали в субординатуре, сейчас и в помине не было – я не на шутку увлёкся хирургией, и делал в ней, наконец, свои первые шаги, вроде самостоятельных аппендэктомий и вскрытий гнойников. Всё шло так гладко, что я начал бояться, как какое-нибудь чрезвычайное обстоятельство не влезло бы непонятно, откуда, и не испортило бы моего становления.

Однако, судьбе было угодно распорядиться иначе! Я едва успел переодеться и поставить на плиту чайник, как в дверь кто-то позвонил.

"Кто бы это мог быть?" – неприятное чувство ещё более усилилось, когда я выглянул в глазок и увидел звонившую. Ей оказалась женщина средних лет в непонятной вытертой шубе, в сапогах "всмятку" и с карминовыми, крепко накрашеными губами. Так сказать, дама советского образца. Раньше я её никогда не видел. Дверь ей вполне можно было не открывать, но, как советский человек, я открыл – как в фильме "Звонят, откройте дверь!"

– Вы – zyablikov? – деловито спросила дама, бесцеремонно входя в прихожую. Вблизи она была ещё неприятнее, чем в глазок. – А я – Большакова, зам. по детству. Собирайтесь, поедете со мной! В связи с начавшейся в городе эпидемией гриппа, распоряжением главврача все интерны снимаются с занятий и бросаются на грипп! Я жду вас внизу, в машине!

Не дав мне ни слова сказать, зам.по детству удалилась. Несколько секунд я стоял ошеломлённый, но способность быстро соображать позволила мне тут же оценить обстановку. Во-первых, я допустил непростительную ошибку, с ходу открыв дверь звонившей; во-вторых, возражать или возмущаться уже поздно, не имея веских аргументов, а веских аргументов действительно не было. И прямо сейчас интерн zyablikov соберётся и поедет "сниматься с занятий" и "бросаться на грипп". Какой-то сраный грипп в лице этой крашеной Большаковой бесцеремонно вторгался в мою жизнь и ломал столь успешно начавшуюся карьеру!

"Может, не так всё страшно окажется…"

Так и не позавтракав, я оделся и вышел. Большакова ждала меня сидя в административном "газике" с красным крестом на дверце, который не выключая мотор, за это время напускал множество сизых выхлопов в морозный февральский воздух. Пока ехали, зам.подетству, явно смягчившись от продемонстрированной мной готовности, объяснила, что почти все уч.педиатры сами ушли на больничный, в детской поликлинике есть, кому вести амб.приём, но по вызовам ходить решительно некому!

– Всё оголено, вся служба, а вызовов идут десятки, если не сотни! Вот главврач с утра и распорядился!

– А остальные интерны? – осторожно спросил я.

– Всех их уже сняли! Вас одного не смогли найти, сказали, что вы уже ушли с дежурства! Пришлось самой ехать – адрес мне дали в кадрах!

Я ещё раз обругал себя за непродуманное открытие двери неизвестному лицу. Впрочем, спроси я "кто там?" что бы это изменило? Можно было тихонько отсидеться – сделать вид, что дома никого нет. Но и это помогло бы лишь частично – до моего появления на следующем дежурстве.

Я ответил, что я вообще-то хирург, что заканчивал лечфак, и что по детским болезням у меня тройка…

– Это всё ерунда,– отмахнулась Большакова. – Главное, что есть врачебный диплом! Будем давать вам вызова только старше трёх лет, после проведения краткого инструктажа. Если что, звоните мне – сейчас телефон есть в каждой квартире! Ничего, справитесь – мы каждый год снимаем интернов на грипп…

* * *

Зам.подетству сразу повела меня в кабинет зам.полечработе, куда уже согнали моих соинтенатурников с терапевтических отделений. Как и следовало бы поступить мне, без пяти минут терапевты яростно спорили с начмедом, изо всех сил выражая своё возмущение и несогласие с только что подписанным главврачом приказом.

– Мы учиться пришли!

– Никто не нанимался бегать по этим сопливым детям!

– Это противоречит нашему трудовому договору!

– Не имеете полного права, сейчас не те времена!

Кричали в шесть глоток, но начмед, искушённый мужчина лет 50, лишь щурил глаза, как кот, и изредка помаргивал белёсыми ресницами из-под редких бровей. Ему на помощь с ходу пришла Большакова, мигом осадив добивающихся справедливости:

– Вот ещё новости! О каких ещё "ваших правах" смеете тут нам заикаться?! Государство вас бесплатно учило-учило, давало знания, готовило! Совесть-то есть у без пяти минут врачей?! Господи, да никто сейчас не собирается переучивать вас на участковых педиатров! Но вот сложилась чрезвычайная ситуация – город молодой, много семей с маленькими детьми, а у большинства педиатров у самих – маленькие дети! Главный врач имеет право распоряжаться не только вами, вчерашними студентами! в зависимости от эпидобстановки, он имеет право любого врача своим приказом обязать работать там, где сочтёт нужным! И ваше желание или нежелание здесь меньше всего кого-нибудь интересует! Да, есть такое слово – "надо!" Все вы – члены ВЛКСМ, и должны вести себя соответственно, а не только платить членские взносы!

– Ещё и военнообязанные, – подсказал начмед.

– Ещё и военнообязанные! Как говорится, "товарищи офицеры"! А ну, смирно мне тут!

С такими ситуациями я многократно сталкивался в студенчестве, когда нас посылали на очередную овощную базу, на "картошку" или на любое мероприятие, не имеющее никакого отношения к учёбе – вроде махания руками шпалерами во время проезда очередной Индиры Ганди по Проспекту Вернадского. Можно было только потихоньку "прикинуться шлангом" и "отшланговать" – чаще всего, успешно – но ни в коем случае не идти на принцип, "борзеть" – иначе ничего не добьёшься, кроме неприятностей… Видимо, это правило было усвоено мною настолько прочно, что формировало соответствующее выражение моего лица и позы, чем не преминула воспользоваться Большакова:

– Берите пример с хирурга! (я был единственным хирургом в нашей группе). Он вообще после суточного дежурства, из дома мной выдернут – и ни одного слова против не сказал, собрался, поехал! Человек сразу же вник в проблему администрации! Вот это и называется "сознательностью", доктора – равняйтесь на zyablikova, сознательность – это качество вам очень пригодится в вашей взрослой жизни!

Я ещё раз пожалел, горько-прегорько, что открыл ей дверь!! Моя высокая сознательность… она объяснялась лишь тупым, покорно-философским отношением, а вовсе не вниканием в проблемы администрации, которая не справляется со своими обязанностями и не может своими силами организовать врачебное покрытие эпидемии гриппа, которая случается каждый год в одно и то же время…

– И, наконец, приятная новость, доктора – хоть табелировать вас теперь будут в детской поликлинике, зарплату будут рассчитывать по основному месту прохождения интернатуры, так что в зарплате вы ничего не потеряете!

Благодаря моему молчаливому и невольному участию, бунт был подавлен. Нас моментально раскидали по участкам и провели инструктаж, как правильно выписывать больничный "по уходу" и что назначать – в основном, анальгин с димедролом и парацетамол, по 0.1 на год жизни.

* * *

Через час я уже вовсю бегал по “участку”. Всего сегодня набралось 20 вызовов, и это было "ещё по-божески", как сказали в регистратуре, или "курорт". В моей сумке лежала пачка больничных листов и стопка амбулаторных карт. Я отыскивал нужный адрес, звонил в дверь, заходил в квартиру. Большакова сдержала слово, и пациентом оказывались дети от трёх лет и старше. Их могло быть двое или даже трое, с детьми обычно оставалась мать, но мог остаться и отец. Жалобами были "сопли", иногда температура 37.5. От меня требовалось сделать запись в карте и выписать больничный на три дня. Через три дня назначалась "явка" к учпедиатру, или к тому педиатру, который будет принимать в детской поликлинике. Закончив, я выписывал анальгин-димедрол-парацетамол в возрастной дозе и шёл дальше.

Если бы я знал участок, расположение домов, подъездов и квартир, то мог бы рационально рассчитать и распределить маршрут, но нужный дом приходилось подолгу отыскивать, пересекая свои собственные следы в глубоком февральском снегу, и я петлял, как заяц…

20 вызовов заняли у меня почти 6 часов, и к концу я уже ощущал невероятную усталость. Надо ли говорить, как я проклинал эту невесть откуда взявшуюся Большакову, и свою готовность, с которой я ей открыл!

"А ведь мог бы и вообще прошланговать, – с ненавистью думал я, едя, наконец, домой в тряском автобусе. – Отсиделся бы за закрытой дверью, ушёл завтра на больничный. Всё равно, накрылась моя экстренная хирургия – какое ночное дежурство после такой бешеной нагрузки?"

Воспоминания о тех двух неделях эпидемии гриппа до сих пор остаются в числе самых неприятных в моей жизни. На следующий день уже был новый участок, и вызовов было уже 30, в среду- опять новый участок, и уже 35 вызовов, в четверг участок тот же, но 40. Вдобавок, началась оттепель, снег таял, приходилось шлёпать по лужам, и я "обслуживал" с мокрыми ногами, с ужасом находя у себя самого симптомы ОРВИ…

"А что, заболею и умру, – с ненавистью думал я. – Зачем мне такая жизнь? И какого чёрта я попёрся в медицину?"

Мою депрессию подогревало и то, что я видел на вызовах. На дворе стоял, напомню, 1988 год. Приметами его стала очень снежная зима, с огромными сугробами, а потом невероятно тёплая оттепель, такая, что наш городишко просто поплыл, как Венеция. Ходил анекдот:

"М.С. Горбачёву предсказали, что зимой его уберут.

– Зимы не будет, – ответил Михаил Сергеевич."

Помимо мизерной советской обстановки в обходимых мною квартирах, по первой программе шёл цветной итальянский остросюжетный сериал "Спрут" ("La Piovra"), и его как раз повторяли в утренние часы – для тех, кто не успел посмотреть вечером. Те, кто смотрел вечером, так же жадно смотрел и утром – сериал действительно был, что надо, про мафию и борьбу с ней красавца комиссара Каттани, и его коварного антагониста адвоката Террозини. Помимо красивых мужчин и женщин, в фильме показывались их квартиры, дома, машины, рестораны – и весь этот "капиталистический образ жизни", на который можно было часами смотреть, открыв рот и забыв обо всём на свете!

Что мамы-папы и делали, не отлипая от голубого экрана во время моего визита, и слушая меня в пол-уха. Папы обычно были уже "поддамши" – конечно, это невероятно волнующее событие в серой жизни простого советского человека – отправить жену на работу, а самому выпить и ждать у телевизора, когда тебе принесут больничный "по уходу". Переходя из квартиры в квартиру, я тоже успевал просмотреть очередную серию "Спрута" от начала до конца, что являлось какой-никакой компенсацией за мою загубленную молодость и сломанную карьеру…

Две недели прошли очень напряжённо, но на третьей я вдруг обнаружил стойкое ежедневное снижение количества вызовов до 10-15 в день. Эпидемия ощутимо шла на убыль! К тому же, выходили с больничных участковые педиатры, и всё меньше оставалось свободных участков…

Между тем, объявить об окончании эпидемии и отпустить нас, интернов, наконец, продолжить грубо прерванную учёбу, никто не спешил. Мои соинтернатурники так и продолжали уныло таскаться в регистратуру детской поликлиники к 8 утра каждое утро, окончательно махнув рукой на свои "права". Но я был хирургом, а, стало быть, более свободомыслящей личностью.

И в один прекрасный день просто взял и никуда не пошёл!

"Скажу в интернатуре, что пошёл в детскую поликлинику, а в детской поликлинике скажу, что пошёл в интернатуру", – решил тогда я.

Как и ожидалось, меня нигде не хватились. Приободрившись, zyablikov решил, наконец, "прошланговать", почуяв удобный момент. Погода неожиданно стала весенней, стало светить солнышко, зачирикали птички, воскресла некая институтская любовь, и наш герой, измученный почти тремя неделями участково-педиатрической каторги, пустился, как говорится, во все тяжкие. Да, zyablikov решительно "забил" как на приказ главврача, так и на свою хирургическую карьеру, с жаром проводя драгоценное время в крайне сомнительных занятиях. Напомню, что ему тогда было всего 23 года, хотя "в 20 лет ума нет – уже и не будет", гласила народная мудрость. От "сознательности хирурга", которую так высоко оценила зам.подетству, не осталось и следа…

* * *

Нагулявшись как следует, я вышел в интернатуру. С 1 апреля по графику начиналась "поликлиника". Придя туда, я объявил, что всё это время был "на эпидемии", и никаких вопросов ко мне не возникло. В зарплату мне, разумеется, ничего не выдали, сказав, что на меня "не подали табель". Но никакого табеля на меня не было и не могло быть – ибо я весь прошлый месяц злостно не являлся на рабочее место, хе хе, и не испытывал при этом ни малейших угрызений совести…

Уверенный, что на этом инцидент исчерпан, я продолжил свою хирургическую карьеру.

Её оставалось, правда, недолго – в июне уже следовал экзамен, и я становился на следующие три года "молодым специалистом". Встал вопрос последующего трудоустройства. Тут я не стал долго думать – распределился в Среднюю Азию, в солнечный Узбекистан, и начал готовиться к отъезду.

Интернатуру я всю прошёл, экзамен сдал, оставалось закончить лишь некоторые формальности – уволиться и рассчитаться. С увольнением никаких проблем не предвиделось, хе хе… это остаться было бы проблемой – места хирургов в больнице были, но туда брали только "по блату" – и мне моментально "включили зелёный свет на всех перекрёстках".

Я уже обегал почти все инстанции с обходным листом, но в бухгалтерии возникло неожиданное препятствие.

– На вас за март месяц не подавали табель, – объявила мне пожилая объёмная расчётчица, постоянно жуя квадратными губами. – И я поэтому сейчас не могу вас рассчитать.

– Какой табель? – не сразу сообразил я. – Ах, табель… но это ничего, рассчитайте без табеля.

– Это как? Вам за март вообще не ничего не насчитали и не начислили.

– Я знаю… – заторопился я. – Понимаете, там начислять нечего! Поэтому давайте обойдёмся без марта – просто рассчитайте меня сейчас, как есть, и я пошёл…

– Это как же? Вам что, не нужны деньги? – несимпатичная бухгалтерша недоверчиво оглядела меня из-под очков и судорожно жевнула толстыми губами, как будто крупная навозная муха.

– Нет, не нужны, не только за март, а вообще не нужны! – воскликнул я. – Не надо мне вообще никаких ваших денег… – я едва удержался, чтобы не добавить "тётенька".

– Это не мои, а ваши деньги, молодой человек, – фыркнула та. – Не говорите ерунды, не надо строить из себя миллионера – несите табель, я вас за пять минут рассчитаю, пойдёте в кассу, получите всё до копеечки.

– Ой… с табелем как раз проблема… уже четыре месяца прошло!

– Ну, ничего, вы где тогда находились, в каком подразделении?

– В детской поликлинике… нас сняли на грипп…

– Ну вот, подойдите туда, напомните. Обратитесь к Людмиле Сергеевне, к Большаковой, она подписывала табели. Быстро сбегаете и вернётесь, а то у меня обеденный перерыв начнётся.

– А нельзя пока просто подписать мне обходной лист? – взмолился я в тщетной надежде.

Видит бог, больше мне ничего не нужно от неё было!

– Вот рассчитаю я вас, и подпишу, как положено! – объявила неумолимая расчётчица. – Идите к Большаковой, идите, не теряйте времени.

С подгибающимися коленями я вышел ни жив, ни мёртв…

Несмотря на способность быстро соображать, весь ужас моего положения только сейчас дошёл до моего сознания. Беда не в том, что я не ходил на вызова и не писал в амбулаторных картах. В регистратуре существовал специальный журнал вызовов, и, уходя туда, необходимо было каждый раз в этом журнале расписываться. Чего я, разумеется, не делал в течение всего марта месяца!!

Воображение живо рисовало сцены моего позорного разоблачения. С моральной точки зрения это выглядело, действительно, отвратительно – требовать оплаты за месяц злостных прогулов без малейшей уважительной причины, как говорится языком милицейских протоколов – "с особой дерзостью и цинизмом"! Ещё обиднее становилось от того, что после сдачи экзамена я ощущал себя вполне врачом, и с осуждением относился к своей нелепой студенческой выходке.

"Наверное, лучше сразу во всем сознаться"… – мелькнула малодушная мысль.

Я ещё ни разу в жизни ни в чём не сознался.

Надеясь всё же избежать встречи с Большаковой, я сперва разыскал старшую медсестру детской поликлиники и попытался запудрить ей мозги, но та слушать не стала, отправила меня к Людмиле Сергеевне.

Скрепившись изо всех сил, я постучал.

– Да! – раздалось оттуда. – Войдите!

Большакова сидела за столом, уставленном стопками амб.карт, и что-то писала. Стоял довольно жаркий июньский день, и окна были все настежь. Я наконец-то рассмотрел зам.подетству – женщина далеко за сорок, лицо в крупных складках, губы чрезмерно ярко и плотоядно накрашены кармином. Если бы не эти губы, никаких особых примет у неё не имелось, просто женщина-начальник, вполне на своём месте, но может пойти и выше – на таких тогда держался весь Советский Союз.

На моё появление у неё в кабинете Людмила Сергеевна явно не рассчитывала, поэтому не сразу сообразила, как отреагировать, но возобладала целиком положительная эмоция – на перекрашеных губах начальницы расцвела широкая и искренняя улыбка.

– А, это ты… – попыталась она вспомнить мою фамилию.

– zyablikov, – подсказал я.

– А, это ты, zyablikov! Помню! Хороший, хороший мальчик. Очень сознательный, побольше бы таких. Зачем пришёл?

– Понимаете, Людмила Сергеевна, тут такое дело… – с бьющимся сердцем я начал излагать суть проблемы.

Не дослушав, Большакова сняла телефонную трубку и накрутила диск узловатым пальцем с длиннющим крашеным в кармин же ногтем.

– Алло, Маша? – заговорила она приказным тоном. – Тут у меня интерн наш, хирург… zyablikov, да! Ты принеси мне сейчас чистый табель, у него тут проблемы с бухгалтерией…

Пока Маша приносила табель, я доложил, что вот, перераспределился в Среднюю Азию, в Узбекистан, и сейчас подписываю обходной лист.

– И куда тебя несёт, в какую-то Азию! – осуждающе сказала Большакова. – К басмачам этим… там же сплошное белое солнце пустыни! Где работать там собираешься, в кишлаке, что ли?

– Кому-то же надо, – дипломатично ответил я.

Маша принесла лист в крупную красную клеточку.

– С какого по какое? С 1-го по 31-е… так…

Табель был написан за три минуты. Большакова поставила подпись, ниже расписалась Маша, и вручила бумагу мне.

– Жалко, что уезжаешь, нам такие славные ребята тут самим нужны! Ну, ни пуха тебе тогда!

От всей души поблагодарив эту доверчивую добрячку, я схватил вожделенную бумагу и во все лопатки побежал обратно в бухгалтерию. Время было почти час дня, но навозная муха ещё не ушла, добросовестно меня дожидаясь. Продолжая двигать своими жвалами, она перещёлкнула несколько раз своим толстым пальцем костяшки на счётах, выставила несколько цифр, и вручила бумажку мне – а сейчас пулей в кассу.

В кассе мне без слов выдали 168 (прописью- сто шестьдесят восемь) рублей и 28 копеек!

Как я уже писал, стоял жаркий июньский день, и я был весь мокрый от пота. Деньги приятно грели карман – хотя они не были мной заработаны, но это была награда – награда за послушание, за выбор правильной линии поведения, и вообще, приз – один из тех, на которые так щедра была моя мятежная юность…

Спасение рядового Мосина

"Разговорился с одним из военных врачей, который рассказал мне много интересного о поранениях, причиняемых японскими огнестрельными снарядами."

Гейнце Н. Э., "В действующей армии, 1904"

Я закончил мединститут в последние годы Советской власти. Вместо того, чтобы сделать, как сделало подавляющее большинство моих сокурсников – распределиться если не в самую Москву, то хотя бы в Подмосковье, я зачем-то распределился по линии 3-го ГУ МЗ СССР. Сперва в интернатуру по общей хирургии, а затем и как «молодой специалист». И тут же я оказался в пустынно-безводной местности – в одной из среднеазиатских республик.

Плюсом было то, что меня сразу приняли на 1.0 ставки врача-хирурга в хирургическое отделение, одной из центральных медсанчастей этого бывшего спрута советской медицины – 3-го ГУ МЗ СССР, широко разбросавшего свои цепкие щупальца по «средмашевским объектам» на всей территории СССР – то есть, на 1/6 суши 3-й от Солнца планеты Солнечной системы. Те из вас, кто после института самостоятельно, без какой-либо протекции, пытался устроиться хирургом хоть в какое-нибудь, пусть даже самое захудалое хирургическое отделение, меня сразу поймут. Это означало возможность начать своё становление в качестве оперирующего хирурга, о чём мои неблатные и непородистые сокурсники, сплошь угодившие в Москве в поликлиники, не могли и мечтать. К тому же 100 000-й город-красавец имел статус областного центра, а медсанчасть, как я уже писал, статус центральной…

Платили там соответствующе, помимо 25% за работу в «средмаше» я получал ещё 20% за «пустынно-безводность». На 1.0 ставки выходило чистыми 250 руб. в месяц на руки, и я, будучи тогда бесквартирным холостяком, решительно не знал, куда девать деньги.

Меня поставили «дежурантом» 12/12, и счастью моему не было предела – самостоятельные аппендэктомии и вскрытые гнойники сразу же посыпались из-под моего скальпеля как переспелый урюк с придорожных чинар…

На более сложные операции меня, разумеется, ещё не пускали, но и возможность ассистировать опытному хирургу была для меня воплощением мечты в реальность – я «рос» с каждой ассистенцией, и недалёк был тот час, когда я сам всё это мог оперировать!

Дежурили мы по двое, и в одно из таких дежурств из окрестной воинской части класса «стройбат» к нам доставили солдата срочной службы по фамилии Мосин. Мне эта фамилия запомнилась с детства, с героических книжек про революцию и гражданскую войну. Мосин – создатель легендарной винтовки, т.н. «трёхлинейки Мосина», из которой, к примеру, стреляет легендарный Саид. И вот у этого рядового, однофамильца Мосина, было одиночное слепое огнестрельное ранение живота!!!

Моё возбуждение понять легко – военно-полевой хирургический случай был редкой удачей для начинающего хирурга в мирное время. Афганистан, в котором тогда очень сильно стреляли, находился совсем недалеко, и войска оттуда ещё не выводили, но у нас-то шла вполне мирная советская жизнь.

Ранение было в правую подвздошную область, и там же располагалось входное отверстие. Как объяснил Мосин, он бросал пистолетные патроны в костёр, и вот результат. Понятное дело, врал, как сивый мерин, парню было 24 года. Но дознаваться не стали, сделали обзорный снимок брюшной полости – тупоконечная пистолетная пуля располагалась справа от тела III-го поясничного позвонка – и сразу же взяли в операционную.

Пуля пробила переднюю брюшную стенку, вошла в брюшную полость, прострелила купол слепой кишки в трёх местах и ушла в забрюшиное пространство, застряв в толще паравертебральных мышц. В брюшной полости уже плескалось н-ное количество содержимого слепой кишки, грозя каловым перитонитом, а червеобразный отросток был синюшным, располагаясь в зоне раневого канала.

Операция заключалась в нижнесрединной лапаротомии, иссеченнии отверстий в слепой кишке и закрытии их трёхрядными швами. Аппендэктомию старший товарищ (Иванов Иван Николаевич, замечательный хирург и прекрасный человек с несколько сложным характером) доверил мне, и меня просто распирало от счастья. Мне тоже было тогда 24 года. Потом долго аспирировали содержимое и санировали брюшную полость (Иван Николаевич был особо щепетилен в этих вопросах), потом дренировали. Потом послойно ушивали лапаротомную рану. Последнее – первичную хирургическую обработку огнестрельной раны передней брюшной стенки – Иван Николаевич так же доверил мне, доверил полностью, вообще уйдя из операционной!!!!!

(Дорогой Иван Николаевич, если ты ещё жив и сейчас читаешь эти строки, помню тебя, твой суровый и безжалостный тутеляж, безмерно тебе за это благодарен и храню в своём сердце самую горячую благодарность за всё…)

Закончив, я нехотя вышел из операционной, чувствуя окрыление вместо усталости, перебирая в уме ход операции и соображая, что лично я бы мог сделать лучше, если бы пришлось самому оперировать подобный случай. Иван Николаевич уже переоделся в свою повседневную хирформу, халат и шапочку и сосредоточенно заполнял историю болезни поступившего. Оглушительно звонил телефонный аппарат, на который хирург усиленно не обращал внимания. Ему это плохо удавалось, ибо д-р Иванов был холериком и неврастеником, («дёрганный», как это называют в немедицинской среде), хотя и полностью владел собой во всех ситуациях.

– Возьми, кто там, – велел он. – Сейчас з@eбут…

Я снял трубку.

– Алло. Дежурный хирург zyablikov.

– Воинская часть #NNNN. Капитан Кузембаев. К вам сейчас поступил рядовой Мосин?

Я ответил, что да, к нам, только не «сейчас», а пять часов назад, и ему только что закончили операцию.

– Пулю достали? – не обратив никакого внимания на моё замечание, напористо спросил капитан Кузембаев.

– Пулю? – я сперва не понял вопроса. – Ах, пулю… видите ли, товарищ капитан. У вашего Мосина – огнестрельное ранение брюшной полости с провреждением толстого кишечника, поэтому операция вообще-то заключалась в том, чтобы ликвидировать последствия ранения, восстановить целостность кишечника, санировать брюшную полость и предотвратить перитонит…

Не прошло и двух лет, как я закончил мединститут, поэтому студент во мне ещё сильно сказывался. Видимо, это почувствовал и капитан Кузембаев на другом конце провода.

– Это всё понятно, доктор, – с явным пренебрежением произнёс он. – Вы же врачи, поэтому обязаны делать всё необходимое. Меня, как командира, сейчас интересует другой вопрос – достали пулю?

– Очень странная постановка вопроса, товарищ капитан, – не скрывая обиды, ответил я. – Такой сложный случай, как огнестрельное ранение брюшной полости, вы сводите к извлечению пули. Пуля – что пуля? Сама по себе пуля для организма неопасна, а вот раневой канал, который она оставляет…

Минуты две я старательно объяснял этому капитану Кузембаеву, что такое огнестрельное ранение и в чём заключается работа военно-полевого хирурга. Иванов продолжал писать историю болезни, прислушиваясь к разговору. Озабоченное выражение его лица сменилось на ехидное.

– Так что вот в чём тут дело заключается, – закончил я. – Операция одна из сложнейших, помимо вышеперечисленного пришлось выполнить и аппендэктомию, и первичную хирургическую обработку раны…

– Да понятно это всё, не надо мне объяснять простые вещи, – с явной досадой отозвался мой собеседник. – Мы все тут взрослые люди, Стрижов. Я вообще не об этом спрашиваю, я, как командир и старший по званию, спрашиваю – достали пулю? А вы мне два часа докладывете непонятно что!

Фраза была закончена чем-то неразборчивым, напоминающем «…твою мать».

– Пуля… пуля вообще ушла в забрюшинное пространство! – теряя терпение, закричал я. – К позвоночнику!! Чтобы её оттуда достать, нужно делать отдельную, очень объёмную операцию, только какой в этом смысл!!!

Я еле сдержался, чтобы максимально разборчиво не добавить «…твою мать», уж очень велик был соблазн. Я с тех пор такого соблазна ещё ни разу не испытывал.

В трубке вместо ответа запищали короткие гудки, чему я был несказанно рад – этот разговор с тупицей-капитаном вымотал меня… точнее, не вымотал, а обломал выросшие на операции крылья, и я, наконец, ощутил усталось, накопившуюся после 4 часов стояния за операционным столом.

– Много говоришь, – упрекнул меня старший товарищ .– С военными надо проще, по уставу – «так точно», «никак нет», упал-отжался… а ты разводишь какие-то антимонии.

– Но как же, Иван Николаевич? – ломающимся от обиды голосом отозвался я. – Ведь этот козёл задаёт идиотский вопрос, про пулю. При чём тут вообще доставание пули, когда кишка прострелена и каловый перитонит светит?! Нужно же объяснить ему по-человечески, в чём состоит проблема и как мы пытались её решить, чтобы потом не было недоразумений…

Ехидное лицо Ивана Николаевича стало ещё ехиднее.

– Ты в армии служил, zyablikov?

– Нет, Иван Николаевич, я поступил сразу после десятилетки, а в институте была военная кафедра.

– Что ж тебя там не научили, как обстановку докладывать нужно?

Я объяснил, что ОТМС нам преподавали военные медики, в душе интеллигентные люди, в отличие от солдафона-строевика, который вёл у нас НВП. Как всегда, говоря о военной кафедре, я оживился – уж больно это была волнующая тема, о которой ни один выпускник мединститута не смог бы говорить равнодушно.

Вдруг снова зазвонил телефон. Я красноречиво посмотрел на старшего товарища.

– Бери, отвечай. Учись, учись с вояками разговаривать, – велел мне он.

– Иван Николаевич, а может, вы сами… как оперировавший хирург…а я послушаю, поучусь, как надо…

– Учиться уже пора не в теории, а на практике! – резко ответил хирург. – Не существует юридического понятия «оперировавший хирург». Операцию делали вдвоём, ответственность пополам, бери и сам разговаривай, учись по ходу дела. Иначе нахера было сюда ехать, сидел бы в своей Москве… Думаешь, хирургия тебе это что, просто так?

Делать нечего, пришлось снова брать трубку.

– Ординаторская? Моя фамилия – майор Лысиков, – раздался командный баритон из трубки. – Мне дежурного хирурга.

Ого! Уже целый майор, наши ставки растут.

Я ответил, что дежурный хирург zyablikov у телефона. Конечно же, майор интересовался рядовым Мосиным. Отруганный Иваном Николаевичем, я решил занять теперь «выжидательную тактику» и отвечать строго на вопросы. Я сделал паузу, как будто усиленно вспоминаю, и ответил, что да, поступал такой пациент.

– Так он у вас сейчас? – сразу встревожился майор Лысиков. – Как состояние Мосина?

Я ответил что да, у нас, точнее – в реанимации, состояние соответствует объёму и тяжести перенесенной операции.

– Почему рядовой в реанимации? Кто разрешил?! Такая тяжёлая была операция?

– Очень тяжёлая.

Я опять выжидательно помолчал. Выжидал и мой собеседник, поэтому мне пришлось продолжить:

– Помимо основного этапа, пришлось выполнить аппендэктомию и первичную хирургическую обработку огнестрельной раны передней брюшной стенки.

– Да-а, дела… – явно расстроился майор Лысиков. В чём заключался «основной этап», он не спросил. – Это всё понятно. А пулю достали?

Иванов, подняв голову от истории болезни, зверской мимикой показывал, что мне нужно просто ответить «нет» и положить трубку, но я решил ещё раз попытать счастья и объяснить смысл проделанной работы этому более высокопоставленному офицеру Вооружённых сил Союза Советских Социалистических Республик.

– Видите ли, товарищ майор, – начал я. – Понимаете, вот пуля. Она летит со скоростью, скажем. 300 метров в секунду, и встречается с человеческим телом. Кинетическая энергия пули такова, что, сохраняя траекторию движения, она на своём пути пробивает ткани и органы. Что и произошло с Мосиным – пуля от пистолета Макарова, или просто пистолетная пуля, пробила ему переднюю брюшную стенку и слепую кишку в трёх местах.

– Да вы что! Какую ещё кишку пробила? – судя по падающему голосу, майор расстраивался всё сильнее и сильнее. Кажется, ни о чём подобном он раньше не слышал, и совершенно новая информация его сильно деморализовала. – В живот ведь было попадание!

– Слепую. Она как раз в животе. Из пробитой кишки в брюшную полость потекли каловые массы…

– Потекли стремительным домкратом, – хмыкнул сзади Иван Николаевич. – Ну ты и трепло, zyablikov. Чувствуется, что в Москве учился. В армии бы из тебя эту дурь в два счёта вышибли.

– И создали угрозу возникновения и развития перитонита, – безжалостно продолжал я.

– Перитонита?!

– Да. То есть, гнойного воспаления брюшины со всеми вытекающими последствиями…

– А пуля? – совсем помертвевшим голосом спросил майор.

– А пуля, сделав своё чёрное дело, продолжила поступательное движение по забрюшинному пространству и остановилась в толще правой подвздошно-поясничной мышы далеко за его пределами…

В трубку напряженно молчали, сзади меня старший товарищ изо всех сил сдерживался, чтобы не захохотать – я уже писал, что Иван Николаевич был «дёрганным»… а я, наблюдая себя в большое настенное зеркало, наслаждался произведённым эффектом.

– И что… что теперь? – спросил, наконец, Лысиков. – Получается, не достали пулю?

– Вопрос доставания тупоголовой пули из организма больного Мосина не был актуален в ходе операции, – как можно любезнее ответил я.

– И что теперь-то? Куда, в Ташкент переправляете? Может, лучше сразу в Москву, в Бурденко?!

– Никуда мы Мосина не переправляем, товарищ майор. Кишку мы ему зашили, брюшную полость дренировали, пусть поправляется и возвращается в строй.

– Как? А пуля? Пуля-то как?!

– Пуля? Пуля… вы не волнуйтесь так, товарищ майор, пуля пусть себе… она же неподвижна, фиксирована в околопозвоночных мягких тканях. Её нам не достать при всём желании, да и нет никакого смысла, поверьте.

Я говорил сейчас подкупающей, но неподдельной искренностью, стараясь исправить неблагоприятное впечатление от своих предыдущих разъяснений. Но было поздно – запуганный мной майор окончательно потерял способность соображать.

– Зачем же было операцию делать, если пулю не смогли достать! – закричал он. – Я думал, там у вас спецы работают, а вы такого простого дела сделать не можете – пулю из живота достать!!

– Не надо кричать, товарищ майор. Мы предотвратили развитие перитонита, жизнь вашему Мосину спасли, а вы всё про какую-то пулю докапываетесь! – повысил и я голос. – Вон, ветераны Войны с кучей осколков до сих пор живут, и этот ваш солдат до ста лет жить будет!

– Не надо оправдываться, Перепёлкин, научитесь сначала докладывать! Взялись докладывать старшему по званию – стойте там и молчите! Не умеете работать – не беритесь!!

– Кто это тут не умеет работать? А четыре часа мы что, по-вашему, в операционной делали?!

– Может, груши околачивали… Спирт у вас там, женщины! Вы уже в открытую бездельничаете, – настроение у майор а портилось всё сильнее. – Да вам что, разрезали – зашили, а мне как теперь начальству докладывать?!

Я хотел ответить, но увы – Лысиков бросил трубку.

Ивана Николаевича в ординаторской уже было – ушёл в реанимацию смотреть Мосина. Чувствуя себя полным идиотом, я поспешил за ним. Состояние «огнестрела» было вполне, стабильным, дренажи работали, повязка сухая, светлая моча резво бежала по катетеру в адекватном количестве.

Вернувшись в ординаторскую, я объявил, что всё, трубку я больше не снимаю, хватит с меня этих капитанов-майоров. Мои эмоции сквозили настолько явно, что старшему товарищу стало меня жалко, хотя в глазах Ивана Николаевича прыгали весёлые чёртики.

«Что такое офицерское звание? Каждый офицер сам по себе является совершеннейшим существом, которое наделено умом в сто раз большим, чем вы все вместе взятые. Вы не можете представить себе ничего более совершенного, чем офицер, даже если будете размышлять над этим всю жизнь…»

– zyablikov, а ты романы писать не пробовал?

Старший товарищ удобно улёгся на дежурный топчан за занавеской. Ему давно уже стукнуло за 40.

– Пробовал,– сердито ответил я. – Только не роман, а рассказ. Хороший рассказ, про несчастную любовь.

– И что?

– Ну что… напечатал, послал в три редакции. Год прошёл. Ни ответа, ни привета.

– Ну, ничего. Какие твои годы. Ещё напечатают!

Я долго объяснял Ивану Николаевичу, что самое трудное в литературе – это найти сюжет, и что на поиски сюжета иногда уходят годы, а иногда сюжет приходит непрошенным, сам по себе, как озарение.

– И вот, испытывая озарение, ты вдруг становишься самым счастливым человеком на свете…

Вдруг снова зазвонил телефон – громко, настойчиво, нагло. Я с отчаянием посмотрел на занавески, но они, разумеется, не шелохнулись. Я сидел как раз возле телефона и с отчаянием взял трубку с чувством человека, бросающегося с 9 этажа.

– Хирургия, ординаторская? – раздался такой бравый голос, что сомнений не возникло – теперь звонил подполковник или даже целый полковник. – Говорит командир дивизией, генерал-майор Зародышев!! С кем я разговариваю?

– Дежурный хирург zyablikov, – дрожащим голосом отозвался я. Генерал не стал терять времени и сразу же взял быка за рога.

– Мосин поступил?

Я ответил, что да.

– Прооперировали?

Аффирматив.

– Пулю достали?

Негатив.

– Жить будет?

– Разумеется, будет, товарищ генерал майор, – заражаясь бравостью этого энергичного голоса, голоса командира, ответил я. – Куда он у нас денется!

На том конце трубки довольно хмыкнули.

– Ну вот, наконец-то нормальный хирург попался! – прозвучало оттуда. – А то докладывал какой-то всякую чепуху – кал там рекой хлещет, кишка простреленная, слепой останется!

– У нас не останется, товарищ генерал-майор! Вернётся в строй!

– Ну, то-то! Я всегда врачам верю! Особенно тем, кто чётко и коротко отвечает! Молодец, Снегирёв! Молодцы хирурги! От лица командования объявляю благодарность всей операционной бригаде!

– Рады стараться… ой, Служим Советскому Союзу, товарищ генерал-майор!!! – изо всех сил заорал я, вскакивая со стула навытяжку.

Больше в это дежурство военные не звонили.

На 10-сутки рядовой Мосин в удовлетворительном состоянии был выписан из стационара с рекомендацией продолжить службу в рядах Вооружённых сил Советского Союза. А я встал ещё на одну степеньку на крутой лестнице восхождения к сияющим вершинам Хирургии…

Невынутая нами пуля исчезла в водовороте распада СССР и последующих событий.

Спасение рядовых Тюрина и Темирханова

I. «Чистыми руками»

"Я ввязался в драку с двумя сержантами, стариками, один получил от меня, а потом ещё двое прибежали. Они меня забили. Я попал в госпиталь с тяжелейшей черепно-мозговой травмой. Пролежал месяц в одной палате со стариком, которого я уронил. Ко мне приезжали особисты (сотрудники Особого отдела – военной котрразведки КГБ СССР – прим. ред.) и выясняли, почему я попал в госпиталь. Но я так и не сказал, что это была драка с дедушками. Когда я приехал в часть, этот призыв был мне благодарен, что я не рассказал ни о чём."

Фонд Ройзмана. "Александр"

Как я уже сообщал благосклонному читателю, в армии я не служил – сразу после школы поступил в мединститут, а в мединституте была Военная кафедра. Хорошо это или плохо? С точки зрения учёбы, конечно, хорошо – «мозги свежие» и очень восприимчивые к овладению всеми непростыми науками вроде анатомии. С точки же зрения жизненного опыта – скорее всего, плохо, ибо, только «поняв службу», можно гарантированно планировать свою дальнейшую жизнь и карьеру, ставить перед собой высокие цели и добиваться их воплощения. В последнем я отнюдь не преуспел, тогда как мои «служившие» однокурсники почти все стали профессорами и завкафедрами.

Другое дело, что не всем советским парням, достигшим 18-летия, была «показана» срочная. Невзгоды и тяготы воинской службы психологически оказываются некоторым молодым людям отнюдь не по плечу, несмотря на советское пионерское детство: на регулярные закалки типа «Зарницы», на маршировки в школьном спортзале в «парадной пионерской форме» к «красным датам», на «уроки мужества» и на фильм «Это было в разведке». Ведь действительная срочная служба в Советской Армии – это действительно, СЛУЖБА! Как правило, всегда и везде на воинской службе находятся «задроты», которые убегают из части с оружием и запасными рожками, несмотря на то, что вокруг них тайга или тундра (иногда предварительно перестреляв сослуживцев и офицеров).

В интернатуре по хирургии мне сильно запомнился один такой случай. В декабре 1987 года в наше травмотделение был госпитализирован «литерный пациент» – солдат-срочник с «множественными ушибами» по фамилии, ну, скажем, Тюрин, 22 лет. В чём там конкретно было дело, не знаю, какой-то чисто армейский конфликт, «ЧП», смысл которого невозможно понять «на гражданке». (Да никто и не будет пытаться). Причём Тюрин этот, насколько я успел заметить, пребывал всё время в удовлетворительном состоянии и отнюдь не выглядел избитым. Госпитализировали солдата «по дежурству» по прямому распоряжению главврача, вёл его «освобождённый» зав.отделением, причём историю болезни хранил не на посту, а у себя в кабинете, так что даже диагноза никто не узнал.

Высокий, упитанный, спортивный парень-сибиряк с заметной родинкой на левой щеке всегда держался очень уверенно. Вообще, он выглядел эдаким вожаком, заводилой, «с активной жизненной позицией». Парень перед Армией успел закончить техникум и поработать на заводе-гиганте, поэтому впечатление было такое, что Тюрин хорошо знал, что делает, предвидел последствия и нисколько не сожалеет о содеянном. Скорее всего, он там, в Армии, спринципиальничал – кого-то «заложил» или «застучал» – поднял в своей воинской части очень серьёзный внутренний вопрос, «получил в дыню» (подвергся неуставным отношениям), шум пошёл большой, дело замять уже никак нельзя было и вот, принципиального рядового поместили в гражданскую больницу, что называется, «на передержку».

К этому Тюрину каждый день ходили… точнее – бегали, какие-то капитаны и майоры, приносили передачи, выводили рядового в холл, где подолгу его уговаривали (убеждали, убалтывали, умасливали, улещивали). Слов, разумеется, слышно не было, но позы и мимика отцов-командиров бывали чрезвычайно красноречивы. В такие моменты казалось, что офицер – это низшее воинское звание. Бывало, один стоит уговаривает, его, рядового, а второй только пришёл, курит на лестнице с «тормозком» с мандаринами, озабоченно ждёт своей очереди. И, если с Тюриным товарищи офицеры держались испуганно-подобострастно, то в отношении врачей и персонала не выказывали никакого уважения, борзо врываясь в отделение во время обхода, в тихий час, после обхода. На замечания «гражданских», как пишется в докладных, «не реагировали». Бойкий скрип хромовых сапог надолго стал самым привычным звуком в холле травматологического отделения. Эта ежедневная беготня офицерского состава очень сильно сказывалась на распорядке в отделении и сильно нервировала персонал.

Потом приходил «дознаватель» в звании подполковника, (я тогда впервые услышал это слово). Дознаватель носил роговые очки на не по-военному умных и внимательных глазах, разговаривал вкрадчивым голосом и был сильно мешковат под формой, к тому же с такими белыми и нежными руками, какие я видел только у женщин.

Мне сразу вспомнился румынский полицейский боевик 1974 года «Чистыми руками»…

Зловещий дознаватель вызвал Тюрина и, поскольку заведующий отделением отсутствовал, а его кабинет был заперт, попросил нас очистить ординаторскую. Часа два он его то ли опрашивал, то ли допрашивал при герметично закрытых дверях – дознавался, что там к чему. Все в отделении ходили на цыпочках.

Такая секретность была совершенно необычной, как по обстановке – «менты» всегда опрашивали поступивших в холле, никогда в ординаторской – так и по реакции травматологов, моих учителей и старших товарищей. Все они как-то особо хмуро и замкнуто держали себя в отношении Тюрина. Оно и понятно – кому интересен «непрофильный» больной непонятно с чем, диагноз которого секретен, а хамский офицерский паноптикум бесил необыкновенно. Причём, тут ещё что-то было, что-то особенное, какая-то средневековая грозность, когда «народ безмолвствует». Но «литерный пацент» держал себя совершенно непринуждённо, угощал всех офицерскими передачами, громко спорил с со своими сопалатниками о жизни и Перестройке, резал правду-матку направо-налево и принимал романически-героические позы перед молоденькими медсёстрами. Последние поощряюще хихикали.

Потом откуда-то очень издалека, из Сибири, приехали родители Тюрина. Это были простые, сильно немолодые советские люди, которых лично привёл подполковник, командир воинской части. Он извивался всем телом, был любезен и предупредителен, как юный кадет на бальном паркете. Родители были совсем из глубинки, поэтому прилежно смотрели подполковнику в рот. Внешне они напоминали староверов… во всяком случае, людей правильных, абсолютно правдивых и честных, людей твёрдых, вековых жизненных убеждений. Их поселили где-то «на квартире», подполковник договорился.

Вообще, по его виду не оставалось сомнений, что этот командир может решить абсолютно любой гражданский вопрос.

С приездом отца-матери стало как-то легче, светлее, что ли – обстановка вокруг Тюрина разряжалась с каждым днём. Он очевидно выходил из «сложившейся ситуации» правым, если не победителем. Но мои коллеги в отношении него оставались хмуры и замкнуты, и, хотя я в душе восхищался совершившим Настоящий поступок сверстником, но думал – как всё же хорошо, что я столь своевременно поступил в мединститут и тем избежал призыва…

Кто помнит, обстановка в Стране тогда была соответствующей – шёл второй год Перестройки, и каждый из нас во имя её должен был не бояться «пойти на принцип», несмотря на возможные последствия…

Тюрин пролежал в отделении едва ли не полтора месяца. Как-то там у них, в Армии, всё утряслось, справедливость (насколько я мог судить по сперва уредившейся, а затем прекратившейся беготне офицеров в палату к рядовому) восторжествовала. Казалось, что родители заберут его обратно в Сибирь, но парню оставался ещё год службы… хотя прозвучало, что Тюрина переводят в другую в\ч, далеко отсюда, куда-то поближе к дому, к родителям.

По выписке его забирали, как героя – с извивающимся подполковником в парадной форме и расстроганными родителями, очень эмоционально, чуть ли не с речами и с цветами. Казалось, на этой оптимистической ноте история рядового Тюрина и закончилась.

Прошло полгода, я уже завершал интернатуру, когда утром поступил звонок из воинской части, что к нам они везут «тяжёлую травму», по всей видимости – перелом бедра. Я как раз в это время находился в приёмнике. Десяток солдат срочной службы внесли на руках травмированного сослуживца (правая нижняя конечность была грамотно, высоко зашинирована шинами Крамера), в котором я с изумлением узнал нашего Тюрина, нашего «литерного пациента»! Правда, глагол «узнал» будет неточным, ибо тот так изменился, так похудел и осунулся, так поменял выражение лица, что он был совершенно непохож на Тюрина, и я его «опознал» только по родинке на левой щеке… и специально уточнил, взяв направление врача в\ч- действительно, он, и никто другой!!

Как же так?! Во-первых, Тюрин никак не мог снова поступить в нашу больницу, ибо его перевели куда-то в его родную Сибирь! Во-вторых, хоть там действительно оказался закрытый перелом бедра (якобы бревно упало на ногу), чем вызваны столь серьёзные и даже необратимые перемены во внешности парня?! Ведь не может же крепкий, сильный, взрослый мужчина 22 лет, к тому же сибиряк, за полчаса-час, прошедший с момента травмы, превратиться в испуганного и забитого подростка с огромными кругами под глазами? Который на вопросы отвечает крупно вздрагивая всем своим тщедушным телом, еле слышным голосом, с выражением лица «ой, дяденька, только не бейте!!»

Казалось, что этого нового Тюрина даже не очень огорчает случившееся сейчас, просто произошло то, что и должно было произойти. И далеко не самое худшее…

Мало того, что его никуда не перевели, а подло вернули обратно в часть, так там ещё и изощрённо издевались!!!

Хотелось немедленно что-то сделать, хотя бы заорать во всё горло. Вызвать сюда этого дознавателя с чистыми руками и показать ему дознаваемого! Но никто ничего не сделал и даже не заорал. Странным было и то, что в этот раз не возникло ни распоряжений главврача, ни оборзевших офицеров из части, ни извивающегося полковника. (Обычно любая доставленная травма из воинской части немедленно производила в больнице довольно значительный «кипиш». Тем более, перелом бедра! Обстоятельства травмы были предельно «мутные», но это тоже никого не взборзило).

Тюрина быстренько госпитализировали, срезали шины, раздели (голый, он производил совсем жалкое, бесполое впечатление), провели спицу через дистальный метафиз бедра, уложили на систему скелетного вытяжения. Бывший вожак, заводила, бесстрашно «пошедший на принцип», вёл сейчас себя так, как будто впервые сюда попал, явно опасаясь, что его узнают – как пойманный зверёк, со всех сторон ожидая опасности. Но никто его не узнал, кроме меня – наоборот, и врачи, и медсёстры, и молоденькие медсестрички держали себя с пациентом подчёркнуто сурово и отчуждённо, с таким брезгливым выражением лица, словно боясь об него испачкаться…

Чем закончилось дело, не знаю, ибо моя интернатура подошла к концу и я уехал в Среднюю Азию, увезя загадку рядового Тюрина с собою, под белое солнце пустыни…

"Не говорят о дедовщине те люди, которые сами унижали и оскорбляли. Показатель такого человека, деда, – это когда взрослый человек до сих пор хранит где-то в закуточке дембельский альбом либо в синей, либо в бархатной обложке ворсистый. Это показатель, что человек был стариком достаточно жестоким. Эти люди ностальгируют, гордятся всей этой службой и рассказывают, что дедовщины у них не было."

Фонд Ройзмана. "Александр"

II. «Гвозди бы делать из этих людей»

Как я уже писал, в Средней Азии я работал дежурантом в хирургическом отделении одной из медсанчастей 3-го ГУ МЗ СССР. Дежурил я с кем-нибудь из опытных хирургов, в основном, с И.Н. Ивановым, героем моего предыдущего очерка. Дежурства были 12-часовые по 2, то есть, день с с 8.00 до 20.00, и ночь с 20.00 до 8.00.

Как-то, придя на очередное дежурство к 8.00, я стал свидетелем небывалого оживления. В ординаторской горел экран негатоскопа, высвечивая помещённый на него обзорный рентген-снимок брюшной полости. На снимке чётко был виден огромный гвоздь в правой подвздошной области.

Под снимком сидел черноусый дежурный хирург Абдулахмедов Али Алиевич с непроницаемым видом. Он был родом с Кавказа, и звали на самом деле Али Алиевича «Али Абдулджамиевич», но все сокращали ввиду труднопроизносимости. Другой дежурный хирург корейского происхождения, Сергей Петрович Ли, уже ушёл в поликлинику, на своё рабочее место.

Брюшная полость на снимке принадлежала поступившему ночью больному, рядовому из местной воинской части класса «стройбат», из которой к нам поступал рядовой Мосин, о котором я писал в предыдущем очерке. На этот раз фамилия рядового была Темирханов, и именно он взял и проглотил 150-мм гвоздь, который так вызывающе смотрелся среди окружавших его кишечных газов…

Когда все хирурги собрались, Али Алиевич доложил о поступившем с лёгким кавказским акцентом. Солдат из воинской части, находился «в бегах», был пойман, возвращён в часть, посажен на губу в ожидании суда. На губе он проглотил гвоздь -

– Да, вот такой, стопятидесятку… – без тени смущения продолжал Али Алиевич, – при поступлении была перитонеальная симптоматика… сделали обзорный брюшной – гвоздь в правой подвздошной… взяли в операционную. Срединная лапаротомия, в брюшной полости обнаружена свежая кровь в количестве 100.0 мл… при ревизии органов брюшной полости гвоздя не обнаружено… органы не повреждены… сейчас в реанимации…

Мои коллеги, прилежно слушавшие отчёт дежурного хирурга, сильно пошевелилилсь.

– Как же так, Али Алиевич? Как он физически мог проглотить гвоздь такой величины?!

– Я тоже удивился, и Сергей Петрович удивился. Но он утверждал, что проглотил, как-то там машинным маслом намазал…

– Да как ты вообще мог в такую х…ню поверить?! Ты же далеко не первый год работаешь!

Али Алиевич, шевеля усами, развёл руки в стороны – мол, чего только в хирургии не случается.

– А снимок, снимок как делали? Может, он этот гвоздь с собой пронёс, спрятал в рукаве, а когда вы все из рентгена вышли, перед снимком, положил сверху, вот те и гвоздь в брюхе?!

– Нет… этого он сделать не мог, – твёрдо заявил дежурный хирург, опустив щёточку усов на верхнюю губу.

– Почему же «не мог»? Раздевали?

– Конечно… – раздвигая усы в добродушной улыбке, ответил Али Алиевич. – И раздевали, и рядом стояли… никак он гвоздь с собой пронести не мог!

– Ну, чудеса…

Репутация Али Алиевича в отделении была несколько «влажная», если так можно выразиться. Он считался «ещё растущим», второстепенным хирургом, оперирующим преимущественно аппендициты, и то, на его операциях постоянно случались какие-то мелкие казусы, которые больше ни с кем не случались.

– А свежая кровь-то откуда взялась в брюшной полости?

– Может, сверху, из раны, натекла?

Али Алиевич усами и мимикой отверг подобные предположения. Делать нечего, надо было идти на обход. В реанимации, действительно, находился прооперированный рядовой Темирханов. Он всё ещё считался арестованным, и на входе в реанимацию сидели двое других военнослужащих срочной службы, его охранявших. Пациент оказался земляком Али Алиевича, с Кавказа- сухой, жилистый парень среднего роста, белозубый брюнет с орлиным носом, 20 лет. Он был в сознании, стабилен, повязка сухая, по дренажу выделялась сукровица какая-то, моча по катетеру светлая. Как ни крути, а состояние соответствовало объёму и тяжести…

Али Алиевич, избегая дальнейших расспросов, быстренько переоделся и покинул отделение. В его отсутствие началось бурное обсуждение случившегося. Понятно, что больной был симулянтом и мутилятором, но как опытный хирург, пусть не из самых ведущих в отделении, не смог распознать, что его надувают?

Заведующий позвонил в поликлинику Сергею Петровичу, который дежурил с Абдулахмедовым, и попытался прояснить случившееся. Но Сергей Петрович, как я уже сообщал, был чистокровным корейцем, а представители восточно-азиатских народов отличаются наибольшей степенью непроницаемости, и что-либо выведать у него сверх того, что нам сообщил Али Алиевич, так и не получилось.

История болезни была явно написана «для прокурора», и от попыток вывести участников ночного дежурства на чистую воду пришлось отказаться.

Темирханова к обеду перевели в отдельную палату. Это пришлось сделать, поскольку его охраняли, а палата была в самом дальнем конце отделения, так как караул сильно мешал работе отделения.

Конечно, случившееся бесило всех страшно – какой-то рядовой Темирханов сумел надуть и «поиметь» целое хирургическое отделение! Никого не интересовали причины, почему тот «ударился в бега», ну убежал и убежал, ну поймали, значит, поймали. Я считал, что бегут от невзгод и тягот воинской службы обычно кто? очкарики-хлюпики, мамины сынки, в крайнем случае – правдоискатели, подобные рядовому Тюрину. Но мой опыт был недостаточен, ибо Темирханов явно не относился ни к тем, ни к другим, и одни лишь невзгоды и тяготы, в моём гражданском понимании, не могли заставить этого тихого, незаметного, немногословного парня из высокогорного аула вот так вот взять и сбежать.

Тем не менее, тот поправлялся стремительными темпами, и сразу по снятии швов был немедленно выписан обратно на свою губу, даже не на 10-й, как обычно, а на 8-й день после операции.

* * *

Прошли две или три недели, и рядовой Темирханов вновь поступил по дежурству в наше хирургическое отделение, снова наевшись гвоздей. В этот раз всё было без вопросов – его сперва полностью раздели, обыскали, дежурный хирург, несмотря на яростное сопротивление кавказца, безжалостно провёл пальцевое исследование прямой кишки, а потом уже подвергли обзорной рентгенографии органов брюшной полости в присутствии двоих одетых в свинцовые фартуки однополчан – конвоиров Темирханова. Были обнаружены в желудке и верхнем отделе тонкого кишечника множестве мелкие гвоздики, которыми заколачивали в то время посылочные ящики. «Перитонеальной» симтоматики не имелось, равно как и любой другой, но куда денешься – пришлось снова госпитализировать этого типа в отдельную палату и терпеть в отделении караул из трёх низших чинов, который менялся каждые 8 часов. Кормёжку всем им доставляли из воинской части.

В этот раз рядовому Темирханову не удалось никого провести – кроме Али Алиевича, земляков в отделении у него не было. Врачи, средний и младший медпесонал бдили неусыпно, к тому же конвой не спускал глаз. Раз в два дня проводилось контрольная рентгенография ОБП, и через неделю, убедившись в полном отсутствии инородных тел в брюшной полости, симулянт и мутилятор был выписан… выдворен из хирургического отделения обратно на губу.

Как известно, бог любит троицу, и рядовой Темирханов очень скоро снова оказался в нашем хирургическом отделении с гвоздями в кишечнике. Этот раз он ухитрился проглотить два довольно приличных по длине, миллиметров по 70- 80 каждый. Конечно, не 150, как с Али Алиевичем, но всё же достаточно больших, под силу только индийским факирам. Нормальный человек определённо не мог этого сделать, без риска пропороть себе глотку, поэтому у меня закрались сомнения в психической полноценности Темирханова. По нём сказать ничего было нельзя – держался тот по-прежнему тихо и замкнуто, похудел, осунулся, лишь усилися блеск больших, чёрных, как слива, глаз его.

Ну что, применили к этому кавказскому пленнику снова выжидательную тактику. Отдельная палата была в этот раз занята пациенткой, работницей ОРСа, и горе-гвоздеглотателя вместе с караулом поместили на обоссанных матрацах в тёмном закутке за ширмами.

– «Курорт»,– шутили все.

Там он и лежал, примерно неделю. Была суббота, и моё дежурство начиналось с 8.00. Дежурил я с Иваном Николаевичем. Сделали обход, к Темирханову даже заглядывать не стали – наши предшественники ничего по его поводу не докладывали, под наблюдением досадный пациент не находился, лечащий врач у него был – как говорится, «скажем дружно – нафиг нужно»!

Дежурствово шло вяло, смотрели телевизор, по которому крутили «Рабыню Изауру» и транслировали Съезд народных депутатов. Иван Николаевич, по своему обыкновению, лежал за занавесками, а я сидел за столом. Около полудня в ординаторскую постучала дежурная медсестра.

– Там Темирханов на боли в животе жалуется, – сообщила она.

– Скажи этому козлу Темирханову, что это в нём гвозди растворяются, – сострил я. – Блин, разлёгся тут, как в Сочи, тварь. Ещё и беспокоит медперсонал…

– Моё дело – доложить, – приняла мой отказ (подняться и подойти к пациенту) медсестра и убежала.

– Вот же скотина, – пробормотал я. – Когда уже он отсюда сдриснет…

Темирханов, практически мой ровесник, не сделал мне ничего плохого, и даже в мои дежурства не поступал. Сейчас трудно понять моё предубеждение против этого парня – ведь больной всегда прав – но тогда я ещё не достиг нравственно-философского понимания сути медицины и своей роли в ней, а просто, как очень обычный, очень советский, очень молодой человек, комсомолец, строитель коммунизма, разделял общее негодование в отношении «чересчур хитрожопого» пациента.

За занавесками раздался шорох – это Иван Николаевич выбирался с лежанки на свет божий. Не говоря ни слова, он влез в шлёпанцы, надел халат и шапочку и вышел из ординаторской.

«Пошёл смотреть Темирханова, – понял я. – Вот ведь дёрганный…»

…Как-то И.Н. поделился со мной причиной своей «дёрганности». Лет 10 назад он выполнял плановую операцию при паховой грыже. Ему предстояло отсечь грыжевой мешок, и он как раз проводил его пальпаторно-визуальную ревизию самым придирчивым образом. Но вдруг в операционную вошёл заведующий отделением Малинин В.М. – хирург высшей категории, учитель и тутор Иванова. Им обоим срочно нужно было идти (даже «бежать») к начмеду.

– Что ты там копаешься? – нетерпеливо спросил Малинин. – Давай, отсекай мешок, делай пластику, зашивай и пошли, пошли – у меня ещё отчётно-выборное партсобрание в час! А потом ещё консультативный приём в поликлинике, б…

– Но, Василий Максимович…

– Ваня, не е… Муму, отсекай мешок, работай, не спи, замерзнёшь н…й...

Пришлось подчиниться скрепя сердце, хотя помимо листков брюшины, в мешке оказалась, как потом выяснилось, стенка мочевого пузыря, и больного пришлось срочно брать на лапаротомию.

– Вот так я и стал психопатом… – признавался мне Иван Николаевич.

Моей флегматичности он не шутку завидовал, поэтому всеми способами старался вывести меня из равновесия. Бывало, оперирую я острый аппендицит, он мне ассистирует.

– Что ты делаешь, Чиж Снегиревич? – вдруг спросит резко.

– Кто-я?

– Ну не я же!

– Накладываю кисетный шов… а что такое, Иван Николаевич?

– Ничего… так, спросил просто.

– А-а… вы так спросили, как будто я что-то не так делаю…

– На релапаротомии никогда не ходил? Ну, сходишь ещё. Какие твои годы…

Мне тогда стоило большого самообладания удвоить внимание и продолжать, стиснув зубы. Хотелось прибить старшего товарища. Но подобные тренировки выдержки были хороши, и очень мне пригодились, когда я начал оперировать самостоятельно.

…Иванов вернулся через пять минут с предельно озабоченным лицом и сразу же снял телефонную трубку.

–Что там, Иван Николаевич? – осторожно поинтересовался я. – У Темирханова? Вы же его смотреть ходили?

– Что? – вздрогнул хирург, поглощённый тяжёлыми мыслями. – А, у Темирханова? Ну, сходи, сам посмотри.

– А что там?

– Сходи, сходи. Сам всё увидишь…

Делать нечего, я слез со стула, нахлобучил шапочку и поплёся в дальний угол, на «курорт».

Я, конечно, знал, что сушествует не только «клятва Гиппократа», но и «лицо Гиппократа». Если первую я давал 20 июня 1987 года в кинотеатре «Октябрь», то второе увидел сейчас у больного Темирханова, едва подойдя к его топчану. Это был, что сейчас называют, «гештальт» – совершенно восковое лицо с прозрачными веками, ниточками-губами и обтянутыми скулами. Это был единственный раз в моей тридцатилетней практике, когда я увидел «facies Hyppocratica». Я судорожно нажал на живот – проще было бы продавить насквозь стол у нас в ординаторской, чем эту переднюю брюшную стенку…

С пересохшим ртом я помчался в ординаторскую. Там Иванов уже орудовал вовсю – «напрягал» дежурного анестезиолога, разворачивал операционную, звонил Малинину. Сам он оперировать, «брать на себя», не решался.

Пока раскручивалась вся эта круговерть, я напряжённо размышлял, как же так могло получиться. То, что у «литерного» пациента острый перитонит, то, что этот перитонит – разлитой, то, что разлитой перитонит давно несвежий – минимум, суточной давности – сомнений не вызывало. То, что халатность предыдущей смены, которая ни разу не удосужилась подойти к больному, пусть он трижды «хитрожопый», налицо, то, что я сам полный осёл и меня надо немедленно гнать из хирургии и из медицины – было очевидно. То, что Иван Николаевич оказался сейчас на недосягаемой высоте – тоже.

Но откуда взялся перитонит?! Он мог возникнуть только от перфорации гвоздём кишечника изнутри, как происходит у белых медведей, которым хитрый чукча подбрасывает замороженный в сале свёрнутый китовый ус. Но ведь само прободение – это адская боль, как и последующая боль от раздражения рецепторов брюшины кишечным содержимым и медиаторами воспаления!! Неужели рядовой Темирханов терпел эту адскую боль, и терпел не один час? Чтоб, значит, наверняка…

Вот это сила духа! Да не сила – силища!! Страшно даже представить, на что был бы способен солдат такого качества, дай ему в руки оружие и скомандуй: «Вперёд, за Родину!»

Из назначений у кавказца шло одно вазелиновое масло per os по 30 мл каждые 4 часа и но-шпа в таблетках, никаких анальгетиков. Это какой же титанической силой духа надо было обладать, чтобы вот так, пойти до конца, «до победного конца», как бы пафосно это не звучало…

Примчался Василий Максимович, и мы втроём пошли на лапаротомию. Действительно, брюшная полость была «вся в гавне, б…», – как оценил оперировавший хирург. И в фибрине – сгустки последнего плавали там во множестве, немо, но красноречиво свидетельствуя о многочасовости процесса.

Источником перфорации был один из гвоздей, сперва застрявший у илеоцекальной заслонки, а потом и проколовший купол слепой кишки. Второй был погнут и находился неподалёку, его удалось извлечь через перфорационное отверстие. Последнее зашили четырёхрядным швом, и приступили к санации брюшной полости в два отсоса, вылив туда недельный запас растворов фурацилина и хлоргексидина. Натыкав дренажей, как иголок у дикобраза, зашили брюшину и приступили к шву лапаротомной раны П-образными шами через все слои. Наложение последних старшие товарищи доверили мне, хоть я был совершенно этого недостоин…

Течение послеоперационного период было тяжелейшим. Недели две Темирханов провёл в реанимации, получая самые невероятные комбинации самых остродефицитных антибиотиков и свехмощную инфузионную терапию. Дважды его брали на перитонеальный лаваж – снятие швов под наркозом и санация брюшной полости под контролем глаза. Кровь, плазму и альбумин лили литрами. Началась двустороняя пневмония, но «почки тянули» исправно.

Конечно, если бы не бдительный Иван Николаевич, у этого несчастного не было бы ни малейшего шанса.

Открытием для меня стало и отношение коллег к случившемуся. Обычно любая погрешность в хирургической работе, как, например, неправильный диагноз или ошибочная тактика ведения пациента – пусть даже всё закончилось хорошо – сразу же, по горячим следам разбиралась в отделении на общем собрании – как положено, с взаимными обвинениями, горячими спорами, соответствующими «оргвыводами». Здесь же случай ятрогенно запущенного калового перитонита ни у кого не вызвал ни малейшего интереса! Те хирурги, что дежурили как раз перед нами с Иваном Николаевичем, даже плечами не пожали и бровями не повели. Ни Иван Николаевич, ни Малинин ничего им так и не сказали, даже «пары ласковых» в уголке. Никакой общехирургической конференции по поводу Темирханова и не думало созываться.

Я всё ждал, что хотя бы появятся его родители, как в случае с Тюриным. Но никто не появился – скорее всего, те в своём ауле ничего и не знали. Сам Темирханов сообщить не успел, да и не имел возможности – там же все письма перлюстрировались, а по «межгороду» звонить можно было только с почтамта. Командование либо не спешило им сообщать, либо всё случившееся засекретило.

Выполнял воинский долг- и точка!!!

Так что всем можно было расслабиться!

Я думал, что сильнее дистрофии, чем у Тюрина, мне уже не увидеть, но у Темирханова была такая кахексия, что куда там Тюрину. Он усох раза в два, и в конце концов дал эвентерацию сразу после снятия швов. Его зашили и забрали от нас в окружной госпиталь в Ташкент. Стоику всё равно светила судимость, теперь плюсовалась ещё и статья за членовредительство…

Только тогда до меня дошло, как дальновидно я поступил, поступив именно в мединститут! Ведь попади я в Армию, раз плюнуть было оказаться в ситуации Тюрина или Темирханова. Это ведь не были какие-то особенные ситуации, просто оба парня восстали против запредельной несправедливости, не имеющей ничего общего с «невзгодами и тяготами»– и чем у них закончилось? Не помог ни Закон, ни обращение к медицине. Ничто вообще не могло помочь.

Примерно в это время завершался вывод войск из Афганистана. Я хорошо понимал, что это – поражение, и что Советская Армия грозна и страшна только для своих же солдат – тюриных и темирхановых. А с противником, даже таким, как эти душманы, ей нипочём не справиться.

Даже думать нельзя так было, и через три месяца я получил стандартную повестку из местного военкомата. Родина громко призывала лейтенанта медслужбы zyablikova под свои победно развевающиеся знамёна, овеянные немеркнущей воинской славой отцов и дедов!!!

Спасение лейтенанта zyablikova

"Итак. Если ты, дорогой друг, также как и я не горишь желанием идтить в армию, или же просто хочется воочию засвидетельствовать историю о том, как всё, что может пойти не так, пошло не так, приветствую.

Вычленяя из этого потока сознания полезную информацию, в принципе, можно составить вполне рабочий мануал о том, как не идти служить, если совсем не хочется. Если, конечно, осилить весь этот талмуд – текста будет много."

ihms79. "Пикабу"

Как я уже сообщал благосклонному читателю, в Армии я, zyablikov, не служил и не собирался. Сразу же после школы я поступил в мединститут, где была целая Военная кафедра! Благодаря ей, я, помимо гражданской специальности «лечебное дело» освоил и военно-учётную «номер такой-то», сдал экзамен и автоматом получил офицерское звание – лейтенант медицинской службы запаса!!! Как говорится, «сбылась места идиота»… Разумеется, сам я нисколько не собирался реализовывать сей огромный творческий потенциал, переходить добровольцем из «запаса» в «расход», или как там оно у них называлось.

Планы мои были совсем другими! Как я уже знает благосклонно настроенный читатель, после интернатуры я распределился по линии 3-го ГУ МЗ СССР в город Н… Узбекской ССР, в МСЧ № ХХХ, хирургом стационара. Мой план был: отработать там три года, сделать как можно больше самостоятельных операций, получить за это время квартиру, заработать немного денег (на 1.0 ставки я тогда получал 250 рублей, и ещё брал 0.5 ставки на приёме в поликлинике), и уехать в ординатуру в Москву. А там видно будет!

План начал успешно реализовываться, я встал на очередь на квартиру, которая (очередь) двигалась тогда довольно быстрыми темпами. Всё остальное тоже исполнялось, шёл только 1989 год, и до распада СССР (который ни мне, ни кому-то из современников ни в каком бреду не мог привидеться), ещё вполне можно было успеть – мне тогда ещё и 25 не исполнилось.

Но в дело вмешалось непредвиденное обстоятельство – девушка…

Шерше ля фам!

Она только закончила мединститут где-то в Сибири, и распределилась в МСЧ № ХХХ в интернатуру по акушерству и гинекологии. Почему-то мне показалось, что это и есть Она, та самая, единственная, которая нежная и удивительная… ну, кто не был глуп, тот не был молод… и в апреле мы с нею взяли и расписались в местном ЗАГСе.

Мой жизненный план сразу же полетел коту под хвост. Вдруг выяснилось, что рабочего места для Dr. zyablikovой в медсанчасти нет, всё наглухо занято – и в роддоме, и в гинекологическом отделении, и в консультации… а то, что ещё не занято, то вскоре займётся «целевиками», которые сейчас проходили ординатуру в Новокузнецке. Мою новоиспечённую супругу по окончании ею интернатуры собирались «дораспределить» в г. Учкудук, где находился филиал нашей медсанчасти. До Учкудука от нас было 700 км самолётом- автотранспортного и железнодорожного сообщения с этим «городом-красавцем в пустыне» не существовало…

Учкудук! Три колодца!!!

Три колодца в этом Учкудуке были, но не было ставки хирурга, даже в поликлинике… поэтому первое следствие моего поспешного брака обнаружилось с пугающей определённостью арифметической задачки для 3-го класса.

Мы с женой долго оббивали пороги различных инстанций, надеясь найти какое-нибудь приемлимое решение, но напрасно. Конечно, будь у нас хоть какая-то родня в г. Н… или вообще поблизости, вопрос «дораспределения» решился, пусть не связями, так деньгами… но никого у нас не было, кто был бы хоть крошку заинтересован в судьбе двух молодых специалистов.

Мы чувствовали себя букашками.

В результате нам обоим пришлось писать заявления на перераспределение и отправлять их в «главк», в Москву.

Вскоре Москва ответила – нас обоих перераспределяли в МСЧ № ХYZ, на Украину (в Украинскую ССР), где нам гарантировали обоюдное трудоустройство. С бумажкой ты уже не букашка, да и в целом Украина казалась нам тогда более предпочтительным местом, чем Средняя Азия, где уже начинались беспорядки на межнациональной почве.

Едва пришла эта бумага, как за ней пришла другая бумага, из другого ведомства. Это была повестка из военкомата, адресованная мне, которой я, zyablikov, призывался на срочную воинскую службу!!

Смертельно неприятный сюрприз меня не удивил, ибо в тот весенний призыв 1989 года Советская Армия жадно добирала в свои ряды весь человеческий материал, который могла. Аналогичные повестки уже пришли тогда всем моим коллегам и знакомым мужского пола и призывного возраста. Конечно, никто из них идти служить не собирался!

Кто-то звонил родителям, те звонили кому-то ещё, тот «кто-то» звонил ещё кому-то – кому-то… в результате серии неофициальных телефонных звонков между родными и знакомыми вопрос призыва – официальный вопрос Государственного значения – как-то снимался…

Кто-то доставал предусмотрительно заготовленные медицинские документы с диагнозами «сколиоз третьей степени» или «плоскостопие с артрозом плюсне- предплюсневых суставов».

У кого-то (у представителей коренного населения Узбекистана) обнаруживалось двое и более несовершеннолетних детей!

Так или иначе, но у всех моих ровесников находилась веская причина избежать службы в Армии и остаться при этом в ладах с законом.

У меня же такой причины не было. Здоровье, как назло, было крепким, отменным даже. Детей мы пока заводить не собирались, да и для освобождения от службы тех надо minimum двоих, а не одного. Да, я только что женился. Ещё даже «медовый месяц» толком не истёк, но и это не причина, с тоской понимал я – дадут пару недель для завершения месяца «ударными темпами», и добро пожаловать под знамёна! Этот аргумент даже рассматриваться не был должен.

Более или менее веской было письмо из «главка». По нему, работать мне оставался где-то месяц, ибо 1 августа 1989 года я должен был уже прибыть к новому месту работы, а мне ещё и отпуск полагался. Но и раньше 30 июня я не мог уволиться, ибо себе не принадлежал, а как «молодой специалист» был «распределяем», «дораспределяем» и «перераспределяем». Во за этот месяц меня 100 раз успеют призвать и уже отправят в Войска… можно подумать, что сроки, указанные в бумаге из 3-го ГУ МЗ СССР, имеют какой-то смысл или значение для этих бездушных людей в погонах и сапогах…

Я вижу цвет!

Но я здесь не был!!

Я слышу цвет,

Я чувствую цвет,

Я знать не хочу всех тех,

Кто уже красит небо!

Я вижу песню вдали,

Но я слышу лишь:

«Марш, марш левой!!

Марш, марш правой!!!»

Я не видел людей страшней,

Чем людей цвета хаки…

Эта песня «Наутилиуса Помпилиуса» раздавалась тогда изо всех окон, полностью распахнутых в тридцатиградусную среднеазиатскую жару…

Отчаявшись, я попытался получить платную юридическую консультацию. Как и в случае моих последующих платных юридических консультаций, деньги были потрачены совершенно напрасно. Юрист, унылый немолодой человек славянской внешности, в рубашке с короткими рукавами (напомню, был конец мая в местности между Бухарой и Самаркандом), но с галстуком, не смог мне сказать ничего утешительного.

– Всё в соответствии с нашей Конституцией, с Основным законом. Статья 31. Разве, что сейчас по новым правилам, служить Вам придётся не два года, а полтора… придётся служить… придется…

Жениться и сразу загреметь в Армию на 18 месяцев?? Прямо кино «Я шагаю по Москве», где 18-летний придурок, которого играет Евгений Стеблов, уходит в Армию женатым человеком.

Нет уж, дудки! Я твёрдо решил бороться за своё семейное счастье и не допустить призыва ни в коем случае. Выход был, я это чувствовал, только требовалось много расчёта и хладнокровия.

Можно было проигнорировать повестку, быстро уволиться, рассчитаться и уехать на Украину, а там меня ищи-свищи. Но, чтобы полностью уволиться и увезти с собой все необходимые бумаги, мне необходимо было явиться в военкомат и сняться там с воинского учёта. Без «снятого» военного билета меня нигде бы не трудоустроили и никуда не прописали.

Что там этот мужик говорил про Конституцию? Вот же придумали – никогда и никто не вспоминал какую-то конституцию, День которой был выходным, сперва 5 декабря, потом 7 октября, когда приняли новую, «брежневскую» в 1977 году, к 60-летию Советской власти. Все и так знали, что образование, здравоохранение и жильё у нас бесплатные, что имеем право на труд и на отдых. Конституцией размахивали только перед призывниками, перед мосиными, тюриными и темирхановыми.

Сейчас вот размахивают передо мной, zyablikovым!

Большая ошибка! Как бы zyablikov перед вашим носом Конституцией не помахал…

План созрел довольно быстро, и я не стал откладывать с его воплощением. Я вообще человек быстрых решений.

Было около 10 часов утра по местному времени.

Сперва я пошёл к главврачу (начальнику медсанчасти). Он давно уже присмотрел нового кандидата на моё место в хирургическом отделении, поэтому воспринял письмо из Москвы положительно. Я попросил его наложить на него резолюцию «не возражаю» и поспешил в профком.

Там я предъявил местному профбоссу эту бумагу и потребовал немедленно снять меня с очереди на получение квартиры. Советский Союз в этом отношении был устроен очень необычно – встать в очередь на квартиру было очень сложно, требовалась куча (или, как сейчас говорят, «пакет») самых разных документов… но не было ничего проще, чем выйти из этой очереди (как и впрочем, любой очереди), и никаких документов вообще не требовалось.

Со справкой «снят с квартирного учёта» и пакетом своих документов я через пять минут покинул профком. Теперь мой путь лежал в самое логово врага – в Горвоенкомат г. Н…– где, как офицер запаса, я состоял на воинском учёте, и куда непреклонно призывала меня повестка…

Я шёл туда пешком, и путь мой был буквально усыпан розами. Напомню, был конец мая 1989 года, и из окон справа звучало соло фальцетом:

Белые розы!

Белые розы!

Беззащитны шипы…

Что с вами сделали снег и морозы,

Лёд витрин голубых…

А из окон слева дуэт теноров:

Розовые розы!

Светке Соколовой!!

Светке Соколовой!!!

Светке Соколовой-

Однокласснице моеееей…

Военкомат представлял собою унылое серое здание на улице Низами. На входе в него стояли два стенда с кустарно нарисованными плакатами, на которых честные и постные лица под касками, пилотками и фуражками призывали «Защищать СССР – оплот мира» и «Быть всегда на страже завоеваний социализма».

Мне надо было на второй этаж, в комнату 22, где сидел капитан Кузембаев “Призыв офицеров запаса“. В рассказе "Спасение рядового Мосина" я упоминал капитана Кузембаева, который интересовался судьбой пистолетной пули, застрявшей в позвоночнике рядового. Возможно, это он и был.

Черноволосый капитан с безукоризненным пробором в густых коротких волосах с отливом сидел за столом и разгадывал кроссворд в последнем номере журнала "Огонёк". На передней странице была фотография какого-то оживлённого митинга на Дворцовой площади в Ленинграде с надписью "Земля- крестьянам! Фабрики- рабочим! Власть-Советам (на деле)!"

За ним на стене висел портрет М.С. Горбачёва с юношественно-вдохновенным лицом и значком ВС СССР, а ниже – какие-то графики.

При моём появлении капитан поднял голову и посмотрел на меня поверх журнала.

– Вот… явился по повестке… – объявил я.

Капитан тут же закрыл журнал и пружинисто вскочил со стула. Это был хорошо, молодцевато сложенный брюнет лет 32, с гладко выбритыми щеками, на которых лежал нежный румянец, прямым носом и чёрными, тщательно подстриженными усами – главным украшением лица, которое больше было ничем не примечательно: волевой уставной подбородок, твердая линия нижней губы и двольно бесцветные глаза, смотревшие всё время прямо, как дула спаренных пулемётов. Сверкающие сапоги слитно скрипнули при этом.

Капитан был очень похож на поручика Лукаша из бессмертного романа Гашека.

– Давайте повестку. Военный билет. И паспорт.

Кузембаев сел напротив меня (я остался стоять) и тщательно изучил сперва повестку, а потом и первый лист моего паспорта. Медленно поднял он свою красивую голову. Посмотрел на меня своими бесцветными глазами, как удав на бандерлога.

– Это – призыв, – отчеканил он, не сводя с меня взгляда.

Прозвучало сие так зловеще, что как бы я ни был морально готов к разговору, сердце моё мигом ухнуло в пятки, и с трудом проглотил огромный комок, внезапно образовавшийся в глотке. Я хотел ответить что да, я с этим и пришёл, но эффект от слов капитана не только оглушил, но и онемил меня. Поэтому я посмотрел на него, как бандерлог на удава.

– мы слышим тебя, Каа…

– В соответствии с 31-й статьёй Конституции СССР, – добавил Кузембаев, откуда-то вынул экземпляр Конституции СССР, полистал, нашёл нужную статью и сунул мне под нос. – Читайте!

– Да, я знаю… – наконец, вернулся ко мне дар членораздельной речи. – Я изучал… Готов последовать повестке… Конституции… и призваться в ряды Вооружённых Сил…

Капитан цепко следил за моим лицом, которое, я полагаю, в данный момент было бледным, если не смертельно бледным, поэтому смысл моих слов не сразу дошёл до него. По бесстрастному лицу Кузембаева скользнуло удивление. Этого он от меня явно не ожидал.

– Готовы служить? Полтора года?!

– Готов, товарищ капитан.

– zyablikov, это призыв – Вы отправляетесь в войска в соответствии с военно-учётной специальностью!!

– Я понимаю, товарищ капитан.

– Вас отправят далеко отсюда! – издевательски улыбнулся Кузембаев. – На точку! Куда-нибудь на Новую Землю. На остров Парамушир. Готовы? На полтора года! Или вы думаете, что в Подмосковье? Или в ГДР?!

– Наоборот, я и хочу на точку, – сердито ответил я. – Мир посмотреть, проявить себя, свои волевые качества.

– Так на полтора года же! – горестно воскликнул Кузембаев, поражаясь моему энтузиазму. – Это вам не увеселительная экскурсия какая-нибудь! Это самая настоящая служба! Кстати, не все с неё возвращаются вовремя… а некоторые так вообще не возвращаются…

– Разве полтора? А я думал-два… – ответил я, игнорировав его последние слова.

– Нет, с этого года полтора, – сердито ответил он, начиная рассматривать свои холёные, без заусениц, ногти. – Всё-таки, "нет", zyablikov?! Вы что, серьёзно готовы призваться и отслужить срочную?!

– Готов, товарищ капитан, – подтвердил я, не очень понимая, к чему клонит этот брюнет цвета хаки. – Почему это вас так удивляет, вот же повестка, всё официально! «На основании Закона о всеобщей воинской обязанности, вам необходимо явиться… паспорт, военный билет» вот и комсомольский билет – всё у меня с собой!

Кузембаев заметно поскучнел и насупился. Кажется, он ожидал от меня чего-то другого – чего, я никак не мог понять. Какое-то время он зловеще листал мой военный билет, затем комсомольский.

– Почему у вас членские взносы с августа не уплачены?!

– По причине отсутствия в медсанчасти комсомольской организации, товарищ капитан!

– Как? Как это «отсутствие комсомольской организации?» По штату положена!

Я объяснил, что сразу же по приезду хотел встать на учёт в первичке, как член ВЛКСМ, но, к своему удивлению, не обнаружил во всей медсанчасти не только первичной организации, но и самого ВЛКСМ со всеми его шестью орденами…

– Непорядок, – суровел Кузембаев. – Партийная организация есть хоть?

– Не могу знать, товарищ капитан! В глаза, по крайней мере, нигде не бросилась…

– Без партийной организации никак нельзя, – покачал головой мой собеседник (в данном случае – командир). – Ничего, в войсках заплатите… там и зарплата повыше будет, особенно на «точке»… в войсках у нас сохраняется уставной порядок.

В последнем сомневаться не приходилось. За спиной капитана под портретом Горбачёва на стене висел стенд с какими-то самодельными таблицами и графиками, любовно начертанными чёрной и синей тушью. Над ним было написано огромными красными буквами: «ЭКРАН ПОКАЗАТЕЛЕЙ БОЕВИТОСТИ ПАРТИЙНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ в\ч №…»

Обе кривые круто и неудержимо взмывали ввысь, как истребитель с вертикальным взлетом.

– А это что?

Кузембаев начал листать мой паспорт.

– Что за запись такая? «21 апреля 1989 года в ЗАГС гор. Н… Узбекской ССР зварегистрирован брак с гражданкой Двоекуровой Еленой Дмитриевной, 1965 года рождения». Вы что, zyablikov – только что женились, что ли?!

«Штирлиц, вы с ума сошли»… – примерно с таким выражением лица на меня сейчас смотрел Кузембаев. В безжизненных глазах его что-то загорелось – какое-то человеческое выражение, наконец.

– Женился, товарищ капитан. Месяц назад расписались.

– И… как же теперь? Вас же призывают…

– Ну как… призывайте, я готов.

– А… жена?

– Что «жена»? Если любит- дождётся жена, товарищ капитан.

С минуту мы с Кузембаевым смотрели друг другу в глаза, не говоря ни слова. Его взгляд сделался детски-любопытным. Он изо всех сил старался понять, что происходит – неужели я и вправду такой беспросветный идиот, или всё же прикидываюсь. Я отвечал ему не менее чистым, детским, непорочным взглядом – примерно таким, каким солдат Швейк смотрел на поручика Лукаша.

«Наверное, идиот», – решил капитан.

– Двоекурова… Двоекурова… – попытался вспомнить он. – В августе вставала у меня на учёт лейтенант медслужбы Двоекурова. Да, точно. Симпатичная девушка…

Я пожал плечами – мало, что ли, их тут ходит, симпатичных!

– Ну, и как она? – решился поинтересоваться Кузембаев.

– В смысле, товарищ капитан?

– Ну… – затруднился он… – вообще… в этом смысле, я имею в виду…

– Во всех смыслах нормальная, – с недовольством отозвался я.

– А, ну хорошо, рад за вас, – мигом повеселел он. – И как она тут без тебя-то будет…

«Такая гладкая», – мысленно дополнил я за него. Вот же сволочь какая, ему бы учётом офицеров запаса заниматься, а он, собака, девушек оценивает…

– Надо, чтобы ждал кто-то, – отрезал я.

Капитан хмыкнул себе в усы что-то нечленораздельное и перешёл, наконец, к делу. Поскольку я в его глазах выдержал проверку на «вшивость», или на что там была эта проверка, он без церемоний перешёл на «ты».

– Так… значит, садись сюда, – он усадил меня за стол. – Вот тебе анкеты, заполняй, ставь завтрашнее число везде. Вот краткая биография, напиши в произвольной форме, но кратко, без воды. Вот здесь и здесь заполнишь… нужны четыре фотографии 3Х4 и две 5Х6, это в личное дело…

Стол предо мной мигом оказался завален грудой самых разных бланков, таблиц и просто белых листов (формата А4, как сказали бы сейчас, но тогда такой лист назывался просто «писчий»). Оставив меня наедине с этими, требующими «заполнения», пустотами, капитан начал, скрипя сапогами, прохаживаться по кабинету за моей спиной, что-то насвистывая.

Мальчик резвый кудрявый, влюблённый

Адонис, женской лаской прельщённый,

Не довольно ль вертеться, кружиться, Не пора ли мужчиною стать…

Конечно же, насвистывал Кузембаев совсем не это, (едва ли подозревая о существовании оперы Моцарта "Женитьба Фигаро"), но смысл насвистываемого был точно такой же.

– Товарищ капитан, а можно вопрос,– разглядывая анкеты, сказал я.

– Вопрос? Давай…

– Если я ухожу в Армию, моё рабочее место за мной сохранятся?

– Безусловно, сохряняется. Категорически. Закон охраняет, Конституция.

– А…а...

– Работа сохраняется. Жена – вот не знаю, zyablikov. Жена Законом не охраняется, так что тут всякое может случиться…

– Баба с возу – кобыле легче, товарищ капитан!

– А, ну-ну…

Распростись ты с духами, с помадой,

Со стихами с ночной серенадой.

Ты забудь про веночки, цветочки,

Про шелковые ленты забудь…

– Товарищ капитан, – снова спросил я, начав что-то писать в анкете. – А очередь на получение квартиры за мной тоже сохраняется?

– Что? Очередь на получение квартиры? Да всё за тобой сохраняется. Всё, что по Конституции положено, сохраняется, надёжнее, чем в швейцарском банке.

– Ой, точно, товарищ капитан?

– Если мне не веришь, то вот, закон прочти, – Кузембаев тут же откуда-то вынул какую-то казённую книжечку, открыл на нужной странице и стал мне подсовывать под нос. – Тут русским языком всё сказано! Пока ты там, служишь Родине, очередь идёт себе. Может, с Правительственными наградами вернёшься – сразу ключи и получишь! Главное – служи с полной отдачей, и о "гражданке" не беспокойся.

Не довольно ль вертеться, кружиться,

Не пора ли мужчиною стать? Я скажу тебе без лести – Ты способен воевать! Так спеши на поле чести Славы воинской искать! Славы воинской искать!! Славы воинской искать!!!

Казалось бы, вопрос решён, что ещё мне, собаке, надо?

– А… А что делать, тащкапитан, тем, кто уже снят с очереди на квартиру?

– Не понял…

– Ну, если стоял-стоял в очереди на квартиру, а потом раз! И сняли…

– Как «сняли»? – шагистика и насвистовка вдруг прекратилсь, как по команде «стой, раз-два!»

– Сняли меня уже с очереди, товарищ капитан… бумага из Москвы пришла…

Я предъявил опешившему Кузембаеву справку из профкома медсанчасти «на квартирном учёте не состоит» сегодняшним числом. Он взял её, поднёс к самым глазам, долго вчитывался, шевеля губами.

– Это ничего… – резво метнулся он к телефонному аппарату, – я сейчас позвоню в ваш профком, пусть срочно обратно ставят! У меня тут отправка в войска срывается. А они что делают?!

– Не выйдет, товарищ капитан, – остановил я его. – Меня сняли по распоряжению начальника медсанчасти…

Никакого, разумеется, «распоряжения начальника медсанчасти» не было, но, пока Кузембаев пребывал в растерянности, я быстренько подсунул ему письмо из Москвы, из главка, с резолюцией местного медбосса «не возражаю».

Капитан взял его, сел и читал очень долго и вдумчиво. Бумага была гражданская, и вникание в суть требовало от него очевидных усилий.

– Так что получается – вас обоих Москва забирает?

– Не забирает, товарищ капитан, а перераспределяет. 1 августа необходимо прибыть к новому месту работы.

– 1 августа? А сейчас у нас 22 мая! Пока они там тебя хватятся, ты уже вовсю служить у меня будешь!

Кузембаев довольно запальчиво объяснил мне примат Закона о всеобщей воинской обязанности над распоряжением 3-го Главного управления МЗ СССР – первое основано на Конституции СССР, тогда как второе на Конституции отнюдь СССР не основано.

– Как же «служить», тащкапитан, когда тут такое творится?

– Где «творится»?

– В тылу, тащкапитан. В тылу меня уже квартиры лишили!

– Я же сказал – позвоню-восстановят. В крайнем случае позвонит лично военком!

– Не восстановят, тащкапитан. Бумага из Москвы пришла, начальник резолюцию наложил. Пошло сразу и в кадры, и в бухгалтерию. Я там уже и не работаю больше, получается. Неоткуда вам меня призывать.

Кузембаев крепко задумался. До него начало доходить, что ситуация складывается непростая. Я решил помочь ходу его мыслительного процесса.

– Если я сейчас иду в Армию, тащкапитан, выполняя Конституцию СССР, то ведь по Конституции СССР граждане СССР имеют право на труд и на жилище. А оба эти права у меня оказываются нарушены – рабочего места у меня в настоящее время уже как бы нет, так же нет и жилища, поскольку я снят с квартрного учета. Получается, что выполняя одну статью Конституции, мы с вами нарушаем две другие статьи Конституции, тащкапитан.

– А куда тебя… вас с ней отправляют?

– На Украину, тащкапитан. В Херсонскую область… в медсанчасть АЭС. Давайте сделаем так: я отсюда уволюсь, приеду на Украину, устроюсь там на работу, встану снова в очередь на квартру – а вы меня в Армию с Украины и призовёте! А?

Красота моего плана, изложенного в совершенно искреннем порыве, вполне подействовала на капитана Кузембаева. Тень, упавшая на красивое лицо советского офицера, исчезла. Вместе с тем, оставалась полутень – получалось, что я вроде бы пришёл к нему призваться, причём, с рвением и энтузиазмом… бросая жену, эту симпатичную девочку… а вместо этого исчезаю как приписанное к его военкомату лицо… и симпатичная девочка, приписанная к его военкомату, исчезает вместе со мной…

"Швейк и поручик Лукаш молчали и долго глядели друг на друга. Лукаш смотрел на Швейка, как петушок, стоящий перед курочкой и готовящийся на нее прыгнуть; он словно хотел его загипнотизировать. Швейк, как всегда, отвечал поручику своим теплым, приветливым и спокойным взглядом, как будто хотел ему сказать: "Опять мы вместе, душенька. Теперь нас ничто не разлучит, голубчик ты мой". Так как поручик долго не прерывал молчания, глаза Швейка говорили ему с трогательной нежностью: "Так скажи что-нибудь, золотой мой, вымолви хоть словечко!"

Капитан молча встал, подошёл к конторке, где у него хранились учётные карточки. Отыскал мою и вернулся на место.

– Вы когда увольнетесь, какого числа? – перешёл он снова на «вы».

– 16-го июня. Иначе не успею отпуск отгулять.

Кузембаев написал в карточке «Убывает с 16.06.1989». Я физически ощущал, как хочется ему поставить «ё» после буквы «У». Но капитан продемонстрировал настоящую офицерскую выдержку. Раписался, поставил печать.

– Желаю удачи на новом месте работы, – сохранил он своё красивое и волевое лицо.

Не трогайте небо!

Я знать не хочу,

Кто поет песню:

«Марш, марш левой,

Марш, марш правой!»

Я не видел картины дурней,

Чем шар цвета хаки…

Большая жизнь zyablikova

"Занимаясь педиатрией, молодой врач быстро осознал, что толку от лечения маленьких пациентов будет куда больше, если родители введут доктора в курс своих семейных отношений. Педиатру Споку понадобилось знание психологического климата в семье, условий, в которых воспитываются дети, и даже условий, в которых воспитывались их родители."

"Коммерсант". "Подлинная история доктора Спока"

Итак, я – zyablikov, и всегда самой большой моей проблемой оставалось уйти с приёма. Казалось бы, чего проще, сделал дело – гуляй смело… в смысле, закончил приём – иди домой с чувством выполненной клятвы Гиппократа! Но что значить "закончить приём"? Если время приёма закончилось, то ведь это совсем не значит, что и приём закончился, так как под дверью остались больные…

Впервые я столкнулся с этим в 1989 году. Я тогда только начал "большую жизнь" и сдуру по молодости согласился "перекрыть" приём детского хирурга, так как коллега ушёл в отпуск. Сам я тогда работал на 0.5 ставки травматолога в отделении, на 0.5 ставки травматолога взрослой поликлиники и до 0.5 ставки дежурств по экстренной хирургии. Поэтому ещё 0.5 ставки оказались для zyablikova той самой соломинкой, которая ломает хребет верблюду.

Мне сказали, что детский приём – ерунда, там на "полставочки" всего 16 больных надо "обслужить", ну, я ринулся обслуживать. Конечно, 16 больных я никогда не "обслуживал" за эти 3 часа. Город был, что называется, "молодой" – бывшая ударная комсомольская стройка. В нём "давали квартиры", и детей за время стройки комсомольцы успели наклепать, что называется, "дофига и больше". Делали это, прежде всего, ради квартиры – с двумя детьми светила трёхкомнатная, с тремя – четырёхкомнатная!!

– Как там мамки-папки? – каждый раз спрашивали меня опытные коллеги.

– Нормально, – пожимал я плечами, не понимая, что такого зловещего в этих "мамках-папках", фактически моих ровесниках. Молодые прекрасно понимали молодых, никаких проблем я ни с кем из моих пациентов (и их родителей) пока не испытывал.

Поэтому я принимал не меньше 20-25 детей, и не только принимал, но и успевал оказывать экстренную помощь детскому населению, так как дежурный хирург начинал работать в "приёмнике" только с 16.00. Как бы то ни было, я справлялся и вполне успевал перебежать с одних 0.5 на другие 0.5.

В какой-то из этих дней непосредственно перед Ноябрьскими я вдруг почувствовал, что не успеваю. Больные (вернее, дети с родителями) всё шли и шли, а шаткая стопка готовых к приёму амбулаторных карт всё не уменьшалась, так как то и дело приходила маланья из регистратуры и деловито подкладывала туда новые, как будто дровец в печку подбрасывала. Две мои медсестры не переставали возмущаться, но маланья только криво щерилась в ответ – вон, доктор у вас молодой, хваткий, из Москвы, пусть работает… а то ишь!

Я возмущаться считал ниже своего достоинства, и, будучи всецело поглощён своим занятием, не следил, сколько их там пришло-прошло. Как учил Виктор Суворов, "врагов не надо считать, их надо бить", что и стало моим девизом в первые 20 лет работы.

Но когда "скорая" привезла ребёнка 6 лет с рваной раной тыла стопы сантиметров в 8 длиной, я вдруг понял, что сегодня принять всех желающих у меня не получится! До конца приёма оставалось минут 10, а потом мне надо было бежать во взрослую… но в кабинете уже сидели трое или четверо, кого я уже начал принимать-перевязывать, noblesse oblige, этих-то не выгонишь на полприёме!

Я был после дежурства через дежурство (тоже кого-то "перекрывал"). Поэтому сделал самое глупое, что только может сделать практикующий врач – выглянул в коридор и объявил, что приём я заканчиваю! так как "ввиду массового поступления" не успеваю сегодня принять всех (впрочем, очередь видела "скорую", только что доставившую свежепострадавшего, и сама могла оценить степень моей заёbанности… поглощённости).

– Для тех, у кого срочно, идите в приёмный покой, там дежхирург с 16.00! У кого не срочно, приходите завтра! в смысле, после Праздников…

Что тут началось! Разумеется, никто и не подумал сделать так, как следовало из моей сортировки. Вся очередь детей и родителей, "мамок" и "папок" человек в 25 слитно загудела, поднялась с мест и ринулась за мной в кабинет, моментально блокировав меня там и лишив возможности работать.

Содом стоял такой же, как на тонущем "Титанике", только вместо спасательных шлюпок был я, zyablikov. И все, абсолютно все, аппелировали, восклицали, настаивали, требовали чтобы я их, точнее, их с их сраными детьми, немедленно, безотлагательно, безоговорочно принял, и точка!!!

– Это что за фокусы такие, мы тут два часа сидим уже!

– Как это так "закончил приём", когда мы здесь?!

– Ему домой пора, а дети-то почему должны страдать??

– Вот примете нас всех, тогда и можете приём заканчивать!!!

Причём, никто из этих детей не истекал кровью и не был ни в шоке, ни даже в состоянии средней тяжести, а военно-полевую обстановку в моём кабинете каждый мог видеть – несколько детей с родителями уже обсели мой стол, заваленный надписанными картами и незакрытыми больничными "по уходу", в перевязочной лежал маленький ребёнок с "открытой раной"… но всё это абсолютно не добавляло мне очков, я мог с таким же успехом сидеть и пить чай с медсёстрами.

"Часы работы" большими буквами были написаны на двери кабинета, но это, как говорится, "часы, только для белых, часы". А детский хирург к "белым" у нас не относился…

Никак не ожидав подобной реакции от своих ровесников, я поступил ещё глупее, начав объяснять свою ситуацию "мамкам" и "папкам" – что через 10… нет, уже через 8 минут я должен быть на следующей работе, на приёме во взрослой поликлинике, где меня ждут… а тут я принял всех, кого мог, и гораздо больше нормы… а сейчас пусть все выйдут и не мешают мне оказывать экстренную помощь!

– У кого срочно – идите в приёмный покой, там дежхирург вас осмотрит! А у кого не срочно, приходите после праздников!!!

– Доктор, но Вы же давали клятву Гиппократа! Вы же должны оказывать помощь! – укоризненно прозвучало от какой-то «мамки» с тихой белокурой 8-летней девочкой.

(Позднее выяснилось, что у девочки "вскочил прыщик" на предплечье, который благополучно саморазрешился без лечения.)

Ничто не действует на разъярённого быка сильнее, чем красная тряпка, а на медработника, в пылу оказания помощи прикреплённому населению, сильнее, чем "клятва Гиппократа"… а я тогда только два года, как выпустился из мединститута. Справедливости ради, скажу, что сперва скосил глаза на прыщик. Не помню, что именно я ей ответил, но, видимо, что-то очень грубое – типа "я никому ничего не должен" – заканчивался 4-й год Перестройки, вполне в духе времени – потому, что мамка немедленно воскликнула:

– Нет, вы посмотрите на него – такой молодой, а уже так отвечает!!

Тут я совершенно потерял контроль над собой. Как и все очень молодые врачи, я считал, что года интернатуры и года дежурантства в х.о. вполне достаточно, чтобы "понять службу", в смысле, разобраться в писанных и неписанных правилах советской медицины. Героически представляя своё будущее только у операционного стола, "в стационаре", поликлинику, тем паче детскую, я за "медицину"-то не считал!

Сказав, что вся очередь в едином порыве ринулась ко мне в кабинет, я покривил душой – ко мне в кабинет она ринулась не вся. Наиболее активная часть "мамок" не стала терять времени на зачитывание мне моих прав и обязанностей. Половина из них сразу отправилась к заведующей детской поликлиникой, а половина отправилась в регистратуру – звонить главврачу.

Какой же ящик Пандоры я тогда открыл! мне страшно до сих пор.

От немедленной физической расправы над сволочной "мамкой", попрекающей меня возрастом (мне только исполнилось 25) и «клятвой Гиппократа», меня спасла заведующая поликлиникой.

– Так. Доктор, во-первых, почему вы без шапочки?!

Дальше было "во-вторых", "в-третьих", в десятых. Накануне я смотрел в видеосалоне голивудский фильм ужасов "Кошмар на Улице вязов", и сейчас ощутил себя одним из жертв Фредди Крюгера. У завдетской поликлиникой тоже были длиннющие ногти и отталкивающая внешность.

– Я уже принял свою норму!

– Норма! Да какая "норма" может быть у хирурга, тем более, в детской поликлинике! А то вы не знали, на что шли! У вас у самого-то нормы нет, патология сплошная! Хорош врач, который хладнокровно убегает от своих больных!

– Я не на гулянку убегаю, между прочим – во взрослую поликлинику, где у меня ещё один приём!

– Ничего, подождут ваши взрослые! Не переломятся. Всё лучшее у нас – детям, zyablikiov! А вы – комсомолец, и должны проявлять особую сознательность…

Происходящее казалось каким-то нереальным – я был кругом неправ, должен был надеть шапочку, зашить рану и продолжить амбприём детского населения в штатном режиме! а потом, как молодой специалист, ещё и писать объяснительную по "возмутительному факту" на имя главврача.

А во "взрослую" заведующая, так и быть, позвонит, объяснит ситуацию.

До сих пор я страшно жалею, что тогда не окончательно сорвался – не сорвал с себя белый халат, не потоптал его ногами и не ушёл с приёма, из этой поликлиники, из больницы и из медицины вообще! Такого мне терпеть ещё ни разу не приходилось, да ещё и публично – вся очередь стала свидетелем моего безмерного унижения! Я ведь даже возразить ничего никому не смог нормально, только дерзил в ответ ломающимся мальчишеским голосом с пылающими щеками и слезами на глазах…

То-то радости было в очереди, когда через 15 минут меня вызвали в регистратуру – звонил главврач в нетерпении вылить на меня свой ушат помоев. Как молодой специалист, я тогда встал в профкоме в "очередь на квартиру", распределение которых нисколько не зависело от профкома, а только от главврача.

До сих пор я вспоминаю случившееся тогда по кускам, ибо целиком это слишком невыносимое воспоминание.

* * *

На взрослом приёме тоже существовала проблема своевременного ухода. Она не была столь острой, как тогда на детском. По графику, три дня я принимал до 11.00, и меня тогда "менял" коллега, не нарушая, так сказать, надежд и чаяний очереди. А вот два дня в неделю мой приём был с 17.00 до 20.00. Принимал я довольно быстро, принимал "норму", но народ всё пёрся и пёрся. Талонной системы тут отродясь не водилось, да и какие талоны могут быть к травматологу, который оказывает экстренную помощь в часы приёма? плюс хиротделение поликлиники тогда работало по "бригадному подряду" и я вынужден был принимать "чужих" и непрофильных.

Так что, как бы быстро я не принимал, в 19.55 под моей дверью всегда сидели minimum человек пять "первичных»" не экстренных. Какого хрена Я не мог никогда понять, почему они тут сидят и ждут, как ни в чём не бывало, когда через 5 минут не только истекает мой рабочий день, но и поликлиника закроется на замок. Но ждали! и твёрдо рассчитывали на то, что я их вот возьму и приму, совесть-то есть же у меня. Причём, не просто работяги сидели забитые, домохозяйки загнаные, а порой и люди "среднего класса", даже при должностях, с законченным высшим образованием…

Сначала я попробовал решительно отказать – всё, товарищи, мой приём закончен! да и не только мой приём закончен, а весь приём закончен – по всей поликлинике, одни мы тут остались на всех 8-ми этажах… и надо спешить, пока нас с вами тут не закрыли (тогда охраны нигде не было – поликлинику маланья просто запирала снаружи и уносила ключ домой, телефона у неё не было, страшный дефицит был домашний телефон).

– А что нам теперь делать прикажете? – язвительно спрашивали меня больные, убедившись, что совести у меня ни на грош.

– У кого срочно, идите в приёмный покой, там дежхирург. У кого не срочно, завтра приходите. Только не непосредственно перед закрытием поликлиники…

Такой вариант ухода не проканывал срабатывал. Я приходил домой, принимал душ, переодевался и садился ужинать. Тут же приезжала "скорая" с водителем из приёмника. Вся непринятая очередь после моих слов дружно пёрлась шла в приёмный покой и требовала её принять, так zyablikov велел. Дежхирург пожимал плечами и посылал за zyablikovым машину. В оказании экстренной помощи никто не нуждается – пущай приезжает и принимает!

Иногда советские люди настолько сильно возмущались тем, что я их не принял, что шли за мной, шли до самого моего подъезда, всю дорогу объясняя мне, что это неправильно, что врач давал клятву Гиппократа и так поступать не должен. Я не возражал советским людям – во-первых, сил уже не было, а во-вторых, ведь действительно, не должен.

Но, так или иначе, в 20.00 мне всегда удавалось уйти без того, чтобы на меня накатали жалобу.

Хуже было в 11.00, когда меня не менял коллега. В 11.00 я уходил на 0.5 ставки в стационар, там у меня были палаты и операции.

– Это куда же это вы, доктор? – непременно спрашивали меня. – Так вот берёте и уходите?

– Я не домой, я в отделение ухожу, на операцию! – отбривал я.

ОПЕРАЦИЯ! Но волшебное слово не срабатывало. Кто-то пожаловался главврачу, тот немедленно позвонил завтравмой и приказал не допускать zyablikova к операциям, пока он не примет всех больных.

Мои официально утверждённые часы работы и тут никого не волновали, равномерно, как и мои права человека и работника. Права непринятых мною больных были превыше всего.

"Молодой специалист"

Сегодня с дочкой пытались попасть на приём к участковому врачу-педиатру в детской поликлинике на ул.Советской 57. Приём больных детей по расписанию длится 2 часа. Мы пришли за 45 минут до окончания приёма. У кабинета много народу с детками. Заняли очередь, ждём. За 15 минут до окончания приёма выходит медсестра и объявляет, что врач примет ещё несколько человек, а остальные могут расходиться по домам. Оказывается, за час до времени окончания приёма она уже выходила, узнавала фамилию последнего в очереди и предупредила, чтобы больше очередь не занимали. Кстати, приём вела одна из заведующих отделением.

Обратились в стол справок. Оказалось, что и дежурного врача нет в поликлинике. К врачу можно попасть только в часы приёма, либо вызвать на дом, но так как у нас температуры нет, то данная услуга нам не положена.

По приходу домой позвонила в облздрав, где мне пояснили, что врач не имеет права отказать в приеме больному ребёнку, а так как мы пришли в часы приёма, даже несмотря на то, что большая очередь, нас обязаны были принять. В данной ситуации надо было обратиться к руководству поликлиники, которое обязано организовать приём пациентов.

с медфорума

Итак, едва вступив в "большую жизнь", я тут же столкнулся с довольно серьёзной проблемой этой "большой жизни" – как уйти с приёма, когда по времени он закончился, но под дверью ещё сидят больные. Ибо сидели, сидели, сидели… как их не принимай!!! Причём, сидели под дверью больные не столько потому, что что-то срочное случилось. Или они были прям такими уж смертельно больными, что жить оставалось 24 часа и менее. Конечно, общедоступность советской медицины играла основную роль – идёшь ты с рынка в универмаг, проходишь мимо поликлиники, а колено уже две недели болит – дай, думаешь, зайду к травматологу, а не то снова жена пилить станет. Нет, тут ещё тут сильно играли факторы моих молодости, новизны (в городке все друг друга знали, как облупленных, а уж обоих местных травматологов и подавно) и, так сказать, моей "борзости", ибо я сразу заявил о себе как о какой-то "третьей силе". Во всяком случае, не отказывался, когда меня этой силой больные считали – врач я с дипломом или тварь дрожащая?! Вдобавок, я был вообще "не местный", а "откуда-то с Москвы".

Я же был пытлив, дотошен и вежлив, зациклен на стремлении самому всё понять, всё проанализировать и стать, в конце концов, не просто хорошим травматологом, а самым лучшим не только из существующих, но и всех теоретически возможных. Глубинка в этом смысле для молодого специалиста становилась просто Клондайком в его становлении, так как ни одна кафедра, никакое НИИ не даст тебе и 1\10 того, что ты зачерпнёшь в этих недрах. Я и черпал обеими руками. Мой чисто познавательный интерес к "данному случаю", от проявления которого я не мог удержаться, дебилы принимали за интерес к их собственной, трижды никчёмной, персоне. Все они уже знали, что при словах "доктор, у меня вот тут болит" я немедленно начну расшибаться в лепёшку – где болит? как болит? когда болит? давно болит? насколько сильно болит? когда не болит? от чего проходит? и т.д.

Натурально, пациенты повалили, как воды седого Днепра через плотину ДнепроГЭСа… причём, в основном, валили ко мне те, кто остался недоволен лечением обоих местных травматологических корифеев, или был вообще не согласен с их диагнозом. Много было и личных обид "на такое отношение", так как старшие товарищи, когда им сразу не "совали в карман", произносили задумчиво "надождать", откровенно саботируя интересы пациента и всячески хамя ему и родственникам. А наш советский человек "дать врачу" мог только "в морду"! Потом, "созрев", давали, конечно, хоть и с огромной неохотой, ставя себе это в невероятную заслугу и немедленно раструбливая на всех углах – да я этому дал аж 400 рублей! А тому 250! В смысле, вот я какой барин… Поэтому, идя на приём, все больные были уверены, что делают мне огромное одолжение, так как я был "ещё молодой"! Не в смысле – ходил по траве, босы ноги мочил… а в смысле, по-комсомольски относился к простому трудящемуся, профессионально, бескорыстно и "с душой".

Поэтому и сидели у меня под дверью "до упора", уверенные, что приму, приму как миленький и никуда я, …ь, не денусь. Разумеется, любая моя попытка "качнуть права" воспринималась больными крайне болезненно – как "ещё молодой", я никаких таких "прав" не мог иметь в "их" городе! Ишь, приехал тут!

"Тут" (впрочем, как и везде, где мне доводилось работать) царила местечковость, добавляющая свою щепоть жгучего перчика в и без того сборную солянку предельно мутных отношений "врач-больной".

Напоминаю, что, хоть я и получал раз в месяц 212 рублей 50 копеек (на 0.5+0.5 ставки, на которые был оформлен, без дежурств), я получал их стабильно – таков был "тариф на ставку" в медсанчастях бывшего 3-го ГУ МЗ СССР. Стабильно, в смысле, независимо от количества принятых, пролеченных, спасённых, выписанных, прооперированных больных, так как мне платили только за "часы". Поэтому принимать кого-то в своё личное время мне, несмотря на мои молодость, красоту и комсомольский билет, совсем не улыбалось. К тому же, личного времени у меня и не было – с одних 0.5 ставки я тут же перебегал на другие 0.5 ставки, и тратя своё время на одних пациентов, я отнимал его у других.

Выход, наконец, сыскался – я, дождавшись окончания приёма, мигал медсестре и уходил через гипсовую в "бытовку", в которой хранились (пылились) бумаги, костыли, шины, коробки с гипсовыми бинтами, ампулами с просроченным кетгутом и многое другое. В этой же бытовке мы снимали верхнюю одежду и переодевались. Из бытовки отдельная дверь выводила сразу на лестничную клетку, в стороне от очереди, и, если не ехать с 6-го этажа на лифте, а сыпануть вниз по ступенькам 25-летними ногами… а тут и вестибюль, и выход на улицу, на улицу, кого? угадайте с трёх раз конечно, Строителей! главную улицу нашего городка… то в считанные секунды я полностью исчезал… испарялся… аннигилировал… из пределов данного лечебно-профилактического учреждения!

Так что очередь ничего не подозревала, пока "следующий" не входил в кабинет со "Здравствуйте, доктор!!! у меня вот тут болит" и огорчался до невозможности, вдруг увидев мой пустующий стул и утомлённую медсестру, бесстрастно информирующую его о том, что

– Доктор уже ушёл.

– Как "ушёл"?!

– Приём закончил и ушёл.

– Как "закончил"?! А я к нему три часа сижу! И ещё там четверо, за мной…

Врал, конечно, как сивый мерин. Полчаса назад под дверью вообще никого не было, а у этого ещё пивная пена с усов не успела обсохнуть (рядом с поликлиникой располагался "гадючник", или, по новому, "сосок"). Но уличать больных было не только бесполезным, но и опасным занятием. Поэтому "очковая" Надежда (это была серьёзная, воспитанная, принципиальная девушка в очках) ничего на это не отвечала. Услышав, как хлопнула за мной дверь бытовки, она просто вставала из-за стола, включала в кабинете ультрафиолетовую лампу и принималась сортировать и мыть инструменты в перевязочной. Огорчённому до невозможности оставалось только понурить голову и выйти вон, огорчив до невозможности "ещё четверых"… или уже пятерых, так как подходили непрерывно…

Конечно, первый импульс среди этой группы посланных на… ой, непринятых мною больных был чисто охотничий – немедленно настичь бегущего, забыв про свои болячки… все мы подвержены азарту, а насидевшиеся в очереди пациенты, настроившиеся на приём именно сегодня, тем более. Но, поскольку никто не видел меня убегающим – я просто исчез с глаз, как хоббит – то в каком направлении повести погоню, никто не знал. Это обескураживало. Можно было "пойти к заведующему", но это надо ходить, ещё сидеть, ещё ждать, ругаться, и чего в итоге достичь? Как ни крути, а часы приёма действительно истекли, и нет никакого законного основания для того, что заведующий меня как-то вернул туда и заставил допринять огорчённых до невозможности претендентов!

А все они были простые рабочие, даже не начальство малой руки.

Так что ничего не оставалось, как пойти им, солнцем палимыми, разводя безнадёжно руками!!!

Зато я испытывал просто какую-то звериную радость, достигнув улицы Строителей, вдоль которой я мог как идти, так и ехать на общих правах, дарованных мне Конституцией СССР 1977 года редакции, ничем не отличаясь от других граждан Союза Советских Социалистических Республик.

"Х… вам, а не мой приём,– злобно торжествовал я. – Вот же ж с…ки какие… сверхнорматив, да ещё "нахаляву"… платите в кассу, какие проблемы! Приём врача – это труд, высококвалифицированный труд, тем более, приём врача-специалиста! Самим-то им что? Гегемоны! Закончился рабочий день, воткнули лопату в г…но, и хоть конём скачи, а им пора идти пиво пить. А врач должен работать… как говорится, "работайте, негры, солнце ещё высоко". Ибо нефиг тут нам!"

Вот так, с этой пылающей, просто классовой какой-то ненависти, и началось моё профессиональное выгорание…

Киевские дядьки

Лікарня Швидкої Медичної Допомоги заснована 1985 році. На сьогоднішній день ЛШМД – потужний лікувально-профілактичний заклад, в котрому можуть одночасно проходити лікування майже 700 пацієнтів. Це багатопрофільна лікарня,  тому вони отримують допомогу від всіх спеціалістів, що їм необхідні.

ЛШМД приймає найскладніших хворих в цілодобовому режимі, забезпечуючи  їм повний спектр обстеження і лікування.

Рятує життя і покращує його якість високопрофесійний колектив.  Кваліфікація наших лікарів та медичного персоналу дозволяє надавати допомогу оперативно і якісно. В центрі уваги кожного з них – життя та здоров’я пацієнта.

об"ява

Как говорится, «поезжайте в Киев и спросите, что там делал Паниковский до революции». Если вы поедете туда спрашивать про Паниковского, спросите заодно, что делал там zyablikov в год 80-летия революции. К тому времени ничто в Киеве уже не напоминало ни о Паниковском, ни о революции. ХХ век никак не заканчивался, Майдан ещё не знал о той роли, которую ему предстоит сыграть в XXI веке, и город, который никак не мог привыкнуть к новому качеству европейской столицы, был ещё вполне мирным, провинциальным, советским, и, если и тянул на европейскую столицу, то разве, что самую захудалую.

В 1997 году я проходил 4-х месячную первичную специализацию по нейрохирургии на базе одноименного Киевского НИИ, базой которого были так же отделения в 31-й больнице «скорой помощи». Это была колоссальная больница в 16 этажей, довольно современное здание, построенное в последние годы Советской власти. Подобная огромному заводу-гиганту, т.н. «градообразующему предприятию», 31-я больница одна обслуживала 5-миллионный Киев! Находилась она на самой окраине Дарницы, в двух трамвайных остановках от станции метро «Черниговская». О близости исполинской больницы свидельствовал сплошной двойной поток «скорых» – туда и оттуда, не прекращавшийся ни на минуту. Сам приёмный покой 31-й напоминал адище адово, какой-то чёртов госпиталь Мэш и высадку на пляж «Омаха» в фильме «Спасение рядового Райана» одновременно.

Не заблудиться внутри было очень сложно, даже с опытом работы в лечебно-профилактических учреждениях довольно крупных московских больниц. К счастью, все три нейрохирургических отделения, на базе которых наша группа занималась, находились на нижних этажах недалеко от центрального входа, и со второго-третьего раза мы уже научились приходить туда, куда надо, наравне с сотрудниками.

Нашей непосредственной базой была 2-я нейрохирургия, или нейрососудистое отделение, в котором располагалась учебная комната и кабинет руководителя клиники, академика Николая Ефремовича Пелешука. Там же был кабинет заведующего отделением и ординаторская – сущий вавилон, в котором постоянно творилось такое столпотворение пытливой, возбуждённой молодёжи в белых халатах, что разобрать, кто тут ординатор палатный, ординатор клинический, интерн, субординатор и просто непонятно кто – решительно было невозможно. Самому старшему, «Мишке», было едва ли 40, демократия в чистом виде, все были на «ты», «вась-вась» и «мить-мить», и в каком-то страшно энергичном, но совершенно бессмысленном движении, напоминавшем броуновское, проводили рабочее время. До больных, кажется, никому не было никакого дела, и, если не было операций, вся масса то торчала в ординаторской, то высыпала на лестницу курить.

Оперировали в дневное время только двое корифеев – сам Николай Ефремович, и заведующий, по фамилии, кажется, Бобрицкий. Довольно молодой, лет 35 невысокий чернявый мужчина, он оперировал по четвергам плановых сосудистых больных, в основном, на сонных артериях. Весело «балакая» при этом с обжигающе фигуристой операционной сестрой на «мове» на садово-огородные темы, бесконечно возбуждающие этих славных людей. Академик же, лет под 60, крепкий простецкий мужчина с повадками бывалого председателя колхоза, он был ещё и заведующим кафедрой нейрохирургии Киевского ИУВа, тем самым сосредоточив в своих руках необъятную власть. Соответственно, не выходил из образа «отца родного», что, в принципе, ему хорошо удавалось. «Нэ лезь поперэд батьки у пэкло» – было его девизом. Пелешук оперировал всё остальное на черепе и головном мозге, что не относилось к сосудам, в основном, травму, ту, что попадала во 2-ю нейрохирургию. Для таких больных вообще-то была предназначена «нейротравма», или 1-я хирургия, но там была «мясорубка» и нам, курсантам, не очень рекомендовали там показываться. Часть «нейротравмы» как-то попадала к нам, и либо её оперировал Николай Ефремович, либо переводили в «мясорубку».

Иногда академик делал в «мясорубке» обходы.

3-я нейрохирургия считалась спинальной и обособленной, в ней всем заправлял какой-то Ковтунец – нахал, с которым Николай Ефремович сильно не ладил, и на 3-ю необъятная власть Пелешука совсем не распространялась. Поэтому нам, курсантам, ходить туда настоятельно не рекомендовалось. Впрочем, свобода в Киеве, как и на всей Украине, была полная – кто хотел, шёл куда угодно и мог заниматься тем, что нравится.

Из врачей отделения никто не оперировал, во всяком случае, я ни разу не видел. Один раз лежала там какая-то внутримозговая гематома, которую должен был прооперировать «Мишка», тот самый 40-летний представитель многочисленной группы молодёжи, и он уже ходил фаворитом, распустив крылья, героем дня… но в последний момент что-то передумалось, и хирургом пошёл батька, поперэд которого лэзть было нельзя, то есть сам Николай Ефремович, а Мишка только ему ассистировал. Вся молодёжь набилась в операционную, академик, ни на миллиметр не отклоняясь от руководств, сделал резекционную трепанацию в проекции гематомы, рассёк твёрдую мозговую оболочку, скоагулировал и развёл шпателями кору лобной доли, выпусти сгусток крови объёмом кубиков в 50. Мозг запал, запульсировал, раздались восторженные возгласы молодых.

– Ну, все бачилы, як надо?– гордо спросил Николай Ефремович.– Ось так цэ и надо оперировать…

В «ридной мове» он был не очень твёрд и постоянно сбивался на великий и могучий – сказывалось суровое СССР-овское прошлое. На следующий день состояние пациента снова ухудшилось и контрольная КТ показала рецидив гематомы.

– От же подлюка, – прокомментировал академик. – Хотел, як лучше, а получилось, як всегда…

Пациента тут же перевели в «мясорубку», и больше я о нём не слышал.

По четвергам проходили общие обходы, которые делал либо Пелешук, либо ещё один, целиком русскоязычный профессор. С утра отделение обычно было забито «травмой», которой в «мясорубке» не нашлось места. Запомнился больной с лёгкой ЧМТ и резаной линейной раной предплечья. Рана была зашита патанатомической «ёлочкой» в приёмном покое. Пациент был в сознании и без повязки, поэтому «ёлочка» сильно бросилась в глаза. И вызвала всобщее негодование. Стали искать, кто так зашил, но так и нашли – в приёмном покое, как я уже писал, творилось ужасное.

Получалось, что днём в отделении делать было нечего, и это не стоило ни времени, затраченного на поездку до 31-й больницы, ни 25 копийок в один конец на метро.

– Надо прийти на дежурство, – решили мы между собой. – Тем более, что делать вечером в общаге?

В «общаге» КИУВа на бывшей улице Будённого, 27, на Татарке, где мы все, курсанты, тогда жили, делать, действительно, было нечего. Вернее, делать было нечего тем, кто приехал учиться, ибо обстановка в вечернее время там отнюдь не располагала к разгрызанию гранита. Водка «Золотые ворота» тогда стоила 2.35 грн, что составляло ровно 1 доллар США за поллитру, и эта водка текла рекой по всем 5 жилым этажам женской и мужской половин этого казённого, красного кирпича, в форме буквы «П», здания. Впридачу к водке, большое распространение тогда получили «похмеляторы» вроде «Джин-тоника» и «Ром-колы», не говоря уже о пиве 100 сортов типа «Оболонь», «Черниговское», «Рогань» и им подобных клинских. Поэтому, придя с занятий, коллеги предавались самому безудержному пьянству и тому, что ему сопутствует – обстановка в «общаге» была романтическая, знакомая всем ещё со студенческих времён, при этом начисто отсутствовал какой-либо надзор – деканаты, партийные и комсомольские органы, истреблённые под корень в борьбе за независимость.

Я лично приехал в Киев учиться, ибо нейрохирургия очень всерьёз интересовала меня. Поэтому, вернувшись с занятий и застав своих двоих согруппников и сокомнатников за столом, на котором стояли несколько бутылок «Золотых ворот», в тёплой компании трёх девушек… то есть, врачей- интернов-стоматологов, я решительно отверг приглашение «возглавить мероприятие» и снова поехал через весь Киев – дежурить!

Переодевшись в учебной комнате, я вошёл в ординаторскую и с удивлением не обнаружил никого из дневного столпотворения. Власть поменялась, и теперь их в ординаторской было двое, «их», я имею в виду – дежурных врачей, которых я раньше (и потом) больше никогда не видел. Один, высокий худой блондин-«ботаник» в халате до пят, очках, не старше 30, что-то писал в истории болезни, другой, упитанный невысокий мужичок в несвежем хирбелье и носках полулежал на диване с надпитой бутылкой «ром-колы» в правой руке. В правом верхнем углу работал телевизор, канал «1+1» с каким-то кулинарным ток-шоу на украинском языке. У дивана стояли стоптанные шлёпанцы.

– Я курсант, дежурить пришёл ,– обратился я к ботанику. – Можно?

Тот посмотрел куда-то сквозь меня и что-то пробормотал про себя, вроде «нэ розумию росийской мовой», хотя, впрочем, совершенно неразборчивое. Для истинного типа «ботаника» он был, пожалуй, как-то слишком по-сельски толстогуб, курнос и веснушчат. Пожав плечами, я обратился к ромкольщику с тем же вопросом.

– Шо, прийшлы дежурить? – переспросил тот, бесцеремонно оглядев меня влажным, «тёплым» взглядом. – А вам оно сильно надо?

– Ну, желательно, – выдавил я. – Хотелось бы получить как можно больше от учёбы, ну и ближе посмотреть, как работают столичные коллеги…

На это ромкольщик лишь сделал хороший глоток и показал на стул возле дивана.

– Сидайте, пока что дежурство у нас только началось. А чего не пошли в 1-ю нейрохирургию?

Я объяснил, что во-первых, там «мясорубка» (почему-то с этим определением все всегда сразу соглашались), а во-вторых, по нейротравме я уже проходил двухмесячные курсы пять лет назад и вовсю сам оперирую.

– Но мне хотелось бы теперь чего-нибудь более нейрохирургического освоить. Понимаете…

– Костя ,– представился тот, подавая мне правую руку, а левой закатывая под диван пустую бутылку.

– zyablikov, – пожал я и повернулся к ботанику, но тот не отреагировал.

– Особо осваивать тут нечего… – Костя извлёк из холодильника ещё одну бутылочку «ром-колы» и сдёрнул пробку… – так шо можно пока расслабиться. Пока что никто к нам ещё не поступал. Я – по экстренным, Васыль вон, – он кивнул на ботаника, – по тяжким, ну, кого под наблюдением дневная смена оставляет.

– И многих оставили? – в третий раз обратился к Васылю. -То есть, залишили…

– Та не, – снизошёл тот, наконец, до ответа. – Трёх… четырёх…

– А как узнать, что кто-нибудь поступил? – снова повернулся я к Косте.

– А это в приёмнике у нас Виктор Иванович сегодня ответственный. Он направляет к нам поступивших. А вот он, сам, – Костя резко сел, не выпуская, впрочем, бутылочки из руки.

В отделении откуда ни возьмись, появился пожилой, очень представительный доктор в халате на зёленом табельном хирбелье и в стоячей шапочке. Халат был белоснежен и застёгнут на все пуговицы. В руке ответственный нейрохирург держал историю болезни и рентгеновский снимок 30х40.

– Костя, я к тебе больную положил, – деловито сообщил он, не обращая ни на меня, ни на ром-колу ни малейшего внимания. – Там сотрясение и перелом плеча, вот снимок. Травматолога для консультации я тебе вызвал. Всё, передаю больную, – Виктор Иванович положил снимок и историю на ближайший стол и вышел так же бесшумно, как и вошёл.

Костя резигнантно пожал плечами и сделал большой глоток чуть ли не в половину бутылочки, начисто отбивший у него желание (если оно и было) идти осматривать вновь поступившую.

– А назначения кто даёт? – прервал я затянувшееся молчание. – Ты или ответственный?

– Когда как ,– неопределённо отозвался мой собеседник. – Травматолога ждём.

– Я сам немного травматолог, – застенчиво сказал я. – Можно снимок посмотреть?

На снимке, действительно, был перелом хирургической шейки плеча без смещения отломков. Качество снимка сомнения не вызывало. Смущало то, что не было ни буквы «Л» или «П», указывающей строну, или даже процарапания одной из этих букв по мокрой эмульсии, как делают рентгенлаборатны тогда, когда по каким-то причинам букву поставить не удалось. Смущало и то, что снимок был не подписан – ни ФИО, ни года рождения, ни даты. Вдобавок, это был снимок не свежего случая, а уже загипсованного – о чём красноречиво говорила белая ровная полоса по верхнему краю плеча, повторяющая его контуры.

Понимая, что вопросы задавать в чужом монастыре – признак крайне дурного тона, я всё же не удержался -

– А травматолог точно больную ещё не смотрел?

– Когда б он успел. Кроме Виктора Ивановича, ещё никто из врачей не смотрел. Сделали КТ, сделали рентген, подняли сюда, теперь ждём дежурного травматолога из отделения для определения тактики дальнейшего лечения.

Хлопнула дверца холодильника – Костя вооружился новой ром-колой.

– А гипс тогда кто наложил ей?

– Гипс? Якой гипс?

– Ну, вот этот, – показал я на полоску. – Этот снимок сделан уже в гипсе.

– Як «в гипсе»? – Костя слез с дивана, подошёл в носках, взял снимок, включил негатоскоп и начал с видимым напряжением рассматривать.

– А перелом тут где… ага, вижу. Василь, ты видишь тут шо?

Ботаник с места уже вовсю щурился сквозь очки, которые носил, скорее всего, для «понта», понимал «российскую мову» и мог даже на ней разговаривать, хотя и с акцентом:

– Шо-то бачу, тильки нэ вижу, шо, – гоготнул он.– Гыпса точно не вижу. Пэрэлом кистки бачу. Пэрэлом е…

– И я перелом вижу. Не, нет здесь гипса, – решил Костя, тыча пальцем в суставную щель. – Откуда гипс? Нет, нету.

– Так тут и буквы нету, и снимок не подписан, чей он, вообще непонятно, – без энтузиазма добавил я.

«Странно… у этого Кости стаж лет 10 точно, да и Василь этот не вчера институт закончил. А этот Виктор Иванович, т.н. ответственный? – подумал я. У нас, в степях Херсонщины, ни один хирург бы этих вещей не пропустил, сразу насторожился, а тут на тебе – три столичных чувака, в крутой клинике…»

– Травматолог придёт – разберётся,– несколько громче, чем следовало, произнёс Костя.

Повисло неловкое молчание, в течение которого Васыль куда-то выходил и возвращался, а Костя ещё раз слазил в холодильник. Кулинарное ток-шоу на экране сменилось фольклорным трио бандуристов. Наконец, за дверью громыхнуло, и в ординаторской возник крепкий доктор лет 30 с волевым лицом и мушкетёрским усами-стрелками, в белом хирбелье; халат был распахнут настежь, подразумевая могучую грудь и стальной пресс, и вообще был не надет, а накинут – больше для красоты, как ментик на гусаре. Густая роскошная каштановая шевелюра никогда не знала на себе плена медицинской шапочки.

Это и был дежурный травматолог.

Энергичность и действие мгновенно загорелись в этой сонной ординаторской. Бросив косой взгляд на пресловутый снимок, коллега что-то удовлетворённое промычал и исчез смотреть пациентку, или кто там был.

Через 5 минут он рематериализовался и молча сел писать историю болезни. Никакого словесного обмена с Костей или Василём не было.

– Коллега… – тихонько подлез я. – А какой диагноз Вы ставите?

– Перелом шейки плеча, – строго ответил коллега. – Тут гипсовать надо.

– А так ведь уже загипсовали вроде?

– Кто?

– Ну вот… на снимке… это ведь задняя гипсовая лонгета от здоровой лопатки…

– Лонгета?

Мушкетёр, или кто он там был, поставил снимок на негатоскоп и, наконец, посмотрел как следует. Оставив недописанную историю, он довольно резко умотался куда-то – видимо, снова смотреть больную, или кто там у них поступил.

Через 10 минут он вернулся, как ни в чём не бывало, и сел дописывать.

– Там нет перелома, – сухо сообщил он. – Видимо, снимки в приёмнике перепутали.

«Так как же тут не перепутать, – подумал я. – Как говорил Суворов, «их множество только умножит беспорядок…»

Решив, что пока что дежурства с меня достаточно, я скрылся в учебной комнате, что-то съел и выпил кефира. Потом достал монографию спинального хирурга Михайловского и устроился поудобнее в тишине, решив, что от чтения пользы будет больше.

Через два часа я снова наведался в ординаторскую, но ни Кости, ни Васыля там не было, только телевизор работал – вовсю шла задорная реклама «купуйтэ украинске». Я спросил у медсестры, та махнула рукой в сторону операционной.

Поступила женщина лет 55 – геморрагический инсульт с прорывом в желудочки. Костя и Васыль ставили наружный вентрикулярный дренаж, точнее, Васыль и Костя – первый яростно и неопытно крутил коловорот, второй ему подсказывал. Аромат ром-колы наполнял операционную. Анестезиолог не вынимал из ушей наушников, слушая какую-то заводную музыку, так как приплясывал время от времени, подходя к столу и заглядывая в рану. Похоже, он тоже был «под мухой».

В передний рог бокового желудочка воткнули иглу Кушинга, попали со второй попытки, по вынимании мандрена под напором вытекло кубиков 10 светлого ликвора, а потом потекла тёмная кровь со сгустками. Поставили вместо иглы катетер Сельдингера, 2-х миллиметровый просвет которого тут же намертво забился мозговым детритом.

Я не стал досматривать, ушёл в учебную комнату, и ночь провёл в чтении Михайловского. Утром зашёл в ординаторскую набрать воды в чайник, так как у нас не работал кран. Форточка была открыта, и перегар ром-колы весело выветривался морозным киевским воздухом. Работал телевизор, шли «новыны», и строгий диктор так бойко и жёстко тарахтел на мове, что я ничего не смог разобрать. Васыль сидел за столом, зевая, писал в историях утренние дневники, ответив на моё приветствие довольно учтиво. Костя на своём диване что-то мычал, уткнув нечёсанную голову в замызганную подушку без наволочки. Из-под дивана предательски выглядывали горлышки пустых бутылочек.

«Утро офицера царской армии ,– вспомнилась мне тематическая картина Кукрыниксов. – Сколько же он их вчера уговорил, два ящика, не меньше… Надеюсь, в холодильнике осталась ему пара на перед пятиминуткой…»

– Костя, – раздалось сзади, – я только что из реанимации, осмотрел твою больную после операции. Она агонирует.

Это был безукоризненный Виктор Иванович в наглухо застёгнутом белоснежном халате на тщательно наглаженные брюки и рубашку с галстуком. Он уже был без шапочки, свежевыбрит и густо пах очень приятным одеколоном. Сообщив эту малоприятную новость, ответственный нейрохирург исчез так же неожиданно, как появился.

Не думаю, что известие сильно огорчило Васыля и, в особенности, Костю, ибо вряд ли они рассчитывали на какой-то эффект от своей операции и делали её исключительно для хирактивности и тренировки. Я тоже не стал задерживаться и вышел вслед за Виктор Ивановичем.

Вскоре наши курсанты начали прибывать в учебную комнату. Все спрашивали, как прошло дежурство.

– Всю ночь оперировали, – как можно серьёзнее отвечал я. – Сущий дурдом.

– Эх, молодец ты, zyablikov! Сокол ты, Орлов! – воскликнул мой сокомнатник Андрюха К. Его лицо носило следы бурно проведённой ночи. – Орёл ты, Соколов! А мы вот чёрт те чем занимались… водка пили… земля валялись…

– Да ладно, – хмыкнул я. – Как вчера прошло?

– Ну, как… тебя нам очень не хватало. Эта, со стрижкой каре, из Ивано-Франковска… Зоя… она специально ради тебя приходила. Как ты ушёл, так и она ушла. Остались мы с Ваней вдвоём…

– Двох лышилися, – поправил я.

– Ну, не считая баб. Ваня ушёл свою до комнаты провожать и где-то потерялся. А я с этой, из Черкасс…

– Так, хлопцы, все зибралысь? – в комнату заглянул Николай Ефремович. – Кто в цю ночь черговал, той може додому идти, остальные геть со мной на обход у «мьязорубку»!

– Останешься, или в общагу?– спросил Андрюха.

– Пожалуй, поеду в общагу ,– решил я. – Мне ещё «мясорубки» не хватало. Высплюсь в тишине. Вы ж ночью фиг дадите это сделать, уроды…

Впереди были ещё 3.5 месяца этих весёлых курсов!

Первый поцелуй

"На работе стал получать знаки внимания от коллеги грезы о которой теребят сердце похлеще гитариста самоучки при солдатских аккордах. Мы на одной волне и общаемся словно знакомы с детства. Признаться честно, первый порыв был познакомиться поближе, выпить кофе и сгонять под глинтвейн (терпеть его не могу, но это же так романтично) покатать на пресловутых лыжах. Меня бесконечно тянет к ней и день на пятый приходит чувство вот-вот непоправимого."

Пикабу

В 1997 году я проходил первичную специализацию по нейрохирургии в Киеве, в Инстититуте нейрохирургии имени Ромоданова – там находилась кафедра КИУВа. Срок моей «первички» был стандартным, четырёхмесячным, с января по май. На время учёбы предоставлялось общежитие – казённое пятиэтажное здание на бывшей улице Маршала Будённого, 27 (этот адрес может быть известен многим коллегам, так как раньше сюда приезжали усовершенствоваться врачи со всего СССР), в тихом киевском районе «Татарка». Казённое здание в 5 этажей коридорного типа с комнатами на 3 человека, разделённое на мужскую и женскую половину. Я был тогда исполнен самых серьёзных планов, намереваясь провести эти 4 месяца предельно плодотворно – днём ходить на лекции и операции, ночью дежурить, в редкие свободные вечера читать монографии и руководства. Мне было тогда 32 года, и я считал, что всего способен добиться – если не сидеть, сложа руки. Что получилось из моих дежурств, я рассказал в мемуаре «Киевские дядьки». Поэтому оставалось ходить на лекции, на операции, на конференции и компенсаторно читать нейрохирургическую литературу. В КНИИЭНХ была очень хорошая библиотека – читать не перечитать – правда, закрывалась она рано, в 14.00, одновременно с окончанием занятий. Там мне охотно выдавали разные редкие книжки, типа Попелянского или Роуботэма в оригинале, 1945 года издания, особенно, видя мой интерес и усердие. Уважающие себя нейрохирурги удивительно нечасто посещали этот храм знаний. Проблема была, где читать. Читального зала в «общаге» не было, а читать в комнате не позволяла обстановка. Меня поселили с двумя другими зауряд-нейрохирургами – неплохими, в целом, ребятами, немного моложе меня. Один был из Симферополя, другой, кажется, из Запорожья. Оба уже работали нейрохирургами в мощных отделениях больших городских больниц, и эта первичная специализация была нужна им, как говорится, лишь «для галочки». Моего горения сокомнатники не разделяли и время, свободное от занятий, использовали не лучшим образом – сперва бурно пьянствовали, потом нашли себе на третьем этаже каких-то подруг, интернов-стоматологов, и пьянствовали уже с ними. Потом самый активный, («Андрюха») Андрей Семёнович К., лихой, как запорожский казак, начал сожительствовать с этой Леной из города Днепропетровска – крупной, черноволосой брюнеткой «в теле», тоже самой активной из этой женской стоматологической троицы. Оставшихся двоих дам, по идее, должны были разделить мы с («Айвеном») Иваном Даниловичем Б., но проявили необъяснимое, на взгляд энергичного Андрюхи, малодушие и пассивность! Мы с Айвеном оба были, что называется, «не по этим делам»… хотя та Зоя, которая должна стать «моей», была очень даже красивой блондинкой из Ивано-Франковска – неописуемо милой и скромной девушкой, самого строгого и даже религиозного воспитания. Эта застенчивая Зоя обнаружила такой честный, искренний, неподдельный интерес к моей персоне, что я вдруг с ужасом обнаружил, что этот интерес взаимен! Бедняжка «западэнка» с каждым днём всё больше бледнела от моего гнило-интеллигентского «москализма», в котором ей мерещилось моё абсолютное превосходство, какой-то прямо аристократизм… и это было чертовски привлекательно, очаровательно, даже сценически-трагично – что-то вроде фильма «Сорок первый» или повести Лермонтова «Бэла». Как-то так получилось, что поздним вечером мы с ней остались одни в комнате, сидели рядышком на моей кровати, говорить было не о чем, а неловкое молчание стало невыносимым. Надо было что-то делать. Я сделал… сделал то, за что Андрюха и Айэвэн потом очень долго ругали меня – объявил, наконец, Зое, что я женат и есть ребёнок! Почему-то это было очень нелегко сделалать, но я сделал и произнёс роковые слова. Этого оказалось достаточно – Зоя, ещё сильнее побледнев, ушла и перестала к нам, наконец, приходить, смущать бедного zyablikova. Изредка я встречал её на лестнице или на вахте- мы сухо здоровались и разлетались, закусив губу, как два случайно сблизившихся фотонных звездолёта – во всяком случае, с не меньшей скоростью. «А может, я неправильно поступил? – сокрушался я каждый раз. – Подумаешь, соврал бы разок, вон, Андрюха же врет своей Лене, что жена погибла в автокатастрофе, и оба счастливы… а у самого и жена живее всех живых и двое маленьких детей в Запорожье…» Но угрызения совести продолжались недолго и не отвлекали меня от овладения самой прекрасной женщиной по имени Нейрохирургия. У Айвена с третьей стоматологичкой, не помню ее имени, ничего такого не зажглось, по причине отсутствия взаимного интереса, и, если бы не Андрюха (точнее, его Лена, которая теперь постоянно торчала в нашей комнате), условия для возобновления штудирования специальной литературы начали складываться, наконец, благоприятные. К счастью, у тех вскоре тоже наступило взаимное охлаждение – то ли Леночка пронюхала, наконец, что ее кавалер женат, то ли Андрюха, как честный человек, решил оставить её в покое. К тому же, к середине февраля у моих сокомнатников закончились лишние деньги, и пьянствовать стало не на что. Жизнь, вроде бы, начала входить в колею – я утром и днём по индивидуальному графику стал посещать спинальную клинику Института и интенсивно участвовать там в обходах и операциях. Меня уже нарасхват брали на ассистенцию такие маститые корифеи спинальной хирургии как Цымбал, Косинов и Крамаренко, и я, наконец, почувствовал себя вполне пристроенным. К тому же, овладение нейрохирургией требовало освежить в памяти знания по нормальной анатомии нервной системы, начать, так сказать, с дальних подступов, и по вечерам я теперь штудировал Привеса и Синельникова с гораздо большим усердием, чем 15 лет назад во время учёбы в мединституте.

* * *

Тишина в комнате продолжалась недолго! Неугомонный Андрюха вскоре притащил откуда-то новую пассию – Марину из Кировограда, кардиолога с тематического усовершенствования. Эта Марина была невысокой, очень милой, очень ладненькой и очень открытой, русоволосой девушкой лет 26, очень «фигуристой» и, так сказать, чрезвычайно аппетитной в плотском отношении. Марина эта была в разводе, с маленьким ребенком, который остался в Кировограде у бабушек. По идее, она, как и Лена и Зоя, тоже была «в поиске», но с Андрюхой они выходили, что называется, пара – он на неё «запал» и она на него «запала», хотя и тут он наверняка наврал про погибшую в ДТП жену. Но кто не врёт девушке – тот не спит с нею. Нам с Айвеном оставалось лишь завидовать беспринципному коллеге и сокрушаться по поводу несовершенства человеческой природы вообще, и «бабы-дуры» в частности. Хотя Марина была очень свойской и компанейской, её присутствие в комнате, в которой лежали могильные плиты Привеса и Синельникова, не способствовало моему прогрессу. К счастью, в её комнате на четвёртом этаже жила одна «мёртвая душа», а третья койка постоянно пустовала. Поэтому Андрюха вскоре переехал к Марине, а Айвен уехал на длительный срок к себе в Симферополь, намереваясь приехать только к самому окончанию за сертификатом. Сложились условия, о которых я мог только мечтать – я остался один!!! Андрюха забегал иногда, отхлебнуть тайком из бутылки, которую он прятал в моих вещах – Марина усиленно кормила К. украинской кухней, по части которой она была абсолютным экспертом… но держала в трезвости, и чуть что, мгновенно появлялась, грозно подбоченясь на пороге нашей комнаты и тут же загоняла бедного Андрюху «в стойло». Чутьё у неё было феноменальным, а характер железный. – И на что только не пойдёт настоящий мужик ради хорошей эякуляции… Итак, на протяжении почти 4 недель, до второй декады апреля, я мог, наконец, посвятить себя всего учёбе! Овладение нейрохирургией шло семимильными шагами. Конечно, 4 месяца для этого – очень и очень мало, но у меня уже было тематическое усовершенствование по нейротравме в 1992 году, и я сам давно оперировал. Плюс, я всегда был чрезвычайно способным к обучению, хватал на лету, и, если не выбился в институте в отличники, то только по причине лени, разгильдяйства и пассивности по комсомольской линии. Теперь же этих препятствий не существовало, я твёрдо знал, чего хочу и как этого добиться. Моя учёба шла к завершению семимильными шагами, и очень скоро в галактике нейрохирургов должна была ярко вспыхнуть ещё одна звезда!

* * *

Но тут случился новый врачебный заезд, и в комнату Марины, наконец, поселили «какую-то мымру» – её коллегу, кардиолога – и та спугнула сладкую парочку! Теперь Андрюха с дамой сидели в нашей комнате, всем видом намекая – а не пошёл бы ты, zyablikov, погулять, на улице такая погода. Действительно, весна пришла в Киев в тот год очень ранняя, бурная и пьянящая, а самое главное – отвлекающая от учёбы. Выходя из института, совершенно не хотелось идти в общагу, а хотелось бесконечно гулять по бесконечно лирическим киевским улицам – тем более, что «общага» находилась недалеко от таких исторических мест, как Подол, Андреевский спуск, Владимирская горка, Богдан Хмельницкий с Софийским собором и парк Бабий Яр. Весна всегда приходит без спроса – просто приходит, и всё. Напомню, zyablikovy было только 32 тогда. Делать нечего, чертыхаясь в душе, я попёрся на улицу (ключ в замке тут же клацнул), где моментально попал под бесконечное очарование весеннего Киева и прогулял по нему более трёх часов. Вернувшись, наконец, в «общагу», я был крайне удивлён тем, что дверь в нашу комнату была до сих пор заперта! На мои стуки никто не отозвался, ключа на вахте ключа тоже не было, пришлось идти к Марине в комнату. Там за столом сидела мымра – высокая сухощавая женщина в квадратных очках, которая усиленно читала «Неишемическую кардиологию» и ела печенье из пачки. Будучи наслышан нелестных отзывов от Марины, я как можно официальнее представился и спросил, не знает ли она, где её соседка или Андрей – даже не столько, где её соседка или Андрей, а где единственный ключ от моей комнаты. «Мымра», прилежно обведя меня внимательным взглядом синих-синих глаз через довольно выпуклые линзы, сухо ответила, что нет, не видела ни свою соседку, ни Андрея. О том, где ключ, она так же не имеет ни малейшего понятия. Мне оставалось только откланятся, но сокомнатница Марины неожиданно предложила мне подождать их здесь, так как не имея ключа, идти-то мне некуда. Это не совсем так, вполне можно было пойти «на телевизор», в крайнем случае – посидеть внизу в холле… но я почему-то не пошёл. Предложение подождать здесь было весьма кстати – я устал и проголодался, а потом, это же общага, всё-таки. «Мымра» (кем она могла показаться только на первый взгляд) предложила мне чаю с печеньем и абрикосовым вареньем, и оказалась довольно приятной девушкой лет 30, по имени Лариса из города, кажется, Кременчуг. Она работала кардиологом на 1.5 ставки (с дежурствами), была замужем, есть ребёнок, сынишка. Институт закончила с красным дипломом (и примерным поведением, судя по её облику и манере держаться). Я, в свою очередь, рассказал о себе – что работаю травматологом тоже на 1.5 ставки, хочу вот дополнительно освоить нейрохирургию, тоже женат, дочка и т.д. Как говорится, «без напряга» между нами завязалась непринуждённая беседа. Было интересно и увлекательно (она была чрезвычайно начитанна), и приятно смотреть на Ларису – ведь была очень даже ничего собой, натуральная блондинка с правильными чертами лица, высокая, стройная, длинноногая – хотя при этом несколько угловатая и сутулая – как, впрочем, и положено быть отличнице и хорошему товарищу. В этом смысле она была просто классический типаж очкастой книжницы, который троечница Марина обозвала «мымрой». При первом взгляде многое в ней в глаза не бросалось, но при втором, третьем… сотом… каждый раз отыскивались какие-то новые и неповторимые черты и чёрточки. Лариса тоже пристально изучала меня через свои очки. Таких синих глаз я ни у кого больше не видел. Хорошо, что оба мы были семейные люди и разглядывать друг друга можно было не смущаясь. Давно я не разговаривал с женщиной – в смысле, не с женой, а «с женщиной». Это было тем более ценно и приятно, что последние 3 месяца я общался исключительно с мужчинами. Ларисе, кажется, общение со мной minimum развлекало, впрочем, я всегда чувствую, интересен я собеседнику или нет. Ей я да, был интересен – причём, всё сильнее и сильнее. Почему-то осознание этого меня приятно волновало. Вскоре явились наши голубки, «вжопу пьяные» – они сперва пошли в кино, потом напились в приобщагинской забегаловке, ключ унесли с собой – понятное дело, весна, гормоны, соловьи. Выпить была, конечно, идея Андрюхи, наравне с женщинами, ввпивка была вторым смыслом его немудрёной жизни. Как-то ему удалось уломать Марину разделить компанию, ибо сама она относилась к «этому делу» без энтузиазма, не то, что к «другому делу». На следующий день я уже пошёл к «мымре» с учебником, оставив в комнате Андрюху с Мариной, безо всяких намёков с их стороны. Меня охотно впустили, и на какое-то время комната Ларисы превратилась в читальный зал – мы с ней прилежно сидели за столом, уткнувшись в книги. Потом я предложил пойти погулять, на что Лариса с видимым удовольствием откликнулась. Часа четыре я водил её по Киеву, увлекательно рассказывая о достопримечательностях, как настоящий гид со столичными манерами. Лариса очень нравилось – уже неделю, как она приехала, но всю неделю просидела в комнате, так как надо заниматься, а одна никуда не пойдёшь в незнакомом городе. Походка её была необыкновенно легка. Я заметил, что и сам с ней стал как-то легче, невесомей, что ли. Потом мы с девушкой (пусть не "моей девушкой", но кому какое дело) купили в супермаркете сосисок и макарон, печенья «Эсмеральда» и Лариса приготовила очень вкусный ужин, после которого пили чай, ели печеньем и увлечённо говорили о творчестве позднего Достоевского. Лариса утверждала, что великий писатель – родоначальник детективной и психеделической литературы, я же доказывал, что образы алкоголиков гораздо роднее и милее его сердцу, чем психов и преступников. Она (хрустя печеньем) – не само убийство, а именно состояние преступника перед, в момент и после убийства придают книгам Достоевского неповторимую уникальность! Я (яростно хрустя печеньем) – именно тема хронического алкоголизма в творчестве позднего Достоевского придаёт его произведениям такую правдоподобность и пронзительность! Мы бы ещё сидели, но тут припёрлась Марина сильно не в духе – она насмерть разругалась с Андрюхой – всем видом показывая, что хочет спать, и нам пришлось расстаться. Учебник я не стал забирать с собой. Следующий день напомнил предыдущий как две капли воды, кроме того, что мы гуляли не на Подоле, а в Бабьем Яру, незаметно перешли на «ты» и вместо макарон с сосисками на ужин были оладьи со сметаной. После ужина о Достоевском уже не говорили, а снова открыли специальную литературу. В полном молчании (лишь иногда перелистывалась страница) прошёл час, другой, время приближалось к полуночи, а Марина всё не шла. Посередине стола, невидимая за книгами, стояла надорванная пачка с печеньем «Эсмеральда». Периодически то она, то я, брали оттуда печенюшку на ощупь, время от времени наши пальцы там неожиданно встречались и тогда между ними проскакивали электрические разряды. Каждый раз, протягивая руку, становилось тревожно-интересно – коснусь ли я в этот раз её длинных, тонких холодных пальцев. И, когда не касался, возникало непонятное чувство Когда касался, чувство возникало другое, ещё более непонятное. Вдруг я заметил, что мы с ней не столько читаем, сколько делаем вид (страницу никто из нас уже час не переворачивал), а сами неотрывно следим друг за другом – когда протянется рука за печеньем. И мы оба это одинаково понимали… – Ну, я это… пойду? – выдавил, наконец, я, когда неловкое молчание в комнате стало невыносимым. – Куда? – спросила Лариса, не отрывая взгляд от одной и той же страницы в «Клинической электрокардиографии». – К себе… поздно уже… – Боюсь, что уже слишком поздно. -Ну да… они там спят, наверное… -Оставайся, ты мне не мешаешь. -Ну, тебе спать пора уже, завтра ведь на занятия. -Так и тебе на занятия… Я с отчаянием посмотрел в синие-синие глаза коллеги. Лариса глядела на меня поверх очков довольно твёрдо, с каким-то вызовом… как я ни старался, взгляд её я не выдержал и часто-часто замигал. Мои пальцы накрыли её пальцы посреди стола на опустевшей пачке. И нежно переплелись с ними. Другая моя гладонь хищно легла девушке на колено. Плотоядно поползла выше, под край халата. «Основной инстинкт», – понял Штирлиц. – Я сначала в душ… ты пойдёшь? – глухо спросила она, откладывая, наконец, книгу. – Я дам тебе полотенце… Когда мы вернулись из душа, часы показывали уже 01.30. Несмотря на то, что это были самые странные 01.30 в моей жизни, банальность последующей сцены не поддаётся описанию. Так легко и гладко ещё ни с кем это у меня не получалось с первого раза – как будто мы с Ларисой были не законными супругами каких-то людей, а многие годы прожили бок о бок в любви и согласии. Даже прелюдий не потребовалось, мы с ней сразу «перешли к делу», что называется, не испытывая ни стыда, ни страхов, ни сомнений, ни волнений – а только полное взаимное доверие и насущную необходимость делать именно то, что сделали. После этого оба молча заснули. Пробуждение было уже не таким странным, как засыпание. Рядом лежал родной человек и, улыбаясь, разглядывал меня с видимым удовольствием. Без очков лицо Ларисы выглядело совершенно иначе, но я узнал бы его из миллиардов. Накормила завтраком и дала список продуктов, которые надо купить на обратном пути из института. Из общаги вышли вместе – она пошла на метро (кафедра кардиологии была в 31-й больнице), а я свернул с б. улицы Будённого на Кмитовский проезд. Институт нейрохирургии им. Ромоданова был в 10 минутах ходьбы от нашей общаги. На следующий день мы переехали – Марина с кастрюлями к Андрюхе, я с книгами к Ларисе, зажив, так сказать, семьями. У Марины в конце апреля на выходных был день рождения, и они пригласили нас с Ларисой. Наша бывшая холостяцкая комната приобрела, наконец, вполне благообразный вид милого такого гнёздышка. Откушав бесподобнейших марининых вареников и выпив водки «Золотые ворота», пошли вчетвером в кино «Копи царя Соломона», с Шэрон Стоун и Ричардом Чемберленом, потом сели играть в подкидного дурака, парами – Андрюха с Ларисой, а я с Мариной – превесело проведя время. Можно было продолжить и в воскресенье, и развратный Андрюха мне усиленно подмигивал – «устроим реально пара на пару, а потом поменяемся», но вряд ли бы такая игривая мысль пришлась по вкусу Марине, а нам с Ларисой надо было заниматься. Она тоже хотела вынести с курсов что-то большее, чем впечатления о столице. Серьёзности и целеустремлённости Ларисе было не занимать. К тому же, надо было идти в магазин, готовить, стирать – короче, решать массу мелких бытовых вопросов совместного проживания. В компании этой замечательной, удивительной, такой близкой и родной девушки и закончились те мои незабываемые курсы! Мне ни с кем не было так хорошо, как с ней – легко, ясно и спокойно. У меня остался тогда непропитым миллион российских рублей (старыми), и я нашёл ему гораздо лучшее применение. На Майские праздники мы даже сходили в оперу – в Киевском оперном театре (в котором 75 лет назад убили Столыпина) давали тогда «Володымир-хрэститель» и «Сэвильский цирульник». Лариса, будучи чистокровной украинкой, которая никогда не выезжала за границы Украины, даже в СССР, безмолвно терпела мои издевательства над ее ридной мовой, которые я себе время от времени позволял, лишь поправляя при этом мою грамматику и произношение. В выражениях по поводу «Володымира- хрэстителя» я не стеснялся. С умницей Ларисой не надо было стесняться. Пошли на «Сэвильского цирульника», сидели в ложе… к моей досаде, актёры пели тоже на мове! Надо же было изуродовать очень хорошую и профессиональную постановку бессмертной оперы!!

Мисця!

Пролунай ширше, народе!

Мисця!

Миста пэрший улюблэнець йдэ,

Пэрший!

Щасливый долею я, слово чести,

Життя чудове дилка такого

Наче мени, наче мэни!

Фигаро! Я тут! Фигаро! Я тут! Гей, Фигаро! Я там!

У нас е гиппопотам, Фігаро тут, Фігаро там, Фігаро тут, Фігаро там, Фигаро вгору, Фигаро вныз, Фигаро вгору, Фигаро вныз…

Лариса со мной была совершенно согласна. Мы никогда не говорили о своих оставшихся дома половинах, зная, что они есть, и это данность. Ходили вместе на почтамт звонить домой, часто даже из соседних кабинок, на минуты перенесясь в семейную обстановку и забыв о существовании друг друга. Не знаю, как там она, а я вполне дорожил своей женой – просто это было другое, совершенно другое. Цикл усовершенствования у Ларисы закончился на неделю раньше моего. Я проводил её на вокзал, и мы некоторое время постояли у вагона, опустив головы и вздыхая. Расставаться не хотелось, но и остаться было невозможно. В прощальном поцелуе я узнал, наконец, вкус ее губ – это был наш с нею первый и последний поцелуй. Через неделю, сдав довольно трудный экзамен (только трое сдали из группы в 15 человек), с сертификатом нейрохирурга в кармане, я навсегда покинул удивительный Киев.

Укусы клещей и моя борьба с пациентами

"О, а еще лет 5 назад, когда еще за Волгой жили, сняла с себя клеща. Там вообще цирк был. После прогулки по лесу я нашла у себя на пузе клеща. Он еще не укусил, так сидел. Я хотела его по-тихому уничтожить, а родственники увидели – подняли панику, типа срочно ехать в СЭС, сдавать клеща на анализ, и меня заодно – вдруг уже тяпнул. Пока кипешили, клещ упал куда-то на пол, всей семьей его искали весь вечер, и ведь нашли! Решили, что в ночи ехать в СЭС как-то не в тему, клеща положили в пенициллиновый пузырек и отложили до следующего дня. Я на след. день не поперлась в СЭС, мне с работы было не удобно отпрашиваться, а Женька свозил-таки клещика на анализ. Там сказали, что клещ здоров. И это была не взрослая особь, а нимфа, а они не могут прокусить кожу человека, они питаются кем-то понежнее, я не помню. А на мне он оказался случайно."

Ярпортал.ру

О клещах я впервые узнал на первом курсе мединститута, на занятиях по биологии. Помню обязательный альбом для рисования (который не пережил второго курса), с листами повышенной шершавости… и вот в нём надо было карандашом зарисовывать огромных восьминогих яйцевидных волосатых существ, каковыми настоящие клещи – точнее, клещихи, самки – не являлись, будучи крохотными букашками, припечатанными к предметному стеклу. В Средней полосе в то время никаких клещей отродясь не было – Советская власть такого не допускала… и ареалом их обитания являлась Сибирь. Поэтому никто из нас, московских студентов, особо не "парился", зная, что Сибирь где-то за МКАДом и вообще, далеко. Немного смущало лишь то обстоятельство, что, столкнись мы все же с укусом клеща, вырывать его нельзя ни в коем случае, так как оторвется брюшко, а голова, точнее – головогрудь вместе с ужасными челюстями (из фильма "Челюсти"), останется в жертве навечно. Поэтому клеща нужно было смазать маслом, закупорив ему дыхальца, и подождать, пока паукообразное вылезет само – тут ему и конец!

Как же много подобных академических предрассудков существует в медицине! 16 лет прошли в блаженном неведении, и со своим первым клещом я столкнулся лишь в апреле 1997 года. Я тогда уже жил и работал на Украине, посещая родителей раз или два в год. Дело было на Пасху, которую я проводил в доме родительском.

Отец мой, большой любитель первой весенней зелени, принес вместе с нею (зеленью) из весеннего леса клеща! вцепившегося мертвой хваткой ему в подмышку!! Вспомнив уроки первого курса, клещару обильно полили растительным маслом и сели ждать. Но кровожадная тварь не только не собиралась вылезать наружу, глотнуть свежего воздуха, а и вообще не подавала признаков жизни. Между тем, местное воспаление прогрессировало, и я решился на небольшое хирвмешательство. В аптеке купил новокаин и шприц, спирта было полно и дома (отец настаивал на нем разные целебнейшие травы к моим приездам), для надреза кожи я решил воспользоваться бритвой "Нева" ( -я тебя побрею, только "Невой". – А я и не вою…) Для местной анестезии потребовалось около 2 мл 0,5 проц р-ра новокаина. Клещ был явно дохлый и плоский, возможно, он пытался насосаться русской крови, но как раз накануне укуса мы с отцом крепко выпили целебного спирта, который сыграл роковую роль для непьющего членистоного. Половинка "Невы" прекрасно подошла для надреза эпидермиса, буквально миллиметр в косом направлении над утонувшей в отеке головогрудью. Я сам поразился легкости и эффективности процедуры – клещ мгновенно отвалился со всеми своими хелицерами и педипальпами, вместе с ним вытекла капля мутного отделяемого (“экссудата”, если кто здесь разбирается в патологии), и назавтра от укуса практически не осталось следа! Это дело мы залили новой порцией спирта на травах, и вскоре я уехал, в полной уверенности, что это был мой первый и последний клещ! Увы, это было лишь начало долгой и мучительной эпопеи, растянувшейся на все последующие годы…

* * *

Снова в подмоскосковные леса я вернулся, уже, как казалось тогда, насовсем, будучи к тому времени полноправным гражданином РФ. Во "внутримкадье" мне не удалось найти работу по специальности – рылом не вышел, наверное. Зато сразу за МКАДом тогда особо желающих работать на ниве экстренной травматологии в достаточном количестве не находилось, рыло мое всех устраивало, и весной 2001 года я обнаружил себя в качестве дежурного травматолога в районном травмпункте в Шишкино. Едва сошёл снег (вёсны при раннем Путине были бурные, быстрые и берёзовые, так сказать, вскруживающие голову сладким воздухом свободы), как появились во множестве потерпевшие от клещей пациенты! К тому времени эти иксодовые твари уже наводнили доселе девственные подмосковные леса, коварно подстерегая шашлычников, дачников и местных чикатил. Кусались даже в пригородных электричках. Я не очень понимал, какое отношение имеют укусы клеща к травматологии и ортопедии, ибо травмой контакт с паразитом (в данном случае – с эктопаразитом) можно было считать лишь теоретически. В Средней Азии, например, укусами скорпионов и змей полностью занимался дежурный реаниматолог, а травматолог, как и везде, занимался только укусами плотоядных. Антирабические прививки давно и прочно были вменены («намертво вшиты», как сказали бы сейчас) ему в обязанности, не считая лечения укушеных ран и ссадин. На укусы же насекомых (членистоногих) вызывали терапевта или хирурга, в зависимости от выраженности местной и общей реакции.

Как и когда клещи стали заботой именно травматолога-ортопеда? Какой-либо специальной подготовкой по данному разделу медицины травматолог не обладал, «укусом» укус клеща можно было считать разве что в юмористическом смысле. Но травмпункт в Шишкино тогда только-только открыли, можно сказать, специально "под меня", платили целую поликлиническую ставку в RUR 2.300 ежемесячно (без дополнительных "громовских", которые стали выплачивать лишь на следующий год), вот почему я не протестовал, хотя рядом бездельничал второй дежурный травматолог в отделении, а так же дежурный хирург вместе с дежурным терапевтом, анестезиологом и гинекологом.

Каждый из них мог снять клеща, и не менее квалифицированно, чем травматолог! Клещи были разной степени насосанности – от плоского дохлого еле заметного до deep purple со сливу величиной, и располагались в самых разных, порой интимных, местах тела человека хоть и разумного, но в данном случае – лишь макроорганизма. Половина обратившихся уже пыталась вытащить клеща различными способами, порой настолько же членовредительскими, насколько бесполезными, прибегая в 4 часа утра с "застрявшей головой" и в состоянии паники.

Масло ни в одном случае не помогало! Не желая унижать свою древнейшую и благородную профессию ежемесячной оплатой в 2.300, (независимо от количества обратившихся и объема оказанной помощи), я обещал оклещённым, что "обслужим в лучшем виде", и что "пакет услуг" обойдется всего в RUR 200. Если кто возмущался, али размахивал полисом ОМС, я не спорил – писал в справке "в оказании экстренной травматологической помощи не нуждается" и отправлял назавтра в поликлинику обоих – и клеща, и клещеносителя.

– Не надо кричать, у нас тут не кричат… вы что, в травматическом шоке? кровью истекаете? Комар укусит, вы же сюда не бежите… Утром вон, идите в поликлинику и там сколько угодно на них кричите… это вообще не входит в мои обязанности! Клещ какой-то сраный… вы ещё блоху мне сюда в три утра принесите! Ежедневно обращались 12-15 жертв укусов клещей, так что на круг выходило неплохо (буханка хлеба "7 злаков" стоила тогда RUR 7, а поллитровка водки "Кристалл" около 50). Ко всем потерпевшим я применял методику "экскориации по zyablikovу", четыре года назад разработанную мною на отце родном. То есть, в стерильных условиях чистой перевязочной делалась местная анестезия 1-2 мл 0,5 или 0,25 проц. р-ра новокаина, после чего эпидермис над "желваком" надсекался перышком стерильного скальпеля не более 1 мм. Эктопаразит тут же вываливался, беспомощно шевеля лапками. Насечка эпидермиса обеспечивала отток экссудата, токсинов и декомпрессию, и такая ранка мгновенно затягивалась на следующий день безо всяких осложнений. "Голову с зубами" мне всегда удавалось экскориировать столь же легко и изящно. Вываливались две мелкие хитиновые чешуйки, не представлящие решительно никакой опасности. Попутно я выяснял, где именно укусил клещ, и, узнав точные координаты места проишествия, информировал клиента, что это- "хороший клещ", не энцефалитный, СЭС "только что проверяла эндемичность в этом ареале". Врал я откровенно, ибо никакая СЭС эпидобстановкой в районе абсолютно не интересовалась, как, впрочем, ни больничное начальство или Минздрав. Никаких должностных инструкций, методичек или алгоритмов не существовало, поэтому приходилось довольствоваться полученными на первом курсе мединститута знаниями, собственным разумением и Клятвой Гиппократа. Не имея семьи и вообще, никому тогда не нужный и неинтересный, "понаехавший тут" "с Лапландии" в свои неполные 40, я не торопился с дежурства в свою пустую квартиру, и набирал по 5 суточных дежурств на неделе и более. Зарплата в 2.300 перестала меня раздражать, ибо я столько зарабатывал в сутки на одних клещах, не считая всего остального… Вся дежурная бригада уже знала и завидовала zyablikovу лютой ненавистью – никому из них не удавалось уносить "в клювике" с дежурства такую сумму, причем регулярно. Клещи оказывались моими кормильцами, разве можно было представить такое при Советской власти?

Как говорил герой Шварценеггера в «Красной жаре» – ка-пи-та-ли-зм! Увы, такая идиллия продолжалась недолго – уже на следующий год "удаление клеща", которого неграмотные администраторы обзывали "насекомым", было в приказном порядке вмененено в должностные обязанности дежурного травматолога Шишкинского травмпункта.

Вольные денёчки кончились!

* * *

Несмотря на то, что Страна Огромная вот уже 11 лет, как "вступила в рынок", в госмедицине продолжала господствовать психология даже не времен "развитого социализма", когда хоть как-то учитывались интересы работника и существовала, пусть на бумаге, "охрана труда". Госмедицина в РФ в XXI веке, недолго думая, пошла по намеченной еще Ильичом дороге "военного коммунизма", когда господствововали методы "внеэкономического принуждения". Когда вооруженный пролетариат гегемонил вовсю, и недорезанным буржуям решительно некуда было деваться. Нашествие клещей на подмосковные леса было стихийным бедствием, для борьбы с которым требовались, в первую голову, средства. Но никаких средств не выделялось – клещи так и продолжали кусать независимых граждан европейской части Российской Федерации, как и граждан ее азиатской части! Если крепкие сибиряки за века близкого соседства с клещами были морально готовы к подобным невзгодам и тяготам, то изнеженные европейцы моментально впадали в панику и сразу звонили "в ВЦСПС". Тогда все большее распространение получали сотовые телефоны, и вой стоял под травмпунктом круглосуточно – "ало, Кремль?! Приёмная Путина?! Тут меня клещ укусил, К-Л-Е-Щ!!! а врач мне отказывает, принимать не хочет!!" Вместо "деклещизации" лесов силами МЧС, или спецкоманд волонтеров, вместо эпид. мониторирования зараженных местностей на предмет вируса клещевого энцефалита и всяких боррелиозов, вместо методических рекомендаций Минздрава и прочих надзорно-патронирующих органов, на тонкую шею дежурному травматологу повесили еще и клещей! Так сказать, "нашим ребятам за ту же зарплату". За удаленного "насекомого" не полагалось ничего – ни отгула, ни печеньки, ни дополнительного дня к отпуску. (Вообще, в медицине глаголы «работать» и «зарабатывать» отнюдь не однокоренные, в отличие от других профессий.)

Что же делать в случае, если при попытке само – или взаимопомощи "жопа оторвалась, а голова застряла", не ведал никто, и новое распоряжение ничего об этом не говорило. Но по умолчанию именно дежурный травматолог становился крайним во всех случаях. Уже тогда началось это стабильное "по умолчанию", когда обязанности потихоньку возрастали, а права так же потихоньку уменьшались, закономерно приводя к деградации, стагнации и беспросветности. Справедливости ради надо сказать, что к зарплате в RUR 2.300 теперь шла ощутимая прибавка "громовских", в сумме достигая 7-8 тыров, что производило некоторую утешительную иллюзию "заботы партии о благе народном". Однако, и помимо клещей, нагрузка на травмпункт была колоссальная – укусы плотоядных, циркулярки, битые морды с обязательной "съемкой побоев", "автодорожки", изрезанные "речные" – те, кто купался в водах р. Клязьма и ее бассейна, где дно вымощено осколками пивных бутылок, проститутки, избитые неблагодарными клиентами, не поладившие между собой педерасты, осмотры делириозных на "предмет возможности содержания в МОПБ номер 5", менты с цепными арбайтерами и мигрантами… это было славное время, несмотря ни на что. (И "добрая охота", ибо помимо матблагодарности за оказанную помощь я мог еще и спекулировать больничными листами, и вести повторный прием по своему желанию). Разумеется, "клещевые" в эту мясорубку никак не вписывались, даже за RUR 200 , которые теперь никто еще и не хотел платить. Соответственно, отношение формировалось самое к ним негативное. Торчащий клещ с матюгами сквозь зубы теперь выкручивался зажимом Пеана против часовой стрелки, ранка прижигалась зеленкою, и потерпевший выпихивался из травмпункта "утром, утром в поликлинику" безо всякой справки и регистрации в журнале! – А что? Это ж не травма! Вообще непонятно, зачем вы с каким-то клещом в травмпункт приперлись… – А куда еще-то, доктор? – Вам озвучить, или моя мимика достаточно красноречива? Следующий!!! Выкручивание клеща зажимом, на мой взгляд, было далеко не лучшим техническим решением. Во-первых, не было оттока экссудата, и место укуса, хоть явно и не нагнаивалось, но долго оставалось отечным, гиперемированным и болезненным. Во-вторых, при сдавливании головогруди паукообразного браншами зажима, в рану выделялись все клещевые соки, весь вирус энцефалита и вся прочая дрянь, пока шло выкручивание. В-третьих, в одном случае из все же 10 отрывалась "жопа", а "башка с зубами" оставалась в ранке. Предвидя такую неприятность, я всегда укладывал "поциэнта" на стол, так, чтобы он не мог наблюдать за моими действиями. Оторвав "ж…", я мигал сестре, и она густо-густо прижигала ранку спасительной зеленкой, под которой "голову с челюстями" не было видно. И больной выпихивался из травмпункта "утром, утром в поликлинику!!!" В ответ на просьбу отдать клеща "для анализа" я отвечал, что клещ теперь – трофей и собственность ЛПУ. Отдать его в распоряжение "частного лица" я не могу, не имею права. Вот продать – пожалуйста. Свобода торговли – юбер алес в свободной стране! А у нас – свободная страна! Многие без слов покупали полураздавленного клеща в салфетке за уже 500, а то и RUR 1000 – жизнь дорожала, буханка "7 злаков" стоила уже 15, а бутылка водки " Кристалл " – сотняжку. Некоторые пациенты скандалили, но нам тогда дали охрану, и я просил их "физически удалить вот этого гражданина за пределы травмпункта, он не нуждается в оказании экстренной помощи". Сложнее было с теми, кто самостоятельно пытался вытащить клеща и разрывал его пополам – так, что получалось не заподлицо, а наружу похабно торчали "усики". В таких случаях я объяснял, что сделать (бесплатно), увы, уже ничего нельзя, только помазку зеленкой, а утром – в поликлинику. Как правило, подобное физическое лицо начинало звонить в ВЦСПС, Спортлотоили угрожать физической расправой. Что ж, вызывалась охрана, и скандалящее лицо физически удалялось за пределы травмпункта, как не нуждающееся в оказании экстренной травматологической помощи!

Вот так и шло оказание экстренной помощи zyablikovым при укусах клеща в условиях неуклонно возрождающейся командно-административной системы.

* * *

В начале 3-го тысячелетия н.э. в Москву потянулись не только я, а многие коренные жители бывших союзных республик, покупая квартиры и ворча на коренных москвичей "э понаоставались тут…" Одним из таких представителей стал Нурмурат Джамбулович Орынбаев, если я ничего не путаю (а я всегда путаю ФИО реально существующих персонажей). Он был хирургом высшей категории в крупной больнице одной из среднеазиатских республик, а сейчас купил квартиру на Северо-Востоке столицы новой, свободной и независимой России. Но устроиться по специальности в Москве не смог, ибо среднеазиатская диаспора была тогда слаба там по сравнению с другми нацдиаспорами, в основном, армянской и дагестанской. Нурмурат Джамбулович имел хорошую общехирургическую подготовку, получив советское медоборазование и пройдя трехгодичную отработку в ауле, как и всякий молодой специалист. К моменту своего отъезда с исторческой родины он уже имел высшую категорию и оперировал на пищеводе. Это мало кого из его среднерусских коллег впечатляло, мол, подумаешь,"кафелёк-кафелёк… какой кошелёк", то есть- пищевод? и даже в Шишкино его взяли только дежурным травматологом в травмотделение, ибо в хирургии не было мест наглухо и абсолютно. Нурмурат, невысокий раскосый крепыш лет 45, работы не боялся, вывихи вправлял, скел. вытяжение накладывал, трепанации черепа делал, поэтому согласился "на травму" за неимением лучшего. Однако чувство незаслуженной обиды ясно читалось на широкоскулом смуглом лице его. Специалист, оперирующий на пищеводе, и какие-то переломанные кости? Обидно, да. Но он не роптал, тянул лямку потихоньку. Он очень быстро и невнятно говорил по-русски, пересыпая речь среднеазиатскими идиомами, и надо было слегка напрячься, чтобы его понять. Дело было в какое-то майское воскресенье году в 2003-м. Я дежурил "внизу" по травмпункту, Орынбаев "вверху", на 2-м этаже в травмотделении. Обратилась женщина средних лет с родственниками – вчера "на шашлыках" в лесу укусил клещ в область пупка, заметила только утром, пыталась самостоятельно вытащить, оторвала голову, которая осталась "в организме". Хотела бы удалить. Я осмотрел потерпевшую, приговаривая что-то вроде "такой просвещенный гость! и терпит от кого? от каких-то клопов, которым и на свет не надо было родиться". Потом радостно объявил вердикт – наружу ничего не торчит, поэтому доказать или опровергнуть наличие "головы с зубами" в ее организме при имеющемся оснащении возможным не представляется. Да, есть ранка, возможно, след от укуса клеща. Верю, отчего ж нет. Но! Лучше оставить, как есть. От добра добра не ищут, есть хорошая поговорка. Нагноения нет, даже воспаление не выражено. Помазание зеленкой… Ой, да клещ – это ж не крокодил, гражданочка! ма-аленькая такая букашка, хе хе… Энцефалит? Возможно, отчего же нет. Но я, понимаете, травматолог – лечу переломы закрытые, переломы открытые. Вывихи тоже лечу, ушибы, ожоги, отморожения. Химические ожоги. Раны – раны резаные, раны колотые, раны ушибленные, раны рваные, раны плотоядныии укушенные. У вас же ничего такого нет? Ну, как будет, так придете. А пока – помазка зеленкой и завтра в поликлинику! В оказании экстренной помощи вы не нуждаетесь в данный момент… Наверное, проще было бы молча выковырять "челюсти" из "организма", чем произносить этот импровизированный монолог Гамлета, но zyablikov человек упрямый, даже "упёртый", особенно после 11 лет работы на Украине (его упрямству удивляются даже чистокровные украинцы). Раз выработав систему, он уже не мог от нее отступить, как честный и благородный человек – человек с убеждениями! …Больная крайне неохотно покинула травмпункт, оставив меня наслаждаться пусть маленькой, но победой. Однако минут через 15 в травмпункте внезапно появился Нурмурат Джамбулович и эта невинная жертва клеща лесного. Жертва лесного клеща оказалась какая-то знакомая нашей главврачихи – милейшей и культурнейшей женщины, о которой я и сейчас вспоминаю с теплотой. К сожалению, как раз в тот период у нее "вырос огромный зуб на беднягу Штирлица", то есть, мы с Натальей Николаевной были в каких-то контрах, уж не помню, в каких. Поэтому беспокоить меня главрач не стала, а позвонила прямёхонько д-ру Орынбаеву, который считался "ответственным травматологом" и лично попросила удалить остатки клеща, а то "они с zyablikovым не могут найти общего языка". Дипломатично, черт побери, я никак не мог на это обидеться, и любезно "врубил" Нурмурату "зелёный свет на всех перекрестках". Сам сел в нашей крохотной “кондейке” и стал слушать, что же произойдет в перевязочной.

Присутствовать я считал ниже своего достоинства.

* * *

Хирург высшей категории, как оказалось, не имел ни должной боевой, ни политической подготовки к выполнению задания командования. То есть, это был первый клещ на его тернистом хирургическом пути, ибо ни в полупустынномауле, ни, тем более, в крупной больнице он с этими хищниками не сталкивался. План Нурмурата Джамбуловича был прост и примитивен, как и всё у хирургов – взять стерильную инъекционную одноразовую иглу и выковырять острием и башку-машку, и челюсти-мелести, чивотутразводитьволынку, раз два и всё! Сказывалась, сказывалась психология хирурга, который считает все, что проще аппендицита, недостойным себя и даже марающим белоснежную мантию. Приступили. Насколько я мог судить из своего положения, кончик иголки вошел в организм и что-там подцепил. Но дальше что-то пошло не так, ибо подцепка то и дело срывалась, из ранки пошла кровь, а у больной началось речевое и двигательное возбуждение.

– Сен оли эшак… мисыкпе… женщина, лежите спокойно, я же вам совсем ничего не делаю! … чучка сквордин… букимни епсан!!

Местную анестезию Джамбулович, видимо, тоже посчитал оскорблением величества, и, начав очень нежно орудовать кончиком инъекционной иглы, сейчас разозлился не на шутку, не получив желаемого результата. Тыкал он иголкой уже, что называется, не по-детски, выжимая из бедной больной звуки, подобные тем, которые в романе "Тарас Бульба" издает гетман, зажариваемый в медном быке. Я был очень рад, что не присутствую. Извлечение "остатков клеща" длилось уже более пяти минут, и, насколько можно было судить по усиливающемуся сопению оператора и крикам больной, не собиралось увенчаться успехом.

Вдруг крики прекратились внезапно, раздались смачные пощечины и возмущенный голос Орынбаева-

– Керм дар рожат! женщина, э, женщина, а ну, открываем рот, дышите! Басыне сейген, харам зада!! Глаза не надо закрывать, женщина!! Дышим, дышим!! Сестра, сестра! А ну, несите нашатырь, дежурного реаниматолога сюда… ам чектык ман! хари бугината дар куш гоидам! Сестра, мезатон, кордиамин – есть? Бичкек азады тхек!! Поняв, что незадачливый оператор "затыкал" больную иголкой до впадения в травматический шок, я вышел покурить, значительно посмотрев при этом на помертвевших родственников пациентки, съежившихся в коридоре. В травмпункте началась веселая суматоха – прибежали дежурный реаниматор с дежурным терапевтом, начались капельницы и кислород. Вернувшись, я потребовал "очистить помещение", ибо я сейчас буду оказывать экстренную травматологическую помощь населению шишкинского р-на в соответствии со своими функциональными обязанностями, и нефиг мне тут разводить клещей каких-то сраных, капанье-мапанье, снятие ЭКГ, понимаешь, перкуссию с аускультацией и прочую пропедевтику из курса молодого бойца, эбине сегим кутак сырлама, уважаемый Нурмурат Джамбулович! Бедному Орынбаеву пришлось госпитализировать потерпевшую для проведения инфузионной терапии и оставить до утра в отделении, после чего её перевли в кардиологию. "Бошку с зубами", как я понял, удалить так и не удалось.

Бозэп ра дедис тхна!

Приказы не обсуждаются

Приказ – распоряжение командира (начальника), обращенное к подчиненным и требующее обязательного выполнения определенных действий, соблюдения тех или иных правил или устанавливающее какой-либо порядок, положение.

Много говорят сейчас о деградации медицины в РОССИИ, даже об её сознательном физическом истреблении… пишут тоже много, пишут с диванов всласть, пишут с указанием должностей, фамилий и зачтением своих приговоров основным фигурантам. Не знаю, кому как, а мне так очень смешно читать про зловещие происки «двуглавого скворца», безжалостно расклевавшего самое светлое, самое святое, что нам осталось от священного СССР – нашу медицину! Ежу (хотя не каждому ежу, а только очень вдумчивому ежу) понятно, что никто внешний нашу драгоценную медицину не деградировал, не разрушал, не расклёвывал, что она сама себя пожрала и сокрушила, как мифическая змея, кусавшая свой собственный хвост.

Медицина – это, преде всего, институт, а любой институт требует безукоснительного соблюдения всех процедур и сохранения критериев. Это относится прежде всего к кадрам. Уж к чему – к чему, а к качеству врачей требования должны быть такими же жёсткими, как к качеству комплектующих в самых привередливых областях экономики, вроде электроники, космоса и «оборонки». Врач в РОССИИ – всегда больше, чем врач! Для врача должна существовать самая высокая планка, преодолеть которую смогут очень немногие, поэтому ряды врачебного корпуса должны пополнить собой только самые умные, самые эрудированные, самые порядочные, самые достойные – самые-самые-самые-самые, ибо этот ресурс гораздо более ценен, чем, скажем, олимпийский резерв.

Между тем, уже в советское время начался процесс плавного опускания этой планки. В мединституты брали уже всех «желающих», распределяя потом наиболее «способных» на самые перспективные места, количество медицинских институтов и медфакультетов росло с каждым годом, процедура поступления в них соответственно упрощалась, требования к обучению снижались, путь к диплому максимально спрямлялся…

Получение диплома по специальности «лечебное дело» сильно облегчали «волосатая лапа», «общественная работа», к которой относилась и художественная самодеятельность, спортивный разряд или незнание русского языка, лучше полное его незнание.

И это при том, что все нормальные рабочие места в медицине, «ставки», в 80-х годах были полностью укомплектованы, и имеющихся кадров вполне достаточно было на ближайшие 20-30 лет, при правильной организации работы. Вот в этом балансе и заключались сила и вес института медицины. И именно этот баланс требовалось сохранять, беречь, как зрачок! Но кто об этом хоть раз задумался? По стопам отцов, в медицину устремились дети и их дети. Устремились «целевики» – вернуться с заветным дипломом в свою деревню, село, аул. Устремились романтики и энтузиасты, начитавшиеся угловых и амосовых. В СССР уже был ровно 1 000 000 врачей, но Партии для пропаганды достижений социализма требовалось и 2 000 000 и 3 000 000 – по 1 врачу на 100 населения…

О каком сохранении хрупкого баланса могла идти речь?

«МАССОМЕД» стал у нас кузницей кадров.

Чем больше становилось врачей, тем ниже падала стоимость их труда, тем выше становилась т.н. «конкуренция» – кто более угоден начальству… и тем ниже становилось качество врачебного материала, выживал лишь тот, кто наиболее эффективно мог работать с большим потоком больных в условиях хронического недофинансирования и невыплат зарплаты… тем временем, жёстче, категоричнее и глупее становились требования администрации, крепче консолидировался орден заведующих отделениями и ослабевал врачебный корпус.

Семимильными шагами пёрла «наука», и в практическую медицину ринулись табуны свежеиспечённых кандидатов медицинских наук, защитившихся вместе с получением диплома, легко сдвигая всё на своём пути, уничтожая своим формальным авторитетом последние берега и ориентиры.

Эти деструктивные процессы начались не при голиковых-скворцовых, а намного раньше – при петровских, буренковых, чазовых и пр. Небольшое пятнышко ржавчины росло, росло и в конце концов, поразило всю конструкцию, хотя внешне ничего не менялось. Росли масштабы, хотя само явление вполне обозначилось ещё в 80-е годы ХХ века.

Сложилась парадоксальная ситуация – при достаточном количестве довольно квалифицированных врачей Стране Огромной требовалось ещё больше врачей (квалифицированных по “умолчанию”, и ещё более квалифицированных, максимально квалифицированных “по умолчанию” – но только по умолчанию…)

“Процесс”, как говорил М.С. Горбачёв, “пошёл” – и пришёл к нынешнему плачевному уровню.

Можно продолжать и продолжать, но подробный анализ загнивания отечественной медицины отнюдь не входит в мои планы. Тут нужен холодный аналитический ум, которым я не обладаю, я – художник. Тезисы свои проиллюстрирую яркими примерами из собственной практики. Для наглядности я не стану влезать в клинические дебри, в которых сможет не запутаться только специалист. Возьмём самое простое – антирабическую помощь народам Российской Федерации в 2000 – 2014 годах, и посмотрим, как самые квалифицированные врачебные кадры справлялись с её оказанием.

Приказы не обсуждаются: «Что же вы такое наделали, а?»

…шар-пей, домашняя, клубная, привитая (но ужасно тупая, невоспитанная, ничему не обученная). Моя Лика частенько приезжает к ним в гости и играет с Боней. Сегодня, заигравшись, Бонька хватнула Лику за руку (кисть). Возле большого пальца прокусила до крови. Крику было… соседка прибежала спрашивать, что у нас произошло. Я тут же обработала перекисью, залила хлоргексидином, нарисовала "цветочек с травкой" йодом (по-другому было не уговорить на обработку йодом). На этом мои знания закончились… Меня беспокоит припухлость и главное: в том месте, где видимых повреждений на коже нет. Что это – просто ушиб? Куда идти с этой проблемой? Вызывать "Скорую"? Артёмкина девочка сразу же принесла мне паспорт Бонькин – она привита была 18. 08. 2013г. У Лики в саду была сделана прививка от столбняка в апреле этого года. Надо ли мне соглашаться на уколы, ведь врачи обязательно будут на них настаивать, а Лика их так ужасно переносит. Источник: https://www.stranamam.ru/post/7930535/

Несмотря на то, что существует Приказ МЗ РФ № 297 от 07.10.1997 года "О совершенствовании мероприятий по профилактике заболевания людей бешенством" (кажый желающий может найти его вот по этой ссылке https://docs.cntd.ru/document/901744731), с реальным воплощением в жизнь данного приказа лично у меня возникли огромные проблемы. Я имею в виду довольно долгий период моей работы в Московской области в 2000-2014 гг. Крайне упорная и изнурительная борьба с коллегами за воплощение этого замечательного приказа в жизнь составляет одну из самых ярких страниц моей трудовой биографии.

Как известно, приказ на то и приказ, чтобы пониматься буквально и исполняться буквально. В экстренной травматологии весь Приказ сводится к Инструкции по применению концентрированной антирабической вакцины (КоКАВ) и антирабического гаммаглобулина (АИГ). Возможны только три варианта назначений врача:

1. Укус расценивается как тяжёлый, вводим АИГ в рассчётной дозе и КоКАВ по 1.0 мл а 0, 3, 7, 14, 30 и 90 дни.

2. Укус расценивается как лёгкий, и вводится только КоКАВ на 0, 3, 7, 14, 30, 90 дни.

3. Укус был, но контакта со слюной не было, или животное документально привито от бешенства (а так же достоверно не контактировало с другими животными в течение последних 10 дней) – ничего не вводится.

В случаях 1 и 2, если в процессе 10-дневного ветнаблюдения за укусившим животным оно осталось здоровым на 10-й день после укуса, КоКав отменяется после первых трёх прививок.

Вот и всё, элементарно, Ватсон. Кажется, что лицу с медицинским образованием, а тем более – с высшим и со специальным высшим (ибо оказанием экстренной антирабической помощи в Российской Федерации занимается не какой попало врач, а строго сертифицированный травматолог-ортопед) делать нечего – знай "тупо" назначай себе, что написано, экономя запасы глюкозы в сером веществе головного мозга, и "не парься" – ибо Приказ № 297 и тщательно прописанная Инструкция снимают с тебя всякую ответственность!

Итак, октябрь 2000 года. Я только что устроился на работу травматологом поликлиники в Мышкинскую центральную городскую больницу в Московской области. Это было первое моё дежурство на новом месте, и я здорово нервничал, опасаясь сделать что-нибудь «не так», хотя к этому времени имел уже более 10 лет стажа практическойработы по специальности.

Как говорится, "предчувствия его не обманули"!

Молодые родители привезли полуторагодовалого ребёнка, укушенного собственной овчаркой за третий пальчик правой кисти. Укус был явно спровоцирован, но собака привита не была. Рана неудачная, лоскутная=скальпированная, как раз над проксимальным межфаланговым суставом, с ровными и жизнеспособными краями (вариант № 1 из трёх вышеприведённых).

С молодыми, даже юными, родителями проблем не возникало, они были согласны на всё – на "зашивку" раны и полный курс вакцинации. Ребёнок, мальчик, румяный крепыш (все прививки по возрасту), уже вовсю бегал по приёмному отделению. Судя по безбашенному поведению, собака терпела его домогательства достаточно долго. Да и собака, немецкая овчарка, была своя в доску, домашняя, с другими собаками последние 10 дней близко не контактировала, укус спровоцирован – «что тебе ещё надо, собака?» – спрашивал и спрашивал я себя.

Поскольку вероятности заражения вирусом бешенства никакой не было, это надо было объяснить родителям, взять с них расписку об отказе от прививок, закрыть рану редкими швами и отпустить «на амбулаторное лечение». Но родители явно не понимали, к чему я их подвожу, и всячески уклонялись от взятия на себя ответственности – "вам виднее, доктор", "делайте, как считаете нужным". Разумеется, мне такая полная ответственность за чужого ребёнка совершенно не нравилась.

Оставалось полностью прививать – иных вариантов действия Приказ и Инструкция не предусматривали.

"Делай, что должен – и будь что будет"…

Алгоритм действий при укусах животных был намертво вшит в мою ДНК за предыдущие 10 лет работы на ниве оказания антирабической помощи населению.

Я распорядился подать экстренное извещение в СЭС, промыл рану водой с мылом под местной анестезией, обработал её края йодной настойкой, уложил кожный лоскут на место и прификсировал его тремя отдельными узловыми (или, как их почему-то называют, "наводящими" швами), закрыл рану асповязкой и велел госпитализировать маленького пациента вместе с мамой. Папу я предупредил, что собака с этого момента подлежит ветнаблюдению в течение 10 дней.

Я назначил АИГ в/м по весу, КоКАВ по схеме, и какие-то анальгин с димедролом и пенициллин в возрастных дозах, исписал два листа в истории болезни, заполнил два экземпляра "Карты прививающегося". Если что, именно тщательно написанная история болезни должна стать мне защитой.

И занялся другими больными.

Наутро состояние укушенного бутуза, несмотря на вкачанный в мышцы чужеродный белок, было абсолютно удовлетворительным, что я и отразил в дневнике.

Итак, первое дежурство на новом месте прошло гладко и спокойно, но что-то не давало мне успокоиться и расслабиться. Я с тревогой ждал сдачи дежурства.

Моя тревога не была беспочвенной. Увидев, как встопорщились усы у заведующего "Сашки" Мурашова, как тонко и иронично усмехнулся врач-ветеран Стариков, как скорбные тени упали на нижние веки ординатора Марьи Васильевны, я понял, что Штирлиц на грани провала!

– ЧТО ЖЕ ВЫ ТАКОЕ НАДЕЛАЛИ, А??? – был общий вопрос.

"Страшный ужас", – как называл такие ситуации мой заведующий на прежнем месте работы.

Я сделал вид, что не ощутил страшного ужаса, и попросил присутствующих объяснить мне смысл общего вопроса, или задать его как-то иначе. Ибо история болезни, столь добросовестно написанная мною, лежала перед ними, но её так никто и не открыл.

Конкретно сформулировать "иной вопрос" никто не смог. Доктора, мои коллеги, со стажем работы, выражали крайнее удивление столь "дивной тактике ведения" поступившего. На что я ответил, что я и сам понимаю нежелательность как активной, так и пассивной иммунизации столь маленького ребенка, однако никакого снисхождения в этих случаях Приказ № 297 не предусматривает.

А приказы не обсуждаются.

– Но собака же домашняя… но укус же спровоцирован… надо было сообщить в СЭС и организовать ветнаблюдение… чужеродный белок… сывороточная болезнь… аллергизация… – так и сыпалось на меня со всех сторон.

Я молча кивал, со всем этим соглашаясь. Конечно, они были правы – я ни за что не дал бы прививать своего ребенка в такой ситуации, но ведь этот ребёнок не был моим… но это обстоятельство никого из моих коллег не смущало. Смущала слитность и дружность такой реакции – в нормальном травматологическом коллективе вопросов бы никаких ко мне не возникло, раз не удалось взять расписку об отказе о прививках.

"Наверное, первое дежурство, проверка на "вшивость"… – подумал я. – Хотя ещё вопрос, у кого из нас вшивость…"

Когда мои новые коллеги замолкали, выдыхаясь, я достал из кармана Приказ № 297, который предусмотрительно изъял из папки в приёмном покое (не думаю, что кто-то когда-нибудь читал его, кроме меня) и просил показать, какие именно пункты я нарушил. Почему-то моя просьба обидела, даже оскорбила моих новых коллег, и от Приказа они шарахнулись, как чёрт от ладана, не беря его в руки. Что-то нехорошее зашевелилось внутри меня.

"Что они тут, из уст в уста информацией обмениваются"…

Складывалась пренеприятнейшая, кафкианская ситуация – я был прав, но никак не мог оправдаться, несмотря на то, что Приказ целиком был на моей стороне.

Тут появилась Городской рабилог Светлана Рафаиловна К. – по совместительству, заведующая хирургическим отделением городской поликлиники, в которой я был устроен на ставку травматолога. Вес её был внушителен – как в местечковом медицинском мирке, так и физически. Поскольку Главный врач принял меня туда без её ведома, Светлана Рафаиловна очень обиделась и понемногу точила зуб на беднягу Штирлица.

Не открывая историю и не задавая вопросов, (видимо, уже владея всей устной информацией о случившемся), К. "с колёс" учинила мне "разгром фашистов под Москвой".

– Этожребёнок!!! Надо было назначить – КоКАВ!!! А на 10-е сутки – отменить! Собака ведь своя, домашняя!! А рану зачем зашили?! Руки сильно чесались?? Укушеную рану зашивать – противопоказано! Вопиющая безграмотность…

Я попытался ответить, что укус за палец безоговорочно относится к тяжёлым укусам, и вопиющей безграмотностью как раз станет назначение КоКав без иммуноглобулина… но моя попытка прикрыться Приказом, была сродни попытке прикрыть наготу фиговым листом. Так же зашивание укушеной раны не было "противопоказано", а только "не рекомендовано" и оставлялось на усмотрение врача.

Но всё это здесь не работало, всё было бесполезно!

"Село Степанчиково и его обитатели"… с ужасом понял я.

Светлана Рафаиловна выхватила у меня Приказ и с видимым отвращением отшвырнула в сторону.

– Всё, доктор, идите, – устало объявил мне "Сашка" Мурашов. – Надеюсь, вы сделаете для себя соответствующие выводы, если собираетесь дежурить у меня в отделении и дальше…

Все четверо они тут же начали что-то обсуждать, не дожидаясь моего ухода. Тема была ясна – вот, б…, умник, чудит здесь нам. Историю болезни так никто и не открыл. У меня оставалась секунда, и я ей воспользовался.

– А скажите, – спросил я, выпрямившись во весь рост, – у вас тут хоть кто-нибудь читать умеет?

Приказы не обсуждаются: моя борьба с доктором Коршуновым

Производственный конфликт – это скрытое или открытое столкновение индивидуальных и/или групповых интересов в сфере деловых и профессиональных отношений, складывающихся в процессе совместной производственной деятельности.

Само собой разумеется, что подобное оскорбление коллег во главе с двумя Заведующими отделениями не могло окончиться для zyablikova ничем хорошим. Добросовестное (чересчур добросовестное) выполнение своих должностных обязанностей очень скоро привели к тому, что заведующий мышкинской травмой, "Сашка" Мурашов таки отлучил меня от дежурств "в своём отделении". На приёме для меня тоже ничем хорошим не пахло – Светлану Рафаиловну очень бесила запись "временно нетрудоспособен", которую я неизменно делал в амбулаторных картах перед тем, как выписать листок нетрудоспособности. Ей казалось, что я издеваюсь над нею, ибо и без этой фразы из "статуса" ясно, трудоспособен пациент или нет!

Получалось какое-то "Горе от ума" и больше ничего у меня не получалось.

Делать нечего, через полгода работы мне стало ясно, что карьеры в этой местечковой больнице мне не сделать. Тут как раз открылся травмпункт в Кошкино, местном райцентре, на который усиленно набирали медперсонал.

Я поспешил занять место, ибо хотел как можно меньше зависеть от всяких заведующих и старательно заточенного конкретно под них коллектива. Меня охотно взяли, оформив "переводом".

Как водится, травмункт был создан пока только на бумагах. Персонала не было, но заведующая уже была. Женщина моих лет, поглощённая семейными проблемами, она занимала должность хирурга поликлиники (полторы ставки), а заодно и районного рабиолога, что давало ей 40% прибавки к зарплате. Заведование вновь открывшимся травмпунктом было ей как нельзя на руку, давая ещё minimum 80% прибавки. Плюс она занималась остеопатией, имея ежедневно по нескольку больных себе в карман (ни лицензии, ни аренды кабинета у неё не было), так что все тяготы по организации работы в травмпункте она с удовольствием свалила на мои хрупкие плечи. Виделись мы с нею раз в месяц на общеврачебных конференциях.

С коллективом кошкинского травматологического отделения мне тоже повезло. С заведующим мы сразу распили по поллитра во время первого же дежурства и нашли полное взаимопонимание по всем вопросам. Такая же незамутнённость сопровождала моё знакомство с прочими травматологами. Мою нынешнюю заведующую, "Наташку", все глубоко презирали. Более того, новые коллеги уже знали мои проблемы в предыдущей больнице и были целиком на моей стороне. Один пожилой доктор пробурчал, правда, что-то про "чужой монастырь и свой устав". На что я ответил, что "мой устав" основан на Клятве Гиппократа и касается не всего "монастыря", а только моей работы и зоны моей персональной ответственности.

Упоминание про "Клятву Гиппократа" всех сильно развеселило.

Работа в травмпункте закипела с моим приходом, как котлы инквизиции в средневековой Испании.

Так продолжалось до появления первого укушенного в пальцы кисти.

Укушенных плотоядными, особенно бродячими собаками, которых по Московской области бегали целые стаи, и до этого хватало. Однако те укусы расценивались мной как "лёгкие" – т.е. не в голову, кисти, промежность и в слизистые оболочки, не множественными, и нанесёнными не "дикими плотоядными" (ибо бродячие собаки таковыми ещё не являлись). Поэтому исполнение Приказа № 297 в травмпункте сводилось к обработке ран, подаче экстренного извещения в СЭС, и условном курсе антирабических прививок, т.е введении 1.0 мл КоКАВ в толщу дельтавидной мышцы на 0-й, 3-й, 7-й, 14-й, 30-й и 90-й дни. Я лично заполнял всем прививающимся карты прививающихся, рассчитывал все даты явок, предупреждал о невозможности переноса даты ("если явитесь хотя бы на следующий день, курс прививок будет считаться как "прерванный самовольно" и "курс на этом и оборвётся, хоть миллион рублей давайте"), ибо спасение прививающихся – дело рук самих прививающихся, и т.д. Не перегреваться, не переохлаждаться, не переутомляться – не делать ничего, что заканчивается на "-ться" в течение 9 месяцев…

Ну, и разумеется не употреблять спиртные напитки и купаться в открытых водоёмах.

Жизнь, кажется, понемногу налаживалась!

Но вот в апреле 2001 года обратился укушенный в пальцы кисти, и был мгновенно направлен мною на госпитализацию в травмотделение для проведения безусловного курса прививок. Травмпункт и приёмное отделение располагались на первом этаже, отделение – на втором, поэтому уже через три… нет, через две минуты дежурный травматолог отделения спустился ко мне с несколько озабоченным лицом.

– Ты что, зачем с такой дрянью направляешь, zyablikov?– как можно любезнее спросил он. – Там ранка полсантиметра, сухожилия не задеты, не кровит…

Я ответил, что "ранка" вообще-то укушенная, животное вообще-то неизвестное, стало быть, укус относится к "тяжёлым", весьма чреват заболеванием бешенством, которое, как известно, относится к ООИ – особо опасным инфекциям…

Коллега вполне искренне расхохотался.

– Да брось ты, какое ещё бешенство! Его отродясь в нашем районе не было, район благополучный! Никого мы таких не кладём, да и мест в отделении нет. Ты же знаешь, всё забито. Так что бери и сам занимайся.

– Что значит «занимайся»? – встревожился я, закрывая предусмотрительно дверь, т.к больной сидел в коридоре и слышал весь наш разговор. В отделение он, понятное дело, «ложиться» не хотел. – У меня здесь – травмпункт, амбулаторная помощь. Я могу сделать ему только КоКАВ…

– Так вот и сделай. Первый год, что ли, замужем? Распиши ему календарь прививок, предупреди, чтоб не пил, не перегревался, не переохлаждался, не купался в открытых водоёмах…

Жовиальный доктор Коршунов был года на три меня старше и всю жизнь проработал в этой больнице. Одно время он чуть даже не стал здесь заведующим. Мне лично он нравился, и крайне бы не хотелось осложнять отношений. Однако слова Владислава Георгиевича звучали как-то неубедительно, да и вопрос был не пустяковый, а принципиальный. "Замужем" я точно, был не первый год, и интерновские "смехерочки" со мной уже не проходили.

– Дело в том, Вячеслав Георгиевич, – как можно суше ответил я, – что в случае таких укусов пострадавший нуждается в проведении безусловного курса антирабических прививок. То есть, ему надо вводить не только КоКАВ, но и антирабический иммуноглобулин внутримышечно. А это делается только в условиях стационара.

Коллега всплеснул руками.

– Да ты что, zyablikov!! Спустись на землю, коллега – какой ещё иммуноглобулин? У нас его отродясь не было!

– Как «отродясь не было»? – насупился я.

– Да так. Не заказываем. Говорят, дорогой, зараза. А у больницы бюджет хилый.

То есть, доверительно объяснил мне Коршунов, они тут госпитализируют только тяжёлые укусы – не в смысле, какие считается по Инструкции, а только "резонансные" – обширные множественные раны или укусы волками, лисами, ну, крысами ещё. И то, в отделении, как и в травмпункте, имеется в наличии только вакцина, КоКАВ, её-то, родимую, и вводят всем на 0-й, 3-й, 7-й, 14-й, 30-й и 90-й дни в толщу дельтавидной мышцы. Таких же больных, как этот, "обрабатывают" в травмпункте, назначают ту же КоКАВ и не беспокоят по такой вот ерунде дежурного травматолога отделения.

– А как же, Вячеслав Георгиевич, Приказ № 297? – продолжал недопонимать я .– От 07.10. 97? А что заведующий? Рабиолог, Главврач? Эпидотдел СЭС? Они что, не в курсе происходящего?

С видимой досадой Коршунов ответил, что все всё знают и понимают. Но всем всё равно. Вместо "всё равно" он употребил короткое пятибуквенное слово, долженствующее поставить точку в нашем коллоквиуме и предлагая мне отнестись к проблеме философски, так же, как и все относятся. И не напрягать его больше. Всем своим видом доктор показывал крайнее утомление.

– Так что плюнь ты на эту Инструкцию и делай, как все у нас делают… иммуноглобулина-то всё равно во всей больнице нет, не было, и не будет. Главный врач в курсе, Наташка, как районный рабиолог – тоже.

– А знаете что, д-р Коршунов? – спросил я. – А ведь меня ведь не волнует цена этого препарата, равно как и факт его наличия или отсутствия как в вашем отделении, так и во всей больнице. Равномерно меня не колышет и тот факт, знают ли об этом ответственные должностные лица (вместо "не волнует" и "не колышет" я использовал четырёхбуквенный глагол с частицей "не"). У меня вот, Приказ МЗ РФ № 297 от 07.10.1997 года, в соответствии с которым я расцениваю данный укус как "тяжёлый" и направляю больного на госпитализацию. Так что занимайтесь, изыскивайте иммуноглобулин, информируйте СЭС…

Лицо коллеги выразило откровенную враждебность.

– Нас тут работать научить собираешься? – спросил он голосом из бандитских сериалов. – Тут многие пытались, до тебя…

Я уже слышал душераздирающие истории, как из трёх докторов -травматологов, приехавших с периферии, и устроившихся сюда работать последние пять лет, двое спились, а один повесился… или двое повесились, а один спился… но я был полон сил и оптимизма. В конце концов, не Коршунову решать, вешаться мне или спиваться.

Поэтому я ответил, что если д-р Коршунов считает, что антирабические прививки можно провести в травмпункте, то д-ру Коршунову предоставляется такая возможность – собственноручно назначить больному условный курс и подать экстренное извещение в СЭС под своей фамилией. А так же расписаться в журнале амбулаторного приёма о том, что принимал данного больного он сам, т.е. Коршунов В. Г., и никто больше.

Всё время нашего разговора укушенный совал лицо в приоткрытую дверь и всем видом торопил нас поскорее между собой разобраться, "поставить" ему укол, и всё, а то ему некогда сильно.

Дело приобретало гнилой оборот и попахивало производственным конфликтом. Жовиальность д-ра Коршунова как рукой сняло. Принципиальность и желание поставить меня на место (понаехал тут) взяли верх над здравым смыслом.

– Ну, хорошо, zyablikov, будем разговаривать иначе, – процедил он и вышел в коридор, к нетерпеливому больному. – Ну что, вы согласны ложиться в отделение? – услышал я его голос. – На неделю. Места есть только в коридоре.

– Ложиться? Да вы что, доктор, зачем? Мне работать надо. Сделайте мне укол, и пошёл я, итак уже два часа тут мурыжусь…

– Вы слышали, д-р zyablikov? – спросил Вячеслав, входя в травмпункт и победно усмехаясь. – Больной отказывается от госпитализации. Вот, я пишу на Вашем направлении – "больной от госпитализации категорически отказывается". Смысл слова "категорически" вам, надеюсь, ясен? Сделайте ему КоКАВ и АС полкубика, и дело в шляпе.

– Если больной отказывается от госпитализации, Вячеслав Георгиевич, сие автоматически означает, что он отказывается и от безусловного курса антирабических прививок, – возразил я. – А условный курс при данном укусе ему не показан. Полкубика АС (анатоксина столбнячного) сделаю. Вы от столбняка привиты, гражданин? КоКАВ назначать не буду.

– Да вы чо, мужики, – заныл пострадавший, – я бешенством заболеть боюсь! Без привок от бешенства не уйду! Делайте сколько надо, 40 уколов в живот, даже пить не буду, только в больницу не кладите!!

– Вот, доктор zyablikov! вам прививку сделает, – объявил ему Коршунов.

– Нет, прививку вам сделает доктор Коршунов у себя в отделении, – поправил я. – Укус у вас тяжёлый, высока вероятность заболеть бешенством. Поэтому нужна антирабическая сыворотка, а у меня только вакцина. Сыворотка есть только в отделении, в больнице.

Корщунов сверкнул глазами и скрылся.

– Надежда Алексеевна, – попросил я свою медсестру, которая была немым свидетелем разыгравшейся сцены. – Сделайте этому пациенту полкубика анатоксина столбнячного. Приготовьте форму отказа от антирабических прививок, все распишемся, экстренное в СЭС подайте немедленно, и пусть идёт работает.

– Нафига мне анатасин?! Я вам тут что- столбенею?– завопил несчастный. – Вы меня от бешенства прививать будете?! Нет? Нет?? Ну всё, мля, ща вы у меня тут попляшете…

Укушенный скрылся за дверью и тут же зазвонил телефон. Это был мой новый друг заведующий травматологическим отделением.

– Слышь, zyablikov… ты это… почему больного не прививаешь? – спросил он. – Знаю, что за пальцы. Знаю, что «тяжёлый». И 297-й приказ знаю. Слушай ситуацию. Антирабического иммуноглобулина в отделении нет, и в больнице нигде нет, и в городе тоже. Главврачу и в СЭС уже миллион докладных написал. Наташка твоя тоже в курсе. Ей это всё абсолютно фиолетово, лишь бы свои 40% к зарплате получить, а там конь не валяйся. Коршунову мудака этого класть некуда, всё забито у нас, три ДТП подряд, на каталках лежат. Да и сбежит этот сразу же. Я понимаю, что мы тебя подставляем. Но я тебя как человека прошу – сделай ты ему КоКАВ, и пусть идёт прочь (пятибуквенное слово).

Зав.травмой говорил очень убедительно. Видимо, Коршунов уже позвонил ему. Несмотря на горячее желание выручить коллег, я всё же чувствовал, что тут что-то не то, с этим иммуноглобулином. Ведь в моей прежней больнице он был, и в достаточном количестве, а это всего 6 км расстояния. И за что тогда моя невидимая заведующая, получающая кучу ставок и полставок, использующая рабочее помещение в рабочее время для личного обогащения проведением остеопатических сеансов, получает ещё 40% за то, чтобы выполнялся 297 Приказ? А СЭС чем вообще занимается?

– Сергей Алексеевич, тут такое дело… – кашлянул я. – О ситуации с иммуноглобулином никто меня загодя в известность не ставил. Ситуация мне абсолютно непонятна. Если бы мы работали в глуши, в таёжном лазарете… а тут ведь отступать некуда – впереди Москва. Антирабический иммуноглобулин должен быть. КоКАВ без него делать не буду. Пусть назначает кто угодно, мы коллеги и всё такое, но мне свой анальный канал самый лучший коллега. Прости.

Ответа я не услышал, потому, что в этот самый момент в травмпункт ворвалась разяъярённая жена пациента и закатила скандал, обвиняя меня в отказе делать её мужу прививку «без денег» и грозя ранним Путиным и всеми прочими силами природы на мою голову. Я попытался объяснить свою позицию и показывал ей Приказ и Инструкцию, но даже при поддержке Надежды всё было напрасно. Я попытылся вызвать "старшего", т.е. Коршунова, но тот на звонки не отвечал и попросту заперся в ординаторской. Дело грозило линчеванием, но тут появилась… точнее, явилась… Ответственный хирург Ольга Семёновна H. Это было высшее должностное лицо в ЦРБ в отсутствие администрации.

– В чём дело, доктор? – надменно спросила Ответственный хирург, величественно вплывая, как белая каравелла, в травмпункт. – Во-первых, почему вы без шапочки, а во-вторых, почему вы отказываете пациенту в антирабических прививках?

На первый вопрос я ответил, что ведь и сама Ольга Семёновна, при должности, без шапочки, а на кого же тогда равняться мне, рядовому врачу. На второй вопрос я ответил Приказом № 297, предъявив его Ответственному хирургу в развёрнутом виде. Н., сорокалетняя бездетно-безмужняя жрица-хиругиня, довольно прилежно его изучала, потом объявила как ни в чём не бывало:

– Доктор. Но ведь антирабического иммуноглобулина в больнице нет. Поэтому прививайте КоКАВ. И не надо провоцировать скандалы. О вашем безобразном поведении завтра же будет доложено Главврачу.

– Если это ваше распоряжение, то изложите его письменно, по форме, с подписью и числом сегодняшним. И время, будьте добры, укажите, – ответил я. – И тогда мы разберёмся в надлежащем месте, чьё это тут поведение было безобразным, а кто выполнял свои обязанности. И никакой Главврач вам не поможет, будь он хоть трижды Главврач.

Выщипанные брови начальства взвились вверх от такой дерзости. Уверен, ни от кого никогда прежде (да и потом едва ли) слыхала она подобное.

– Хам, – сквозь зубы произнесла она и сняла телефонную трубку. – Вы откуда к нам приехали? Наташа? – это в трубку. – Привет. Извини, что беспокою. Доктор тут твой чудит, антирабические прививки делать отказывается. Я никак повлиять не могу – у нас же амбиции, мы ж с самого Мухосранска понаехали. Ага. Прислать машину, или сама приедешь? Хорошо, только давай быстрее, тут ситуация просто кричащая.

Не глядя на меня, Ольга Семёновна вышла в коридор и объявила, что сейчас приедет заведующая травмпунктом, она же главный рабиолог, и всё сделает.

– А что же доктор этот, неграмотный, что ли?

– Нерусский, поди?

– Откуда таких набирают?

– Простую прививку сделать не может… – раздались голоса умножившихся и не совсем трезвых родственников и знакомых проклятого укушенного.

– Не волнуйтесь, разберёмся, – проворковала Ольга Семёновна. – Возникли некоторые организационные трудности, завтра будем обсуждать их у главврача.

Через десять минут к приёмному подкатила «Вольво» заведующей. Наташка, не одевая халата, мигом назначила КоКАВ и полкубика АС, заполнила Карту прививающегося, лихо расписалась в журнале амбулаторного приёма, и, смахнув в карман две тысячи, которые жена больного в открытую сунула ей со слезами благодарности, объявила мне:

– Завтра буду принимать у вас зачёт по бешенству, готовьтесь. И объяснительную главврачу по сегодняшнему случаю мне на стол.

Объяснительную я писать не стал, зачёт сдавать тоже. К Главврачу я тоже не ходил. Вместо этого было очередное распитие по поллитру на рыло с завтравмотделением, на котором было принято соломоново решение: в травмпункте я провожу только условный курс антирабической вакцинации. При тяжёлых укусах (локализация) я направляю больного в стационар, где его без слов госпитализируют. Поскольку Антирабического иммуноглобулина нет, проводить ему там станут тоже условный курс.

И так мы плодотворно работали бок о бок целых четыре года…

Приказы не обсуждаются: новые коллеги и новая борьба

"Прививающийся должен знать:соблюдение сроков проведения очередной прививки строго обязательно, перенос даты привики не допускается. Запрещается употребление каких-либо спиртных напитков в течение всего курса прививок и шести месяцев после его окончания. Следует также избегать переутомления, переохлаждения, перегревания. В течение двух месяцев после окончания прививок против бешенства нельзя делать какие-либо иные прививки. Нарушение указанных правил препятствует выработке иммунитета к бешенству, может не предупредить возникновение заболевания или привести к тяжелым осложнениям со стороны нервной системы. В случае позднего обращения вакцинация может оказаться неэффективной."

В июне 2005 года я решил, что настало время покинуть кошкинский травмпункт и подыскать себе что-либо более приличное. В Большую Москву устроиться было заманчиво, слыша чуть ли не ежедневно о «лужковских» доплатах, вдобавок, там обязательно сдирали такие деньги непосредственно с пациента, что дух захватывало. Но туда, в один конец, надо было бы «таскаться» minimum 2 часа в переполненных электричках и туго набитых вагонах метро. Да и не так просто это оказывалось – куда-либо устроиться в Москве, просто войдя с улицы. Поэтому я выбрал наиболее простой путь – приехал в Шишкино, в соседнюю ЦРБ и предложил заведующему травматологическим отделением свои услуги. Это был пожилой, ныне покойный, человек, ставший заведующим в 60 лет. В ординаторской сидели два его «подпиралы» – доктора запенсионного возраста с кислыми лицами. Зав. был тогда очень со любезен, спросил меня о причинах ухода, я ответил, что «травмпункт себя исчерпал», и мне хотелось бы найти более спокойную работу в дневное время, соответствующую возрасту и квалификации. Что ж, работа такая в шишкинской ЦРБ имелась – там пустовали три поликлинические ставки, плюс была возможность взять на полставки дежурств.

Этот вариант устроил меня как нельзя лучше. На прежнем месте мне, как говорится, «включили зелёный свет на всех перекрёстках», и я менее чем через сутки после подачи заявления «по собственному», уже получил на руки трудовую книжку. Д-р Коршунов ходил радостный, но очень психовала Наталья, весьма комфортно устроившаяся за моей спиной – фактически заведовал травмпунктом я, а зарплату получала она, появляясь там раз в неделю, и лишь для того, чтобы нас всех между собой перессорить.

– Морду Вам за это набить бы, – угрюмо напутствовала она меня.

Ещё бы, у неё как раз вовсю шли платные пятимесячные курсы по остеопатии, а теперь вот приходилось их бросать и заниматься своими прямыми обязанностями! Хе хе…

Так что как раз ко Дню Медицинского работника я обрёл новое место работы.

* * * *

С Приказом № 297 в этой ЦРБ дело, казалось, обстояло в полном порядке. Антирабический иммуноглобулин в травмотделении имелся в изобилии, и КоКАВа было полно – как в холодильнике местного травмпункта, так и в перевязочной в травмкабинетах поликлиники (их было два).

Районным рабиологом был самый молодой и самый красивый доктор – ординатор травматологического отделения. Как и любой нормальный травматолог, он постоянно жил с двумя мыслями в голове 1. на что бы выпить сегодня 2. с кем бы потом переспать. При этом д-р Дёмин М.М. ещё немного оперировал, дежурил и вёл палаты. К своим антирабическим обязанностям он относился… никак не относился, совершенно не вмешиваясь в процесс. 40% доплаты за должность он воспринимал как должное.

Антирабическая служба в шишкинской ЦРБ была налажена задолго до него. Тяжёлые укусы (лицо, голова, промежность, гениталии, слизистые оболочки, пальцы и кисти рук, любые укусы или ослюнения, нанесённые дикими плотоядными, а так же множественные и обширные укусы, проживающие в сельской местности) безусловно подлежали немедленной госпитализации в травмотделение для безусловного курса антирабической вакцинации (АИГ+КоКАВ). Прочие же укусы прививались амбулаторно – либо в поликлинике, либо в местном травмпункте. Пишу «местный травмпункт» потому, что как такового, травмпункта в этом райцентре не было, был кабинет при приёмном отделении, в котором, впрочем, круглосуточно сидели врач и медсестра. Теоретически он был подчинён зав.приемным отделением (терапевту) или дежурному терапевту в его отсутствие. Надо ли уточнять, что теоретичность такого подчинения никогда не переходила в практическую плоскость?

Особенностью организации экстренной травматологической помощи в одном, отдельно взятом районе МО, было то, что вся экстренная амбулаторная помощь оказывалась в поликлинике в часы её работы. В «местном травмпункте» же, куда, кстати, все травмированные всегда и обращались, экстренная амбулаторная помощь оказывалась только на платной основе, по весьма недешёвому прейскуранту. Как всегда и везде, часть денег шла через кассу, часть прилипала к рукам моих коллег. Выгодно это было и Главврачу, и самим работникам «частного травмпункта». Отчасти выгодно было и тем пострадавшим, кто решался раскошелиться – «облизывать» в «травмпункте» умели, да и очередей днём там не существовало.

Тех же больных, у кого денег не было, или кто платить отказывался, отправляли в поликлинику. При этом последняя находилась отнюдь не в соседнем подъезде. Территория ЦРБ и территория поликлиники были разделены магистральной железной дорогой, прямого транспортного сообщения между ними не было, а потом поликлинику отодвинули ещё дальше. Для подобной сортировки пострадавших там специально держали одноглазую старуху лет 70 по кличке «Ревтрибунал», бывшую старшую медсестру травматологического отделения, которая прошла Крым и Рым и легко доводила до слёз абсолютно любого. Врача вызывали только в том случае, если бабушка своим совиным слухом улавливала шелест купюр достоинством не ниже тысячной.

Вот как работала у нас Конституция Российской Федерации в редакции 1993 года (ст.41) – в экстренной помощи в приёмном покое М-ской ЦРБ рядовому больному отказывалось, врачом пострадавший не осматривался, повязка на рану не накладывалась, транспортная иммобилизация не осуществлялась, обезболивающий укол не делался.

– Идите в поликлинику! – звучал приговор «трибунала».

И бедняга был вынужден телепать за 5 км, стеная от боли и оставляя за собой кровавый след. А в поликлинике известно, что – предъявка полиса и очередь в регистратуру, плюс очередь в кабинеты травматолога, плюс в 15.00 оба кабинета закрывались, закончив работу, плюс один врач мог находиться в запое, а другой – на вызове. По вторникам же нас всех сгоняли на общеполиклинические конференции, переходящие в полуторачасовые псевдоклинфармлекции, когда представители московской медицинской фауны усердно рекламировали какие-нибудь статины или сартаны. Явка на промывку мозгов была строго обязательна для врачей всех специальностей, поэтому оба травматологических кабинета в этот час-полтора пустовали. К этому можно добавить то, что оба кабинета травматологов находились на четвёртом этаже, рентгенкабинет – на шестом, а лифты то и дело ломались или застревали межу этажами.

Столь дивная организация экстренной амбулаторной помощи, причём всего на 14-м км от МКАД вызывала, разумеется, у меня сильнейшее изумление и раздражала невероятно. Деньги, конечно, дело хорошее, но нельзя же было зарабатывать их столь варварским способом, далеко не безупречным с юридической точки зрения! Если гражданин РФ (или любой другой гражданин или подданный) уже обратился в лечебное учреждение в связи с экстренным случаем! Где ему просто обязаны оказать не только первую медицинскую, и даже не первую врачебную (квалифицированную), а весь спектр специализированной медицинской помощи, которым располагает данное учреждение!

Вдобавок, как всем известно, задачей поликлиники является не оказание экстренной помощи, а вторичный приём – экспертиза временной и стойкой утраты трудоспособности, диспансеризация населения, ведение и учёт медицинской документации. Экстренную помощь мы можем и обязаны оказать в исключительных, так сказать, случаях – когда человек, к примеру, получил травму непосредственно на территории поликлиники, или по её периметру, или уже прибежал в кабинет травматолога с окровавленным пальцем. И то, оказание экстренной помощи в таких случаях идёт в ущерб основному приёму, на который больные приглашаются заранее и строго по времени. Более того, раз приём в кабинете идёт по полисам ОМС, возможны конфликты со страховой компанией и потеря клиентуры, а, стало быть, и денег. Мало того, не получивший нигде помощи пострадавший мог обратиться в органы надзора, и руководство больницы огребало бы в таком случае по полной… но вещая надежда на стрелочника ещё никого не подводила.

Если кто и огребал бы, то только я.

В общем, отсутствие травмпункта в ЦРБ и регулярные запои моего ныне покойного «смежника» Валерия Васильевича М., существенно осложняли мою работу. Не раз и не два пытался я поднять вопрос о том, чтобы как-то упорядочить оказание экстренной амбулаторной помощи, но столкнулся с таким олимпийским спокойствием всех теоретически заинтересованных лиц, что руки у меня опустились довольно быстро. Организовывать полноценный травмпункт тут никто не собирался!

Что ж, в моей насыщенной трудовой биографии приходилось сносить и не такое. Хуже всего было то, что в этом частно-подпольном травмпункте работала, в основном, молодёжь, которая априорно считала себя выше поликлиники по положению (близостью к вожделенному травмотделению) и могла мой приём полностью дублировать, за исключением, пожалуй, выдачи больничных листов и оформления посыльных листов во МСЭ. Дело, как водится, оказанием экстренной помощи не заканчивалось, и платежеспособному больному назначались повторные явки – за деньги, разумеется. Более того, заносчивость «смежников» порой переходила всякие границы. Обобрав больного до нитки и не добившись положительных результатов, а то и попросту «запоров», они сплавляли его мне в уверенности, что я как-нибудь «солью» его куда-нибудь дальше. Самые обидные плевки в лицо приходилось испытывать, когда такой больной просто приходил взять у меня больничный, а продолжать лечиться у частника-смежника под крышей нашей единой ЦРБ. Естественно, сроки такого лечения заведомо превышали все мыслимые, и «временная нетрудоспособность» даже начинала переходить в стойкую её утрату. Отдуваться за все эти художества перед Председателем ВК приходилось мне регулярно.

Творившийся запредельный бардак, впрочем, вполне устраивал моего (ныне покойного) коллегу Валерона. Придя на работу и остопятидесятиграммившись, он не видел никакой проблемы в существовании двух параллельных амбулаторных структур. С его стороны самые низкоквалифицированные смежники-частники могли рассчитывать на полное понимание и стопроцентное взаимодействие, чего бы они не «накосячили». Проблемы начинались, когда зелёный змий брал верх в этом поединке, и Валерон дня по три-четыре залегал дома, не в силах выйти на работу. Больничные он никогда не брал, и старшая медсестра ему автоматом ставила «восьмёрки» в табеле, заставляя заодно его медсестру подавать десяток липовых статталлонов.

Вот тогда я, оставшись в единственном числе, начинал нести просвещение в массы и расставлять точки над “I”, рубя крылья всем направо и налево. Позиция моя была проста – я сейчас являюсь вашим лечащим врачом, и меня не колышет, какой там КМН вас там подпольно пользует. Я тут сам себе и КМН, и профессор. Если вам нужен больничный лист, то будьте добры смириться с моим диагнозом, способами и сроками лечения, если нет – то я никого не держу… следующий!!

Начальство, как я уже писал, от вмешательства в "эти вопросы" тщательно уклонялось, лица, ответственного конкретно за оказание амбулаторной экстренной травматологической помощи, в больнице не было, так что обоюдная свобода действий приближалась к абсолютной, включая валероновы попойки и прогулы.

Разумеется, отношения с большинством моих незадачливых промысловых коллег были безнадёжно испорчены, и при случае мы, как любые две конкурирующие организации, стремились нагадить друг другу всем, чем только можно.

При этом мои отношения с "дедами", ветеранами местной травмы – заведующим травмотделением и двумя его столь возрастными «подпиралами» – тоже были безнадёжно испорчены, испорчены их упорным стремлением "подчинить zyablikova", то есть, чтобы я "на цырлах" бежал выполнять их малейший каприз, поскольку они для меня являются "вышестоящей организацией".

– У вас не получится превратить мой прием в филиал своих палат, – заявлял я им. – И интернатуру мне тут не надо устраивать. Я ее вам сам устроить могу.

"Деды" производственно хамили мне ежедневно. Я, разумеется, в долгу не оставался и не менее производственно хамил им в ответ.

* * *

Примерно такая ситуация сложилась к тому моменту, когда началась моя борьба за выполнение Приказа № 297.

Как я уже писал, ситуация с антирабическими прививками в ЦРБ была на высоте, и даже на должности Районного рабиолога сидел молодой, и, в принципе, перспективный, доктор.

Проблема возникла не сразу, как две предыдущие, а уже на пятом или даже шестом году моей работы в данном лечебно-профилактическом учреждении. Как известно, Приказ № 297 и Инструкция по применению КоКАВ подразумевают вполне определённый календарь прививок – 0-й, 3-й, 7-й, 14-й, 30-й, и 90-й дни. Это в том случае, если покусавшее животное было неизвестным, или в течение 10-дневного ветнаблюдения заболело, погибло, исчезло. Если в течение 10 дней с ним все оставалось в порядке, то на 11-й день прививки отменялись, т.е. мы успевали сделать их на 0-й, 3-й и 7-й дни. На 14-й день КоКАВ, разумеется, уже не вводилась.

По приказу номер 297, тот доктор, к которому укушенный в первый раз обращался, и считался его лечащим врачом. То есть, он в Карте прививающегося в двух экземплярах (один потом оставался в кабинете, другой передавался в эпидотдел СЭС) должен был расписать «Календарь прививок», т.е. указать конкретные даты, считая день обращения 0 днём. Для этого требовался небольшой карманный календарик, или календарь из органайзера мобильного телефона, или можно было воспользоваться специальными таблицами, рассчитанными на компьютере, или, на худой конец, включить прецентральную извилину левого полушария головного мозга, посчитав даты в уме (именно этим способом я всегда пользовался). Даты строго соответствовали 0, 3, 7, 14, 30 и 90 дню с момента обращения. Перенос даты прививки в ту или иную сторону не допускался, как недвусмысленно говорилось в Приказе номер 297. Лицо, своевременно не явившееся на прививку в рассчитанный дежурным травматологом день, рассматривалось как лицо, самовольно прервавшее курс прививок.

Я уже писал в предисловии к моей работе, что медицина – это институт, а раз так, то любой элемент бардака в нём недопустим, ибо разъест всё здание. Разумеется, идиллия с антирабическими прививками при такой "свободе" не могла продолжаться долго. Тлеющий огонёк производственного хамства постепенно добрался и до этой пороховой бочки.

Теперь дежурный травматолог "частного травмпункта" указывал 0-й (день обращения), 3-й и (крайне редко) 7-й день. Дальнейший расчет должен был вестись "этим козлом" травматологом поликлиники, куда потерпевший должен был теперь обращаться. У себя в травмпункте благородные доны видеть укушенного более не желали, даже, если 3-й (и 7-й день) выпадали на выходные или праздничные дни, когда поликлиника не работает. Таким образом, конкретные даты следующих прививкок твёрдо не устанавливалась, дежурный травматолог явочным порядком сбрасывал со своих хрупких плеч ярмо "лечащего врача" (который и несёт полную юридическую отвественность) и явочным же порядком перевешивал его на мои ещё более хрупкие плечи…

Возникала предсказуемая путаница – если человек не нуждался в перевязках или в больничном, то он мог заявиться в поликлинику на прививку совсем не в 3, а в 4-й или 5-й день, или как Господь на душу положит. На ситуацию сильно влияли праздники и выходные, а так же ритм жизни укушенного. На кого в таком случае падала вина, и кто был бы за это ответственным – разобраться было невозможно.

Что ж, я в таких случаях просто отказывал в дальнейших прививках с формулировкой "курс прерван самовольно", а больного, если он скандалил, направлял либо к тому врачу, который должен был рассчитать ему календарь, или к районному рабиологу, вручив ему карту прививающегося, с которой укушенный пришёл ко мне. Рабиолог Дёмин реагировал на моё официальное направление очень просто – писал на обратной стороне: "ввести КоКАВ 1.0 сегодняшней датой, далее – по прививочному календарю". То, что никакого прививочного календаря у данного пациента не было, райрабиолога не смущало – в "Карте прививающегося" стояла лишь «0-день» дата, и «3-й день» дата, которая была уже непоправимо просрочена.

От подобного хамства хотелось взвыть, как собака.

Укушенный возвращался ко мне (напоминаю, что между стационаром и поликлиникой по прямой было 5 км, а по дорогам и путепроводам – все 7, не считая пробок). Повертев в левой руке рескрипт Михал Михалыча, а в другой – "Карту прививающегося", в которой тот не поставил ни закорючки, (и даже в руки, я уверен, не брал), я озабоченно вздыхал и объявлял больному, что вот, тут такое дело… я ненавижу сказать вам это… но вы должны снова поехать к Районному рабиологу – для того, чтобы тот своей рукой расписал вам Календарь прививок именно в "Карте прививающегося", указав конкретные даты. И под каждой он должен расписаться. И только после этого я неукоснительно выполню его распоряжение.

Другой вариант – отыскать того самого доктора, который принимал больного, ибо это должно быть его решение, как лечащего врача – как составить календарь прививок и обеспечить их своевременное введение. Я же в данном случае лечащим врачом больного не являюсь, и, как Понтий Пилат, умываю руки!

«О боги, боги мои…»

Подобный бюрократический изворот никого не радовал. Больные не собирались больше никуда ехать и требовали прививок немедленно. Шли жаловаться либо завхиротделением поликлиники, либо завполиклиникой. Те либо приходили ко мне (первый) либо вызывали меня к себе (второй). Пожалуйста, приказ № 297 всегда был у меня наготове, где русским по белому были указаны роковые «тройка, семёрка, туз» – 0-й, 3-й, 7-й, 14-й, 30-й и 90-й дни и категорическое недопущение переноса этих дат. Сегодняшний день не был ни одним из перечисленных, он выламывался из этого стройного графика и перечёркивал все усилия. Завхиротделением был кмн, завполиклиникой- бывший военный.

В антирабических (да и всех иных) вопросах оба ни черта не смыслили.

– Но Дёмин же Вам всё написал!!

– Нет, не всё. Дёмин должен был не написать, а – расписать, – возражал я. – Расписать новый прививочный календарь, и не на этой бумажке, а как положено, на Карте прививающегося в двух экземплярах. Один потом остаётся у нас, а другой передаётся в эпидотдел СЭС, где и хранится.

– А вы сами такой опытный врач, zyablikov, отчего же вы не можете расписать календарь?

– Я – простой врач, и мне квалификация не позволяет, – горестно отвечал я.– Вообще-то бешенство – это Особо Опасная Инфекция. Как говорится, «сядем усэ». А тут теперь все графики поломаны, и придётся брать на себя ответственность за нарушение Приказа № 297 от 07.10.1997 г. А Михал Михалыч – должностное лицо, назначенное Главным врачом, получает 40% надбавки. Ему и карты в руки. Он сейчас находится на рабочем месте, не вижу проблемы.

Ситуация заходила в тупик, и тут они обычно вызывали Валерона. Тот был либо сразу после запоя, либо в его предвкушении. Поэтому проблем а решалась мгновенно – доктор уводил больного к себе в кабинет, откуда он уже не возвращался. Валерон прививал, прививал и прививал, беря на себя ответственность, ломая графики, как спички.

Таким способом зарабатывалась индульгенция к очередному запою.

Миша получал свои 40 процентов серебренииков ежемесячно.

"Травмпункт" практически самоустранился от оказания экстренной антирабической профилактики.

"Ревтрибунал" свирепствовала, отшвыривая всех от "травмпункта".

Я же возвращался к себе в кабинет и продолжал приём населения в штатном режиме.

Приказы не обсуждаются: русские не сдаются

"Там бродячие собаки напали на двух четвероклассниц, одну покусали по пути в музыкальную школу, другую – у городского озера. Однако вакцинировать девочек в медучреждениях не стали, сославшись на отсутствие необходимого препарата. Возмущенным родителям пришлось обращаться в администрацию города." Источник:https://realnoevremya.ru/articles/204814-v-travmpunktah-tatarstana-na-vseh-mozhet-ne-hvatit-vakciny-ot-beshenstva

Излагая здесь историю моей борьбы с коллегами, я не преследую никаких иных целей, кроме как в общих чертах обрисовать то ужасающее положение, в котором находилась антирабическая помощь в Московской области ещё в те времена, когда ни о каком "развале медицины" речь и не думала идти.

Одна мысль тогда неустанно тревожила меня – вся современная медицина состоит из проблем, большинство из них нерешаемы в силу объективных причин. Хорошо, пусть будет "сколько врачей, столько мнений". Любой врач имеет право на своё мнение, не столько потому, что оно верное, сколько из принципа "ибо нефиг". Но что мешает квалифицированным врачам проявлять дисциплину и просто действовать однозначно, согласно букве Приказа МЗ РФ № 297 от 07.10.1997? Сам Приказ состоит из минимального количества пунктов, схема прививок по сравнению с прежними курсами, когда использовался КАВ, упрощена до элементарности. Ознакомление с ним занимает от силы полчаса, АИГ и КоКАВ имеются в избытке. Каких-либо объективных (материальных) причин, затрудняющих воплощение Приказа в жизнь, не имеется. Означает ли это, что старшие медработники просто неспособны выполнять свои повседневные должностные обязанности? Если так, то оторопь берёт, когда те же самые лица берутся оперировать.

Жизнь устроена так, что мы развиваемся от простого к сложному. Если не даётся простое (или им пренебрегается), то как можно браться за сложное? Задачи выставить себя героем я отнюдь не преследовал. "Моя борьба" ведь была совершенно дурацкой, с идиотами на ветряных мельницах, с совершенно напрасно потраченным временем. Единственная цель, которую я преследовал – поддержать свой профессионализм на должном уровне, особенно, если придётся давать объяснения прокурору. Сам я такой участи избежал, но осенью 2012 года в той же Московской области, в г. Подольске, был смертельный случай от бешенства, вызвавший широчайший резонанс в медицинских кругах. В МОНИКАХ на базе областного травмотделения тогда срочно организовали двухнедельные курсы по бешенству, где местные "мониковские" доценты с кандидатами – врачи, которые ни разу в жизни не назначали антрабическую вакцинацию – учили нас, как правильно прививать от бешенства… причём, прививать именно так, как прививал я.

Писать об этом стыдно и больно, однако не могу и не писать. Наверняка найдётся родственная читательская душа, которую развлечёт это невесёлое чтение.

"Из всех удовольствий в жизни главным является удовольствие интеллектуальное" – Артур Шопенгауэр.

Итак, продолжим, раз уж начал.

* * *

…Каких- либо особо плохих отношений с Михал Михалычем у меня не было, просто он разделял общее опасливое отношение ко мне. Мало того, д-р Дёмин несколько раз ставил свою подпись под коллективными докладными, которые заведующий травматологическим отделением периодически писал на меня Главному врачу. Это были "телеги" глупейшего содержания, приводить которые тут не считаю нужным. Суть была каждый раз одна и та же: "мы вот думали, zyablikov хороший мужик, а он оказался плохой мужик". Это было тем более обидно, что все коллеги были так или иначе мне обязаны, ибо поначалу, как "хороший мужик", я всем безвозмездно помогал, исполняя любую, даже криминальную, просьбу. Сам же я никого из новых своих коллег никогда ни о чём не просил… (не верил, не боялся).

Что ж, просьбу можно выполнить раз, ну два раза, однако, когда тебя просят об одолжении в третий, поневоле задумаешься. Увидев, что коллеги начинают меня активно использовать, я тут же сменил тактику, и, как говорили индейские вожди из романов Купера, "моё сердце для них закрылось". Почему-то это вызвало столь массовое недовольство коллег, что мне пришлось проявить немало выдержки, дабы усидеть на своём стуле в травматологическом кабинете поликлиники. Крови мы друг другу попортили тогда изрядно, наскоки старых гуронов бывали нешуточными, но мне всегда удавалось устоять и даже нанести урон противнику. Воспоминания об этой эпической борьбе и сейчас иногда веселят сердце.

Так же несколько раз я оказывал и Мише услуги личного характера, как то: открыть на три месяца больничный его приятелю, поработать за Мишу на суточном дежурстве, когда тот либо распивал по 0.5 на рыло с дежурным анестезиологом, либо сразу уезжал с дежурства "налево", либо сначала распивал, потом уезжал… ну и мелкое прочее, чего не упомнишь. Одно время мы активно перезванивались по работе, (сделай то, прими без очереди этого, сделай больничный маме моей новой любовницы) но после того, как я стал "нерукопожатным", Михалыч перестал отвечать на мои звонки или просить меня о чём-нибудь.

Раз или два, когда я его особенно "доставал", а громоотвод Валерон отсутствовал, Мишу "пробивало" и он сам приезжал ко мне в поликлинику (от дежурств в том гадюшнике, "травмпункте", я давно отказался). Оба раза от него попахивало алкоголем и он был небрит (бабы и водка уверенно вели Мишу "дорогой прямой").

– Снегиревич! Ты чо! – начинал он, сгоняя с места медсестру Таню и падая на её стул напротив меня. Больной, если был в этот момент в кабинете, улетучивался сам. – Чего ты выступаешь, не назначаешь курс, ты меня уже за…b@ал, почему у тебя всегда через жопу всё…

– Да ты что, Миша? – искренне удивлялся я и лез в верхний ящик стола. Там у меня всегда была припрятана бутылка эрзац-коньяку «Старый Кёнигсберг» для Валерона и "Хеннеси" для меня. Закрывал дверь на ключ и наливал коллеге "Хеннеси". – Что у тебя опять за голословные обвинения? Опять у вас zyablikov-редиска виноват? "У сильного всегда бессильный виноват…" Чуть что, сразу Косой? Поконкретнее нельзя, без фени, мы ж с тобой врачи всё-таки.

Выпив, Миша добрел. Вообще, он был стройный, прекрасно сложенный блондин слегка за 30, с выразительными коровьими глазами, обрамлёнными длиннейшими ресницами. Психологически же он застрял maximum на 15 – 17 годах. Суть претензий Районного рабиолога была ясной и абсолютно детской – посылая к нему больных, я отрываю его от оперативной работы, ибо у него в палатах много сложных больных, что я, сам не могу назначить эту грёбанную вакцину, ведь бешенство является особо опасной инфекцией, и когда бы "этот мудак" не пришёл, прививать-то всё равно нужно, и вуля я тут хыёбываюсь, и прочая, прочая, прочая. – Видишь ли, Миша, – отвечал я, наливая снова. – По Приказу № 297 предусмотрен очень жёсткий график прививок, и перенос даты не предусматривается, и даже запрещается. Приказ издан Минздравом Республики, стало быть, имеет абсолютную юридическую силу на всей территории РФ, во всех лечебно-профилактических учреждениях. Конечно, – поднимал я правый указательный палец вверх, – больной может не явиться вовремя, или вообще не явиться. Но это уже будут его проблемы. Наше дело – снять с себя ответственность. А для этого надо, – поднимал я левый указательный палец вверх, – чтобы Приказ трактовался всеми врачами однозначно, а не так – кто в лес, кто по дрова. Например, ты, как районный рабиолог, должен добиться, чтобы прививочный календарь составлялся раз и навсегда, дежурным врачом при первичном обращении. Вмени им это в обязанность, как всегда было. И пусть остальные врачи уже не имеют права вносить в него изменения, даже если там допущена ошибка в датах. И вся ответственность пусть лежит на этом дежурном враче. И предупредить мудака-больного, чтобы являлся вовремя, иначе никто ему прививки делать не будет. Вот и всё, ничего сложного, – я поднимал два пальца правой руки, Миша кивал, и я наливал ему на два пальца. – Ты вот посмотри на себя… сам сидишь, ни хера не делаешь, не контролируешь, а 40% к зарплате получаешь. Ещё и меня приходишь обвинять. zyablikov в гавне, а вы все в белых фраках. Пора бы понять, что со мной не пройдут эти номера у вас. – Снегирич, ну пойми – реально нет времени, – проникновенно отвечал Михал Михалыч. С каждой выпитой рюмкой его аденоидное лицо становилось всё прекраснее, а "славянский шарм" делался совершенно неотразим. – Операций полно, палат, все ж в отпусках, лето, дежурств вот, 9 в этом месяце. Лучше сам взял бы ночей пять, а то мы там реально задыхаемся. А ты только осложняешь нам работу своими выеbонами… я ж за этим столом сам год отсидел, знаю.

– Миша, существует Приказ № 297. И твоё дело добиться, чтобы он выполнялся, сколько бы там ночей этих египетских у тебя не было – всё равно ведь только бухаешь на них, да трахаешься. И не манди мне про сотни пациентов твоих тут. Я в отделении сам работал, всё успевал и не ныл никому, что работы много. – Снегирич, но ты пойми… – А что тут понимать? – фыркал я. – Не хочешь заниматься рабиологией – напиши заяву, откажись. Что для тебя, 40% деньги, что ли, большие? Я же знаю, сколько ты отката за каждую пластинку LCP получаешь. А если никто больше не захочет, то я, так и быть, сменю тебя на этом трудном посту. Для меня 40% к моим 20 000 RUR в месяц тоже фигня, геморроя больше. Да я день в день столько "левых" имею! – я налил ему и себе, мы чокнулись, выпили. – Но я из принципа в Районные рабиологи пойду, чтоб вас там, козлов, построить и добиться буквального соблюдения Приказа, – и я энергично бил кулаком по столу. – Вот так вас всех – в бараний рог скручу. Мигом яйца поотрываю…

Миша многозначительно ухмылялся и тут же менял тему. – Снегирич… да ладно тебе. "Хеннеси" пьёшь… нам вот такое не носят… Г@ндон ты просто, вот и всё. Сам же знаешь, что ты- сволочь последняя…

– Так, Шарикову я больше не наливаю…

– А как твою медсестру зовут? – Миша оглядывался в сторону перевязочной, куда скрылась длинноногая Татьяна. – Ничего ты себе кадры подбираешь. Трахнул уже? Я бы трахнул, не задумываясь. Слышь, zyablikov, позови её, познакомь… Разговор, кажется, был закончен, бутылка порядком ополовинена, в дверь осторожно, но настойчиво ломились больные, Таня выразительно выглядывала из перевязочной, показывая на часы и крутя пальцем у виска, и я деликатно выпроваживал Районного рабиолога под локоток.

Как может видеть читатель, пытаться объясниться с д-ром Дёминым было занятием не только бесполезным, но и вредным, ибо столь великого искушения впасть в запой и послать всё на три буквы, включая Приказ № 297, я ещё никогда не испытывал, как после его деморализующих визитов.

Конечно, ничего Миша не понял, и ничего в организации антирабической помощи у нас не поменялось. Ни один из врачей, кроме меня и Валерона, даже возрастные ветераны отделения, по 40 лет отработавшие здесь, упорно манкировали составлением прививочного календаря, отмечая в Карте прививающегося лишь даты сделанных прививок и "рекомендуя" явиться в поликлинику такого-то числа. Если дата явки совпадала с датой очередной прививки, то я, ни слова не говоря, назначал все остальные. Но если пациент являлся хотя бы на день позже, я начинал прежнюю канитель с отсыланием к Районному рабиологу, продолжая нервировать Мишу. Он теперь просто звонил Валерону и перенаправлял больного к нему. Валерон тут же профессионально утрясал любой конфликт. Для запоев на рабочем месте ему нужна была спокойная обстановка. Так вот и проходила жизнь.

* * *

Как известно из физики, нестабильные системыне могут сами по себе вернуться к стабильности, (которая моментально разрушит их), черпая стабильность в ещё большей нестабильности. Энтропия антирабической профилактики, раз начавшись, уже не могла сама собой остановиться.

Примерно через месяц после разговора с Районным рабиологом последовала вторая часть Марлезонского балета.

Один из моих больных, которому 14-й день КоКАВ приходился на воскресенье, когда поликлиника не работает и введением КоКАВ занимается "травмпункт", явился в понедельник. Он объявил, что был вчера в ЦРБ, примерно в 10 часов утра, как и положено – с "картой прививающегося", в которой моей рукой была проставлена вчерашняя дата, но делать прививку ему отказались.

– Они сказали, что это – не экстренный случай, – объяснял больной. – Первые три прививки делают день в день, а последние три можно переносить, и день -два тут никакой роли не играет. Так что вот, отправили к вам обратно.

От такой наглости у меня захватило дух. Всё стало ясно – какая-то из медсестёр травмпункта не захотела лишний раз оторвать попу от стула и отослала "неэкстренного" больного в ненавистную поликлинику. Скорее всего, она бы не действовала так уверенно, если бы не поддержка Ревтрибунала и дежурного травматолога… За всем этим вырисовывался новый заговор, масштаб которого я сразу же оценил. Бить в колокола, нарушая олимпийское спокойствие завполиклиникой, было неразумно. Искать встречи с Мишей было бы вдвойне неразумно. Вся эта элементарная арифметика из трёх однозначных и трёх двузначных чисел (0, 3, 7, 14, 30, 90) была для них сущим биномом Ньютона.

Делать нечего, в этот раз мне ничего не оставалось, как стерпеть пощёчину. Велев сестре сделать 1.0 КоКАВ, я сам расписался в карте прививающегося сегодняшним днём. Дальнейшие даты, слава Всевышнему, на выходные или праздничные дни не выпадали.

В этот день подобных больных было ещё двое, обоим ревакцинация КоКАВ выпадала на субботу, одному тоже на 14-й, другому на 30-й дни. Получалось, что календарь ещё более грубо нарушен, Приказ № 297 ещё более грубо попран! Моими назначениями коллеги демонстративно подтёрлись! А так же пришло осознание того факта, что дежурная субботняя смена действовала аналогично воскресной, т.е. налицо массовый сговор с целью спихнуть с себя позорную обязанность разводить, набирать в шприц, колоть и списывать антирабическую вакцину тем, кто имел несчастье припереться в "частный травмпункт" на 14, 30 и 90-й дни.

Как противодействовать этой новой беде, я не мог придумать. Если бы это никак не касалось меня, то я бы и не беспокоился. Но для этого дежурная медсестра должна была зарегистрировать обращение в журнале травмпункта, а дежурный врач должен был сделать какую-то отметку в "карте прививающегося", чтобы у меня было основание ломать график и нарушать приказ. Но подлость заключалась в анонимности – никакой регистрации в журнале, никакой отметки, отсылание в поликлинику проводилось на словах, которые нигде не фиксировались. Формально получалось, что больной самовольно нарушил курс прививок, которые я теперь должен прекратить! Хотя все мои больные добросовестно являлись в травмпункт в дискретное время с 09.00 до 11.00, когда работа там ещё не закипела, как котлы инквизиции, а сестра с доктором пили чай или сидели "Вконтакте".

Положение складывалось хуже не придумаешь, требовалось срочно искать выход.

Без помощи ответственных товарищей ничего не могло получиться. Но обратиться мне было не к кому. Мой заведующий отделением поликлиники был до мозга костей хирургом, КМН, и вообще со странностями. К описываемому периоду времени он уже официально сложил с себя обязанности заведования травматологами, заведуя только онкологами и хирургами, уж не знаю, как это ему удалось юридически оформить. Но мы, травматологи, ему больше не подчинялись, и нами непосредственно руководил Заведующий поликлиникой. Это был достаточно молодой, абсолютно ничего собой не представляющий персонаж, непонятно в силу каких качеств оказавшийся на столь высоком посту. В медицинских (как, впрочем, и во всех остальных вопросах) он совершенно не разбирался.

Был ещё Замглавврача по амбулаторно-поликлинической работе. Никто не знал, какая у него специальность. Это был настоящий администратор, но больше талантливый политик, умудрявшийся решить любую проблему вербальным способом, ничего не изменив по сути. Мне кажется, его истинным призванием была "работа с людьми", неважно в какой области. Тайну магических чисел ему я тоже не мог доверить.

Валерона-тепловоза нельзя было рассматривать, как союзника. Возможность безнаказанно налакаться в рабочее время он ценил превыше всяких там Приказов и принципов, и хорошо понимал, собака, что любая попытка примкнуть ко мне для него была равносильна немедленному отлучению от коллектива и увольнению.

Районный рабиолог был районным "антирабиологом", и абсолютно не сознавал, чем рискует в случае малейшего разбирательства на внебольничном уровне. Заведующий травмотделением, досидев в кресле с 60 до 70 лет, уступил место своему 65-летнему преемнику. С тем у меня сложились самые напряжённые отношения, после того, как я объявил ему что "мой кабинет филиалом Ваших палат не является". Последние 2 года он меня вообще бойкотировал.

Приёмным отделением, которому подчинялся "травмпункт", заведовала мигрантка из Казахстана, большая добрячка и широкой азиатской души человек. Как терапевта, её вряд ли заинтересовали бы проблемы травматологии и рабиологии.

Инфекционисты? Эпидемиологи? С первыми я практически не общался, насчёт последних вообще не знал, существуют ли они сейчас в природе. За все шесть лет работы в этой ЦРБ мне ни разу не довелось встретить представителя местной СЭС. Кстати, вторые экземпляры "карт, прививающихся" они у нас ни разу не затребовали, каких-либо проверок по противостолбнячным и антирабическим прививкам не проводили. Похоже, особо опасные инфекции санэпидстанцию абсолютно не интересовали. Старые добрые "эсэсовцы" даже название сейчас сменили на "Роспотребнадзор" и непонятно, над чем сейчас надзирали.

Было ещё два начмеда в больнице – один зам. Главврача по терапии, другой – по хирургии. Оба они занимались только стационарными отделениями, и в дела приёмного отделения, в котором находился наш подпольный травмпункт, предпочитали не соваться.

К самому же Главному врачу, полковнику медицинской службы с генеральской осанкой, я идти тоже не решился. Вряд ли он бы стал слушать меня, нерукопожатного, тем более, когда на меня у него хранилась целая папка докладных и жалоб, подписанных всеми травматологами отделения.

Кажется, спасение прививающих было дело рук самих прививающих.

Я размышлял всю неделю, и случай подсказал мне верное решение. Как раз одним из укушенных был гражданин Очеретников Василий Гаврилович, тучный мужчина за 60 лет, который преподавал экономику в каком-то местном лицее. Приличный и очень вежливый лысый человек в старомодных круглых роговых очках. Он обладал удивительной мягкостью в общении, граничащей с застенчивостью – совершенно необычными манерами, которые у травматологических больных не встречаются. Манеры объяснялись просто – Василий Гаврилович в юности стал жертвой политических репрессий и отсидел несколько лет по, как водится в России, уголовной статье. В настоящее время он был полностью реабилитирован, на его пухлой карте красной пастой было так и начертано «УЗНИК».

Бывший узник кровавого режима был недавно укушен за голень домашней собакой, которая вместе с хозяином тут же скрылись с места проишествия. Укус был за мякоть задней части голени, довольно глубокий, поэтому гр-н Очеретников получил безусловный курс антирабических прививок в травматологическом отделении – АИГ и КоКАВ на 0-й, 3-й, и 7-й день. После этого его выписали на амбулаторное лечение. От больничного листа Василий Гаврилович отказался, т.к. работа у него была сидячая, но ежедневно ходил на перевязки и на 14-й день получил очередную КоКАВ в моём кабинете.

Рана у него уже практически закрылась, но собака так и не отыскалась, а 30-й день КоКАВ выпадал как раз на завтра, т.е. субботу.

– Василий Гаврилович, завтра у вас пятая прививка, – объявил я ему. – Тридцатый день.

– Да, хорошо, Чиж Снегиревич. Но как же мне быть, ведь поликлиника завтра не работает.

– Ничего страшного, Василий Гаврилович. У нас круглосуточно работает травмпункт на территории ЦРБ, вот туда Вы завтра и обратитесь. Лучше с утра, пока там больных немного.

– Хорошо, Чиж Снегиревич, я так и сделаю. Что мне нужно с собой иметь? Полис?

– Полис обязателен к предъявлению по два раза в день, а то и по три. Хотя полис ОМС с собой можно не брать, лучше возьмите. Возьмите карту амбулаторную, ветеранские удостоверения все. Времена знаете, какие?

– Лихие, лихие времена, – закивал узник. – Идя в лечебное учреждение, целую александрийскую библиотеку с собой иметь надо.

– Возьмите Карту прививающегося – смотрите, вот здесь завтрашняя дата стоит, доза вакцины и моя роспись. И направление на всякий случай напишу с пометкой «cito», т.е. срочно… чтобы со всеми онёрами…

– Сложности-то какие…

– Э, Вы, Василий Гаврилович, ещё не представляете себе, какие вас завтра сложности ожидают. Вам ведь могут укол и не сделать.

– Да? Ну что ж, к вам в понедельник приду, ведь не прогоните же.

– В том-то и дело, что прогоню, и делать категорически не стану, – с полной серьёзностью ответил я. – Смотрите, вот Приказ МЗ РФ № 297 от 07.10.1997 года. А вот Инструкция по применению антирабической вакцины. То есть, курс прививок проводится очень жёстко, строго в означенные дни- 0-й, 3-й, 7-й, 14-й, 30-й и 90-й. Перенос или пропуск прививок не допускается. Поэтому Вам просто обязаны сделать прививку завтра, и именно в травмпункте. Если Вы её пропустите, то курс на этом прекратится, как прерванный самовольно.

– Но я не пропущу, будьте уверены, Чиж Снегиревич,– заверил меня больной. – Раз всё так серьёзно…

– Вы себе даже не представляете, как всё серьёзно. Они там Вам сразу же откажут под предлогом, что на тридцатый день прививать не станут, у них, мол, только экстренная помощь, а Ваш случай не экстренный. Экстренные якобы только 0-й, 3-й и 7-й дни, а у вас уже 30-й…

– Но ведь это не так? – бывший узник проницательно посмотрел на меня.– Просто им работать не хочется? Я развёл руками – понимайте, как хотите.

– Но ведь Вы, Чиж Снегиревич, сказали, что в понедельник мне уже колоть ничего не станете?

– Совершенно верно. Вот Приказ, по которому Ваша вакцинация должна быть сделана точно на 30-й день, а отнюдь не на 29-й или 31-й… Вот я и говорю, что Вы все документы должны взять с собой, отправляясь на задание…

– Куда, простите?

– «В тыл врага», – усмехнулся я. – В наш, родной, российский местный травмпункт. Возьмите и этот Приказ, возьмите Инструкцию, и пусть они Вам покажут то место, где написано, что пятую прививку можно перенести или отстрочить. Если нет, то не вздумайте уходить. Напоминайте там всем, что бешенство – это особо опасная инфекция! Во что бы то ни стало, добейтесь прививки! Не уходите, пока её Вам не сделают. Никаких объяснений не слушайте и не принимайте. Особенно, если нарвётесь на одноглазую бабушку. А в понедельник принесёте мне вот эту Карту прививающегося, где после моей подписи в этой графе будет стоять отметка о прививке с серией вакцины и подписью медсестры.

– Задание понял. Всё сделаю, не беспокойтесь, доктор, не подведу Вас. В понедельник явлюсь, доложу. Разрешите идти? Последующие два выходных были самыми длинными в моей жизни.

В понедельник я очень спешил, бежал, летел, несся на работу, как в далёкие времена интернатуры. Ровно в 08.00 в дверях кабинета возник торжествующий гр-н Очеретников с картой прививающегося. Неужели победа? И в тот же самый момент зазвонил мой мобильный. Я глянул – ого, сам Михал Михалыч! Года четыре он меня не набирал, я уже хотел было удалить его номер.

– Алё. Слушаю, Михаил Михайлович, – как можно более вкрадчивым голосос сказал я.

– С-СУКА, – раздалось из трубки, – ты теперь знаешь что?! Ты другой дорогой до дома ходи, а то как бы с тобой ничего по дороге не случилось, гавно ты самое распоследнее!!!

Было только начало девятого, и звонить мне Миша мог только с отделенческой пятиминутки, где присутствовали все – и заведующий, и дежурные врачи, и медсёстры.

Значит, победа. Я ничего не стал отвечать и повернулся к Василию Гавриловичу.

– Задание полностью выполнено, Чиж Снегиревич. Вот отметка о прививке.

– Спасибо, Василий Гаврилович. Сколько Вам времени потребовалось, чтобы уломать?

– Зачем уломать… убедить. Около пяти часов. Всё, как Вы говорили. Сначала отказала медсестра, ну, та самая одноглазая бабушка. Мы с ней довольно долго дискутировали. Потом мне отказал дежурный врач, потом пришёл ещё один дежурный врач, потом ответственный врач – ничего, говорят, не знаем, в понедельник пойдёте к zyablikovy, он сделает. Я им без конца, по Вашему совету, напоминал, что бешенство – это не простая, а эта… особо опасная инфекция. Ух, они и взвивались при этом – вы нас тут учить, что ли, пришли? Пришлось мне звонить и Главврачу, и в Министерство Здравоохранения Московской области, и в Роспотребнадзор. Я ведь с Ваших слов примерно так и представлял себе эту ситуацию, плотно позавтракал, взял с собой мобильный телефон со всеми номерами. Ну, там быстро вникли в суть проблемы. Скрутили тех в бараний рог, как те ни артачились. Заставили сделать вакцину, извиниться, ещё и объяснительные написать, почему отказывали в экстренной профилактике бешенства – Узнику политических репрессий… Комиссию по проверке прислать обещали на этой неделе. Разрешите идти на 60 дней?

– Уже 58, – рассмеялся я. – Дата последней прививки в Вашей карте уже проставлена.

Приказы не обсуждаются: захотелось набить морду

"Старшую дочь куснула кошка за  палец (доигралась)), небольшая дырочка, вечером только вчера показала, так как воспалилось место укуса, я на ночь наложила левомиколь и утром стало получше.. но на всякий случай отправила ко врачу, может еще чем намазать… Сейчас звонит дочь, говорит хирург выписал направление на госпитализацию, типа пусть начинают уколы от бешенства, но если с кошкой все хорошо, то продолжать не будут. То, что кошка домашняя и не гуляет ему не довод. Что делать то, не соображу, растерялась. Девчонки на работе советуют отнести кошку в ветеринарку и взять справку, что она здорова, тогда может отстанут? И чем палец то лечить он так и не сказал…"

Mail.ru Дети

Если бы я взялся описывать все ужасы медицины российской, мне потребовался бы не один год, даже если бы это описание и предназначалось лишь для узкого круга специалистов. Одни попойки Валерона "Тепловоза" (мир его праху) потребовали бы отдельного тома, сравнимого с "Войной и миром" – если не по объёму, то по драматичности. Смысла такая работа не имела бы, ибо к моменту написания столь титанического труда обстановка наверняка претерпела радикальные изменения, и для грядущего поколения врачей 146% успело утратить актуальность. Поэтому для того, чтобы оставить зарубку, отправляясь в неясное ещё пока нам всем будущее, я решил ограничиться экстренной профилактикой бешенства. В этой малой капле, как в зеркале, отразились все пороки нынешней медицины, травматологии и ортопедии в частности.

Иногда небольшие зарисовки с натуры говорят о событии больше, чем тома академических исследований.

Итак, окончание антирабической эпопеи:

На девятом году в М-ской поликлинике я вдруг столкнулся с фактом совершенной невозможности дальнейшей работы в ней. Вернее, возможность-то была, никто меня больше не гнал, и бедные коллеги окончательно смирились с моим инакомыслием. Угрозы "набить морду", или как-то иначе отмстить, в жизнь воплощены не были. Я продолжал успешно их троллить, дождался, наконец, увольнения Валерона и падения Миши, дождался смещения обоих престарелых заведующих, одного за другим, и замены их 32-летним КМН ереванского разлива. Всё это вызвало тектоническую подвижку кадров, почти кардинально меняющую обстановку вокруг. Но я-то оставался верен Клятве Гиппократа, и атмосфера внутри моего кабинета не менялась, несмотря на штормовые ветры, дующие со всех сторон.

Однако проблемы личного и финансового характера, внезапно появившиеся осенью 2013-го года, заставили меня задуматься о перемене места. Место было хорошо насиженным и густо омытым кровью врагов моих – подобием эдакого трона стабильности в центре всеобщего хаоса. Надеясь, что мои личные проблемы как-нибудь уладятся сами собой, я уехал встречать Новый год в Камбодже, где провёл месяц в злачных переулках Пном Пеня, на белых пляжах Сиануквилля, внутри загадочных построек Ангкора и на пирамиде Ко Кхера.

Хорошенько "оттянувшись" в тропиках, я вернулся, полон надежд, и приступил к работе. Но надежды были напрасны – ни семейная, ни финансовая проблема не решались, а к ним добавилась ещё и проблема тотально прогрессирующей деградации как местной медицины, так и и всей медицины российской.

"Надо же, как бывает – ты остаёшься самим собой, а обстоятельства кардинально меняются ,– с грустью подумал я. – Вот так динозавры и вымерли".

Поэтому я предпочёл закончить свою врачебную одиссею, вернувшись в ту самую больницу, в которой когда-то проходил интернатуру (см. в начале).

Прошло чуть больше 26 лет, как я покинул это место, поэтому почти никто меня там не помнил, хотя я прекрасно помнил, тех, кто ещё продолжал работать, тех, кто уволился и тех, кто умер. Вскоре я всё уже знал обо всех и каждом. Меньшая часть пенсионного возраста ещё работала, половина из тех, кто не работал, ушла в частную медицину, половина переселилась в мир иной. Мои учителя сначала спивались, потом умирали. Мало кто умирал сразу. Кого-то из моих ровесников коснулся карающий меч правосудия, но врач всё равно возвращался работать после отсидки. Атмосфера оставалась какая-то удушливая, несмотря на прогремевшие социальные катаклизмы.

Да, невесело, невесело… а, главное, однообразно сложилась бы моя судьба, останься я здесь после интернатуры.

Травматологическая служба была организована по уму, не то, что в Мышкино, Кошкино, Шишкино – травматологическое отделение на 70 коек, круглосуточный амбулаторный травмпункт при приёмном отделении, и две поликлиники с травматологическими ставками – Старая и Новая. В Старой было всего полставки, которые в описываемое время занимал заведующий хирургическим отделением Новой поликлиники, сам травматолог-ортопед по специальности. Когда-то мы с ним были друзьями, но четвертьвековой перерыв в общении сделал своё дело, и бедняга совсем не помнил меня, или делал вид, что не помнил.

Был ещё постоянный травматолог в отделении реабилитации, эдакая синекура, которую занимал один из двух оставшихся травматологов-пенсионеров, с которым я когда-то обожал дежурить и мыться на операции. Он меня тоже не помнил, да мало ли интернов перебывало тут с тех пор. Крепкий ещё старик, он занимался только теми больными, которыми уже требовалось физиофункцональное лечение. Сквернейший характер служил ему мощной защитой от внешнего влияния и вовлечения в "коллегиальность", что я не смог не приветствовать.

"С этим сработаемся", – понял я, пять минут пообщавшись с ним.

Зато четыре ставки травматолога на приёме были абсолютно свободны.

Этот факт меня насторожил крайне, ибо я рассчитывал иметь хоть какого-то напарника. Однако напарников не предполагалось – по "графику чередования" один из врачей травматологов отделения (кроме освобождённого заведующего) приходил сюда на месяц; отбыв месяц, доктор уходил (с чувством огромного облегчения, как я понял), а на его место приходил другой несчастный, тоже на месяц. Те же травматологи, кто сознательно приходил работать в поликлинику, либо по причине возраста, либо по несходству взглядов с заведующим травматологическим отделением, долго тут не задерживались, при малейшей возможности "линяя" в частные центры. Последние открывались по городу чуть ли не каждый месяц, и от желающих сменить участь негра на государственно-страховой медицинской плантации, отбою не было.

Я понял, что едва ли и я удержусь тут продолжительное время, несмотря на многолетнюю закалку и смекалку.

Работа была такая: за пять часов нужно было принять minimum 50 человек застрахованных. Только такое количество обеспечивало мне месячный бонус от Страховой компании в размере RUR 7 000 (которые в описываемое время шли уже 35:1 к доллару США). Вместе с минималкой и разными грошовыми подачками вроде "за вредность" и "интенсивность", в месяц выходило "чистыми" RUR 20 000-25 000. Я быстро произвёл простой арифметический расчёт – 50 умножил на 20. Вышло, что в месяц я должен принять minimum 1000 человек. Потом разделил 25 000 на 1 000 – вышло RUR 25 за одного пациента. Это при том, что за один страховой случай «РОСНО» отстёгивала больнице RUR 500. Да – а, зачешешь тут заднюю часть скальпа…

В Шишкино у меня в день выходило честно заработанных левых minimum RUR 6 000 (это пока доллар был меньше 30 рублей)… и по 50 "рыл" в день никто принимать не требовал, maximum 30, да ещё при той же самой зарплате. Правда, там рабочий день был не пять, а семь часов, зато без рабочих суббот, а тут раз в месяц извольте "субботнее дежурство".

Эх, да что уже вспоминать про Шишкино! Клятва Гиппократа – она и в Конго Клятва Гиппократа! Бери больше, кидай дальше – и награда непременно найдёт героя…

Я спросил у заведующего хирургическим отделением, как обстоит дело с экстренными больными – не придётся ли мне, как в Шишкино, прерывать приём, чтобы принять пациента по "скорой". Он уверил меня, что все экстренные пациенты обслуживаются только в травмпункте, от которого до поликлиники было 150 метров ходу.

– Надо ли рану шить, перелом или вывих вправлять? Если делать первичную и контрольную рентгенографию, то на это же уйдёт уйма времени, и я никак 50 человек принять не смогу…

– Не беспокойтесь, Чиж Снегиревич. Если рана, то асповязка, временная остановка кровотечения – и в травмпункт. Подозреваете перелом или вывих – косыночную повязку, костыли, шину Крамера – и в травмпункт. Всех – в сад… в травмпункт, то есть.

– А «скорая» сюда не возит, Олег Владимирович?

– Ни в коем случае. Всех экстренных больных "скорая" везёт только в приёмное отделение, здесь они оказаться никак не могут.

– Ой, как хорошо, – и я рассказал ему о варварстве, творившемся в Шишкино. Заведующий усмехнулся.

– Но Ваше начальство там должно же было понимать разницу между оказанием экстренной помощи и амбулаторным приёмом? Ведь экстренная помощь у нас бесплатна, а даже, допустим, пусть они человека с полисом привезли (это те, кто полис при себе всё время имеет) – так за то время, пока вы ему помощь окажете, вы 10 человек с полисами из очереди не примете, и больница потеряет деньги.

– Да им там хоть кол на голове теши, или два, – махнул я рукой. – Ни один производственный вопрос не решился за 9 лет, что я там отработал. Плевать им на деньги, все ж такие миллионеры… Ну, хорошо, хоть с этим у меня не будет проблем, вы не представляете, как меня эта экстренная помощь бесила. Две «скорые» в день – и весь приём коту под хвост. А я ведь больных назначаю, планирую… операции, внутрисуставные инъекции, посыльные листы во МСЭ, вопросы ВК…

– Нет, с этим тут вопросов не появится. Если какая подобная ситуация с экстренными случится – направляйте ко мне, я урегулирую. Насчёт операций и инъекций – не советую тут связываться. Эти процедуры в ОМС не входят, платные, а платить все обязаны в кассу. Предупреждаю вас, что всё, что попадёт в кассу, останется внутри больницы, и вам из этого перепадут лишь копейки, да и то в конце года. Я лично не против, если вы себе и девчонкам заработаете на шоколадку. Но если вас застукают за этим занятием – мигом пришьют и "коррупцию", и "мошенничество". Про "левые" больничные уже не говорю, сами знаете, чем чреват подобный бизнес. На меня тогда не рассчитывайте, я заступаться не буду.

"Ну надо же, – с облегчением подумал я. – Заведующий занимается своими функциональными обязанностями, а не просто получает "за заведование". Хоть какой-то порядок, уже легче…"

– А как с антирабической помощью у вас? Как выполняется Приказ № 297 от 07.10.1997? – задал я свой самый каверзный вопрос.

Ответ был так же прост и исчерпывающ – вся экстренная антирабическая профилактика проводится только в травмпункте, в лёгких случаях делается КоКАВ (с АС и/или ПСС), в тяжёлых – АИГ и КоКАВ (с АС и/или ПСС), как предусмотрено. Причём госпитализация необязательна в силу практического отсутствия реакции на АИГ.

– А ревакцинация?

– А вот ревакцинация КоКАВ уже делается у вас в кабинете, согласно прививочного календаря. В рабочие дни, а так же в субботы – по субботам работает хирургический кабинет поликлиники. Только больного нужно заранее предупреждать, чтобы приходил с утра, а не после обеда. В воскресные и праздничные дни ревакцинация КоКАВ проводится в травмпункте, согласно календаря же.

– То есть…

– То есть, на 0-й, 3-й, 7-й, 14-й, 30-й и 90-й дни, – прострочил Олег Владимирович, точно из пулемёта М60.

– А перенос даты прививки допускается?

Заведующий строго-престрого посмотрел на меня.

– Ни в коем случае. За это – максимум тюрьма, минимум – выговор. Вы поняли?

– Ещё как! Вы даже себе не представляете, какой бальзам мне на душу сейчас льёте… после стольких лет… – и я чуть не прослезился.

Итак, наши цели были ясны, задачи – определены, и я принялся за работу.

Итак, каждый день с 08.00 до 13.00 шёл непрерывный приём больных, шедших мощным потоком, точно воды седого Днепра сквозь плотину Днепрогэса. Ситуацию очень облегчали две опытные медсестры, одна со мной на приёме, другая – в перевязочной. То и дело приходилось отвлекаться на эти перевязки, зато за каждое такое вставание из-за стола мне символически капало 25 рублей с полиса ОМС, и приближало заветную цифру приёма 50 больных в день. Сам же я вставал из-за стола лишь дважды – один раз сходить в туалет, а второй раз съесть бутерброд с сыром. Оба раза я укладывался в пять минут, и то, лишь потому, что туалет для сотрудников располагался достаточно далеко от моего кабинета.

Интенсивность приёма была такова, что мой почерк к концу дня совершенно менялся вследствие наступавшего писчего спазма. Навык многолетней амбулаторной работы очень мне здесь пригодился. Нельзя сказать, что я был очень доволен тем, чем мне сейчас приходилось заниматься, ибо тут по приёму "ползали свои тараканы", больные были абсолютно безнадёжными в плане построения добросовестных отношений с лечащим врачом, практически всё население с 18 летнего возраста работало без возрастного предела (были работающие 80-летние), и всем обращающимся нужен был листок нетрудоспособности. Зато никаких тебе "скорых", и ментов с вонючими мигрантами в наручниках, никаких вызовов к начальству, никаких ВК, вдобавок Олег Владимирович вполне добросовестно выполнял свои обязанности и прикрывал меня везде, где только мог.

И никакой, ну просто н-никакой экстренной помощи! Заработав стойкую аллергию на неё ещё во времена кошкинского травмпункта, я стал совершенным неврастеником в Шишкино, когда вынужден был заниматься оказанием экстренной помощи в ущерб основной работе, причём при всяческом противодействии со стороны "коллег" и начальства. Тут, слава Будде, экстренных никого не было, а те, кто забегал случайно, тут же отправлялись в травмпункт. Я их даже не видел, препоручив всю медицинскую сортировку медсёстрам. Они накладывали повязку и объясняли, как найти травмпункт – выйти налево и пройти 150 метров по прямой, а там большими буквами написано.

Приказ же № 297 меня совершенно перестал беспокоить. Моя перевязочная медсестра делала лишь КоКАВ в соответствии с прививочным календарём, который раз навсегда составлял дежурный травматолог при первичном обращении. Была, правда, пара просроченных обращений, на день или два позже. Тут уж я был неумолим – с формулировкой "курс прививок прерван самовольно" больной мгновенно выписывался. Апелляции к Олегу Владимировичу не помогали – "доктор сделал всё правильно, нужно являться вовремя". Не помогали обращения и в травмпункт, и к завтравмотделением, и в эпидотдел СЭС – везде мои действия получали полное одобрение.

Да, антирабическая служба тут была на высоте, и мне порой не верилось, что я дожил до такого дня, когда пустячный случай не станет доходить до мордобоя с дебилами в белых халатах, почему-то считающих себя моими коллегами.

Наконец-то Приказ МЗ РФ № 297 от 07.10.1997 засиял во всю свою ослепительную прозрачность!

Тут уж мне чуть не пришлось выступать в роли жертвы – в первый раз за 14 лет.

Добавлю так же, что отношения с травмпунктом у меня сложились если не хорошие, то хотя бы терпимые. Сам я там ни разу не появился, справедливо посчитав это неудобным, ибо практически все доктора, дежурившие там, были моложе меня годами, и вряд ли стоило искать их дружбы или расположения. Дежурства сам я не брал, поскольку не настолько нуждался в дополнительном заработке, не имея семьи. Мне вполне хватало на "шоколадку", т.е. на добрую бутылку 0,7 "Джим Бима" или "Джеймсона", купленную раз в три дня в "Пятёрочке", ибо я вскоре научился и тут "работать с больными" и изловчался уносить с приёма не 6, конечно, тысяч, как в Шишкино, но пару точно, поделившись, разумеется, с медсёстрами. К тому же я сдавал квартиру в кошкинском районе, сам живя бесплатно у знакомых в пустующей однокомнатной квартире, недалеко от новой работы, и мизерная зарплата амбулаторного травматолога не казалась мне столь уж мизерной.

Но и проблем взаимодействия с травмпунктом не было. В отличие от Шишкино, амбулаторный приём ими не дублировался, и в поликлинику они направляли уже только после полноценного оказания специализированной экстренной помощи. На отдельные недочёты и недоработки можно было закрыть глаза, их было мало и не "демонстративно злостных". Бывало так, что я направлял больного на госпитализацию, врач травмпункта осматривал его, и, если не находил оснований для стационирования, делал подробную запись в карте с рекомендациями и отсылал ко мне обратно. Я не мог не восхититься местной травматологической культурой и прочно привитой деонтологией. Да, что и говорить, с такими коллегами было приятно работать, и никакой изнурительной борьбы по пустячным вопросам тут не требовалось.

… Но вот настал месяц май той памятной "крымской весны", и Приказ № 297 от 07.10.1997 едва не ударил по мне бумерангом. К тому времени Олег Владимирович скоропостижно уволился, перейдя работать в частную поликлинику, замену ему найти не могли и "отмазывать" меня стало некому. К тому же он оголил и Старую поликлинику, так что мне приходилось теперь принимать и его бывших пациентов – тех, кто не хотел платить, разумеется.

Но зато начались дачи, большинство городского населения разъехалось по близлежащим районам, поэтому общее количество больных на приёме редко превышало декретированные 50 "рыл".

В какой-то из солнечных дней мая, тех дней, сияющих немеркнущим блеском Победы Советского народа в Великой Отечественной войне 1941-45 гг., был сравнительно небольшой приём. Дело спорилось, и 53 пациента мы с медсёстрами “обслужили” за 4 часа, практически закончив к 12.00. Оставался ещё добрый час рабочего времени, и мы собирались попить чая с честно заработанным тортом, когда открылась дверь кабинета и на пороге возникла очень приличная семейная пара около 35. В руках они в развёрнутом виде держали каждый по талону на приём – большие листы формата А4, выдаваемые регистратурой по предъявлению полиса ОМС. Видимых следов повреждений опорно-двигательного аппарата на них не было заметно, хотя указательные пальцы у обоих были в зелёнке.

– А-а… здравствуйте, – приятным баритоном произнёс мужчина. – Мы из Москвы, сейчас проживаем в деревне Воробьи. Проблема такая,– он чуть замялся, – нас с женой покусал кот.

Московские дачники, как выяснилось, припёрли в свой особняк в деревне Воробьи какого-то не то сфинкса, не то британца – невероятно редкую породу кота. Тот, впервые оказавшись вне 13-комнатной квартиры на Тверском бульваре, несколько ошалел от зова дикой природы и проявил нервозность, впервые в жизни нюхнув навоза и яблоневого цвета. Хозяева, как я понял, бездетные, хотели излить на питомца свою любовь и призвать к приличному поведению, но он их не понял, искусал и скрылся в неизвестном направлении.

Московский житель, прекрасно артикулируя, свободным русским языком ставил меня пред фактом случившегося. Всю нешуточность ситуации подчёркивала его супруга, стоя рядом с ним с развёрнутым талоном на приём. Пара была прекрасно, по столичному, одета, видимо, тщательно выбирали гардероб для визита в местную поликлинику, мужчина был в дорогом пиджаке и отутюженных брюках, женщина в строгом платье в туфлях на каблуках. С развёрнутыми талонами А4 в руках пара напоминала мне какой-нибудь знаменитый оперный дуэт, собирающийся спеть экспромтом со сцены Большого театра.

В подмосковных Мышкино и Шишкино подобная публика была обычным на приёме явлением, и из общей толпы предпочитала особо не выделяться. Но здесь уже была другая область, 107-км Замкадья, поэтому тем обоим было явно не по себе. К тому же моё лицо явно не выражало священного трепета при появлении двух взрослых людей с московской пропиской, поэтому мужчина поспешил овладеть ситуацией. Жена его ослепительно улыбнулась, тоже выражая некоторое нетерпение.

"Во дают, – подумал я. – Прям бессмертные эльфы из фильма "Властелин колец", да и только".

– А-а мы сразу же залили раны зелёнкой и ринулись звонить знакомым в Москву – профессору Мусаэлян из ЦИТО, – мужчина очень многозначительно посмотрел на меня и сделал вескую паузу. – Он сказал – немедленно прививаться от бешенства. Позвонили в Минздрав – там сказали, а-а что прививаться нам следует по месту нашего нынешнего пребывания. В Воробьях, увы, существует только а-а фельдшерско-акушерский пункт, и там нет вакцины. Сказали, что ваша больница а-а ближайшее место, где нас могут привить от бешенства. С этим мы, а-а собственно, и пришли. Наши полиса в порядке, вот талоны на приём, – эффектно закончил москвич, не скрывая некоторого неудовольствия отсутствием хоть какой-то мимики на моём (ничем не примечательном, впрочем) лице, которое так часто хотелось набить моим бывшим коллегам.

Лариса Степановна, моя медсестра, взяла, наконец, у них талоны и передала мне две свежезаведённые амбулаторные карты грр. Асмоловских А.В. – его и Н.П.– её. Город Москва, Южное Бутово… это …уево-Кукуево, ясно, зато а-а манеры, как будто никогда пределы Бульварного кольца не покидали!

– Когда же это случилось? – открыл я рот, наконец .– Укус, я имею в виду. Он вас обоих сразу покусал?

– В понедельник. Обоих, и сразу – никогда до этого ничего подобного с ним не случалось.

Сегодня был четверг. Долго ж они своих друзей мусаэлянов обзванивали.

– Куда были нанесены укусы? В пальцы кисти, понятно, – на указательных и средних пальцах супругов Асмоловских, густо импрегнированных спиртовым р-ром бриллиантовой зелени, были множественные мелкие ссадины под сухими корочками без признаков острогнойного воспаления. – Животное, конечно, не было привито?

– Не было, доктор. А-а наша оплошность. Всё ждали, когда ему год исполнится.

Коту не было ещё и года, на улице он до сих пор не гулял, с другими млекопитающими не общался – спрашивается, какого икса было вообще делать прививки? Но я же не мог спорить с самим профессором Мусаэляном из ЦИТО им. Приорова.

"Хорошо, хоть его превосходительство их в морг не направило, – с неприязнью подумал я. – Ну что за люди эти хронические москвичи, не могут по-простому, по-рабочему, всё у них либо через ЦИТО, либо через жопу, как сказал бы Миша Дёмин из Шишкино…"

Кота и след простыл, видимо, задворки деревни Воробьи пришлись ему по вкусу больше двухкомнатной квартиры на 25-м этаже в панельном доме в Южном Бутово, так что организовать ветнаблюдение никакой возможности не было. Что ж, Приказ № 297 был неумолим – обоим Асмоловским требовался безусловный курс антирабической вакцинации! Стало быть, граждане Асмоловские сейчас забирали свои талоны и карточки и уматывали в травмпункт- вниз на лифте, выход налево и 150 м строго прямо, там, где большими буквами было написано…

Я прикидывал, как лучше огорчить их до невозможности.

– Это вам не сюда надо, – вдруг безапелляционно заявила Лариса Степановна, решив, что пауза слишком затянулась. – Это вам в травмпункт надо обращаться.

Брови обоих москвичей синхронно поднялись.

– В трав-пункт а-а это ещё куда? И почему? Нет, мы пришли к вам, у нас у обоих а-а действующие страховые полиса ОМС… мы на законных основаниях обратились в вашу поликлинику… три часа отсидели в очереди… почему теперь мы должны идти ещё куда-то в трав-пункт…

– А потому, граждане, – крайне сурово объявил я, – что укусы ваши считаются тяжёлой степени, и ввиду особой опасности заражения бешенством, я имею предписание направлять всех подобных вам в травмпункт, где вам и окажут надлежащую медицинскую помощь в полном объёме!

– Это как? У вас что, нет вакцины от бешенства? – несколько агрессивно спросил Асмоловский, теряя шарм.

– Андрюш, да позвони ты лучше сразу Самойлеру, – стиснув зубы, произнесла жена. – Не видишь, нас тут разводить пытаются.

– Вакцина от бешенства у нас имеется, и в достаточном количестве ,– как можно добродушнее ответил я. – Но у нас нет сыворотки.

– А сыворотка зачем? Нам Мусаэлян сказал – вакцина из клеток почек а-а сирийских хомячков… – Андрюша зелёными пальцами полез в записную книжку,– штамм а-а "Внуково-32". Делается на 0-й, 3-й, 7-й, 14-й, 30-й и 90-й дни. Так что доктор, не нужно, ей-богу, вам судьбу испытывать. Да, мы из Москвы, а-а но это не значит, что мы тут всем что-то должны, раз у нас есть действующие полиса ОМС. Я ведь если позвоню, кому следует, и скажу, что вы нам отказали в вакцинации, вам ведь долго придётся стоять на Бирже труда… а то и с прокурором объясняться… зачем нам с вами такие сложности.

– Господи, да кто вам отказывает-то? – всплеснула руками Лариса Степановна. – Просто в вашем случае вам обоим иммуноглобулин положен, а у нас его не бывает никогда. Только в травмпункте. Вон, спуститесь на первый этаж, выйдите налево и прямо – буквально сто метров пройдёте, а там большими буквами будет написано «ТРАВМПУНКТ». И обслужат вас там безо всякого полиса, у нас экстренная помощь всем бесплатно и безотлагательно, из Москвы вы или с Чукотки!

– Звони, – ещё раз произнесла одними губами m-me Асмоловкая, и муж достал из кармана пиджака «мобильник».

– Доктор, так что мы делать-то будем? Так-таки в трав-пункт и идём? Тогда я звоню…

– Так-таки идёте в травмпункт, даже, если позвоните! Результат будет тот же самый, только мы кучу времени потеряем, у нас, кстати, через пятнадцать минут рабочий день закончится. Вы мне всё Правительство перебаламутите, а всё равно ведь антирабический иммуноглобулин вам сперва делать придётся, потом уже вакцину. Согласно Приказа № 297 от 07.10.1997 года, – вздохнул я и вынул Приказ из ящика стола. – Вот, взгляните сами, тут подробная инструкция, какой курс прививок должен быть проведен в вашем случае.

– Так что ж Мусаэлян нас не предупредил об этом?

– Думаю, он там, в ЦИТО, так сказать, на эмпиреях, и таких низких вещей, как безусловный курс антирабической вакцинации при тяжёлых укусах, просто не знает. Это практический вопрос, и Приказ не допускает иного толкования. Тут мусаэляны всея Руси совершенно бессильны.

Я усадил Андрюшу на стул напротив и развернул Приказ перед ним. Водя по строчкам измазанным в зелёнке пальцем, он усиленно попытался вникнуть в суть. Асмоловская тем временем вышла – не иначе пошла звонить господину-товарищу Самойлеру, сука.

Если не мои слова, то вид напечатанных букв на Андрюшу подействовал. Он снова вынул записную книжку, попросил у меня ручку и переписал номер Приказа.

– Стало быть, вы нам ничем не поможете, – укоризненно произнёс москвич.

– Ну, если только асповязки наложить. Наталья Андреевна, – позвал я перевязочную, – наложите укушенным гражданам асептические полуспиртовые повязки на места укусов.

– Да не надо, – всё больше огорчаясь до невозможности, отмахнулся Асмоловский. А-аканье его совершенно исчезло. – Хоть направление тогда какое-то туда дайте.

– Не дам, я в травмпункт не даю направлений.

– А нас там возьмут и не примут. Видимо, всё же придётся звонить…

– Примут. Я ещё никому в травмпункт направлений не давал, там принимают всех. А вот уж если и там не примут, тогда позвоните, и пусть нас тут всех разгонят к чёртовой матери! Я, впрочем, вам дам с собой амбулаторные карты, но ничего писать в них не буду. Тяжёлые укусы – сугубо компетенция врача травмпункта, а со мной вы только время тут теряете. Ваш случай – экстренный, понимаете – эк-стрен-ный, а наша поликлиника оказанием экстренной помощи не занимается. Вот когда на повторную прививку придёте – это да, сюда. Примем без очереди, обслужим в лучшем виде!

– Господи, а ещё Наукоград, – покачал головой до ещё большей невозможности огорчённый… и до глубин души потрясённый, взрослый человек с Московской пропиской. – Ка-акой же бардак у вас тут творится… тихий ужас, Гог и Магог… звонить, может, я и не стану, а вот в Интернете про вас точно напишу…

– Отличная идея, я вам даже помогу отредактировать! – воскликнул я. – У меня ведь высшее образование, батенька. А сейчас, чем быстрее и прямее вы окажетесь в травмпункте, тем быстрее вы получите требующуюся вам помощь, и тем скорее сможете вернуться в деревню Воробьи…

Злющая, как сто кобр из индокитайских джунглей, его супруга вернулась в кабинет и стояла, постукивая каблучком и кусая нижнюю губку – дружище Самойлер то ли не смог сердечно откликнуться, то ли был недоступен.

– Как хоть пройти в этот… трав-пункт этот? – спросил измученный и сгорбившийся Асмоловский. Наталья Андреевна подвела их к окну и подробно объяснила – на лифте вниз, сразу налево и строго прямо, сто или сто пятьдесят метров, никуда не сворачивая, где бо-ольшими буквами будет написано…

Сохранить до конца хладнокровие мне не удалось, и я взмок порядком. На часах было уже без пяти час, а в коридоре оставались ещё пять больных, терпеливо ждавших окончания моей беседы с московскими гостями. Не принять этих я не мог, и, матерясь сквозь зубы, продолжил приём.

Несмотря на удаление этих тошнотворных жертв кошачьих укусов, я чувствовал анальным каналом, что просто так эта дурацкая история не закончится, уж больно красноречив был взгляд гражданина Асмоловского, брошенный мне напоследок.

"Набил бы я тебе морду", – как бы говорил он.

И точно, не прошло и десяти минут после их ухода, как зазвонил телефон. Трубку взяла Лариса Степановна и сразу же передала её мне.

Звонивший представился дежурным травматологом Окуневым. Я никогда не встречал его, как и большинство других местных травматологов. Голос в трубке был хорошо поставленным и энергичным.

– Доктор, вы мне тут двух укушенных направили…

– Не направил. А – отправил,– злее чем следовало, ответил я. – Укусы у них за пальцы кисти, тяжёлой степени! АИГ нужен, а у нас его нет!!

Господи, и здесь ЭТО начинается…

– Мы в курсе, что нужен АИГ и что у вас его нет.

– Тогда в чём проблема? Прививайте, расписывайте календарь – и милости просим на ревакцинацию КоКАВ все дни, кроме воскресений!

– Это я сделаю, доктор, – с некоторой досадой ответил мне коллега. – Вопрос в том, что вы не сделали им запись в амбулаторных картах – раз, и не подали экстренное извещение в СЭС – два. Поэтому я верну их вам сперва обратно, чтобы вы закончили оформление медицинской документации. А потом милости просим, АИГ и КоКАВ сделаем, карты прививающихся – заполним…

– Э-э, доктор, – прервал его я, – стойте-стойте! Никого никуда возвращать не надо! Эта пара и так настроена на скандал, я их тут целый час к вам выпроваживал. В амбулаторных картах хотите, пишите, хотите – нет, это ваше дело. Экстренные больные – не мои больные, а ваши. Поэтому я их вообще никогда не касаюсь. И даже направлений к вам на них не пишу!

– Да не нужны мне направления, тут 100% экстренный амбулаторный случай. И в картах мне, так и быть, ваша запись не требуется. Просто по Приказу МЗ РФ № 297 от 07.10.1997 вы должны были подать на них Экстренное извещение в СЭС форма № 058/у. Вы подали извещения?

– Н-нет, извещений ф № 058/у мы не подавали, – упавшим голосом ответил я.

– Вот видите, доктор, – торжествующим голосом сказал Окунев, которому мне вдруг очень захотелось набить невидимую морду. – А приказы-то знать нужно! Так что верну вам сейчас Асмоловских, чтобы дать вам возможность исправить вашу ошибку.

– Приказы я знаю, – охрипшим от волнения голосом ответил я – Вы опасно заблуждаетесь, доктор, тут никакой моей ошибки нет.

– Как же нет, доктор? Косяк, косяк, причём явный. Форма № 058/у подаётся медработником, выявившим инфекционное заболевание, или, как в данном случае, подозрение на ООИ. К вам первому они обратились, страховой случай один и другой у вас зафиксирован, прошёл, а вы ничего не сделали – отфутболили к нам, и всё. Так не пойдёт, доктор!

– Дело в том, доктор, что этот случай – экстренный! – заорал я я в телефонную трубку. – А оказанием экстренной помощи я не занимаюсь!! Всех экстренных больных я не то, что направляю – отправляю к вам! Вам и карты в руки – подавайте экстренное, прививайте, заполняйте амбулаторные карты! Я вас сразу категорически предупреждаю, что я это делать отказываюсь, и никого ко мне сюда направлять не надо!

– Как-то непонятно вы рассуждаете, доктор. В оказании экстренной помощи вы отказывать не имеете права, как и каждый медработник Российской Федерации. У них полиса, страховые случаи прошли через вашу поликлинику. Моя медсестра заполнять экстренные извещения в СЭС отказывается, а без этого я не могу им назначить прививки.

– Дайте мне трубку, – потребовала Лариса Степановна. – Валерий Сергеевич, а кто ваша медсестра? Лена? Дайте мне её. Лен, ты там что? Ах, полиса у них! Ах, мы талоны освоили, а вы теперь свои денежки за них не получите. Что ты говоришь, ты, наверное, с сумкой за зарплатой приходишь…

– Дайте мне трубку, Лариса Степановна, – потребовал я.– Дайте мне, девушка, вашего доктора. Значит так, я всё понял, Василий Сергеевич. Да, неподача экстренного извещения – упущение с моей стороны. Обещаю, что внимательно изучу Приказ № 297 от 07.10.1997 во избежание подобных инцидентов. Значит, во избежание международного скандала я вас прошу дать распоряжение Лене подать экстренные извещения на обоих. А талоны на этих Асмоловских мы сейчас уничтожим, чтоб и духу их тут не было. И вы сможете подать их, как впервые к вам обратившихся. Лариса Степановна, – спросил я, не отрываясь от трубки, – мы сможем сейчас уничтожить талоны на этих укушеных?

– Сможем, Чиж Снегиревич.

– Тогда рвите их, и рвите погромче, вот здесь, прямо у трубки, чтобы и доктор Окунев,и Лена слышали. Рвите, рвите их, Лариса Степановна! В мелкие клочья, и развейте их потом из окна над городом! Слышите, Валерий Степанович? Слышите ли вы хруст разрываемой бумаги А4? Это рвутся талоны посещения ваших пациентов! Теперь они полностью ваши, никаких следов посещения ими поликлиники в природе не существует! Подавайте вы на них талоны и получите свои 50 рублей, 75 на двоих с Леночкой месяца через четыре!!!

В трубке послышался довольный смешок, потом запищали гудки. Видимо, удовлетворённый д-р Окунев приступил к выполнению своих функциональных обязанностей.

Через полчаса, приняв пятерых оставшихся пациентов, я брёл по цветущему городу и распивал из горла плоскарь красного "Джонни Уокера", купленный мною в ближайшем "Винпромагро".

"Валить. Валить надо…"

Пахомыч и лисица

"Поражения сердца при сывороточной болезни могут протекать по типу коронарита с транзиторными изменениями ЭКГ ишемического характера, возможны аритмии. Наряду с гипоперфузией сосудов легких не исключаются астмаподобные проявления и формирование легочной недостаточности."

http://www.ifp.kiev.ua/doc/journals/aa/16/pdf16-1/66.pd

Одно время я работал на 1.0 ставки врачом-травматологом-ортопедом поликлиники в Шишкино Московской области. Поскольку на 1.0 ставки есть нечего, а на 2.0 – некогда, я взял до 0.5 ставки дежурств по стационару. Помимо травматолога, дежурили анестезиолог, хирург, терапевт, акушер-гинеколог и педиатр.

Если с двумя первыми специалистами мне постоянно приходилось взаимодействовать в рабочем порядке, то с тремя последними только видеться в приемном покое. Особого впечатления никто из них на меня не производил, как и я на них – все были врачи как врачи, то есть, хронически озлобленные перманентно малооплачиваемые – не более. Некоторые дежурили чаще, некоторые – реже, в зависимости от возраста, здоровья и семейного положения. Приемный покой был единым для всей Шишкинской ЦРБ, куда все дежурные врачи приходили для осмотра первичных.

Чаще всех мне на глаза попадался один педиатр мужского пола. Педиатр? Гм. Педиатром на моей памяти всегда была женщина! Я, правда, никогда не мог понять, что именно заставляет женщин выбирать эту профессию – ведь ни одна из них не может самостоятельно отличить здорового ребенка от больного, даже используя физикальные, инструментальные и лабораторные методы диагностики. Но педиатр – мужчина? Допустим, женщина может и попальпировать тёплой ладонью, и выписать рецепт почерком пионерки-отличницы. Но мужчина? Если не дышать перегаром в трехдневной щетине, то что тогда?

Центральной фигурой любого медицинского фольклора является неадекватный пациент. Но и среди медработников сплошь и рядом встречаются такие цирковые, гротескные характеры, что никаких чеховых, булгаковых и крониных не хватит на их олитературивание и представление на потеху уважаемой публике.

“Пахомыч”, как его все называли, был ниже среднего роста лет 50 без особых примет, с каким-то кубическим черепом, столь уныло носящий лобно-теменную лысину, как будто родился с ней. Он охотно откликался на всё – и на “Пахомыча”, и на “Прокофьича”, и на “Терентьича”, и на “Трофимыча”. И даже на “Ионыча”, “Ксенофонтыча” и “Бонифатьича” (я лично проверял из озорства). Несмотря на то, что этот ничтожный “-омыч” (“-имыч”) проработал в Шишкинской ЦРБ как минимум 25 лет, никто даже не знал, как его зовут, даже самые старые медсёстры в приемнике. Вообще, какая-то гипертрофированная откликаемость и отзывчивость была ему присуща, отражая добрейшую (надо подозревать), полную неоцененных сокровищ душу. Единственное, что мне о нем сообщили – Пахомыч был главврачом какого-то детского санатория в окрестностях Шишкино, а в ЦРБ только дежурил. Судя по количеству дежурств, с личной жизнью у Пахомыча было туговато, а здоровья хоть отбавляй. Ореол главврача (единственного в том санатории кадра с высшим медицинским образованием) придавал фигуранту какой-то комической (космической) солидности.

Поэтому я очень удивился, когда, в феврале месяце придя в очередной раз на дежурство, увидел в нашей ординаторской этого Педиатрыча. Он удобно сидел в кресле, в лоснящемся спортивном костюме времен позднего Горбачёва, в тёплых носках и войлочных тапочках, тоже не ХXI века, и прилежно смотрел телевизор. Я бегло, переодеваясь на ходу (в приемник только что привезли две "автодорожки"), поинтeресовался у коллеги, в чем дело. Пахомыч продемонстрировал мне забинтованный II палец правой кисти.

– Лиса.

А, понятно – Пахомыча укусило дикое, надо понимать, плотоядное, и он соответственно огребал безусловный курс антирабический прививок по полной – АИГ (антирабический иммуноглобулин на кг веса внутримышечно в большую ягодичную мышцу и КоКАВ, концентрированную антирабическую вакцину из клеток почек сирийских хомячков, по 1.0 мл на 0, 3, 7, 14, 30 и 90-й дни в мышцу дельтавидную).

– Где ты, b…ь, лису нашел?

Пахомыч начал было словоохотливо рассказывать, но слушать не было никакой возможности – в каждой из двух столкнувшихся легковушек сидело по 4-5 человек, и я побежал исполнять Клятву Гиппократа. Таким образом, дежурство выдалось весьма хлопотливым. Периодически я забегал в ординаторскую – остограммиться и закусить. Пахомыч все сидел в той же покойной, комфортной, такой домашней позе перед голубым экраном, что я ему невольно позавидовал. Я предложил и ему было водки, но Пахомыч столь упрямо мотнул головой, мол, не пью, в рот не беру. Да и нельзя ему – чужеродный белок как раз совершал свое благотворное дело, уничтожая предполагаемый вирус бешенства (АИГ) и стимулировал В-лимфоциты к выработке антирабических антител (КоКАВ).

Под утро, "уговорив" свою обычную 0.7 "Столичной" и "упаковав" всех поступивших травмированных, я забылся тревожным сном. Проснулся от легчайшего шума – Пахомыч деликатно орудовал электрочайником, заваривая кофе. Ноги гудели, АД было под 190/110, душил "сушняк" и "пробивала" депрессия пополам с голодом – предстоял еще полновесный рабочий день в поликлинике, небритому и с перегаром.

– Садись, – пригласил коллега. – Сахар вот, сгущенка. Бери, накладывай. Бутерброд с колбасой будешь?

Это было предложение, от которого невозможно отказаться. Прихлебывая кофе, я из вежливости поинтересовался, где же педиатр нашел лису – в наших лесах давно уже не водилось никакой фауны, кроме клещей.

– Представляешь, всегда пешком на работу хожу, – сразу же оживился Пахомыч, пропуская местоимение. – Лесом, за питомником, там никого обычно. По пути захожу в гараж – машину-то я продал – картошку в нем храню. И вдруг вижу – лиса! Сперва подумал – мертвая, но потом пощупал – нет, теплая, дышит, просто сознание потеряла. Кто-то поставил капкан, вот она и попалась передней лапкой. Видимо, билась-билась, рвалась-рвалась, да и изнемогла…

Я никогда не встречал изнемогшую лису в капкане, поэтому не знаю, чтобы я испытал на месте Пахомыча – скорее всего, ничего, эмоциональная тупость плюс профвыгорание.

"Кто-то старался, ставил" ,– решил бы я и прошел себе мимо.

Но Пахомыча увиденное потрясло до самых глубин его полной скрытых сокровищ души. Он негодующе разомкнул стальные зубья (несмотря на внешнюю щуплость, кость у моего героя была, что называется, "широкая") и освободил интересную пленницу! Дальше он взял гибкое рыжее тельце со свесившимся хвостом на руки (я уверен, что это было совершенно ни с чем не сравнимое ощущение – намного приятнее, чем взять, скажем, кошку) и торжественно (надо полагать, даже церемониально) понес жертву в свой пустующий гараж, находившийся неподалеку от места проишествия.

Февральский сосновый лес был в этот утренний час совершенно безлюден.

Время поджимало, поэтому Пахомыч поместил бедненькую лисичку в пустующую клетку, в которой кто-то когда-то возил на рынок кур, укутал в шарф, поставил ей мисочку с водой, перевязал травмированную лапку чистой сухой тряпицей (надо думать, оторвал от майки), а сам побежал в санаторий. Как можно быстрее проведя пятиминутку и сделав короткий обход, точнее – облёт, благородный с3.14з… ой-взял из грудничкового отделения бутылочку с соской, на3.14з… ой-набрал в пищеблоке вареного фарша, нацедил бульона и молока, и побежал обратно по сугробам, сломя голову и рискуя сломать лодыжки. Музыка из телепередачи "В мире животных" переполняла все его существо. Спасённая лисонька занимала все его мысли!

Pискну предположить, что это лучшее, что с ним случилось в жизни…

Вбежав, задыхаясь в гараж, Пахомыч прикрыл дверь, опасаясь нежелательных свидетелей, зажег свет и бросился к клетке. Лисы в ней не было!!! Не веря глазам, спаситель осмотрел клетку внимательно – засовчик закрыт, вода в мисочке не лакана, смятый шарф и окровавленная тряпица валяются на полу, лисы нет, в углу аккуратно прогрызенная дырка – клетка, хоть и проволочная, не была предназначена для хищных млекопитающих. Очевидно, в отсутствие человека зверек пришел в сознание, оценил обстановку, выпутался из шарфа, перегрыз тряпицу, прокусил проволоку и выбрался наружу!

В отчаянии Пахомыч бросился обыскивать гараж – дурашка, она же хромая, не должна была выйти из закрытого гаража, она же голодная, да и куда, куда с такой лапкой… и точно, лисица притаилась за стопкой лысых протекторов, и, будучи обнаружена, оскалила зубы. Пахомыч протянул к ней руки жестом "вернись, я все прощу", но красноречивость жеста была потеряна на безмозглом, в сущности, существе – лисица от всей души тяпнула своего спасителя за палец и, как гениально выразился баснописец, "была плутовка такова" – Пахомыч оставил неплотно закрытую дверь, чем вероломная и воспользовалась, напоследок вильнув пышным огненным хвостом с белым кончиком…

Закончив свою историю, Пахомыч горестно замолчал, сгорбившись над чашкой. Щадя его чувства и будучи благодарен за завтрак, я лишь хмыкнул что-то вроде "нутыблиндаешь" и пошел сдавать смену.

В поликлинике меня ожидал сюрприз – мой смежник и напарник Валерий Витальевич М., по кличке "Валера-тепловоз", резко и скоропостижно ушел в февральско-мартовский запой (он родился 29 февраля, а год тот как раз выдался високосным), оголив не только прием амбулаторных больных, но и завтрашнее дежурство! Как всегда, никакой реакции администрации и общественности, да чтож это такое делается. Мало того, что в ближайшие дни мне предстояло принять и своих, и его пациентов (по 60), так и еще внепланово отдежурить за Валерона завтра!

Что делать, я всегда был (да и сейчас остаюсь) стойко трудоспособен, поэтому без особого труда разгрёб амбулаторные авгиевы конюшни, а назавтра с новой злодейкой 0.7 был как штык на внеплановом дежурстве, вынашивая адские планы мести этому алканавту (который вот уже седьмой год, как пребывает в местах Вечной попойки, где реки текут палёной водкой и дагестанским эрзац-коньяком – допился…).

В приемнике никого не было, все указывало на то, что дежурство ожидается спокойным, и злодеечку 0.7 можно "давить" совершенно свободно, и даже не допивать до дна, как карта ляжет. В ординаторской этот раз Пахомыча не было, а оставшийся передать мне отделение ординатор сказал, что под наблюдением мне оставлен только один пациент, хоть и в реанимации, но символически.

– Что значит "символически"?

– Антипов это. Ну, наш самый знатный зверовод.

– Кто? Пахомыч??

Оказалось, что беднягу утром "накрыла" сывороточная болезнь – ни с того, ни с сего возникли боли за грудиной, одышка, гипотония 80/40, и его перевели в реанимацию. Я раньше нередко встречался с этим грозным осложнением антирабического безусловного курса, когда мы использовали лошадиный иммуноглобулин и КАВ. Новое поколение антирабических препаратов, АИГ и КоКАВ, считались безопасными. Но в медицине нет ничего безопасного. Вдобавок, эти препараты должны храниться и транспортироваться строго в холодильнике, при минус 8 Цельсия, а их постоянно вынимают, складывают на подоконник под солнцепек, пересчитывают, списывают, сверяют срок годности… да и холодильники размораживают по графику – вот их сенсибилизирующие свойства и проявляются.

Остограммившись, я пошел проведать романтичного бедолагу. Пахомыч лежал в отдельной палате, в своем засаленном (единственном) спортивном костюме и в шерстяных носках под капельницей. Общее состояние “знатного зверовода” было удовлетворительным – кожные покровы физиологической окраски и влажности, дыхание везикулярное, SpO2 97%, ЧДД 14 в минуту, АД 120/80, ЧСС 76 в минуту, регулярный синусовый ритм, шумы отсутствовали, живот не вздут, мягкий, безболезненный во всех отделах, физиологические отправления в норме. Даже повязку с пальца ему сняли, а две точечные ранки замазали раствором бриллиантовой зелени – ни отека, ни красноты. Лишь заострившиеся черты лица говорили о том, что не все гладко с нашим Пахомычем. Впрочем, строгость эта ему шла, делая нижесреднeстатистическую внешность фигуранта интереснее, и, так сказать, прекраснее.

– И нахера тебе нужна была та лиса? – как можно суровее спросил я.-Пахомыч! Ты, b…ь, реально спятил?

Вместо ответа Пахомыч широко и блаженно улыбнулся – мол, все нормально, насчет лисы – все было правильно, он уже простил ей и укус, и побег, и неблагодарность; чувствует себя прекрасно, завтра в палату, послезавтра – на выписку! Я постарался как можно сильнее испортить ему настроение – сывроточная болезнь протекает волнообразно, длительно, и никогда не заканчивается полным выздоровлением. Но испортить настроение новому Пахомычу было никому не под силу, даже мне. После лисы он стойко чувствовал себя Грегори Пеком (горе-журналист Брэдли) в финале "Римских каникул" (лисичка- Одри Хёпберн), не меньше!

Увы, мои предчувствия меня не обманули. Утром Пахомычу резко "поплохело", и о переводе в травмотделениене могло быть и речи. Антирабический иммуноглобулин и КоКав из клеток почек сирийских хомячков не только инактивировали фильтрующийся вирус бешенства, но и и образовывали имунные комплексы с белками крови, вызывая падение давления, интерстициальный нефрит, полисерозит, и, конечно же, миокардит…

Февральско-мартовский запой у Валерона в тот раз затянулся, поэтому мне недели две пришлось ишачить за “себя и за того парня”, и я видел Пахомыча буквально каждый день. Состояние его то резко улучшалось, то не менее резко ухудшалось, и бедняга постоянно осциллировал между травмотделением и реанимацией. Вакцину ему кололи по графику, "прикрываясь" дексаметазоном, поэтому о скорой выписке речь не шла. Я первое время надеялся еще достучаться до его мышления и заставить его признаться в содеянной ошибке – отречься от лисы!

Но жесткие ментальные конструкции внутри кубического черепа "поциэнта" уже закалились, как сталь. Мои попреки он встречал с неизменной улыбкой Олега Ефремова в фильме "Гори, гори моя звезда", когда художника ведут растреливать белые офицеры. Улыбка получалась, во-первых, страшная, ибо лицо благородного осовывалось с каждым новым приступом; во-вторых – асимметричная, ибо что-то нехорошее творилось с его левым лицевым нервом и его ядром. Но она, эта улыбка, предполагалась победной и высокомерной, как на картине Репина "Приплыли"… ой, "Отказ от исповеди".

Что-то произошло в момент контакта с лисой, какая-то пенетрация злых духов, которыми, как веровали наши языческие предки, кишат звери и птицы.

Отчаявшись, я отстал от Пахомыча. Вскоре он исчез из отделения, и я было вздохнул с облегчением. Но через неделю встретил его в приемнике в том же в спорткостюме, который давно болтался на нем, как на вешалке. Асимметрия лица бросалась в глаза. Оказывается, "поциэнта" перевели в кардиологическое отделение с миокардитом (с привлечением невролога).

– Скажи, Пахомыч, ну хоть сейчас скажи честно – вот сейчас стал бы ты снова трогать эту сраную лису? понес бы ее на руках? поил бы из сосочки? носился бы как с писаной торбой?

Наверняка десятки людей уже спрашивали его об этом.

Пахомыч прекраснел лицом, некоторое время отрешенно смотрел вдаль, а потом решительно объявлял:

– Стал бы. Понес бы. Поил бы, носился.

Увы, тут не только медицина была бессильна.

Самые мрачные мои прогнозы сбылись – курс прививок закончили, но миокардит привел к аритмии, ИБС и хронической левожелудочковой недостаточности. Пахомыч еле поднимался на второй этаж… ему дали вторую группу по "общему заболеванию". Дежурства он бросил. Но я не думаю, что он сожалел о случившемся – "но в его жизни была песня безумная роз", как поется в какой-то застойной песне.

В минуты духовного опустошения я всегда вспоминаю этого человека. Несмотря на очевидную глупость, его поступок глубоко врезался мне в память. Не знаю, жив ли он, или ушел вослед за Валероном туда… в Страну Дружелюбных Лис.

Немолодой специалист

Медицина. Я врач гастроэнтеролог в детской поликлинике. Вчера у меня была полная запись. Я приняла всех. 4-х без записи. Был конец приема. Я отказала в приеме еще 2-м пациентам. Прием у меня до 14:00. Был третий час. На сколько я защищена законом в этом случае.

https://www.9111.ru/questions/9094714/

-

1. Нет случаев, при которых врач может отказать в приёме пациенту.

2. В рабочее время за медпомощью можно обратиться в поликлинику, по ночам или в выходные – в травматологию или службу скорой помощи.

3. Если вам отказали в приёме, обращайтесь в администрацию медучреждения.

https://kirov-portal.ru/news/vopros-otvet/chto-delat-esli-ne-prinyal-vrach-25868/

Прошли 20 лет с моих “green years”, и я снова сел на амбулаторный приём. Правда, это была уже совсем другая страна и иная локация, а именно – ближнее Подмосквье новой, Свободной России, в эпоху эфемерного президентства Д.А. Медведева. С самим г-ном Медведевым мне даже как-то посчастливилось поздороваться за руку! Правда, не как с Президентом, а как с Преемником… В 2007 г. этот невесть откуда взявшийся Дмитрий Анатольевич усиленно посещал «соцобъекты» на камеру, готовясь победить в президентских выборах 2008 года. Одним из таких "соцобъектов" стала наша горполиклиника в Шишкино. Её только-только тогда сдали, хотя строительство начали аж в 1986 году, когда я ещё в мединституте учился. Три раза с тех пор собирались сдавать, да всё как-то не получалось. Новый главврач, бравый полковник в отставке, вступив в должность, тут же нажал на все педали. Он сильно гордился тем, что горполиклинику сдали "при нём", а будущему президенту РФ, тогда ещё премьер-министру, тем более можно было тоже так утверждать! Что, дескать, "при мне это построили", как древнеегипетскому фараону…

– Так, а тут у меня травматолог сидит, – объявил главный врач, вводя в мой кабинет Дмитрия Анатольевича. – Как говорится, некоторые врачи только калечат, а этот у меня только лечит…

Товарищу бывшему полковнику угодно было шутить, поэтому я тоже приготовился что-нибудь "у него" сказать "в тему", но по страшному выражению глаз "нашего" моментально понял, что он меня потом по стенке размажет, ибо "не по чину!", и не то, что не по чину, а вообще, в присутствии Дмитрий Анатольевича никакой предмет, даже одушевлённый, даже в белом халате, говорить не может! Ничего не может, кроме "ЗДРАВСТВУЙТЕ, ДМИТРИЙ АНАТОЛЬЕВИЧ!!!" Нас перед этим две недели усиленно дрессировали!

Поликлиника была новая, даже новенькая, а я всю жизнь проработал в старых, даже аварийных зданиях. Правда, новизны хватило ненадолго – лифт застревал по 50 раз на дню, а потолок в перевязочной сыпался как манна на евреев в пустыне. Окна, большие деревянные рамы, широкие щели в них, к зиме надо было затыкать ватой, чтоб "не дуло", придавая окнам весёлый новогодний вид. В подвале открыли буфет и поползли тараканы.

Проблема ухода с приёма тут тоже возникла. Причём, намного острее , чем в предыдущие годы.

До этого я работал в старой поликлинике Шишкино, которая занимала два этажа в каком-то жилом здании. Два смежных кабинета травматологов, положенные по штату, находились рядом на 1-м этаже. Следовательно, вариантов элегантного ухода врачу, когда под дверью сидят больные, было minimum три.

1. Вылезти в окно, которое выводило на задний двор. Работало 100 процентов, но только летом.

2. Пройти через соседний кабинет, незаметно выйти через дверь перевязочной и проскользнуть в подвал, оттуда выйти через "заднее крыльцо" тоже на задний двор. Работало круглогодично, но могли заметить и перехватить больные. К тому же, задняя дверь часто бывала закрыта на ключ.

3. Спрятаться в соседнем кабинете, пока медсестра уверяет больных, что врач уже ушёл. Отсидеться там минут 15, пока она не даст сигнал, что путь свободен и тогда уже уходить.

Был и четвёртый путь, внаглую, с открытым забралом. Просто выйти в коридор уже переодетому и громогласно сказать во всеуслышание:

– РОССИЯНЕ! Я устал! Я ухожу… – и, пока они там за сердце хватаются, успеть дойти до центрального выхода и "быть такову".

Так или иначе, но за те три года, что я "просидел" в старой поликлинике, мне всегда удавалось уйти, точнее, величаво "сойти со сцены" вовремя.

Но в новой поликлинике оба кабинета травматологов находились на 4-м этаже, что полностью исключало выход через окно. Чёрная (или пожарная) лестница находилась как раз за моим кабинетом, но, как и положено пожарной лестнице, была заперта на все замки, так что даже в случае пожара ей было бы невозможно воспользоваться, не говоря уже об уходе по ней с приёма.

Выход с этажа был возможен либо на лифте, либо по парадной лестнице.

Как назло, мой кабинет находился в самом дальнем углу, откуда до спасительного выхода было дальше всего!

Это не значит, что я не справлялся с "потоком" больных, 30 положенных мне «по норме» пациентов я принимал запросто, даже играючись. Я любил эту работу, и она уменя хорошо получалась. Но любая работа, это прежде всего – работа, основная задача которой – заработать денег на жизнь, а не тупо принимать от забора и до обеда (а также до ужина).

Первая проблема состояла в том, что пациентов всегда сидело гораздо больше 30. Это были, во-первых, жители "уездов" нашего шишкинского района (как всё Ближнее Подмосковье в "нулевых", населённого довольно плотно). В ихних потешных уездных поликлиниках всегда сидел один хирург-совместитель; и то хорошо, если сидел хотя бы на полставки. Подразумевалось, что это – "общий хирург", в смысле, и хирург, и травматолог… но с распадом СССР такая специальность, как «общая хирургия», исчезла с исторической сцены. Остался один голый хирург, окончательно определившийся с "ориентацией". От травмы и ортопедии он теперь шарахался, как чёрт от ладана и "мухой" направлял таких пациентов (а они на общехирургическом приёме составляют 2\3) к "специалисту в район", даже, если в посыльном листе на МСЭ требовалось всего-лишь сделать запись по поводу дефартроза коленного сустава II степени. Хирург писал лишь "своё" – "хирпатологии нет" и умывал руки, как Понтий Пилат. Пусть "специалист в районе" описывает "боль при пальпации по ходу внутренней суставной щели", хе хе…

Т. н. "коллега" даже без снимков коленного сустава больных присылал, а в нашем рентгене их тоже не делали, рентгенлаборантка принципиально отгоняла всех нешишкинских «по месту жительства». Ругань по этому поводу стояла годами.

Как видит читатель, производственное хамство в медицине цвело и пахло.

Второе, в Призыв ко мне шли здоровые 18-20 летние парни "от военкомата", у которых болели спины, колени и стопы. Шли в обязательном порядке, не от Минобороны, а "по полису", что ровно ничего не значило в смысле зарплаты. А поскольку я "ничего такого" у них не находил и заполнял им акты как «на момент осмотра патологии со стороны опорно-двигательного аппарата не выявлено», приходили разъярённые мамки и выматывали из меня все кишки.

В-третьих, в "сезон" пёрлись нудные вальяжные москвичи со своих множественных дач и пьяные купальщики с Клязьминского водохранилища.

Всё это увеличивало нагрузку на мои хрупкие плечи в 2 раза, а если прибавить то обстоятельство, что "скорая" всю "травму-мелочёвку" везла в поликлинику, то станет понятно, что силы заканчивались задолго до конца приёма. Даже малейшая задержка, хоть на 5 минут, ломала хребет верблюду, и становится понятным, что уйти с приёма вовремя, минута в минуту, становилось не капризом, а жизненной потребностью!

Но самой главной проблемой стали регулярные запои моего "смежника", Валерия Витальевича М., которого мы между собой называли "Валера-тепловоз" или "Валерон".

Валерон был на пять лет старше и прекрасный врач. Как специалист, он превосходил меня во многих отношениях и давным-давно перерос масштаб амбулаторного приёма. По идее, именно ему надо было занять место завтравмой, а не 65-летнему деду, который только орал на всё, что шевелится и гордился собой бесконечно. Конечно, это далеко не единственная причина, почему Валерон пил – там ещё были серьёзные нелады с женой, которую он одновременно ненавидел, любил и боялся.

Как бы то ни было, но мой коллега и напарник пил, и пил, собака, злокачественно, запоями. Причём, запои у него случались исключительно на рабочем месте. Если что и приводилось в качестве причины, так это "понимаешь, я вчера с женой поругался…" Но ругался Валерон с женой постоянно (хотя та была очень тихая и очень милая женщина, врач акушер-гинеколог), а запои у него случались циклично, сперва раз в месяц, потом раз в три недели, потом в две недели, и, как объявляют в таких случаях в подмосковных электричках, "далее – везде!"

Дома напиваться не разрешала жена.

Поэтому мой Валерон, приходя с утра на работу в 08.00, либо лез в свои запасы и, "накатив первые пятьдесят" в 08.05, принимался принимать. Либо, не найдя ничего в запасах, шёл ко мне:

– Слышь, у тебя "есть?" Понимаешь, я вчера с женой поругался…

Как правило, у меня "было". Больные носили всякую дрянь – эрзацконьяк "Старый Кенигсберг", водка «Зелёная марка», армянский коньяк "Арарат", горилка "Немирофф" на берёзовых бруньках, водка "Парламент" которая "очищено молоком". Всё в пределах 500 рублей за 0.5. Разумеется, такую гадость я никогда не забирал домой, а либо раздавал медсёстрам и санитарке, либо спаивал Валерону. Тот мог пить, что угодно, без закуски и вперемешку.

В те редкие дни, когда у меня "не было", а по моим рассчётам, должно сегодня потребоваться, я, идя на работу, покупал в супермаркете. Тогда торговали круглосуточно, а брал я обычно 0.5 медовухи за 140 рублей.

Сам я её ни разу не пил, эту медовуху, но Валерон никогда не отказывался. Выпив первые 50 грамм, он немного светлел и начинал принимать, как трактор. Минут через 15 прибегал за добавкой, после которой начинал светиться изнутри… и "далее-везде". 0.5 мой коллега обычно уговаривал к 10.00, но к тому времени у него уже у самого "было", точнее, "появлялось" (т.н. "пузырный занос"). До конца дня он выжирал ещё 0.5 но ничего такого по М. заметно не было, здоровый 50-летний мужик-травматолог!

Только морда алела пастельными градиентами.

Никто из больных не то, что не возмущался, но ничего по этому поводу не высказывал. Хотя вонь ("выхлоп") от медовухи стояла (стоял), что называется, "конкретная (ый)".

На второй день запоя Валерон приходил, как штык и, едва переодевшись, прибегал ко мне, дыша, как лось:

– Привет. У тебя "есть" сегодня? Я только 50 грамм выпью, а то работать вообще не могу. Я бы купил, но жена утром все деньги из карманов вытряхнула, только сотню на автобус оставила…

– Валера, я тебе бутылку вот здесь, за ширмой поставлю…

– Не, я только 50…

Как говорится, "между первой и второй…" и 10 минут не проходило, как Валерон снова деловито прибегал огнедышащим лосём, и, ни слова не говоря, выпивал ещё 50. Он всегда делал это только в моём кабинете.

На второй день ему вполне хватало 0.5, даже 0.3. В 10 часов приходила его медсестра.

– Всё, ушёл Валерий Витальевич!

– Как "ушёл?" в смысле, он что, совсем ушёл?

– Да, переоделся и ушёл.

– То есть, он так ушёл, что больше сегодня принимать не будет? А больные? У него же там полный коридор сидит.

– Ничего не сказал. Просто ушёл, и всё… а больные наши все к вам пошли. Давайте, мы с Таней (это моя медсестра) вдвоём с вами будем, она здесь, а я в перевязочной!

Ну, как вам это понравится? За 5 часов до конца приёма доктор берёт и уходит, причём, никто его не останавливает!

Пьяному и море по колено, вестимо. Как говорил мой сокомнатник на курсах по нейрохирургии Андрюха из города Запорожье: "пей, и всё будет нормально!"

По рассчёту, мой приём сегодня (да и завтра, а скорее всего, и послезавтра) увеличивался, таким образом, на 25-30 человек. Даже с двумя медсёстрами уложиться в часы приёма было нереально. Это при том, что "мои" больные не должны были страдать ни в коем случае!

А две очереди, совместившись, уже вовсю ругались между собой, кому идти первым…

Немолодой специалист-2

"Если сотрудник явился на работу нетрезвым либо "набрался" уже на рабочем месте, пускать это на самотек нельзя. Он не только подает плохой пример остальным, но и может стать причиной серьезных неприятностей: сломать материальные ценности, кого-то покалечить или покалечиться сам. Реагировать нужно оперативно, пока работник, во-первых, не натворил дел, а во-вторых, не протрезвел. Трудовой кодекс позволяет работодателю уволить работника даже за однократное появление на работе пьяным, потому что это грубое нарушение трудовых обязанностей (Подпункт "б" п. 6 ч. 1 ст. 81 ТК РФ)."

http://www.nou-grif.ru/info/other-articles/75.html

…итак, мой Валерон, залив глаза, как усталая подлодка, из глубины с приёма уходил домой. Конечно, домой! хом суит хом, куда ему ещё-то было идти? До моего появления в Шишкино Валерий Васильевич, закрутил, было, со своей медсестрой (с которой уже несколько лет работал). Причём, закрутил так лихо, что вся поликлиника просто офигела. После какого-то очередного кабинетного корпоратива, роман между ними вдруг вспыхнул так бурно… и пых всё бурнее и бурнее. Переехал к той жить даже! На работу приходили вместе, с работы уходили вместе, в обнимку. Аморалка в химически чистом виде, к всеобщему соблазну! «Веселуха, чо». Служебный роман! Музыку, музыку помните:

Но нет со мной кого-то,

Мне грустно отчего-то.

Клянусь, я все бы отдала…

Но недолго музыка играла! властно вмешалась жена, придя к мужу на рабочее место и закатив разлучнице жуткий скандал. Причём, эта медсестра, эта фам фаталь… не была ни моложе, ни красивее, чем законная, плюс двое взрослых детей от разных мужей, с которыми обоими была в разводе… Квартира однокомнатная в «хрущёвке». Как говорится, «скажем дружно, нафиг нужно»…

Справедливость восторжествовала, и кобелина, поджав хвост, вернулся в семью!

Но с тех пор он и начал пить, сволочь.

Вы спросите, что ж ты не боролся за коллегу. Но, во-первых, бороться с алкоголиком бес-по-лез-но!!! Все мои попытки наедине, по-мужски, как-то объяснить, вразумить, убедить, пойти на курсы анонимных алкоголиков, ни к чему не приводили. Валерон моментально тушевался, краснел, бледнел и сворачивал разговор. Он всем видом показывал, что разговор на эту тему портит нервную систему ему страшно стыдно, что он всё сам прекрасно понимает, врач! взрослый человек!! Что дело безусловно, прошлое… ну, выпил тогда, да… кто старое помянет… и что такое, конечно, никогда больше не повторится, смешно даже так думать!

Один раз М. даже пропесочивали на общем собрании травмы. «Валера! Почему ты пьёшь?» Бедняга что-то там вякнул про жену. Главдед заорал так, что стёкла затряслись – «Что??? Жена?? ЖЕНА????? Да пошла она НА…Й!!!!!», два других деда культурно поддакивали. Мы, сорокалетняя молодёжь, конечно, молчали, ибо у всех нас были рыла в пуху, хоть и не до такой степени. Всё мы, собаки, «бухали» и «левачили» на работе. Тем более, со стены, с фото в траурной рамке, на нас смотрел с укоризной Фарид Назарович! Я его не застал, очень красивый, статный, говорят, был мужик, и травматолог «от бога». Жена врач, учтерапевт в поликлинике… Пил тоже без просыху – и на приёме, и на дежурствах, а одна медсестра мне по секрету рассказала, как на дежурства к Фариду обалденная блондинка бегала. Парочка запиралась в кабинете ЛФК, эта медсестра тогда там массажисткой работала и Фариду ключ давала. Ну и что, в свои 42 разбился тот на «Жигулях» по пьяни… Как говорится, «бабы и кабаки»…

– Вот кто должен был стать заведующим! – проорал главдед, указывая на фото. – Валера, б…ь, если ты ещё хоть раз…

Пропесочиваемый сделал убитый вид, создавая впечатление, что скорее повесится, чем снова выпьет. Сам он был родом откуда-то с Горловки, что называется, «хохол», ибо правильно выговорить слово «рыба» у Валерона никогда не получалось, 100-процентный дифференциально-диагностический признак. А они все – прирождённые артисты… возьмите Василия Ланового, Николая Гриценко, Богдана Ступку, Леонида Быкова… наконец, Леонида Броневого – эти чёрта лысого только на экране не играли! И как убедительно-то получалось у всех! Залюбуешься… «Штирлиц! А Вас я попрошу остаться!», «Махнём не глядя!» Голливуд отдыхает, что называется… поэтому и купил, гад, всех нас тогда убитым видом… как будто, не только убили его, а ещё расчленили и надругались… или сперва надругались, потом расчленили, потом убили… ни один великоросс никогда так не натурально не притворится. Поэтому пропесочивание лишь отсрочило очередной запой maximum на неделю, вот и весь эффект.

Через 5 недель, едва главдед ушёл в отпуск, Валерон снова сидел на приёме пьяный.

И получились мы все – «партизанский отряд с предателем»…

* * *

Выходил на работу после запоя мой герой всегда так, что ни у кого не возникало сомнений, что всё, всё, всё!!! Хватит! Амба! Хана! Баста! Финита!!! что «вот этот раз» был, наконец, последний… просто с женой человек поругался! Сорвался, не выдержал, поскользнулся, оступился… С каждым бывает! Приходил Валерище тогда как новенький, выбритый, благоухающий «Хьюго Боссом» за 2000.0 рэ склянка, надевал свежее хирбельё, накрахмаленный халат и даже высокую стоячую шапочку-башню, смотрясь в этом облачении очень внушительно. Особенно на фоне меня, в одном несвежем хирбелье после суточного дежурства… И после запоя работал М. недели три, как рекордсмен-шахтёр в его родной Горловке, усердно, старательно, не зная усталости, создавая самое благоприятное впечатление о себе – у впервые к нему обратившихся (особенно, у начальства). Все думали, что это он так кровью смывает вину, но на самом деле, очень умно зарабатывал индульгенцию к новому «наступанию на пробку». Естественно, видя такой картинный персонаж перед собой (красавец ведь, и ростом 185 см), никому и в голову не приходило, что перед ним – алкаш конченный! А у тех, кто хотел Валерона в чём-то упрекнуть, язык вдруг переставал поворачиваться. Это прозвучало бы кощунственно, если не богохульно.

Очень элегантно получалось у змея выходить сухим, пушистым и белым.

Запивал Валера тоже с умом! Он долго, терпеливо, выбирал момент, из-под тишка готовился к нему, мог подождать, не запить в прогнозируемую дату, пропустить дня три-четыре, ходить абсолютно трезвым и 146 % трудоспособным, пока все не вздохнут с облегчением и не расслабятся – «взялся, наконец, М. за ум!» Заранее очень умело мутил воду и делал это, как правило, с минимальным для себя риском, при самом благоприятном стечении обстоятельств. Начиналось у него с утра, обычно, в понедельник (см «Немолодой специалист»). Уже потом, анализируя его очередной запой, я всегда удивлялся, как чётко он в него входил, как продуманно и, главное, что для всех неожиданно, так, что все мы терялись и делали усиленный вид, что ничего не замечаем. Как говорится, «уже поздно пить боржоми». Какой там Штирлиц! Потом-то, конечно, Валерон просто запивал безо всякой системы, ни о чём не заботясь, но первые годы это происходило у него по заранее составленному сценарию, в котором каждый из нас играл отведённую ему роль, и играл именно так, как предписано этим гением запоя на рабочем месте. Нечеловеческой был хитрости коллега! Мы вот все думаем, что наделены свободой воли, а на самом деле, мы – марионетки, управляемые из головы безумца. Я даже горжусь, что с таким стратегом работал… Вот и говорите, что алкоголизм – это просто болезнь. Это, если и болезнь, то «очень сложно» болезнь, и ни фига мы об её природе не знаем!

* * *

Собственно, М., хоть и делал убито-изнасилованный вид, не капельки не боялся, что с ним в действительности что-нибудь нехорошее сделают. Главдед, заведующий травматологическим отделением, срывая ногти, намертво цеплялся за своё кресло, а тот был, если что, первым кандидатом на заведование после трагической кончины Фарида. «Кого?? Валерку?! Да он же пьёт!! Выгнал бы давно, да жалко – куда пойдёт, совсем сопьётся…» – иезуитски заявлял жлоб, если речь где-нибудь заходила или намёк появлялся. Особенно, в присутствии «Валерки» заявлял. Жалельщик…

Старая завполиклиникой была большая добрячка (см.ниже), а новый «жёсткий и эффективный» завполиклиникой пару раз приводил к М. какое-то большое шишкинское начальство, которому Валерон (на его счастье, будучи тогда трезвым, как венецианское стекло) умело вылизал все интимные места. Ко мне начальство водить боялись – я держался перед ним, начальством, без священного трепета и резал правду-матку без чинов и рангов. Поэтому ко мне «всю дорогу» шли только самые простые, непритязательные больные. А этому гаду и тут везло, ибо завполиклиникой с Валероном контактировал только в межзапойный период, поэтому впечатление у него о пациенте «специалисте» сложилось самое благоприятное.

Был ещё и эфемерный заведующий хирургическим отделением поликлиники, которому мы с Валероном формально подчинялись. Но тот вообще был просто местный дурачок, какой-то юродивый, кандидат медицинских наук и инвалид II группы – по какому заболеванию, никто не знал. С виду был абсолютно здоровый мужчина 50 лет, на больничные ходил крайне редко, и то, только тогда, когда «дело пахло керосином». Говорили шёпотом, что раньше работал в стационаре, в хирургии, и пил там страшно. Этот заведующий просто убегал, если требовалось хоть что-то административное… мол, ребята! отстаньте от меня и разбирайтесь сами, сами… впрочем, все карточки и больничные подписывал, не читая. Запои Валерона его только веселили.

Поликлиническим «бабам» – в смысле, бывшей зав поликлиникой, зам. по ВК, главным и старшим сёстрам – которые вертели новым завполиклиникой, как юлой, нравилось, что «врач пьёт», тем более, не просто пьёт, а на глазах спивается… Они ещё не отошли от бесплатного производственного реалити-шоу, когда жена-доктор пришла на рабочее место и строго, по-врачебному, отчитала медсестру-разлучницу. Согласитесь, это большой «кипиш» и вкусная пища для разговоров. Поэтому в предвкушении новых серий, можно было вволю поохать, поахать, «кошшшмар, какой кошшмар! Он же так с ней несчастен, бедненький…»

Жалельщицы, мля…

Жене, которую Валерон, надо понимать, страшно «достал» за 25 лет совместной жизни, тоже было накласть на тот лайфстайл, который выбрал муж. По идее, чем скорей сопьётся, тем лучше. А пока под это дело можно выгребать у него из карманов все деньги (они, карманы, были всегда полны «левых». А на пенсию, которую тот выбил себе в 50 по выслуге (Валерон долгое время был оформлен в стационаре)), она ежегодно таскала муженька с собой по всяким Турциям-Грециям, и Кипрам-Критам, и Египтам-Тунисам. На фото с отдыха они смотрелись очень хорошо вдвоём, как счастливая, завидная и стабильная пара.

Больные, те, с…ка, вообще никогда ничего не замечали! Даже, когда мой коллега сидел «вжопу». Он в таких случаях прятался за фейс-пальмой – это жест такой, когда сидишь с лицом, накрытым ладонью с сомкнутыми пальцами. Так Валерон и сидел за своим столом после первых поллитра, усиленно тря глабеллу подушечками указательного и среднего, демонстрируя страдальческий вид класса «россияне, я устал, но вот, не ухожу». Иногда пальцы, впрочем, раздвигались и на свет белый выглядывал глаз. Глаз был мутный, блестящий, буйно-безумный, с гиперемированной конъюнктивой. Ещё бы, выпить с утра 0.5 натощак без закуски! Вот Василич весь и уходил «в точку», в собственную переносицу. Его бедная медсестра вообще сидела мышкой-невидимкой и, низко надвинув шапочку на брови, согнувшись в три погибели, писала и писала, не разгибаясь. Валерон утомлённо выслушивал больного, что-то мычал из-под ладони медсестре, криво писал в карточке пару строчек. Сконфуженный больной удалялся, усиленно чеша затылок, что-то, конечно, подозревая, но не имея духа себе в этом признаться. Чтобы врач, уважаемый человек, как последний сантехник, пьяный на работе был?

Стою на асфальте я, в лыжи обутый…

Входил следующий…

Скорее всего, случись такое в первый раз, скандал бы безусловно поднялся… но в первый раз не поднялся, во второй не поднялся, а потом, что скандалить-то? Кто сказал, что пьяным у нас работать нельзя?

– Валера, да тебе с такими способностями в преемники к кой-кому надо было проситься, а не в поликлинике гнить…

В общем, было у всех такое чувство, что кто-то в Валерчика вселялся, кто-то очень мощный, очень злой и такой, кто всё равно сделает по-своему, а тех, кто ему мешает, подавит безжалостно, так что связываться – себе дороже. Все знали, что запой это дня на три-четыре. Не больше. Зато потом месяц будет шёлковый!

Что думал он сам по данному поводу? Есть у каждого какое-то главное дело, которому подчинена вся жизнь. У кого это дача, у кого собаки, кошки, кто что-то пишет дома в одних трусах, взаперти, целыми днями. Для Валерона таким главным делом, ради которого он и родился на свет, делом стала пьянка! в смысле, прийти и напиться на рабочем месте, прямо с утра залить глаза, мстя жене и обществу. Такая извращённая форма социально-бытового протеста.

В молодости мой герой совершил две роковые ошибки – стал врачом и женился. Исправить через 25 лет уже ничего нельзя было, можно было только «засосать стакан – и в Ватикан», как он сам со смехом называл свой эскепизм.

Так что оставался один я, которому было не всё равно и кто просто хотел сделать так, чтобы коллега не пил, по крайней мере, на работе.

* * *

Отчаявшись в ком-то найти союзников, я решил действовать официально. Собрал даты всех запоев Валерона за год, получалось, что они у него раз в месяц по неделе, из 5 рабочих дней он не выходит 2-3, а те, что выходит, до конца не досиживает, а если досиживает, то приём неадекватен. На «неадекватность приёма» и «преждевременные уходы» начальство прикрывало глаза, ( – Так, где М.? – А он это… сильно устал и ушёл. – А, ну, ладно…) а вот прогулы надо было как-то «закрывать». Разумеется, никаких больничных листов никто не предоставлял, сестра Валерона просто подавала 8-10 липовых статталонов, а старшая ставила ему «восьмёрки» в табеле. Так сказать, «зелёный свет на всех перекрёстках».

Круговая порука мажет, как копоть…

Я думал, думал, взял, да написал докладную на имя главврача – мол, мой сотрудник пьёт на рабочем месте в своё удовольствие, раз, а потом сидит дома за госсчёт – это два… как бы, ладно, если здоровья много… но почему наше государство и страховая компания должны оплачивать ему дни прогулов, мне непонятно! Никому ничего не сказал, подал по всей форме, через секретаршу, с входящими и исходящими.

Главный врач отреагировал тоже официально, спустил мою докладную на завполиклиникой с резолюцией «провести служебное расследование». Мигом прибежал инвалид II группы завотделением и очень странно на меня посмотрел.

– Что, пишем? Ну, ну… вы когда-нибудь допишетесь! Я бы на вашем месте отозвал эту бумагу…

Я пожал плечами – поздно, Алексей Кондратьевич… да, вот такое я гавно, а вы не знали.

С минуту мы смотрели друг другу в глаза.

Кондратьич вышел, хлопнув дверью, и целый год со мной за руку не здоровался.

Впрочем, никто из коллег со мной за руку год не здоровался.

Сам фигурант поначалу тоже, был оскорблён в лучших чувствах, и не скрывал этого. Но он первый и отошёл, уже через неделю вёл себя со мной, как ни в чём ни бывало, вот добряк. Валерон лучше всех понимал, что никаких последствий моя докладная иметь не будет, как говорится в римском праве, «один свидетель – никакой свидетель!» А больше никто «из наших» не станет «стучать».

Не то, чтобы презрение коллег меня как-то задело. Я знал, что не одного меня «Валера достал», он «достал» и даже «заколебал» всех, с кем дежурил (на дежурствах он либо неподвижно валялся в ординаторской, не реагируя на внешние раздражители, либо «отжигал» в перевязочной и в операционной, «творя» с больными такое, от чего все только за голову хватались). Дежурить с ним никто не хотел. Вроде бы, все врачи, взрослые люди, все же прекрасно понимали, что с ним происходит, куда клонится и чем закончится, слишком уж много примеров было у каждого перед глазами, начиная с Фарида. Да и слишком уж М. всех нас подставлял и компрометировал, нимало ни о ком не заботясь.

– Блин, случись что, сам-то он сухой останется… а мы в г…не, – было общее мнение.

Огромные способности Валерона по выходу чистеньким из самой «мокрой» ситуации и оставлять других в г…не, были известны каждому.

Поэтому общая отрицательная реакция коллег на мой поступок несколько покоробила, укрепив меня во мнении относительно несовершенства окружающего мира.

Завполиклиникой вызвал меня через три месяца, и демонстративно, не пожимая мне руки, вручил официальный ответ. Обрашаясь ко мне по имени и отчеству, главный врач информировал, что в ходе служебного расследования, проведённого в ответ на мою докладную, фактов распития спиртных напитков врачом-травматологом М. на рабочем месте, которые я там приводил, не подтверждено. Понимая моё глубокое беспокойство за судьбу коллеги, главный врач, тем не менее, просит меня впредь сообщать ему о достоверных производственных фактах, вызывающих у меня опасение.

Слово «достоверных» было напечатано жирным шрифтом.

Немолодой специалист-3

"А бывало вообще такое – полный коридор очереди и врач встаёт и уходит, мол прием окончен… кто не успел в рабочее время – не проблемы врача!"

https://72.ru › 2022/02/02 › comments

Итак, господа присяжные заседатели! Столь длинная прелюдия про моего алкаша-смежника написана лишь для того, чтобы вернуться к основному вопросу – как уйти с приёма, если под дверью кабинета ещё сидят больные? Я начал со своих "green years”, как помните. “Это было в степях Херсонщины"… это действительно происходило где-то на Херсонщине. Но тогда, в степях этой самой Херсонщины, я был молод, горяч, неискушён, необуздан… и больные у меня под дверью сидели исключительно из-за этого. Чуть оперившись, я начал с лёгкостью избегать неудобных ситуаций, когда приходится оправдываться перед быдлом за бесплатно полученное образование и клятву Гиппократа – позиция изначально слабая и абсолютно проигрышная.

Неприметная дверь из "подсобки" на лестницу выручала меня в течение многих лет. Но теперь, когда ещё через много-много лет я засел на новый приём, в новой поликлинике, близ Мытищ… которые близ Москвы… дверь из моего кабинета осталась только одна – та самая дверь, под которой сидели больные. Да и не вела она к свободе, а прямо в осиное гнездо, так как я выходил в коридор в халате и хирбелье. Требовалось зайти за угол, где теперь располагалась "подсобка", точнее, раздевалка, открыть ещё одну дверь и войти внутрь, переодеться там "в гражданское", а потом уже покидать территорию ЛПУ.

Когда больные у меня под дверью не сидели, то я проделывал это беспрепятственно. Но, если сидели, то начинали чинить существенные препятствия моему исходу.

– Доктор, а вы что, уходите уже?

– Ну да, 15.00. Рабочий день закончен!

– Ой, а как же мы? Три часа сидели…

– Завтра уже приходите!

– Завтра мы не можем!

– Четыре часа сидим! Хоть бы предупредили!

"Чего вас предупреждать, вот же написано на двери крупными буквами…"

К тому же, я однажды пытался по-хорошему предупредить, но из этого ничего хорошего не вышло (см. "Молодой специалист").

– Рабочий дёнь закончен, – твердил я, как попугай и шёл в направлении раздевалки. – Приходите завтра, я с 8.00 начинаю приём… всех приму, не волнуйтесь…

Человека два на этом отсеивались, но остальные поднимались с мест и шли за мной (даже на костылях, очень драматично и пафосно), на ходу взывая к совести и порядочности:

– Доктор, ну вы уходите, а нам что делать?

– Неужели нельзя задержаться на пять минут, нас принять, а потом уходить?

– В регистратуре нам сказали, что вы нас примете!

– У меня больничный по сегодня, что мне-то делать, завтра на работу выходить?

– Паспорт РФ, полис РОСНО действительный… будьте добры оказать мне медицинскую услугу!

– Да что с ним разговаривать! надо идти к заведующему!

Ну, что ещё тут можно было ответить? Всё вот это и были больные Валерона, которых тот бросил на полприёме и ушёл, как усталая подлодка. Сам он больным ничего не сообщил, со мной никак не договаривался, администрацию в известность не поставил. Даже своей медсестре инструкций не дал! Что им отвечать – "ваш доктор в очередном запое, когда выйдет, неизвестно?" Из тех 25-30, что сидели под его дверью, та (медсестра) десяток уже "отпустила", подсунув мне больничные на продление или закрытие. Всё это были пустые формальности, которые я быстренько уладил. Пяток "нормальных" больных, оценив обстановку, просто ушли, чтобы уже никогда к нам не вернуться. Оставались 10-15 самых "упоротых", которые считали, что раз пришли, то им… их тут "должны", точнее, "обязаны". Поскольку врач, к которому они сидели, ушёл в 11.00, (хотя по расписанию должен был принимать до 15.00, как я), они просто перешли к тому, который "сидит", уверенные, что "сидящий" их примет {обслужит, накормит, напоит, спать уложит).

Поэтому мой уход по окончании рабочего дня был ими воспринят как катастрофа на "Титанике" (в целом) и как неслыханной борзости поступок (в частности).

И это ведь не все, 10—15, а примерно половина. Другая половина как раз "подтянется" к 15 часам.

По идее, сразу после того, как М. бросил приём, его медсестра обязана была поставить в известность администрацию. Но его медсестра ставила в известность меня, а я ставил в известность заведующего хирургическим отделением. Это был абсолютно незаметный и безвредный кадр, кандидат медицинских наук и бессрочный инвалид II группы.

– Что, М. уже принял и ушёл? На грудь? И сколько сегодня он принял, 0.5 или 0.7? – спрашивал тот со смехерочками.

– Алексей Кондратьевич, к Валерью Васильевичу ещё 23 повторных записано сегодня,– сухо отвечал я. – Это, не считая первичных. Регистратуру мы уже предупредили, что один травматолог остался… но их предупреждай, не предупреждай – первичные как шли, так и идут, вот две новые карточки мне сейчас положили. "Скорая" как к нам везла, так и везёт. Ещё и по направлениям идут, по цыто, от невропатолога идут с ЧМТ, чтобы я их на рентген черепа направил своей мозолистой рукой… ибо не царское это дело. Плюс, у меня повторных ещё 16 человек запланировано! С приёмного отделения, с травмпункта вчерашние идут, кто по дежурству ночью обращался, проспались, за больничным приходят. А у меня приём строго до 15.00, и это не моя прихоть – мне в 16.00 в Ящеровке надо быть, где я внешним совместителем на полставки, у меня там приём начинается!

– Глаза боятся, а руки делают, – наставительно изрекал КМН и исчезал. Что он там руками делал, непонятно, так как меньше больных у меня под дверью (которая открывалась и закрывалась теперь в 2 раза чаще) не становилось, а в 14.00 и сам Алексей Кондратьевич испарялся как сон, как утренний туман… как инвалиду II группы, ему положен был сокращённый рабочий день, хотя он был оформлен на 1.0 ставки заведующего отделением и 1.0 ставки амбхирурга. Но он, в основном, ходил с внеземным видом по вверенному ему хиротделению и со смехерочками околачивал груши в различных кабинетах, заодно высматривая и вынюхивая, кто где плохо сидит, в смысле, каких больных из очереди можно себе забрать. В этом смысле "глаз был алмаз" у него.

Могла прийти наша старшая, но лишь затем, чтобы узнать, что там делает Валерон, на каком он этапе к полной и безоговорочной деградации. Наверняка она "стучала" более высокому начальству, но то хоронилось хранило молчание.

Я имею виду завполиклиникой, который "начните с себя". Поставь я его в известность, он бы немедленно распорядился ни шагу назад! ни в коем случае не уходить, всех принять "ввиду сложившейся ситуации". То, что никакой "ситуации" не сложилось, просто у Валерона очередной, плановый запой, "озвучивать" нельзя было, ибо:

– Доктор, прежде, чем критиковать кого-нибудь, начните с себя! А то все мы знаем, как кому-то надо себя вести, а как себя надо вести, мы не знаем… я поговорю завтра с Валерием Васильевичем! А пока примите всех его пациентов.

А завтра Валерон вообще не приходил и никто с ним не говорил.

Тот аргумент, что мне сейчас надо ехать в Ящеровку на приём, завполиклиникой только раздражал:

– Ваши подработки – это ваше личное дело! В Ящеровке – отдельная поликлиника и свой главврач, пусть он и решает эту проблему! Доктор, у вас основное рабочее место – Шишкино! Сперва здесь всё закончите, а то наоставляете хвостов, а они потом жалобы пишут, что их не приняли. Придётся мне с вас объяснительную брать, отписываться…

Валерон, счастливчик, ещё ни разу не писал объяснительных, которых никто с него не требовал.

Поэтому у меня оставалась только одна опция – матерясь сквозь зубы, слушая, как грозно шумят непринятые больные за дверями раздевалки, переодеться в "гражданку", выйти в коридор, и не взирая на угрозы и проклятия, которыми меня усиленно осыпали, пройти к выходу… идти надо было с мордой топором, строго прямо, быстро и уверенно, не поддаваясь на провокации, перешагивая через умирающих пациентов, твёрдо и брезгливо, как через свеженаблёванные пятна на снегу (шампанское+водка+шуба+оливье) после новогоднего дежурства. Иначе немедленно почувствуют слабину и напишут столько жалоб на то, что "врач категорически отказался принять", сколько их там сидеть осталось…

Разумеется, ни о каком человеческом достоинстве, да и просто о чём-то человеческом, в такие минуты и речи не было.

Побывав пару раз в подобных переделках, я решил отработать тактику элегантного ухода на будущее. Проблема усугублялась тем, что непринятые валероновы пациенты были ужасно агрессивны. Я уже писал, что тот сидел пьяненьким "вжопу", под фейс-пальмой, из-под листвы которой выглядывал безумный глаз. Больные вроде бы ничего не замечали, но не заметить нельзя было, поэтому страшное напряжение от того, что в кабинете принимает "с утра пьяный" врач, передавалось безмолвно с каждым больным и наэлектризовывало очередь, так, что над ней аж искрило! Вот с этой звенящей электростатикой они и обсаживали мою дверь после скоропостижного ухода своего врача. Если и я ушёл бы, их не приняв, меня просто убило атмосферным электричеством, как Георга Рихмана, сподвижника Ломоносова…

Техника элегантного ухода была такая:

I. Я приходил теперь не к 8.00, а к 7.45 и переодевался не в раздевалке, а прямо в кабинете. Кабинет был маленьким, угловым, 3х3м. Свою одежду я вешал в шкаф, прикрытый от дверей ширмой. Там ещё стояли умывальник и тумбочка – распивочный уголок Валерона. Места, чтобы переодеться, было очень мало, но при наличии соответствующей мотивации, достаточно.

II. Валерон приходил к 8.00 (он никогда не опаздывал, если решил прийти). В 8.05 он, уже облачённый в хирбельё, бледный, как моль, появлялся у меня:

– Привет! Слышь, у тебя есть? А то жена утром все деньги из карманов выгребла. Вот, только сотню мне оставила на автобус.

Проезд от Патрикеевки, где жил Валерон, до Шишкино в рейсовом автобусе стоил 46 рублей в один конец. Сотня! Да, с такой женой не забалуешь…

Я с готовностью открывал верхний ящик стола, в котором у меня теперь всегда было.

– Поругались, что ли?

– Да… бабы, дело такое… ни х… они не понимают! Не, не, зачем ты мне целую бутылку даёшь? я только 50 грамм…

III. В 8.15. он появлялся снова и выписал за ширмой ещё 50 грамм, закрывая бутылку (эрзац-коньяк "Старый Кенигсберг") пробкой и благородно возвращал её мне, чтобы я спрятал в ящик надпитую, подальше и Шарикову больше не наливал.

IV. В 8.30 он снова появлялся, я молча кивал на ширму – там, там стоит, на тебя смотрит. Что происходило между 8.35 и 11.00 я не очень следил, так как был плотно занят приёмом. Но в 11.00 в тумбочке уже стояла пустая бутылка 0.5 "Старого Кенигсберга".

V. В 10.40-11.15 приходила Лариса Сергеевна, медсестра Валерона.

– Валерий Васильевич уже ушёл! Все больные к вам пересели! Вот, эти закройте, а эти продлите…

То, что М. ушёл, было понятно по начавшейся склоке под дверью, когда одна очередь сливается с другой очередью. Приоткрывалась дверь снаружи без спроса и в щель засовывались чьи-то губы.

– Доктор, а вы нас принимать будете? Наш доктор ушёл!

– Как "ушёл"? Почему ушёл? Куда это он ушёл? У него приём до 15.00!

– Так вот, собрался и ушёл куда-то… а нас вы примете?

– Буду, куда я денусь! Слышали про "клятву Гиппократа"?

– Ух ты… здорово! А как, по живой очереди, или как?

VI. в 11.30 появлялся блаженный Кондратьич. Весь в белом, в сиянии кандидата медицинских наук.

– Что, М. ушёл уже?

– А то! Напринимался и ушёл, фигли нам, быкам… Слушайте, Алексей Кондратьевич, этот алкаш меня уже утомил. Снова мне всех его больных принимать?! Я, между прочим, уйду ровно в 15.00 – у меня приём в Ящеровке!

– Ну, если надо, уходите, как закончите.

– А больные? Там человек 50 вместе с моими, я их за оставшееся время не приму!

– Ну, не надо, не прибедняйтесь! Доктор вы опытный, принимаете быстро. Глаза боятся, а руки делают…

Больше я Кондратьича сегодня не видел. Он, если кого из очереди к себе уводил, то только тех, кто пришёл "на внутрисуставную инъекцию". Этих КМН намётанным глазом мигом вычислял и, как корова языком, слизывал.

VII. В 11.50 вплывала старшая. Несмотря на то, что её кабинет был на нашем этаже, появлялась Тамара Петровна там только с утра, а так целый день сидела в кабинете главной медсестры или у завполиклиникой – стучала, перемывала кости и точила лясы.

– Что тут у вас? Где М.? А, понятно. Лариса Сергеевна, вы с ним только 12 талонов сегодня подали. Маловато, подайте ещё десяток…

VIII. С 12.00 до 14.30 я непрерывно принимал, втянувшись в ритм, задававшийся удвоившейся очередью и тем, что у меня теперь было две медсестры, моя – Таня и валеронова Лариса Сергеевна. Человек 30 мне удавалось принять за это время.

IX. В 14.30 я начинал понемногу собираться. Сперва снимал за ширмой хирштаны и надевал брюки и белый халат, возвращался за стол и принимал ещё одного больного. Потом снова уходил за ширму, снимал хирблузу и снова надевал халат, чтобы не заметно было, что я переодеваюсь. Возвращался, принимал ещё одного больного. Потом поднимался и переобувался, меняя хиртапки на ботинки. Возвращался, принимал.

X. 14.45. Приоткрывалась дверь и в щель засовывались чьи-нибудь губы из очереди.

– Доктор, а там спрашивают, вы сегодня всех нас примете?

Ответ тут возможен был только один.

– Да, конечно, всех приму.

– Нас там ещё ещё 20 человек сидит. А увас на двери написано, что вы до 15.00…

– Это ничего. Слышали про клятву Гиппократа? То-то…

– Там говорят, что вы всегда в вовремя уходите…

– Не волнуйтесь, товарищи! Всех обслужим в лучшем виде!

Честно говоря, даже за деньги я был уже не в состоянии принимать после такой бешеной нагрузки. 30 рыл норма, 40 ещё куда ни шло, но 50 – это уже запредельно. И ведь "принять", это значит не просто выслушать жалобы и взглянуть на колено. А заполнить амбкарту, а провести ЭВН, а продлить (закрыть) ЛН чертёжным шрифтом чёрной гелевой ручкой (исправления не допускаются!!!), а написать эпикриз на ВК после 15 дней ВУТ, а если это посыльной во МСЭ, а если менты из СИЗО привезут цепных гастарбайтеров с фингалами «на освидетельствование на предмет возможности содержания под стражей в ИВС», а если "Скорая" припрёт ушибленную рану волосистой части головы, ФУА ("дали по голове бутылкой у пивного ларька")? А заполнить "Акт медосвидетельствования призывника" по направлению от военкомата? А написать выписку в страховую компанию застрахованному по законченному случаю? Меня спасала только "сотка" виски "Джим Бим", 0.5 "плоскарь" которого я держал для таких случаев в другом ящике. А ещё ехать в Ящеровку и там всё то же самое, на протяжении 3 часов, за 20 000 рэ в месяц…

"Усталый верблюд стремится к караван-сараю".

XI. 14.58. Воспользовавшись тем, что очередной, неизвестно какой по счёту, больной выходил, я прятался за ширму и торопливо, не сразу попадая в рукава, надевал куртку.

– Подождите!– требовала Таня, когда в кабинет вбегал "следующий!!"

Полностью одетый, я выходил из-за ширм.

– Ну, вроде, закончили, 15.00. Я сейчас в Ящеровку, а завтра как обычно. Что там Валерий Васильевич, не звонил? Выйдет он завтра?

– Кто ж его знает. Что захочет, то и сделает. Пока своё всё не выжрет, толку что от него?

– Эт верно. Ну, я пошёл…

– Ой. Ща такая жесть будет…

Я открывал дверь ведущую в коридор прямо в осиное гнездо. Измученные ожиданием и руганью с теми, кто "лезет без очереди", больные плотно её обсели, полные решимости умереть, но быть принятыми сегодня, сейчас. Навскидку, тут их было гораздо больше 20, и откуда только пёрли… Все грозно молчали – переодетым, никто меня сразу не узнал, а если кто узнал, то просто онемел от моей наглости.

Ни на кого не глядя, я шнырял вправо, низко опустив голову, и, повернувшись к очереди спиной, семенил "на полусогнутых" в направлении выхода, до которого по коридору было 65 шагов. Десяток я успевал сделать, ускоряя и ускоряя шаг, когда меня догоняло:

– Доктор!!! Куда вы?! А мы как же??

И прочий крик людей, лишенных последней надежды, крик людской боли и отчаяния.

Я переходил на спортивную ходьбу (перейти на бег мешал высокий статус врача) и в считанные секунды достигал лестницы, быстро соскакивал по ступенькам вниз и прошмыгивал в двери поликлиники, в которых, как везде у нас, открытой была только одна створка. Малейшая задержка могла стать гибельной, поэтому я не церемонился, расталкивая встречных и поперечных. Там, за пределами поликлиники, я смешивался с толпой и мог, наконец, воспользоваться не только правом на труд, но и правом на отдых, дарованными мне Конституцией…

Подобный приём работал всегда. Как правило, мне удавалось "чисто" уйти, так, что наутро всё было нормально, морду мне бить никто не приходил, никто мне даже ничего не говорил, объяснительных писать не заставлял и про клятву Гиппократа не напоминал. Валерон два – три дня не выходил, но это уже было несколько проще. К концу дня никого сверхнормативных под дверью не оставалось, и я снайперски успевал принять последнего в 14.59…

Рабочая суббота!

Название «чёрная суббота» происходит от цвета краски, которой печатались в календаре рабочие и выходные дни. Выходные дни, в том числе субботы, печатались красным, рабочие – чёрным. Соответственно, рабочая суббота оказывалась буквально чёрной… В настоящее время «чёрными» называют субботы, объявленные рабочими в связи с переносом выходных дней, например, 20 февраля 2021 года.

https://ru.wikipedia.org/wiki/Чёрные_субботы

Внутричерепная гематома- крайне коварное осложнение закрытой ЧМТ, распознать которое обычными клинико-рентгенологическими методами, как правило, невозможно. Единственно надёжным способом диагностики является компьютерная томография. Любая черепно-мозговая травма, даже самая незначительная – абсолютное показание к КТ головного мозга в экстренном порядке. Казалось бы, живи, направляй и радуйся прогрессу медицины, ан нет – хоть практически в любой больнице средней руки имеется компьютерный томограф, который может работать круглосуточно, на самом деле круглосуточно он не работает! Как правило, томографист в больнице тоже один, и, в отличие от машины, ему надо отдыхать 2/3 суток на 1.0 ставки, на которые он трудоустроен. Казалось бы, в чем проблема, найми ты ещё двоих томографистов, и гоняй томограф безостановочно, обслуживая всех желающих – как в плановом, так и в экстренном порядке.

Но не тут-то было! Этих двух ставок в больнице нет, и максимум, что на что может пойти главврач – это дать ставочнику-томографисту ещё “четвертушку”, с тем, чтобы тот сидел дома и выезжал каждый раз, когда потребуется. Но и тут возникает нерешаемая проблема – когда именно “потребуется” – неизвестно… может, неделю не потребуется, а может, потребуется каждый час в течение недели. И это не просто приехал-уехал. Агрегат надо включить, загрузить, прогреть, и этот подготовительный период занимает не менее получаса, в течение которых можно успеть возненавидеть и свою работу, и весь род человеческий. Добро бы, делалось это ради мало-мальски приличного человека, так сказать, “человека труда”, но у нас же как на скотном дворе, теперь все равны, и приходится заводить КТ ради обоссанного бомжа с разбитой башкой, в беспамятстве доставленного “скорой” с горсвалки в два часа ночи.

Это ещё бы полбеды, но ещё есть масса своих сотрудников, которые правдами и неправдами стремятся сделать КТ по “цыто” либо своим друзьям и знакомым, либо просто подстраховаться, поэтому никакой упорядоченности во внеурочной работе томографиста нет и быть не может. Добро бы, ему платили за это деньги, за каждый вызов, в зависимости от времени суток и праздников. Так нет же, получишь только свои четверть ставки, хоть объездись, хоть вообще живи там, в компьютерной томографирне!

Поэтому у нас была выработана инструкция для травматологов поликлиники – самим “черепников” на КТ не направлять, а направлять либо к невропатологу по “цыто”, либо к завтравмотделением; либо, в самом крайнем случае, к “ответственному” дежурному травматологу в приемный покой или в отделение. Инструкция была, разумеется, негласной, ибо как административно можно запретить врачу писать направление на дополнительное исследование, тем более, по “цыто”?

Уродливость медицинской системы РФ, несмотря на регулярно проводившиеся косметические процедуры, прорывалась при каждом удобном (неудобном) случае.

Как это работало, покажу на примере:

Дело было в белоснежных полях под Москвой в 2010 году.

Я тогда работал травматологом городской поликлиники на 1.0 ставки, сидел на хорошо нагретом месте, занимался цифровой фотографией, писал стихи и военно-исторические исследования, много путешествовал. И вот на фоне такого полнейшего благополучия у нас внезапно объявили “рабочую субботу”! Кажется, должны были “отрабатывать” какую-то недоимку – рабочий день, угодивший в новогодние праздники. Беда была в том, что эта роковая суббота предшествовала обойме каких-то других праздников, поэтому в поликлинику очень мало кто из врачей явился.

Больных тоже практически не было, и мы с медсёстрами пили кофе с печеньем, готовясь перейти к чему-то посущественней кофе… когда вдруг откуда ни возьмись возникла семья представителей многочисленного тогда “среднего класса” или, по-сетевому, “небыдла”…точнее – семейство, в числе мамы, папы и дочки лет 5. Родители были не самой первой молодости, причём главой семейства у них являлась женщина, по образованию – медицинская сестра. Речь шла об “остром” если не острейшем, случае – муж вчера чинил машину и ударился головой о капот. Сознания он не терял, сразу же тошноты и рвоты не возникло, ночь спал более или менее, но утром он пожаловался на головную боль, и возникла тошнота!! Естественно, жена-медсестра, аки коршун, вцепилась и повлекла мужа в больницу, дабы “исключить ЧМТ”. У них имелся Полис ОМС, но в доказательство серьёзности своих намерений они торжественно несли квитанцию о том, что в поликлиническую кассу супругами уплачено RUR 250.0 – около USD 9.0 по тогдашнему курсу.

“А, ну-ну”, – сказал я себе, и осмотрел больного – состояние удовлетворительное, сознание ясное, амнезии нет, показатели в пределах возрастной нормы, каких-либо признаков повреждений со стороны волосистой части головы не имеется. Кажется, бедняга просто перманентно пребывал в состоянии хронического стресса под каблуком супруги – уж больно он весь выглядел гиперопекаемым, если не сказать – затюканным.

Ну, и ипотека, конечно же.

Я постарался максимально дотошно выполнить Клятву Гиппократа – сделал запись в амбулаторной карте и выдал направление на Р-графию черепа в двух проекциях.

Схватив направление, семейка сосредоточенно удалилась. Сработал безусловный рефлекс – едва за больным закрывалась дверь кабинета, он моментально стирался из моей памяти – поэтому я немедленно вернулся к более животрепещущей теме- обсуждению с медсёстрами вопроса, “а кто пойдёт за клинским”, если я выделю RUR 1.500 для этой цели. Конечно, имелось в виду не пиво, а две бутылки «Абрау-Дюрсо» и торт «Наполеон». Медсёстры, Таня и Наташа обе были в каких-то контрах, и разобраться между собой никак не могли. Тогда вызвалась санитарка Раиса Васильевна. В предвкушении стакана шампусика с утра я пустился рассказывать девушкам сальные анекдоты, при этом стреляя в потолок из самодельного метательного устройства, которое я гордо именовал “требюшет”. Требюшет был прост, как всё гениальное, и был изготовлен мной вручную из изогнутой в двух плоскостях спицы Киршнера. Горизонтальный конец прижимался к поверхности стола двумя пальцами, а на вертикальные одевался колпачок от иглы шприца. Далее спица правой рукой оттягивалась вниз и резко отпускалась. Колпачок летел в потолок, рикошетил от него и летел вниз по непредсказуемой траектории.

– На кого бог пошлёт, – приговаривал я каждый раз.

Легкомысленная Наташка хихикала, уворачиваясь; серьёзная Танька крутила пальцем у виска, сверкала глазами, еле слышно шептала себе под нос "з@…л" и яростно швыряла попадающие в неё колпачки обратно в меня, было весело. Больных в коридоре так и не появилось, ситуация оставалась более, чем штатной.

Вскоре явилась и санитарка с "клинским", и начались волнующие приготовления к превращению нас то ли в аристократов, то ли в дегенератов (не было ещё и 9 часов утра)… когда вдруг хуже татарина воротились посланные на рентгенографию со свежими аналоговыми, ещё влажными, снимками черепа!

За это время пострадавший как-то ещё больше весь обмяк, а его супруга стала ещё собраннее, ребёнок переводил взгляд с папы на маму и никак не мог решить, кого ему копировать.

Моментально убрав требюшет, я тщательно рассмотрел снимки на негатоскопе и вынес вердикт – перелома черепа нет, точнее – я перелома черепа не вижу, рентгенолог опишет снимки в понедельник.

– Я и не сомневалась, что перелома нет, – с нескрываемой досадой отозвалась супруга. – И что нам теперь делать?

– Теперь? Идти к невропатологу.

– Это ещё зачем? У мужа может быть сотрясение, даже гематома!

– Безусловно, может ,– согласился я. – Строго говоря, внутричерепная гематома образуется у 1% всех травм головы, поэтому и необходима консультация специалиста!

– А вы что, разве не специалист? – насмешливо оглядела меня супруга. Было понятно, что среднее медицинское образование было получено ею, так сказать, сугубо теоретически, и по специальности она ни дня не работала.

– Специалист, -подтвердил я. – Но я- травматолог. Могу подтвердить или исключить перелом, перелома нет.

– А сотрясение?

– Сотрясение головного мозга могу только заподозрить! И, заподозрив, направить к профильному специалисту…

– Это к этому… невропатологу? – блондинка начала терять терпение. – А сами вы что? Мы же деньги платили! Зачем вы нас футболите?!

– Я никого не футболю, я давал Клятву Гиппократа, – с достоинством ответил я. – Просто я – травматолог. Лечу переломы длинных и коротких трубчатых костей, вывихи различных локализаций. Лечу растяжения и разрывы связок. Раны лечу, ожоги, отморожения. Укусы плотоядных. Как видите, без работы не сижу…

– Я вижу, как вы не сидите, – скривила губы моя прекрасная оппонентка, уловив за стенкой признаки готовящейся попойки. Я сделал вид, что не уловил сарказма и продолжал на той же ноте:

– …а что касается изолированной травмы центральной нервной системы, которую я подозреваю у вашего супруга, то я не компетентен исключать, так как не обладаю необходимой квалификацией. Перелом черепа я вам исключаю квалифицированно и ответственно. А вот то, что под ним, под черепом-то, это уже центральная нервная система, головной мозг с оболочками, так сказать, terra incognita для любого травматолога. Для этого существует отдельная наука- нейрохирургия, и вам, собственно, нужен нейрохирург. Но, поскольку нейрохирург в нашей больнице не положен по штату, то я и направляю вас к невропатологу…

На среднеобразованном лице жены сквозь слой косметики явно проступили признаки морального страдания.

– И что нам невропатолог сделает, молоточком простучит?! Слушайте, дайте направление на компьютерную томографию, там же всё сразу видно!

– Увы, – развёл я руками. – Я могу направить только на рентген.

– А кто тогда направляет на томографию?

– Вот невропатолог и направляет… имеет право.

– Дурдом!! Вы можете объяснить, зачем нас к вам вообще послали, если вы тут вообще некомпетентны и ничего не можете?!

– Порядок такой… Не мной придуман. Вы что, гражданка, думаете, что мне самому всё это нравится? Но есть организаторы здравоохранения, а я лишь простой врач. Мне что скажут, то я и делаю. Вы, наверное, думаете, что раз врач, так должен клинически мыслить там, проводить дифференциальную диагностику, консилиумы собирать… Большая ошибка – врач должен делать только то, что велело начальство!

– Ну это же фашизм, то, что вы говорите! А если там гематома, больной 100 раз умрёт, пока вы его по кабинетам гоняете!

– Ну, не надо драматизировать, – мягко улыбнулся я. – Действительно, зачем терять время, берите карту и идите к невропатологу, я там ему написал «сито»…

Объяснив, как пройти к невропатологу, я с огромным облегчением выпроводил надоедал за дверь и обратился к шампанскому и медсёстрам. Танька уже вполне простила мне обстрел колпачками, и увлечённо резала торт.

– Какое счастье, что алкаш-Валерон в отпуске. Хоть нормально посидеть с коллективом…

Едва шипучие пузырьки "Абрау" ударили в нос, как в кабинет бурей, без стука, ворвалась разгневанная женщина и швырнула мне карту.

– У невропатолога сегодня приёма нет! – отчеканила она, глядя мне в глаза.

– Как это «нет»? – опешил я. – Все должны быть на работе… рабочий день же!

Как потом оказалось, на работу не вышли больше половины сотрудников, в том числе и невропатолог. Кабинет был закрыт снаружи до понедельника.

Семейство ударившегося о капот опять уселось у меня в кабинете, и всем видом показывало, что теперь ни за что не уйдёт. В соседнем помещении выдыхалось шампанское, и я пошёл на крутые меры.

– Вот вам направление в травматологическое отделение, – вручил я. – Идите в приёмный покой.

– Куда, куда? – не верила ушам супруга. – Это что же, ложиться?! Без диагноза?!

– Ну, зачем же сразу «ложиться». Там есть дежурный врач…

– Сначала был невропатолог, теперь ещё и дежурный врач, здрасьте! Послушайте, вы своими прямыми обязанностями когда начнёте заниматься??

Я повторно проинформировал неистовую об обязанностях травматолога поликлиники, границах своей ответственности и компетентности, при этом отметив, что её претензии ко мне беспочвенны, ибо я не являюсь нейрохирургом, невропатологом, и не имею права направлять на компьютерную томографию – это делается либо заведующим, либо невропатологом.

– Но это же бред, реально бред какой-то!! Вот, мы пришли в приёмный покой, и что – там и заведующий, и невропатолог сидят?!

Я довольно грубо ответил, что все вопросы организации медицинской помощи населению городского поселения Шишкино решает Администрация, Главный врач, а я – простой врач, и могу лишь вправить вывих, зафиксировать перелом длинной трубчатой кости, зашить рану, привить от бешенства, вылечить ожог али отморожение… но разъярённая гражданка меня уже не слушала. С воплем раненной тигрицы, она скогтила карту, снимки и направление, схватила бессловесного и безучастного мужа с несчастным ребёнком, и умоталась в неизвестном направлении.

Шампанское выдохлось совсем чуть-чуть, и мы продолжили наш импровизированный корпоратив, как ни в чём не бывало. Но тут зазвонил телефон. Это была Ирина Николаевна Ш., дежурный администратор, зав. терапевтическим отделением №2 нашей поликлиники. Мы с нею практически не общались. Один раз она приводила ко мне какого-то знакомого с вцепившимся в него клещом, чтобы я снял паукообразное без очереди. Без очереди я отказался это делать, заметив, что клещ – это всего лишь маленькая букашка. Страшно обидевшись, завтеротд№2 удалилась вместе со знакомым в неизвестном направлении. Вместе с ними удалился и клещ.

С тех пор она со мной не здоровалась.

– Доктор! – радостно воскликнула Ш. – Ситуация такова, что на данный момент в поликлинике нет невропатолога!!

– И что? – осторожно спросил я.

– А то, что вам самому придётся разбираться с Драгуновыми! Ввиду отсутствия невропатолога брать его функции на себя и принимать решение!

«Драгуновы» – это эти самые зануды, которых я в приёмный покой отправил…

– Я им всё объяснила, и сейчас они к вам придут! Так что будьте добры!

– Нет.

– Что?

– Я не буду добр, так как невропатологом не являюсь ни в коей мере! Так что не надо их мне возвращать!

– Ну как же, доктор? Они вот здесь у меня сидят, приём оплатили! Нет, доктор, я их вам верну!

– С какой целью вы мне их вернёте!

– Чтобы вы закончили консультацию!

– Консультацию я закончил!

– Нет, не закончили, а отправили к невропатологу! Которого сегодня нет! Поэтому будьте добры!

– Так почему это нет невропатолога! Ведь обычный рабочий день сегодня, все равны!

– Ну, вот сложилась такая вот ситуация! Вам все карты в руки!

– Какая "такая ситуация"! Получается, "все у нас равны, но некоторые свиньи равнее" и могут позволить себе не выйти на работу! Вот вы, доктор – дежурный администратор, вам и карты в руки – ищите, обеспечьте Драгуновым невропатолога, в котором они столь нуждаются!

– Доктор, вы в своём уме! Где же я вам сейчас возьму невропатолога!!

– Где хотите, доктор! Из под земли достаньте! А на меня спихивать не надо, я – травматолог, и у меня нет необходимого сертификата!

(Строго говоря, сертификата по нейрохирургии у меня действительно не было, хотя в 1997 году я проходил четырёхмесячную специализацию в г. Киеве и специалистом-нейрохирургом, строго говоря, являлся. Но это оставалось моей тайной, которую я не открыл бы никому под страхом смерти даже).

– Как дежурный администратор, в сложившейся ситуации я закрываю глаза на отсутствие у вас сертификата по неврологии и полнотой данной мне власти направляю Драгуновых к вам!

– А я в сложившейся ситуации закрываю глаза на ваше закрытие глаз, и собственным разумением, исходя из интересов больного,немедленно верну Драгуновых к вам обратно!!

– Доктор!! Ну, в виде исключения, раз у нас сложилась такая ситуация!

– Да "какая такая" ситуация сложилась?

– Ну, такая вот ситуация кричащая сложилась!

– Эта кричащая ситуация не у меня, а у вас сложилась!

– Но мы же коллеги, доктор! делаем общее дело!!

– Я своё общее дело уже сделал, доктор – вышел сегодня на работу к 8 утра, принял больного! спросил жалобы, выяснил анамнез, осмотрел, направил на Р-графию! А теперь вы делайте своё общее дело – изыскивайте невропатолога всей полнотой данной вам власти!

– Ну, доктор, так нельзя же! Что вы как на трибуне! Давайте лучше по-хорошему, так как конфликтная ситуация!!

– Ни по-хорошему, ни по-плохому, вам из меня невропатолога не сделать! Как говорится, из чёрного кобеля специалист по патологии центральной нервной системы не получится! У меня тут даже нет неврологического молоточка, я не смогу проверить ни глубокие, ни поверхностные рефлексы!!

– А мне-то что делать, подскажите!

– Искать невропатолога, доктор! Как говорится, назвались груздем – ищите и обрящете!

– Всё, разговор окончен, я их сейчас к вам направляю!

– Не надо! Не надо, ибо я их направлю снова к вам!!!

– Доктор! Есть такое слово- «надо»!

– Нет такого слова, доктор!!

Раздались короткие гудки, ибо Ш. бросила трубку. Пожав плечами, я отправился допивать шампусик и гордиться собою, ибо хорошо выполненная работа всегда меня окрыляла. Пересматривая в памяти "сложившуюся ситуацию", я не находил нигде повода упрекнуть себя. История на этом для меня закончилась, настырных Драгуновых я больше не видел, Ирина Николаевна дулась год или два, но потом прооперировалась по поводу двустороннего плоскостопия, села на мой больничный, оказавшись довольно приятной в общении женщиной. О той "рабочей субботе" мы с ней не вспоминали.

Недолгая карьера доктора Синичкиной

"– Хирургических специальностей много, но ни одна не привлекала меня так, как травматология. Был момент, когда мне казалось, что это направление мне не под силу, что это тяжелая мужская специальность, я не смогу, у меня не получится. После того, как я побывала здесь, в больнице, увидела, какие операции тут проводят, мне настолько понравилось, что я решила поступать именно сюда."

https://ngs.ru/text/style/2019/12/17/66402205/

У многих больных есть дурацкая привычка называть врача по фамилии, произнося ее громко и чётко. "Кто последний к Сидорову?" "А Петрова уже принимает?" "Я к Иванову уже два часа сижу", – постоянно слышится в очереди. Вроде бы ничего особенного, но с каждым годом раздражает все сильнее.

Пришла к нам как-то в Шишкино работать травматологом молодая женщина по фамилии… ну, скажем, Синичкина… конечно, никто из коллектива не был в восторге – какой из женщины травматолог, только кур смешить. Так оно и оказалось, но сразу-то никто из нас ничего не мог поделать – Главный врач проявил свойственную ему кадровую мудрость и взял эту Синичкину единолично, без консультации с заведующим травматологическим отделением, так сказать, под "свою ответственность". Смешно, ну какая у Главного врача может быть ответственность? Тем более, уважаемый в городе человек. Через пару лет в больнице обнаружилась RUR 60 000 000 недостача, ну и что? а ничего! – его то ли сняли, то ли сам ушёл, и стал возглавлять Антикоррупцонный комитет при районной думе, или как там оно называлось.

Ещё сильнее уважать стали!

Женщину вообще крайне редко встретишь в травматологии. Обычно приходит такая молодая энтузиастка, деловито засучивает рукава, берёт все дежурства, забирает всех больных, лезет в операционную, начинает делать массу открытий америки с подтекстом – "мужики ни на что не способны, им бы только выпить и потрахаться, а вот я сейчас покажу, как надо работать", замучает коллег, замучает медсестёр, замучает больных, замучается сама, внесёт полный разлад в коллектив – и в конце концов тихо-мирно оказывается себе детским ортопедиком в детской поликлинике на 1.0 ставочки, где уже спокойно досиживает до пенсии, не вынося сор и не мутя воду.

Или старшие товарищи даже берут её в отделение, не за выдающиеся способности, разумеется, а исключительно, чтобы "заткнуть дырку". Допустим, в отделении освободилась ставка, кто-то из ординаторов вышел на пенсию, заболел, погиб, исчез – подходящих кандидатов нет, а главврач вдруг возьмёт и подсадит "варяга" (чужого человека, врача "со стороны"), так спокойнее взять девушку, она никакой конкуренции никому не составит, будет самозабвенно вести палаты каллиграфическим почерком и ассистировать, сор из избы не вынесет, боясь за место, ну, и вообще, внесёт элемент романтики в суровую, чисто мужскую работу.

Так вот, эта Синичкина сразу же взяла себе всё, что могла – полставки на приёме во взрослой поликлинике, полставки на дежурствах по травмпункту и полставки в детской поликлинике. Разумеется, дежурств у нее сразу же оказалось больше, чем на ставку, так как все нормальные травматологи спешили избавиться от них и сбрасывали новенькой коллеге, та с удовольствием соглашалась. Понятное дело, нигде она не справлялась и никуда не успевала, бегая с места на место в поте лица, при этом ещё будучи одинокой матерью, безуспешно выбивая для своей трёхлетней дочки детский садик – а пока таская ее с собой на все эти работы. Другая бы на ее месте плюнула на травматологию, во всяком случае, плюнула на дежурства, которых она себе набрала так много, сколько могла. Но неукротимое желание быть не просто травматологом, а, так сказать, гендерно полноценным травматологом, играло с Татьяной Сергеевной злую шутку, точнее, шутки – одну за другой.

Выглядело это так: из травмотделения выписали пациента, массивного и грузного мужчину 47 лет. У него был оскольчатый перелом ключицы в средней трети со смещением отломков. Специфика данного отделения состояла в том, что им заведовал дедушка 70 лет, который стал заведующим в 60. Его подпирали ещё двое таких же возрастных коллег – справа 75-летний, слева – 68. У них была полная монополия на работу в операционной, поэтому ключицу у нас принципиально не оперировали, а если оперировали, то только с "техническими трудностями", как крикливо писалось в протоколе операции. Ставить пластину, как все нормальные люди, деды как огня боялись, ибо "там проходят подключичные сосуды". То обстоятельство, что от зоны перелома до подключичных сосудов было как на карачках до Киева, (если идти открыто), их не останавливало. На моей памяти ключицу они оперировали только один раз – оскольчатый перелом пытались сколотить двумя разнонаправленными стержнями Богданова, испытывая при этом просто невероятные технические трудности… ещё бы, из какого XIX века они вытащили эту методику. Разумеется, ничего у ветеранов не вышло, парня пришлось потом переводить в МОНИКИ на повторную операцию.

Поэтому все переломы ключицы в этой одной, отдельно взятой подмосковной ЦРБ, велись консервативно. Выглядело это так – больного, поступившего по дежурству, выкидывали на следующее утро, написав в выписке "наложение повязки Сальникова или колец Дельбе амбулаторно". Из какой задницы была вытащена эта "повязка Сальникова", никто не знал. По идее, это была самая тривиальная гипсовая повязка-портупея, которой должен был придавливаться дистальный отломок. Наверное, этот ловкач Сальников защитился когда-то в 50-х годах по этой повязке, и, дав ей своё имя, исчез бесследно в водовороте советской травматологии и ортопедии вместе со своей повязкой.

Ещё более древние кольца Дельбе надо было изготавливать самим, набивая ватой или марлевую полоску или марлевый бинт, прошивая края ниткой по ходу набивки. В 80-е ещё была в стране хорошая марля, и можно было поручить травматологическим медсёстрам набить и прошить вручную пару колец на ночном дежурстве "на общественных началах". Толку, впрочем, от этих колец при переломах ключицы со смещением никакого не было – если и удавалось перелом "растянуть" и отрепонировать закрыто, то через несколько часов натяжение колец ослабевалои смещение отломков рецидивировало. Не говоря о том, что закрытое, вслепую, растягивание отломков ключицы было чревато как раз травмой подключичного сосудисто-нервного пучка на фоне отёка, плюс оно доставляло массу неприятных, если не мучительных ощущений взрослому пациенту в зависимости от его возраста, комплекции и толщины подкожно-жирового слоя.

В любом случае, все эти художества нужно творить только в стационарных условиях, а никак не в амбулаторных. Я никогда и не брался за таких пациентов – сразу либо повторно направлял ключицу со смещением в наше отделение, либо в МОНИКИ на опер.лечение. Такое вольнодумство вызвало резкие нападки со стороны этой престарелой троицы, мол, пришёл к нам работать – по волчьи вой, как все. Я возразил вполне аргументированно – дайте мне операционные часы, и я всех этих больных вам, старым kozlam, прооперирую. Опешившие от "наглости" деды от меня тут же отстали – как это… пустить ещё кого-то в операционную Государственного ЛПУ? Чуяли, гады, что, если меня пустят хоть одной ногой – им тут же конец и настанет.

Мой смежник Валерон был запойным алкоголиком, поэтому так вызывающе себя не вёл. Потихоньку накладывал аптечную 8-образную повязку, ни в коем случае не репонируя, и ждал – ключица либо срасталась со смещением, либо нет, и тогда уже направлял в МОНИКИ.

И вот, очередной такой пациент. Два полностью смещённых отломка ключицы с типичным треугольным осколком между ними, развернувшимся на 90 градусов. Иммобилизация – косыночной повязкой. Ситуация осложняется тем, что травма была в пятницу вечером, сегодня – вторник, там уже приличный отёк с темно- багровой проявляющейся гематомой. Пальцы кисти тёплые, подвижные. Ну, и комплекция- 47 лет, 190 см, 130 кг.

В выписке было написано "амбулаторное лечение с наложением повязки Сальникова или колец Дельбе". Про репозицию не говорилось, но и от наложения пресловутой "повязки Сальникова", равно, как и колец Дельбе, я уклонился, мотивируя тем, что в амбулаторных условиях осуществить данный вид лечения не представляется возможным.

Пациент пошёл к Валерону, но тот как раз был не в духе, ощущая приближение очередного запоя, и тоже не взялся. Тогда пациент пошёл к Синичкиной. Молодой доктор-энтузиаст сразу же за него уцепилась, видимо, чувствуя челендж в пациенте, от которого отказались оба старших товарища. Действительно, глядя на рентгенснимок, что там репонировать – растянуть отломки как следует и зафиксировать в таком положении… или прижать периферический отломок этой повязкой Сальникова, как два пальца оплевать.

Ни с кем из нас она не советовалась, Валерона она избегала, потому, что он имел обыкновение приходить пьяный в кабинет, в котором Татьяна Сергеевна вела приём, падать там на кушетку и спать. Меня побаивалась, потому, что я спросил её – можем ли мы по одной рентгенограмме определить возраст, пол и национальность пациента. Разумеется, не можем, ответила мне тогда бедняжка, но я ей доказал, что очень даже можем, со 100 – процентной гарантией. Мои выдающиеся способности в чтении рентгенограмм ее ужаснули, и доктор Синичкина никогда не обсуждала со мной лечебно-диагностические вопросы, впрочем, как и всякие иные (на самом деле, надо было просто прочесть то, что написано на снимке рукой рентгенлаборанта – ФИО пациента и возраст). С чувством юмора у Синичкиной было туговато (как и со всем остальным).

Татьяна Сергеевна позвонила в отделение, и там один из дедов ее приободрил и сориентировал, объяснив, как это делается. Поэтому она усадила больного в перевязочной и начала накладывать повязку Сальникова. Я не присутствовал при этой исторической процедуре, но она сопровождалась беготней бесхозной трёхлетней дочки не только по гипсовой, но и по всем смежным кабинетам, в результате чего белые следы маленьких сандалей обильно покрыли линолеум на всей подведомственной площади.

Санитарка потом очень ругалась.

Но повязка Сальникова таки была наложена. Назавтра назначен рентгенконтроль и повторная явка. Разумеется, смещение отломков каким было, таким и осталось, зато рука отекла, как бревно. Это мужественную травматологиню не остановило, и она начала накладывать кольца Дельбе. Этого испытания уже пациент не выдержал, сбросил артериальное давление и на "скорой" был увезён обратно в травмотделение, откуда на следующий день был срочно переведён в сосудистое отделение МОНИКИ с диагнозом "острый тромбоз подключичной вены". Дальнейшая его судьба неизвестна.

Не знаю, сделала ли травматолог Синичкина для себя какие-то выводы из случившегося, или это просто в ее восприятии был досадный эпизод, с которыми неизбежно приходится сталкиваться практикующему травматологу. Случай нигде не обсуждался, просто заглох, как и все подобные случаи. Мы с Валероном посмеялись тогда между собой, конечно, но что делать, если работаешь бок о бок с таким феноменом, как "женщина-травматолог"?

Не говоря о более, чем странном стиле ее работы (по дежурству Татьяна Сергеевна всем вправляла переломы, во всяком случае, так заявляли больные, у которых никаких переломов вообще-то не оказывалось), массу неудобств доставляло вообще ее присутствие на травматологической половине хирургического отделения поликлиники. Так, из-за неё мне пришлось передвинуть график своего приёма, это было чертовски неудобно, так как три дня в неделю я шёл подрабатывать в другой поликлинике и приходил домой поздно вечером. Теперь все 5 рабочих дней в неделю я приходил домой поздно вечером. Вдобавок, она перебаламутила мне всех бабок, которые ринулись теперь к ней, как к новому и молодому врачу, хотя там ничего кроме неискушенного энтузиазма не проглядывало. Татьяна Сергеевна теперь принимала в моём кабинете вторник и четверг с 8 до 11.

Я приходил к 11, и она должна была бы уже освободить кабинет к моему приходу, хе хе, но не тут- то было! В 11 у неё как раз был самый разгар приёма, хотя у неё по графику уже должен был начаться приём в детской поликлинике.

Я приходил… она сидела за моим столом – такая деловая, молодая, красивая, современная, с распущенным русыми волосами, в хирургической, по фигуре, паре сиреневого цвета, золотой православный крест на стройной шейке… объясняя очередной млеющей бабке суть проблемы её артроза. Вокруг прекрасной травматологини в живописном беспорядке были набросаны амбулаторные карты и посыльные листы на МСЭ разной степени дописанности. В перевязочной кто-нибудь обязательно перевязывался, в гипсовой кто-нибудь непременно гипсовался, взмыленные и обалдевшие медсёстры сновали туда-сюда. При этом постоянно звонил мобильный телефон Синичкиной, она торопливо хватала его, и, не извиняясь начинала, нисколько не стесняясь, в деталях обсуждать предстоящую поездку на природуна шашлыки с какой-то молодёжной компанией.

Мне ничего не оставалось делать, только сидеть на кушетке и ждать, когда этот содом закончится. Бабка, дослушав, наконец, объяснения ее артроза Татьяной, поворачивала своё сияющее лицо в мою сторону:

– Ну? А молодой человек что же мне скажет?

Мне тогда было уже 46, и я на это отвечал с самой кислой миной, на которую был способен:

– Как бы сейчас вы у меня не помолодели… Татьяна Сергеевна, уже 11.17…

– Ой, я сейчас, сейчас…

Минут 10 обязательно уходили на разгребание кучи бумаг и приведения рабочего места в порядок, при этом кто-то постоянно заглядывал в дверь, или звонил по телефону. В 11.30 Синичкина, наконец, как говорят немцы, uёben zi mir, bitte, и я занимал своё рабочее место. Прямо перед моим носом теперь лежала ксерокопия иконы какой-то "святой Татьяны". Я вынимал из ящика стола бронзовый бюст Владимира Ильича Ленина и со стуком ставил его поверх иконы.

“Развели мне тут поповщину…" Кажется, беспредельный хаос заканчивался.

– Следующий!! – раздражённо орал я во весь объём своих лёгких.

В кабинет забегал какой-то всклокоченно-озабоченный деловой мужчина, моих лет – видимо, начальник средней руки.

– Синичкина! Где Синичкина? Мне нужна Синичкина!

– Никаких синичкиных, молодой человек, у нас нет, – осаждал я. – Потрудитесь выйти вон.

– Как? Только что здесь же принимала Синичкина!

– Я вам уже русским языком ответил, что никаких синичкиных у нас нет!

– Но как же…

– Есть, точнее – была – ДОКТОР СИНИЧКИНА. Так вот, доктор Синичкина приём уже закончила, – расставлял я, наконец, точки над "i". – График приёма Татьяны Сергеевны – на обратной стороне двери.

– Ой, а вы не можете…

– Нет!! Следующий!

Начальник раздосадованно удалялся, входила очередная бабка.

– Мне вот Синичкина укол в колено делала, тысячу ей заплатила, ещё и за ампулу в аптеке 250 из своей пенсии отдала! Обещала, будешь у меня, Мироновна, как новая. А оно как болело, так и болит, если не хуже!

– Это не ко мне… это снова к доктору Синичкиной. Следующий!

– Ой, а мне тут Синичкина начала Посыльной лист на МСЭк оформлять…

– Так и идите к доктору Синичкиной, почему ко мне все прётесь? Следующий!

Звонил телефон.

– zyablikov, ты? Это я, Белых. Синичкина там уже ушла? Да понимаешь, мне Горыныч дежурств в этом месяце понаставил, б…, вот, хотел субботнее её отдать. Что, уже ушла? Блин, как – "ушла"? А, закончила приём. Ладно, я ей в детство позвоню.Ты, случайно, номер её мобилы не знаешь? А сам не хочешь субботу взять? Что? Куда-куда? Какой же ты грубый, zyablikov… вот доктор Синичкина никогда коллег нах…й не посылает…

Заходил молодой и интересный, одетый из бутика, вертя на указательном пальце ключи от "BMW- х5".

– А что Синичкина… уже не принимает?

– Молодой человек, у нас нет… короче, доктор Синичкина закончила приём и ушла.

– А когда она теперь будет?

– Кто "она"?

– Синичкина…

– Молодой человек, у нас нет просто "Синичкиной". Есть ДОКТОР Синичкина.

– Хорошо, ДОКТОР Синичкина когда теперь будет?

– Расписание приёма ДОКТОРА Синичкиной – на обратной стороне двери кабинета. Следующий!

Вваливалась громогласная старшая сестра хирургического отделения поликлиники.

– Так, передайте Синичкиной…

– Зинаида Андреевна! Вы же мне всю воспитательную работу с больными срываете! Вам что, тяжело выговорить "Татьяна Сергеевна" или "доктор Синичкина"?

– Ой, да ну Вас, доктор zyablikov. Вечно Вы с какими-то подначками… передайте вашей Синичкиной, что…

– Пока не скажете "доктор Синичкина", я ничего Татьяне Сергеевне передавать не стану!!!

Через месяц доктор Синичкина, так и не выбив место в детском саду для ребёнка, уехала обратно в город Саратов, откуда она была родом.

Мы с Валероном и отделенческими дедами (общее несчастье нас объединило и заставило забыть разногласия) порвали три баяна на радостях!

Начало новой карьеры zyablikova

У меня болезнь очень похожая на вашу. Пять лет назад я мог спать только на правом боку, пройти мог не более 150 шагов и т.п. Самое сложное в этом деле найти хорошего врача. По своему опыту могу сказать, что 90% врачей в этой области халтурщики. Через год лечения у таких специалистов, причем многие их них работают в раскрученных московских центрах, я уже не мог даже доехать на работу на машине.

(с мед.форума)

В.И. Ленин настоятельно призывал молодёжь «учиться, учиться и учиться».

В соответствии с призывами Ильича, в 1997 году (год 80-летия Великой Октябрьской социалистической революции) zyablikov (бывший член ВЛКСМ) прошёл 4-х месячную дополнительную первичную специализацию по нейрохирургии, которую он сам себе «выбил» за счёт больницы. Напомню, что zyablikov по основной специальности был ортопедом-травматологом, и, надо понимать, вполне востребованным… «только этого мало»… да, были тогда среди наших периферийных врачей такие вот амбициозные личности, желающие объять необъятное… В «родной» больнице он с трудом, мытьём и катаньем, «выбил» себе 0.5 ставки нейрохирурга и гордился собой безмерно. Казалось, карьера его, наконец, состоялась! И zyablikov, млея, рисовал в своём воображении операции на позвоночнике, интерляминэктомии при грыжах межпозвонковых дисков и сдавлениях корешков… на освоение которых (ассистенцию) он потратил массу времени, в ущeрб непрерывным попойкам с коллегами, мужского и женского пола, чем все нормальные врачи и занимаются на подобных курсах.

Но, как и всё лишнее или избыточное, доп.специализация zyablikovy в жизни не пригодилась!

Ибо на уровне ЦРБ вся нейрохирургия свелась лишь к трепанациям черепа при ЧМТ, которые приобретали характер ритуальных, так как после протокола операции ему приходилось писать посмертный эпикриз… Иногда писать сразу, иногда недели через две, но число посмертных эпикризов у него практически равнялось количеству операций, за очень небольшим исключением! Каждый раз, «идя на трепанацию», zyablikov вспоминал историю медицины – как в раскопках времён Древнего Египта находили черепа с округлыми дефектами костей свода, свидетельствующими о том, что за несколько тысяч лет до нашей эры люди уже вполне владели подобными технологиями, проделывая прижизненное отверстие в черепе умирающего и выпуская на волю душу его…

Мастерство хирурга (а zyablikov – хирург довольно сносный) на исходы практически не влияло – как правило, одно удаление внутричерепной гематомы на фоне массивного ушиба головного мозга лишь незначительно облегчало состояние пациента, уже находившегося в глубокой коме, и очень ненадолго продлевало тому жизнь.

При острых внутричерепных гематомах шансов на выживание практически не было.

Несколько лучше обстояло дело при гематомах подострых, когда выживала, наверное, половина оперированных zyablikovым пациентов, и совсем хорошо при гематомах хронических, когда они выживали все, подтверждая старый тезис, что чем лучше состояние больного до операции, тем лучше оно становится после операции.

Так же «благодарно» протекали трепанации черепа при вдавленных переломах костей свода, не сопровождавшихся массивными ушибами головного мозга, особенно, у маленьких детей.

Но основную массу пациентов районного нейрохирурга составляли всё же острые случаи – внутричерпные гематомы на фоне тяжёлого ушиба мозга. Как правило, это были забубенные алкоголики или «как следует поддающие» – «допившиеся», как метко определяли их status praesens отыскавшиеся родственники. Родственники (особенно, жёны) все уже были порядком измучены этим козлом… пациентом, и с пониманием относились к той соболезнующей серьёзности, с которой zyablikov сообщал им, что «прогноз очень плохой». В практике zyablikova была, впрочем, пара случаев, когда «козёл» выживал, но после трепанации становился «козлом в квадрате», пья ещё больше, умучивая жену и близких уже окончательно. На благодарность родственников рассчитывать тут можно было лишь в том случае, если бы zyablikov не пытался спасать эти трижды никчёмные жизни, а наоборот… ну, вы поняли… поэтому работать нейрохирургом ЦРБ ему приходилось исключительно за зарплату, что-то около 100 «у.е.» в месяц, а на полставки выходило около 50 «у.е.».

За месяц.

Все же более или менее «обещающие», а так же «плановые» случаи, все грыжи межпозвонковых дисков со сдавлением корешков, zyablikovy приходилось направлять или эвакуировать в областную больницу, где имелось мощное и «элитарное» нейрохирургическое отделение при кафедре местного мединститута. Нейрохирургическое отделение это довольно ревниво поглядывало в сторону новоиспечённого нейрохирурга и душило его всячески, чтобы он и не думал составлять им конкуренцию. Точнее, придушивало… не до смерти, чтобы zyablikov оставался способен «на месте» трепанировать алкашей по экстренке, не отрывая благородных донов от их возвышенной работы.

Больных там, на взгляд zyablikova, слишком долго «готовили», дожидаясь, пока те «созреют» и выложат за операцию при межпозвонковой грыже 300, а то 500 долларов США.

Исходы таких операций тоже были разочаровывающими.

Хозяином же в операционной zyablikov не являлся, так как там командовал заведующий травматологическим отделением ЦРБ, на базе которого нейрохирург осуществлял свои «художества». Заведующий, как и всякий нормальный заведующий отделением, в свою очередь, душил подчинённого совсем не на шутку, гадя ему везде, где только мог.

Таким образом, интерес к нейрохирургии у нашего героя быстро стал угасать, и он при первом удобном случае предпочёл спихнуть с себя эту крайне обременительную «ритуальщину», вернувшись к основной специальности – травматологии и ортопедии, забыв, как страшный сон, свою горе-специализацию по нейрохирургии.

Теперь трепанировать ему, если и приходилось, то только «по дежурству», мало интересуясь, точнее, вообще не интересуясь исходом. А вскоре он эти дежурства вообще бросил и пересел в поликлинику, где при первом упоминании о ЧМТ направлял на Р-снимок черепа, «исключал перелом» и гнал пациента к невропатологу.

– Я не нейрохирург, не имею никакого права! А вдруг у вас там гематома???

– А где нам взять нейрохирурга?

– Нейрохирурга у нас нет! Есть только невропатолог, он вас дальше и пошлёт… в смысле, направит… следующий!

И каждый раз облегчённо вздыхал, спихнув пациента.

Как говорится, «жизнь понемногу налаживалась»!

Но беспокойная душа zyablikova не дала ей полностью наладиться. Когда нашему хоббиту… zyablikovy стукнуло 50, он вдруг отправился на поиски приключений, уехав в столицу одного маленького тропического королевства, которое, если смотреть на него в лупу на карте мира, кажется не таким уж маленьким.

Как говорится, «лучше быть первым в провинции, чем вторым в Риме»!

В этом-то тридевятом королевстве zyablikov, наконец, и сделал запоздалую карьеру, сразу став заведующим отделением травматологии и ортопедии в столичном госпитале Ах Куонг. Заведующий, правда, был единственным врачом в своём отделении, состоявшем из двух-трёх палат, перевязочной, ICU (палаты интенсивной терапии) и операционной. Но главное, что теперь у zyablikova была своя операционная! По совместительству можно было, наконец, реализовать и свою специализацию нейрохирурга – теперь его решительно некому было душить и даже придушивать, за каждую операцию полагалась оплата в североамериканских долларах, причём столько, сколько сам zyablikov скажет.

* * *

Первый нейрохирургический больной не замедлил появиться. Это был местный, кхмер, мясник с местного рынка, крепкий, коренастый мужичок лет 50, у которого вдруг, на фоне полного здоровья, внезапно возникли столь резкие боли внизу поясницы, в ягодице и правой нижней конечности, что тот не смог выпрямиться, не говоря о том, чтобы сидеть, стоять и ходить… мог только лежать на левом боку, скрючившись. Так боль утихала, возвращаясь при малейшей попытке повернуться или распрямиться.

Ни одно обезболивающее не действовало.

При одном взгляде на пациента zyablikovy сразу ясно стало, что тут ”sciatica” чистой воды – то есть, острейшее ущёмление корешка SI справа – то ли грыжей люмбосакрального диска, то ли ещё чем-то. Для порядка сделали рентген поясничного отдела позвоночника и КТ. Так как пациент не мог выпрямить ногу и повернуться на спину, не взирая на инъекции кеторола, метамизола, димедрола, диазепама и 1.0 миллилитра 1-процентного раствора морфина сульфата, снимки и томограммы оказались абсолютно нечитабельными.

Можно, конечно, было бы направить беднягу ещё и на МРТ, и даже должно направить – как же без МРТ??? без МРТ даже ветеринары не лечат… Но zyablikov решительно не видел в этом смысла. Во-первых, перед проведением МРТ пациента надо было всё же как-то разогнуть и супинировать, а во-вторых, zyablikov был (и остаётся) категорическим противником МРТ опорно-двигательного аппарата, данные которой в 100% случаев не согласуются с клиникой и даже противоречат ей.

Конечно, в европейской больнице быстро бы нашли анестезиолога, который разогнул пациента, но в тропическом королевстве таких анестезиологов не было, да и финансовые возможности пациента затрудняли проведение всего стандарта обследований начала XXI века. Страховки у него не было, а из своего кармана платить за всё – слишком накладно, хоть и большая семья.

В целом, всё здесь очень напоминало заурядную ЦРБ середины 90-х годов, где-нибудь в степях Херсонщины.

Диагноз, дифференциальный диагноз и топический диагноз нужно было ставить клинически.

«Диплом тебе дали, к клятве Гиппократа привели, а дальше крутись, как хочешь».

– 530 долларов мне, и берём в операционную, – распорядился zyablikov. – 30 за мою консультацию, а 500 за операцию на позвоночнике, которую я сейчас стану делать!

Монголоидные глаза больного и родственников моментально округлились.

– Что, дорого? – высокомерно хмыкнул zyablikov. – Ещё бы! это ведь будет нейрохирургическая операция на позвоночнике! Non penis caninus, научно говоря… А нейрохирургия… это, вам, блять, не просто разрезал и зашил… тут ого-го, какие знания иметь надо!

В истории болезни (ведущейся на английском языке) он написал, что у пациента имеется клиника острого корешкового синдрома SI справа, вызванная механическим сдавлением корешка, а сдавление нервной ткани является paramount показанием к экстреннной операции – декомпрессии нервной ткани.

Да, он так и выразился – “paramount indication”, филолог хренов.

И лихо, размашисто расписался, собака.

С момента окончания курсов по нейрохирургии прошли 17 лет, и многое могло забытьтся, тем более, что на позвоночнике zyablikov сам никогда не оперировал, только ассистировал. С его стороны, безусловно, было очень опрометчиво вот так вот взять и решиться на операцию, тем более, не у бомжа и алкаша, а у приличного, хоть и небогатого человека. Конечно, 500 долларов США себе в карман – это неплохие деньги, тем более, для Королевства, где местные получали в среднем 100 в месяц, и это считалось ещё неплохой зарплатой. Медсёстры в госпитале получали 100 – даже больше, чем zyablikov в бытность нейрохирургом ЦРБ.

Но совсем другое дело, если бы он брал деньги за ту операцию, которую делал уже много раз и в исходе которой мог быть уверен.

В данном случае, конечно, было бы разумнее ограничиться 30 долларами консультации и избавиться от пациента, направив его к невропатологу или к нейрохирургу. Хотя никто не знал, есть ли в этом богом забытом королевстве невропатологи и нейрохирурги, ибо местные врачи a priori считались универсалами и брались за всё, с чем бы пациент к ним не обратился – с такой степенью абсолютной уверенности в своей экспертизе, что её можно было принять за невежество, причём, тоже абсолютное.

А как говорится, «с волками жить- по волчьи выть», и самоуверенности zyablikovy было не занимать! Увы, zyablikov всегда был человеком быстрых решений – слишком быстрых решений, о чём не раз потом жалел. У любого другого на его месте тряслись бы все поджилки, но почему-то нашему герою казалось, что он достаточно квалифицирован, чтобы справиться с подобной задачей. К тому же, по «общественным наукам» в мединституте у него были круглые пятёрки! А врач, вооружённый марксистско-ленинским мировоззрением…

– «Наши цели – ясны, задачи – определены… за работу, товарищи!»

Хватит, достаточно наспихивался больных в своей жизни!

Он чувствовал столь необыкновенный, почти революционный прилив энергии, что никакие доволы рассудка не могли остановить его безумного порыва.

Безусловно, любой другой бы тут же погорел от своей самоуверенности, несмотря на марксистско-ленинское мировоззрение, но только не zyablikov, которому всю жизнь необыкновенно везло в подобных случаях. Из самых, казалось бы, гнилых, сомнительных и безнадёжных положений ему до сих пор удавалось выбираться сухим…

Уложив пациента на левый бок и дождавшись команды анестезиолога, zyablikov начал реализовывать творческий потенциал 17-летней давности. Ассистировал ему Жан Банашак- начмед и ЛОРик.

Нам ли стоять на месте?

В своих дерзаниях всегда мы правы

Труд наш есть дело чести…

Выполнив линейный разрез кожи, подкожно-жировой клетчатки и фасций- поверхностной и грудо-поясничной, хирург одним движением широкого и острого долота, используемого в качестве распатора, «попав в слой», отделил и сдвинул правую длиннейшую мышцу спины с остистых отростков и дужек четвёртого, пятого и первого крестцовых позвонков (как ему казалось). Немедленно начавшееся обильное кровотечение было тут же эффектно остановлено тугой тампонадой раны салфетками, смоченными 3-процентной перекисью водорода. Мышечный массив был отклонён кнаружи элеватором Мюллера-Хонманна, заведённому крючком за поперечный отросток.

Можно было приступать к основному этапу.

Основной этап заключался в интерляминэктомии, топически, между краями дужек LV и SI позвонков. Проблема была в том, чтобы «не промазать», так как позвоночник человека имеет, напомню, сегментарное строение и при подобных операциях очень легко сместиться на уровень ниже или выше, так как чётких костных ориентиров изнутри нет, а ЭОПом ты никак не «пробьёшь» поясницу в боковой проекции. Но самоуверенности хирургу и тут было не занимать! Орудуя узеньким долотом, zyablikov осторожно, не дыша, сбил самые края смежных дужек на требуемом уровне вместе с соединяющей их правой половиной жёлтой связки… и проник в эпидуральное пространство!

Там он и обнаружил однородный белёсый тяж в полсантимера толщиной, идущий сверху вниз и изнутри кнаружи. Ничем иным, как первым крестцовым корешком, этот тяж быть не мог, и судя по стремительно исчезающей бороздке на нём, был как следует сдавлен складкой гипертрофированной жёлтой связкой, правую половину которой хирург только что сбил долотом вместе с краями дужек…

«Слазив», на всякий случай, кончиком «нервного» крючка вверх и вниз от нерва, zyablikov убедился в том, что места там достаточно, что ничто больше не сдавливает корешок, и завершил операцию.

Все этапы заняли у него от силы 15 минут, как будто это была не первая в его жизни, а хорошо, годами отработанная операция.

– 500 долларов за 15 минут работы… вот это я называю «нейрохирургия»!

Осталось лишь убедиться в правильности диагноза, дифференциального диагноза и топического диагноза, а так же в последовательности и объёме своих действий. Как утверждает марксизм-ленинизм, «критерий истины – практика». Тут всё было просто и логично – если по выходе из наркоза пациент снова заляжет на левый бок с согнутой правой ногой, не в силах распрямиться, то zyablikov действовал неправильно и гнать его надо из нейрохирургов ссаными тряпками, а если пациент сам ляжет на спину… на спинку, распрямив обе ноги и останется в таком положении, то zyablikov действовал правильно… и эти трудовые 500 долларов можно смело пропить-промотать в злачных переулках пном пеньского Риверсайда, на Набережной Сисовата, где сливаются воды великого Меконга с водами реки Тонле… и дальше текут к Тихому океану двумя широкими потоками – нижним Меконгом и Басааком, исчезая в мангровых болотах безбрежной дельты…

Можно было как следует посидеть в ресторане сифуда, а потом поехать “к девочкам” в караоке-клуб ”Dream”.

И не один раз.

– Как говорится- «хорошо поработал, отдохну культурно!»– раскатывал губищи zyablikov.

Ему, как заведующему, полагался теперь свой отдельный кабинет со столом, креслом, тумбочкой, шкафом, кондиционером, кушеткой и ПК, подключённому к Интернету…

* * *

…итак, как заведующему отделением, zyablikovy полагался отдельный кабинет со всей обстановкой. В него он и прошёл сразу после интерляминэктомии LV-SI – первой, самостоятельно им сделанной операции на позвоночнике. Напомню, что это была не просто технически сделанная операция – а весь случай, «кейс», целиком, начиная с постановки диагноза и выбора метода лечения, в данном случае – оперативного. Причём, диагноз у zyablikova получился исключительно клиническим – прямо как у корифеев, отцов-основателей хирургии… Ибо визуализировать непосредственную причину страдания – сдавление первого крестцового корешка справа гипертрофированной жёлтой связкой в эпидуральном пространстве – ему удалось лишь в ходе самой операции! Насколько он помнил с курсов первичной специализации по нейрохирургии, там никто не посмел бы решиться на операцию без результатов КТ и МРТ, даже при 100 процентно «кричащей», даже «орущей», клиники…

Тем более, единолично, тем более, простому врачу, тем более, без опыта.

– «Собралось много зрителей. Больному дали болеутоляющего испанского бальзама. Помолившись богу, больного привязали к доскам. Декан наметил углем место разреза. Хирург сделал разрез. Начались конвульсии…» – бормотал себе под нос zyablikov, дописывая протокол операции.

Тяжесть взятой на себя ответственности, тем не менее, была приятна.

Как и этот сладкий момент полной неизвестности после удавшейся, в принципе, операции.

И zyablikov всеми силами тянул время, откладывая момент, когда больной окончательно придёт в сознание после наркоза и результат «деяния» станет очевиден – либо победа, либо поражение.

«Боишься – не делай. Сделал – не бойся»…

Раздался негромкий стук в дверь, и в кабинет вошла его личная медсестра, Чеа Юсреа. Точнее, не вошла, а вплыла, ибо плавность походки Чеа Юсреа наводила на мысль именно о таком способе перемещения. В отличие от миниатюрного большинства индокитайских девушек, светлокожая Чеа была девушкой довольно высокой и крупной. Выражение её открытого, спокойного лица с правильными чертами и вечным подобием улыбки на сочных губах, придавало ей сходство с загадочными ликами древних храмов Камбоджи. Миндалевидные же глаза Чеи никогда не улыбались, оставаясь серьёзными и непроницаемыми.

В руках она держала отутюженную стопку чистого белья.

– Доктор, я надеюсь, что ваша операция прошла хорошо? – спросила девушка низким, но очень мелодичным голосом. – Звонил мистер Хагеле, вы назначали ему фоллоу-ап на завтра. Он сказал, что чувствует себя хорошо, жалоб нет, принимает все прописанные вами таблетки строго по скедьюл… но сейчас находится в провинции и приедет в Пном Пень послезавтра, поэтому просил перенести фоллоу-ап. Я ответила, что доктор zyablikov сейчас на операции, но, скорее всего, он не станет возражать, если послезавтра мистер Хагеле прибудет в то же самое время. Но, может быть, ему придётся немного подождать…

Английский язык у Чеи, колледж-гёл, был бегл столь же безупречен, как и она сама.

– Спасибо, Чеа, что не стала беспокоить меня в операционной с проблемами амбулаторных пациентов. Ты молодец!

«Тем более, что это была первая моя подобная операция»…

– Ещё я собираюсь поменять бельё на вашей смотровой кушетке.

– Да, конечно. Как у тебя вообще… дела? Соксопбай тэй?

– Спасибо, доктор, всё хорошо, соксопбай.

Чеа всегда только слушала, слегка наклонив голову, когда zyablikov в свободное время проводил с ней « профешнл трэйнинг» – в смысле, готовил из неё «травматологическую» медсестру, при этом частенько переходя на темы, не имеющие прямого отношения к травматологии. Но сама никогда ничего о себе не рассказывала (22 года, мама торгует на рынке, отец постоянно болеет, диабет, есть младшая сестра, учится в том же колледже Монивонга, что заканчивала старшая Ничего кроме того, что было на её странице в «Фейсбуке»). Все попытки zyablikova «разговорить» девушку заканчивались неудачей.

По работе, впрочем, замечаний не было – очень толковая, старательная и исполнительная сотрудница. По совместительству, она работала рентгенлаборанткой в имажери депатмент, часто оставаясь дежурить там по ночам.

Чеа, энергично махнув вороным понитэйлом, повернулась к zyablikovy спиной и начала менять простыню и наволочку. Кабинет мигом наполнился свежестью меняемого белья.

zyablikov делал вид, что пишет в истории болезни, а сам украдкой разглядывал свою медсестру. Чеа Юсреа была заметно крупнее своих миниатюрных товарок, и госпитальная розовая хирформа казалась ей маловата и коротковата. До лодыжек она не доходила на палец или два. Лодыжки у девушки были что надо, тонкие и стройные, с узенькими золотыми браслетиками-цепочками. Аккуратные стопы в босоножках без каблуков выглядели очень ухоженными, с прямыми длинными пальцами на которых были надеты серебряные колечки, тщательно отпедикюренными и отлакированными ноготками. Меняя бельё, Чеа постоянно двигалась, перенося вес то на одну стопу, то на другую, и за этой игрой стоп, которые жили, казалось, сами по себе, отдельной от тела жизнью, можно было следить бесконечно.

Если переместить взгляд выше, то он сразу же упирался ягодицы. Соответствующего размера и формы, они были так плотно обтянуты розовой тканью, что не только нервировали zyablikova при каждом, даже самом малейшем изменении тонуса ягодичных мышц, преобладающем то в одной, то в другой порции, в зависимости от смещения центра тяжести Чеи. (Как известно, ягодицы поддерживают вертикальное положение туловища, а не то, что вы подумали).

Ягодицы Чеа тоже жили своей жизнью и плевать хотели на zyablikova.

Да, иногда вот такой совершенный пустяк, безделица, чепуха на постном масле способны завладеть эмоциями и отравить жизнь немолодому человеку!

«А что будет, если хлопнуть её по попе? Как бы в шутку…»

Пока он страдал и терзался, девушка закончила свою работу и, повернувшись, непроницаемо, с всегдашней полуулыбкой Будды, поглядела на беднягу zyablikova.

– Всё, доктор, я пошла в рентген. Если вдруг понадоблюсь, просто наберите мой номер…

zyablikov так глубоко задумался, что не понял обращённую речь.

Они работали вместе уже три месяца, а он ещё ни разу не хлопнул свою медсестру… даже по плечу… не то, что по попе… или каким-то иным образом выразил свой интерес к ней. Не как к сотруднице, а как к человеку!

«Непосредственным, естественным, необходимым отношением человека к человеку является отношение мужчины к женщине»,– вспомнились ему слова Маркса из какой-то его работы, которую надо было законспектировать на младших курсах мединстута. Никто из студентов, конечно, сами работы Маркса не конспектировал, а конспекты все механически переписывали («передирали») друг друга, так сказать, конспектируя конспекты и полностью утрачивая связь с первоначальной мыслью отца-основателя.

Вопрос в том, как та к этому отнесётся. Большинство медсестёр в госпитале лишь весело хихикали, если в процессе работы русо дотторе их слегка «зажимало» или «лапало». Маленькое тропическое королевство было весёлой страной с дружелюбными и приветливыми людьми.

– Девушки созданы для того, чтобы с ними шутить,– утверждала древняя кхмерская пословица.

Они даже сами провоцировали zyablikova на подобные интернациональные, межрасовые, сексистские шалости-вольности… внимание со стороны врача-баранга казалось им чрезвычайно лестным… чунга-чанга… синий небосвод… впрочем, вполне невинные… но Чеа выглядела слишком серьёзной девушкой, чтобы с ней можно было поступить подобным образом.

zyablikov же, был слишком труслив, чтобы решиться на безобразную выходку в отношении великолепной Чеи Юсреи.

Они работали дружно, что называется, «в команде», а «командой» в ЮВА надо было дорожить, как коллективом в СССР.

– Ладно, если просто не поймёт. Азия-с… А если пожалуется? – холодел он. – Это страшное слово «харассмент»… вы не у себя на родине, zyablikov… вспомните своё высокое звание врача… русского врача, вспомните интернациональный долг!

Мысль об интернациональном долге отрезвила.

Прошёл уже час, как zyablikov вернулся в кабинет. История написана, назначения даны, нужно, наконец, идти в палату, осматривать оперированного им пациента.

Нужно было идти, но ноги не шли.

А если он всё-таки ошибся- нет, не в диагнозе, не в дифференциальном диагнозе и не в топическом диагнозе, а в идентификации уровня поражения и в интерпретации интраоперационной находки?

Если он сделал отверстие в междужковом пространстве не на уровне LV- SI, а чуть выше, на пару сантиметров выше, на уровне LIV-LV, и то, что он принял за первый крестцовый корешок, оказалось пятым поясничным, а бороздка от якобы сдавления его складкой гипертрофированной жёлтой связки – никакой не бороздкой, а следом от своего же долота, которым он топорно поработал?

Что, если пришедший в себя больной снова лежит на левом боку, согнувшись в три погибели, и проклинает всех и вся, в первую очередь- коновала русского хирурга, уговорившего его на бесполезную операцию и содравшего с него 500 долларов себе в карман?!

(на самом деле, больной заплатил полторы, из которых 1\3 причиталась zyablikovy, а остальное шло госпиталю).

Допустим, 500 долларов можно вернуть пациенту, но как тогда быть с навсегда загубленной репутацией? Так сказать, с «потерянным лицом»?

Возвращаться в Россию?

Снова на амбулаторный приём за 20 000 RUR в месяц?

Все эти мысли чёрным тайфуном пронеслись у него в голове, пока zyablikov поднимался на 2-й этаж, в свои палаты.

Нет ничего страшней (и несбыточней), чем воображаемая опасность.

Оперированный больной, в окружении многочисленной семьи (палата считалась послеоперационной, но семейные традиции в Королевстве были сильнее любого санэпидрежима, асептики и антисептики), вернее, в окружении не столько семьи, сколько в окружении сплошных улыбок, лежал на функциональной кровати, на спине, полностью распрямлённым, и на его смуглом, землистого цвета лице, тоже цвела улыбка – улыбка выстраданного, поэтому безграничного счастья.

– Ничего не болит, доктор!

– Ещё бы, blять…

Через час пациент уже сидел и с аппетитом лопал что-то невероятно пахучее, какое-то блюдо национальной кухни, разящее прелыми портянками на весь этаж, наверное, «прохок», блюдо из сырой тухлой рыбы. Кхмеры решительно не понимали слова «диета», они постоянно что-нибудь ели, а, угодив в больницу, ели вдвойне, и с этим тоже ничего нельзя было сделать.

Ещё через час больной попросился в туалет, zyablikov разрешил, но при помощи ходунков. Ходунки, впрочем, были только для виду, ибо если что и мешало больному ходить, то только наболевшие за это время, напряжённые мышцы спины.

Назавтра пациент уже просился домой, и не было никакой возможности задержать его – за каждый день пребывания в госпитале он платил почти 200 долларов. Скрепя сердце, zyablikov вынужден был выписать его после перевязки – «больной настаивает на выписке, о последствиях предупреждён, претензий к медперсоналу не имеет».

Через неделю он явился на снятие швов, сознавшись, что уже снова работает мясником, рубит и продает говядину. Нет, ничего не болит, ат чюы. Он не говорил по-английски, переводила Чеа Юсреа.

Обе руки девушки были заняты срезанием швов. Руки у неё были длинные, одновременно и тонкие и полные, двигались очень плавно и женственно, всегда, какую бы работу ими Чеа ни выполняла.

А вне работы zyablikov свою медсестру никогда не видел и никогда не смог бы увидеть.

Она стояла столь близко, столь досягаемо…

Кроме них троих, в перевязочной никого не было, причём больной лежал на боку, спиной к медработникам.

– Как же так, господин? Доктор сделал вам такую сложную операцию, после которой вообще полгода надо лежать, не вставать, а вы уже работаете? – догадался zyablikov по смыслу заданного строгой медсестрой вопроса.

Больной что-то заговорил в ответ.

– О чём он?

– Говорит, что русский доктор волшебник, он это сразу понял!

– А то,– цинично усмехнулся zyablikov, смачно шлёпнув Чеа по ягодице той половины, которая была ближе к нему.

Улыбка Будды показалась, наконец, и в её непроницаемых глазах.

zyablikov не спешил убрать ладонь, и Чеа, кажется, ничего не имела против этой безобразной, сексистской выходки. Наоборот, как и любой бедной девушке, ей было приятно, что доктор-баранг обратил на неё внимание.

Тем более, она сейчас гордилась своим доктором!

– Ещё бы, я ж Клятву Гиппократа давал…

Да, вот так начиналась нейрохирургическая карьера zyablikova…

Немного теории (трудно)

Итак, свершилось – всего через каких-то 17 лет после прохождения им первичной специализации по нейрохирургии, zyablikov сделал, наконец, свою первую плановую операцию – операцию на позвоночнике! Причём, сделал успешно… если тут достаточно слова «успешно» – ибо до операции больной не мог не то, что ходить, не мог сидеть, не мог даже лечь на спину!

Как говорится, «возьми постель свою и иди, ибо прощаются тебе грехи твои»…

Эффект сделанной zyablikovым операции был столь очевиден, что авторитет его среди местного стафа (сотрудников госпиталя) возрос необыкновенно, и даже несравненная Чеа Юсреа позволила ему некоторые невинные шалости в отношении себя – но не более, чем молоденькие медсёстры позволяют немолодым хирургам.

Так сказать, «Цезарь и Клеопатра»…

Начмед, Жан Банашак, и владелец госпиталя, Сарет Соха, были чрезвычайно довольны zyablikovым и дали ему три дня отпуска. zyablikov, не долго думая, укатил на Сиамское взморье со своей легкомысленной, но безотказной подружкой, кхмеркой по имени Конг Ки, которая, как и все индокитайские подружки zyablikova, учила баранга местным обычаям, языкам, традициям и вытирала ему рот салфеткой в ресторанах сифуда. Взамен zyablikov пытался объяснить девушке, что такое коньки, но та, будучи из провинции, не поняла.

– Странные вы люди, 500 000 лет снега не видели,– бурчал zyablikov.

Можно было бы почить на лаврах, но пытливая и чрезвычайно критическая натура моего героя, беспощадно анализируя деяние, находила в нём массу уязвимых мест.

Во-первых, он не нашёл того, что ожидал. А ожидал он найти грыжу диска, в частности, грыжу люмбосакрального диска LV-SI, а не гипертрофию жёлтой связки.

Не принципиально, скажете вы, не повлияло ни на способо и сроки лечения, ни на исход… но сам факт вызывал множество вопросов и сомнений.

Проассистировав на сотне, наверное, подобных операций в спинальной клинике КНИИНХ, zyablikov убедился, что все они делались исключительно по поводу грыжи межпозвонкового диска – когда его фрагмент, выступая в позвоночный канал, разрывает заднюю продольную связку и натягивает соответствующий корешок в эпидуральном пространстве. Драма эта развивается на очень коротком, 1.5-2 см участке, где корешок уже покинул «конский хвост», вышел из дурального мешка, но ещё не покинул пределы позвоночника через foramen intervertebrale.

Грыжа диска всегда была видна на МРТ, которая назначалась всем при жалобах на боли в пояснице. А, самё, собственно, больного никто не смотрел, не выслушивал его жалоб, не собирал анамнеза, не проводил неврологического осмотра. И ни в коем случае не сопоставлял уровень обнаруженной на МРТ грыжи с уровнем компрессии заинтересованного корешка! Истории болезни заполняли ординаторы первого года, которые, хоть и назывались «клиническими», собственно в клинике понимали мало и доверяли аппаратуре, а не собственным знаниям анатомии и неврологии.

Оперировали же исключительно «корифеи». Методики операций несколько отличались, в зависимости от того, какой корифей оперировал. Большинство предпочитало описанную выше методику, когда края двух смежных дужек (они там тоненькие, как папиросная бумага) аккуратно сбиваются долотом вместе с жёлтой связкой, или же жёлтая связка надсекается глазным скальпелем, а края дужек скусываются кусачками Феррис-Смита. В любом случае, это позволяло проделать в дужках окно 0.5-0.8 см в диаметре, достаточное для проникновения в эпидуральное пространство на стороне операции, ревизии корешка и удаления фрагмента диска, который, как правило, лежал свободно.

Это называлось «интерляминэктомия». Более широким доступом стало бы скусывание дужки целиком, вместе с остистым отростком, «ляминэктомия». Собственно, именно ляминэктомия, как метод доступа при сдавлении корешков или всего дурального мешка с элементами «конского хвоста» описывалась в большинстве руководств по нейрохирургии. Но корифеи КНИИНХ ляминэктомию старались не делать, если речь не шла об опухоли или возникшем кровотечении, объясняя это тем, что «нарушится стабильность».

Такое утверждение противоречило руководствам, в которых утверждалось, что стабильность позвонков при ляминэктомии нарушиться никак не может (напомню, речь идёт о 1997 годе, когда транспедикулярная фиксация ещё не получила такого широкого распространения, как сейчас). Опорной функции «задний комплекс позвоночника», как было не раз доказано, не нёс. «Поэтому одну дужку-то точно можно было скусить совершенно безбоязненно, обеспечив себе широкий обзор»,– решил тогда zyablikov.

Но спорить, сами понимаете, было чревато. Умников и выскочек у нас не любят нигде, и меньше всего – в научно-исследовательских институтах нейрохирургии.

Другие корифеи оперировали при помощи операционного микроскопа, величиной с саму операционную. Методика была та же самая, интерляминэктомия, которая проводилась уже не общенейрохирургическими, а специальными микроинструментами и называлась теперь «микроляминэктомия». На критический взгляд zyablikova, ничего особо «микро» тут не было, разве, что разрез получался на сантиметр меньше, а само окошко в дужках на миллиметр меньше в диаметре. Зато при такой методике часто возникало интраоперационное кровотечение из эпидуральных вен, которые легко травмировались при манипуляциях в таком ограниченном доступе. Вдобавок, пациента нужно было сперва заинтубировать, потом перевернуть на живот и проводить полноценный эндотрахеальный наркоз с миорелаксантами в таком положении, тогда как рабоче-крестьянская методика интерляминэктомии на боку предуматривала лишь введение анестетика внутривенно.

Третьей методикой была вапоризация диска, или «выпаризация», на мове. Это делалось без разреза, лазером, под контролем МРТ. Чудо, тайна и авторитет! Очередь на «выпаризацию» была на годы вперёд, врачей-курсантов в операционную не пускали. Как правило, это вмешательство не бывало однократным, ибо после первого сеанса все жалобы сохранялись, сохранялись они после второго и третьего, и в результате пациент после выпаризации попадал на традиционную рабоче-крестьянскую интерляминэктомию, где при ревизии корешка обычно обнаруживалось либо его прямое повреждение выпаризационной иглой, либо множественные спайки вокруг него в эпидуральном пространстве, свидетельствующие о методичном и халтурном выпаривании всего живого.

Но, как быть то ни было, во всех оперуемых случаях в КНИИНХ искали и находили грыжу, именно грыжу дегенеративно изменённого межпозвонкового диска, которую удаляли (правильнее – фрагмент, участок, секвестр диска). Часто выпавший участок диска извлекался легко, вываливался, как бы «рождался», сам, но нередко никакой грыжи не находили, хотя на МРТ она была, и размер её достигал декретированных 0.8 см. Ставить под сомнение результат МРТ мог только ЦРБшный бастард, глубинный еретик вроде zyablikova. Поэтому предпринимались весьма настойчивые попытки грыжу обнаружить, в смысле – отодвинуть корешок, рассечь заднюю продольную связку и подвергнуть здоровый с виду диск довольно зверскому расковыриванию, иногда травмируя при этом сам корешок.

Кажется, именно поэтому zyablikov ни разу не видел, чтобы корешок сдавливался дупликатурой гипертрофированной жёлтой связки, хотя, конечно, читал об этом в руководствах. А ведь вполне возможно, что именно жёлтая связка сдавливала корешок, а МРТ «тупо» показывала грыжу, за которой долго и малоуспешно гонялись тогда, когда операцию давно можно было завершить…

Именно этим обстоятельством можно было объяснить, что на интерляминэктомиях в КНИИНХ гипертрофия жёлтой связки не обнаруживалась, да никому и в голову не приходило её искать.

МРТ опорно-двигательного аппарата вообще много чего показывала, чего у больного не было, и ещё больше не показывала не показывала того, что было. В чём-в чём, а в этом zyablikov имел возможность многократно убедиться…

Во-вторых, никто из самых корифеистых корифеев не шёл на операцию без предварительного «клинразбора», который был лишь анализом всяких КТ и МРТ, кому там надо эти выпадения рефлексов и нарушения чувствительности, это удел невропатологов всяких, к которым нейрохирурги относились с нескрываемым презрением. Результатом операции считалась удалённая грыжа. Клинически результат тоже никогда не оценивался и никого не интересовал, меньше всего – оперировашего хирурга. Какая-то статистика исходов проводилась при поликлиническом отделении института, но кем? ординаторами второго года, ибо корифеи были плотно заняты в операционных, «делая» по 5-6 «грыж» ежедневно. Раз наработанный отцами-основателями, академизм столичных коллективов разных медНИИ не менялся с годами, постепенно теряя связь с реальностью. Поэтому как в целом такая система отражалась на здоровье популяции, никто не знал, да и не хотел знать. Но никто из корифеев, выпестованный и вышколенный при кафедре, никогда не посмел бы решиться на операцию единолично, тем более, только на основании клиники.

В этом смысле, безродный zyablikov, ЦРБшный орфан, поступил индивидуалистически, точнее, индивидуалистски… если есть такое слово… в общем, авантюрно – что называется, «действуя в интересах больного». Вернее, называлось раньше, ибо какие могут быть у больного «интересы», хе хе… в любом коллективе за такое стёрли бы в порошок, в нанопыль…

Если zyablikov в первый же раз столкнулся с непредвиденной, в целом, ситуацией в виде гипертрофии жёлтой связки вместо грыжи диска, то чем дальше в лес, тем больше будет дров.

Как всегда, теоретические знания не выдерживали столкновения с практикой.

Благоразумие подсказывало, что если один раз он справился, то только потому, что «один раз не 3.14дарас», а дальше уже – вполне 3.14дарас, и что тут-то и надо zyablikovy остановиться!

Но zyablikov, как впервые реализовавший свои чудовищные фантазии маньяк, вернувшись из Сиануквиля, закусил удила и с нетерпением ждал следующего случая.

Но случай, такой же простой простой и ясный случай моноущемления нижнепоясничного корешка в просвете позвоночного канала, случай, когда диагноз, дифференциальный и топический диагнозы написаны, что называется, на лбу больного, и когда «наши цели ясны, задачи – определены» безо всякой чепухи, вроде МРТ, когда за 15 минут работы можно положить в свой карман сразу 500 долларов США… такой случай больше не подворачивался, как назло!

Вместо этого, прошёл десяток очень странных пациентов, которым тоже можно было бы ставить остехондроз (или, по-английски, DDD, discus degeneration disease) нижнепоясничного отдела позвоночника, но в чём там конкретно заключалась проблема и какой способ лечения следует выбрать, zyablikov ответить не мог.

Это были люди от 40 и выше, люди физического труда, азиаты и европейцы, мужчины и женщины. Обращались они с жалобами на боли в коленных суставах при ходьбе. При осмотре zyablikov обнаруживал выраженную атрофию четырёхглавых мышц с обеих сторон и очень высокие коленные рефлексы, вплоть до клонусов надколенников- т.н. «спастику». Объём движений в коленных суставах не страдал, надколенники не баллотировали, пальпация по ходу суставных щелей была безболезненна, анатомическая ось нижних конечностей правильная. Поскольку на рентгеновских снимках коленных суставов имелись крайне минимальные признаки дегенерации и дистрофии (если имелись), и их вполне можно было назвать «возрастными изменениями», то наличие «дефартроза» исключалось полностью. Боли в коленных суставах объяснялись тем, что атрофированная четырёхглавая мышца бедра не стабилизировала больше сустав по передней его поверхности (что входит в функцию четырёхглавой мышцы), и проблему надо было искать выше, в поясничном отделе позвоночника.

Проблему осложняло то, что «на поясницу» никто из пациентов не жаловался, только на колени.

Итак, атрофия четырёхглавой мышцы и высокие коленные рефлексы говорили о «спастике», а спастика могла возникнуть только вследствие растормаживания мотонейронов второго порядка, расположенных в передних рогах серого вещества поясничного утолщения спинного мозга, а именно, в сегментах L2, L3 и L4.

А вот тут начинался тот самый тёмный лес, в который заходить zyablikovy здравый смысл категорически запрещал!

Во-первых, означенные сегменты располагались, что называется, скелетотопически, отнюдь не в поясничном отделе позвоночника, а гораздо выше, в грудном, где-то на уровне ThIX и ThX. И объяснить происходящее «остехондрозом» было невозможно – неврологически остеохондроз проявлял себя только на уровне LV и SI, только там могли сдавливаться корешки, а эти корешки никакого отношения к коленным суставам и коленным рефлексам не имели.

Во-вторых, что могло растормаживать мотонейроны передних рогов? Спастика говорит об автономности заинтересованных сегментов, когда до них не доходят контролирующие импульсы от мотонейронов первого порядка, т.н. «пирамидных клеток», расположенных в соответствующих слоях коры головного мозга, в моторных околоцентральных извилинах, где-то на границах теменных и лобных областей. Такое возможно при анатомическом перерыве спинного мозга вследствие травм, опухолей, etc. вышележащих отделов спинного мозга, но тогла возникает не частичная спастика, касающаяся только четырёхглавых мышц, а спастический нижний парапарез или параплегия, с соответствующей клинической картиной, расстройствами чувствительности и нарушением функции тазовых органов!

Вот, вкратце, та проблема, с которой столкнулся zyablikov.

Он смутно припомнил, что и в России, когда сидел на травматологическом приёме, к нему обращались с чем-то подобным, но он тогда не ломал голову- «исключал своё», в данном случае – патологию коленных суставов и направлял больных к невропатологам. В том, что это «неврологическая» проблема чистой воды, zyablikov нисколько не сомневался.

Невропатолог поликлиники всегда был «под рукой», что называется. Наряду с участковыми терапевтами их, невропатологов, в районной поликлинике всегда было, «как грязи», и направить к ним непонятного пациента ничего не стоило.

Но тут, в тропиках, у zyablikova не было невропатолога не то, что под рукой, а и вообще, во всём Индокитае. Ибо структура медицины в котором очень сильно отличалась от евроатлантической, к которой zyablikov тогда причислял и медицину Российскую.

Как говорил в таких случаях Жан, «кроме нас с тобой, тут других евреев нет», поэтому надеяться zyablikovy можно было только на себя, ибо Жан был ЛОРиком и «грузить» его «мотонейронами» было бы недеонтологично, а, главное, бесполезно. «По пьяни», что называется, когда они раз в месяц распивали литровку виски «Джим Бим» на вилле душной тропической ночью, Жан охотно слушал и даже вникал; ведь речь шла, в сущности, не о специфических каких-то вещах, а о знаниях в объёме стандартного институтского курса. Но zyablikov, прошедший специализацию по нейрохирургии, имел перед Жаном бесспорное преимущество в актуальности своих знаний, поэтому разговор двух выпивших хирургов плавно перетекал «на баб».

Чеа Юсреа, всегда присутствовашая на амбулаторных консультациях zyablikova, особенно, если надо было переводить с кхмерского, лишь сочувственно поглядывала на него, покачивая носочком своей стопы, стопы храмовой танцовщицы Апсары. Интеллигентная девушка, получившая хорошее образование в колледже Монивонга, она осознавала затруднения доктора, но всё, что могла, это лишь позволить ему себя коснуться, через одежду.

В конце концов, у него был бессрочный сертификат нейрохирурга, а нейрохирург – это тот же невропатолог, только вооружённый скальпелем!

Как говорил Фридрих Ницше, «странное никогда не остаётся необъяснимым».

Как не потерять лицо (продолжение карьеры)

Например, если вы столкнулись с чем-то непривычным, не нужно в тот же час говорить, что у вас в стране так не принято. Так вы покажете пренебрежение к собеседнику из Китая, а он из-за вас может остаться без лица.

Даже если вам кажется, что вы шутите по-доброму, китаец может почувствовать неуважение в свой адрес. И потерять лицо.

(Блог «Шэнсяо»)

– Сначала моя поясница болела только после игры в гольф. Потом она стала болеть каждый вечер. Потом стала болеть весь день. А теперь она просто убивает меня. Я не могу встать и ходить. Я не могу сидеть. Я не могу даже повернуться на бок…

Это говорил zyablikovy очередной пациент – белый 60-летний мужчина, с роскошной шевелюрой «львиная грива», распростёрый перед ним на каталке. Десять минут назад межгоспитальный эмбьюлэнс доставил его в госпиталь Ах Дуонг, перевёз из «Йерсина» – как обычно, перевёз без не то, что согласования, но и предупреждения.

Как говорится, «внезапный больной хуже татарина». В изголовье каталки стояла красивая, «в теле», кхмерка лет 30 и смотрела на врача с огромной надеждой в бездонных чёрных глазах. К ней жался мальчишечка-метис 5 или 6 лет и умоляюще глядел на zyablikova с выражением «доктор, сделайте так, чтобы мой папа снова ходил!!!»

Драматизм сцены подчёркивало немое присутствие медсестры Чеа Юсреа. Девушка, деловито переступая с ногу на ногу, протирала и раскладывала для сушки инструменты из перевязочной, как обычно, стоя к zyablikovy спиной.

Нет ничего притягательней и волнительней, чем красивая девушка в хирбелье, полностью поглощённая своей работой…

Выгорание или нет, но на 30-м году работы zyablikov начал замечать, что в мире есть много вещей, которые ему гораздо интереснее, чем его профессия.

– …когда эта боль стала постоянной, независимо от времени суток, я понял, что мои дела плохи. Тогда я обратился в госпиталь Йерсин,– тусклым голосом повествовал больной. – Тем самым, я совершил очень большую ошибку, за которую невероятно себя ругаю теперь. 10 дней… Это продолжалось 10 дней. В течение целых 10 дней они давали мне таблетки, кололи уколы и ставили капельницы. Они уверяли меня, что мне уже лучше. Но мне становилось всё хуже и хуже день ото дня…

Чеа разложила все инструменты и теперь деловито доливала в ёмкость для замачивания моющий раствор из пятилитровой бутылки, удерживая её обеими руками, для равновесия изогнув стан. Естественность и непринуждённость её движений были убийственны для наблюдательного немолодого человека. Модель, настоящая модель! В такие минуты zyablikovy ничего так не хотелось, как научиться рисовать, ловя на остриё карандаша самые мимолётные движения и позы…

В нём погибал великий жанровый живописец, но кому какое дело – каждый день человечество переживает миллионы подобных погибелей!

Впрочем, ортопедист и нейрохирург в zyablikove были живее всех живых, и именно к ним а, не к живописцу, адресовались слова больного:

– Сначала я хоть и с трудом, но садился. Потом смог только вставать, точнее, сползать с кровати, чтобы сходить в туалет. Но для этого мне надо было повернуться, а я больше не мог поворачиваться… А теперь я не могу ничего – только лежать на спине и смотреть в потолок…

«Пипец, о неизбежности наступления которого Вы думали все это время, zyablikov, наконец, настал! – подумал zyablikov. – Так что можно, наконец, расслабиться…»

– М-да-а, – промычал он, метнув украдкой взгляд в направлении Чеа, которая привстав на цыпочки, стараясь дотянуться до полки со стерилизаторами, грациозно группируясь при этом. Впрочем, zyablikov был совершенно уверен, что вовсе не потому, что на неё кто-то с удовольствием смотрит. Искренняя и бесхитростная Чеа, настоящая дочь Азии, была полностью лишена кокетства и вела себя, вне зависмости от обстоятельств, всегда даже более, чем естественно – с истинно буддийским безразличием ко всему внешнему, включая немолодых людей без серьёзных намерений.

– А почему Вы решили обратиться в госпиталь Ах Дуонг, мистер Мазурец?

Раздался глубокий вздох разочаровавшегося во всём, отчаявшегося человека…

«Стой, кто идёт?» «Уже никто никуда не идёт…»,– некстати вспомнил zyablikov какую-то ерунду, советский анекдот, про еврея, переходящего границу.

– Полностью утратив доверие к местным врачам, я решил обратиться к врачу европейскому. Мне сказали, что в Ах Дуонге есть русский доктор, который оперирует на позвоночнике. Сразу предупрежу, что я категорически не согласен ни на какую операцию!! – сверкнул серыми глазами мистер Мазурец. Он был гражданин США, как следовало из фамилии – еврей, но на еврея пока не сильно походил. – Я просто хочу понять, что со мной происходит и каковы мои шансы, мне сперва нужна ваша экспертиза, потому, что в «Йерсине» они ничего не могли мне сказать, кроме слова «скиатика»! Я и сам знаю, что у меня скиатика, без них!

(NB. «Йерсин» это тот самый Александр Эмиль Жан Йерсин , который открыл возбудителя чумы. Он жил и умер во Французском Индокитае, и именно в честь этого выдающегося учёного был назван самый старый (и самый знаменитый) госпиталь столицы).

– Вдобавок, мой двоюродный брат – нейрохирург в Монтгомери, Алабама, и я с ним постоянно на связи. Мой брат ждёт отчёта, каков будет результат экспертизы в Ах Дуонге!

«Ну да, конечно… «где же брат твой Авель?» Мой брат Авель- в Алабаме, и он – нейрохирург… м-да-а… Если пипец подкрадывается незаметно, то он почему-то всегда оказывается полным…», – додумал zyablikov.

– Хорошо, мистер Мазурец, я не стану вас оперировать на позвоночнике! – радостно объявил он. – Как говорится, благо для больного создаётся не только теми операциями, которые хирург делает, но и теми, что он не делает…

– Джек,– кивнул пациент, протягивая правую кисть для shake hands, что у американцев означало начало доверия.

– Хорошо, Джек… а я – доктор zyablikov, квалифицированный в травматологии, ортопедии и нейрохирургии! Ваше неудобство понятно, я предвижу большую проблему. Давайте же перейдём к делу – у Вас есть медицинская страховка?

Страховки, конечно, не было, и этому Джеку Мазурецу предстояло платить за экспертизу zyablikova из своего кармана, который заметно отощал после 10-дневного пребывания в «Йерсине». Вдобавок, жена, ребёнок… и работает обычным преподавателем английского… которых тут, как собак…

На американца по виду пациент тоже не сильно походил, больше смахивая на рядового одессита или бердычевца.

Чеа, неся перед собой полный стерилизатор, эластично прошла мимо zyablikova и вышла из смотровой, унося с собой терзающее того беспокойство. Если Чеа находилась в помещении, то она притягивала к себе всё внимание врача. Теперь же, слава Будде, ничто не отвлекало его от решения проблемы мистера Мазуреца, и zyablikov методично начал работать.

* * *

Жалобы. Жалобы были на мучительные, невыносимые, распинающие (excruciating) боли в пояснице при малейшем движении, невозможность повернуться на бок, сесть, встать. В положении лёжа на спине с согнутыми ногами боли не беспокоят, но, стоит разогнуть ноги, как боли появляются. С какой стороны боль сильнее? Справа, справа она ощущается не только в пояснице, но и в ягодице, доходя до середине бедра.

Анамнез. Анамнез заболевания, хоть и несколько сумбурно, был изложен выше. Анамнез жизни был, что называется, б\о, unremarkable. Гражданин США, экспат, в Камбодже живёт уже 5 лет. Женат на кхмерке законным браком, сын Мазурец-младший, 5 лет.

О сыне больной объявил с нескрываемой гордостью.

– Моя мать ещё жива и активна, – прибавил семейного анамнеза мистер Мазурец. – Она родом из Белоруссии, говорит по-русски.

– А вы, Джек?

– Нет, зачем? Ведь все понимают мой английский…

– У вас такой вид, как будто Вы говорите по-русски. Наследственность, теперь понятно… «вход-рубль, выход-два…» Простите за нескромный вопрос, а с женой у вас как? В смысле, не заметили ухудшения потенции, когда появились боли? А мочеиспускание, стул? Есть ли аллергия на медикаменты? Принимаете ли какую-нибудь медикацию регулярно?

zyablikov понемногу, что называется, «овладевал больным», демонстрируя безукоризненную, европейскую bedside manner старой школы и свой славянский шарм.

Осмотр. При осмотре оказалось, что это вполне себе сохранный, сухощавый мужичок с нормально работающими органами и системами, без вредных привычек. Состояние его можно было бы оценить, как удовлетворительное, если бы он мог поворачиваться и садиться, но последнее совершенно исключалось – настолько болезненно он реагировал на малейшую попытку изменить его положение на спине.

Далее – имелась резко выраженная атрофия четырёхглавых мышц обеих бёдер с их клоническими сокращениями при вызывании коленных рефлексов!

Коленные рефлексы были не то, что высокими, а высоченными просто, 5++++.

Симметрично, D=S, без убедительной разницы сторон.

Ласег неубедителен из-за возникающих немедленно болей в пояснице, а иных чувствительных и двигательных расстройств zyablikovy выявить не удалось. Бабинский не вызывался. В остальном, ноги как ноги, точнее – нижние конечности… с правильными анатомическими осями, без деформаций, с полным объёмом движений в суставах, без отёков и признаков сосудистых расстройств, равно, как и расстройств трофики…

«Скиатика, говоришь…»

То, что у американца никакая не скиатика, а самая настоящая миелопатия на уровне L2-L4 сегментов, со спастическим парапарезом, было ясно, как день! zyablikov уже проконсультировал с десяток подобных пациентов здесь, в Ах Дуонге. При осмотре у всех у них было то же самое, но никто из них не жаловался на боли в пояснице, только на боли в коленях – ещё бы, с такой спастичностью четырёхглавых мышц!

Всех таких больных zyablikov обследовал… в смысле, назначил спондилографию, КТ и МРТ, но, кроме минимальных признаков остеохондроза, причём, в нижнепоясничном (пояснично-крестцовом) сегменте поясничного отдела позвоночника, ничего не выявил. Только у одного была на КТ обызвествлённая задняя протрузия межпозвонкового диска LI-LII, а на МРТ и того не было. Какого-либо тайного знания, откровения, которое, по идее, должна была принести МРТ, не было ни разу, и причина спастичности во всех случаях осталась сокрытой.

МРТ, как всегда, себя не то, что не оправдывала, а была и здесь пятой ногой у собаки, вызывая лишь неудержимое желание грязно выругаться после прочтения протокола.

Какая-то собачья чумка – собачья во всех отношениях…

zyablikov рутинно прописывал таким пациентам мильгамму, кавинтон и ибупрофен и рекомендовал найти «неврологиста». Но «неврологистов», как специальности, в Индокитае не существовало. Врач тут был просто врач, брался абсолютно за всё с самым важным видом, важности которого zyablikov всегда завидовал.

Врачам-барангам такая важность была расово недоступна. Только многоступенчая азиатская иерархичность, впитываемая с молоком матери, давала такое преимущество. В Азии это называлось "лицо", и целью жизни азиата было его сохранить во чтобы то ни стало! Соззнаться, что доктор – очень хороший доктор, но не неврологист, означало здесь немедленно расстаться со своим лицом навсегда…

Да и что неврологист… в смысле, невропатолог? Допустим, отыщется вдруг невропатолог. Уровень подготовки и возможности отечественных невропатологов zyablikov знал хорошо, постоянно контактируя с ними в бытность свою нейрохирургом ЦРБ. Во всех случаях невропатологи усиленно «капали» и назначали МРТ.

А потом это МРТ и лечили… лечили мильгаммой и диклофенаком. Больной либо «улучшался», либо «выходил на инвалидность». Клинически мыслить, ломать голову, «заморачиваться» невропатологи не любили, да и некогда им было при такой бешеной нагрузке.

Но что же, чёрт побери, с этим Мазурецом? Где эти сегменты L2-L4, а где поясница? Спинной мозг, как известно, до поясницы не доходит, заканчиваясь гдё-то между телами ThXII и LI. При болях в пояснице не может быть миелопатии L2-L4, а при миелопатии L2-L4 не может быть болей в пояснице! В этом zyablikov был абсолютно уверен. Как говорится, «две вещи несовместные»…

Если мыслить клинически, то вполне возможно, что спастический нижний парапарез у мистера Мазуреца существует давно и развивался он постепенно, а вот боль появилась недавно…

– Вот хорошая мысль, zyablikov! Мыслишь, как вполне невропатолог…

Миелопатию, стало быть, можно отринуть, она больного не беспокоит. Его беспокоит боль в пояснице и правом тазовом поясе… уверенные 10 баллов из 10. Ещё бы, ни вздохнуть, как говорится, ни пукнуть… надо как-то, кровь из носу, избавить мистера Мазуреца от болей, чтоб тот, если не ходить, то хотя бы поворачиваться в постели мог… не говоря уже о том, чтобы исполнять обязанности отца, супруга…

Но и боль какая-то странная! Это не корешковая боль, это местная, локальная боль где-то внутри поясничного отдела позвоночника. Боль не сама по себе, а вследствие перемены положения тела, что роднит её с корешковой…

Плюс, субъективно боль преобладает справа, хотя не несёт никакой корешковой, чётко очерченной, географии с обязательной «автономной» зоной…

В надежде найти дополнительную информацию, zyablikov взял выписки из «Йерсина» и, пообещав Джеку через минуту вернуться, ушёл к себе в кабинет.

* * *

Но информации никакой не обнаружил, кроме нескольких невнятных фраз на французском и протокола МРТ поясничного отдела позвоночника.

"Au niveau L2L3, il existe une protrusion circulaire du disque, y compris en arrière, jusqu'à 2 mm de taille. Au niveau L3L4, une protrusion discale centrale postérieure jusqu'à 1,6 mm est visualisée avec compression de l'espace sous-arachnoïdien sans compression neurale significative. Au niveau L4L5, la saillie centrale postérieure du disque mesure jusqu'à 2,7 mm avec compression de l'espace sous-arachnoïdien et sténose des poches latérales.

Conclusion: un tableau d'ostéochondrose de protrusion des disques L2L3L4L5.”

Как всегда, МРТ не несла вообще никакой информации и, скорее, окончательно замутняла дело.

Из опций обследования, у zyablikova оставалась одна КТ, на проведение которой американец изъявил согласие. Сделали. Томографом оперировала Чеа, которая по совместительству выполняла функции рентгенлаборанта.

– Please, hold your breath,– нежным голосом командовала она, почти касаясь пунцовыми губами шишечки микрофона, провоцируя поток самых греховных ассоциаций в бедной голове zyablikova, но не подозревая об этом.

Произношение – чистый Оксфорд…

И подушечкой указательного пальчика с розовым ноготоком давила на кнопку «Proceed».

Последние надежда zуablikova рухнули – решительно ничего, за что можно было бы «зацепиться», на срезах видно не было! При большом желании, можно было бы придраться только к уровню LIV-LV, на котором межпозвонковый диск несколько пролабировал кзади, но большого (и даже небольшого) желания придираться у zyablikova не было.

Ему хотелось лишь избавиться от больного.

«Джек, у меня для вас две новости, одна плохая, а другая – ещё хуже. Ваши анализы, которые показывают, что вам осталось жить 24 часа, были взяты ровно 24 часа назад»,– бормотал себе под нос zyablikov, идя обратно.

Отделаться от больного не составляло никакого труда, тем более, для русского доктора… лишь объявить, что обследование ничего не выявило и направить к неврологисту! Но никакой неврологист, даже, если бы мистер Мазурец сумел найти такого в столице, ему не помог бы – все «неврологические» болезни проходят сами или не проходят вообще…

Будь у того медстраховка, можно было бы вызвать санавиацию и спецбортом эвакуировать американца в Бангкок, где неврологиста тоже не было, но была более или менее нормальная медицина, по меркам Юго-Восточной Азии. Хотя медицину заменили высокие технологии, в Таиланде они были на высоте. Кто-нибудь бы там, конечно, занялся Мазурецом на современном уровне, и с шансами на успех.... Но без страховки, без guarantee of payment, никакая медэвакуация, даже по самым жизненным показаниям, была невозможна, а высокие технологии- недоступны.

– А что за двоюродный брат-нейрохирург у вас, Джек?

Кузен Мазуреца при ближайшем оказался никаким не нейрохирургом, а простым orderly в отделении нейрохирургии в Монтгомери. Джек уже отсылал туда свои бумаги, и алабамские нейрохирурги, просмотрев их внимательно, рекомендовали уколоть «стероид» в позвоночник…

– Практикуете ли вы подобный приём, доктор zyablikov? – с надеждой спросил Мазурец.

Разумеется, «подобный приём» zyablikov выполнить смог бы, и даже легко, но введение «стероида» эпидурально, как и внутрисуставно, он считал невежеством и варварством. Однако, оспаривать мнение американских нейрохирургов не решился.

– Что ж, эту опцию можно рассмотреть, Джек, если вы сможете повернуться на бок, выгнуть поясницу и остаться в таком положении хотя бы 3 минуты…

Чеа бесшумно вошла и положила на стол манильский конверт с томограммами.

Опустив глаза, прошла мимо zyablikova эластической походкой.

«Please, hold your breath…»

– Поворачивайтесь же, Джек! Я подпихну вас.

Попытка, стиснув зубы, повернуть мазурика на бок, вызвала приступ настолько сильных болей в пояснице, что бедняга тут покрылся потом, посерел и рухнул обратно, на спину, часто и с трудом дыша. Жена не выдержала этого зрелища, и, забрав расплакавшегося сынишку, выбежала из смотровой.

– Боюсь, Джек, что у нас с Вами остаётся лишь одна опция – операция на позвоночнике…– сурово сказал zyablikov. – Всё-таки, как бы мне этого не хотелось, я таки буду вас оперировать!

– В чём тогда будет заключаться операция? – с нескрываемой тоской спросил американец. – И какие ожидаются последствия?

zyablikov ответил, что операция будет заключаться в минимальном иссечении дужек позвонков над предполагаемой грыжей диска LIV-LV и удалении грыжи, а последствия будут выражаться в том, что боли пройдут, пациент сядет, встанет и вернётся к нормальной жизни.

В последнем он совсем не был уверен, но мистер Мазурец резигнантно закрыл глаза.

– Я уже на всё согласен. Когда операция?

– Завтра в 7.15, сразу, после утренней конференции. Нам сперва нужно взять образцы крови для анализов и подготовить операционную…

Напомню, что zyablikov 20 лет назад прошёл курсы первичной специализации по нейрохирургии. Здесь, в Камбодже, он уже сделал одну успешную операцию, по поводу острого ущемления первого крестцового корешка гипертрофированной жёлтой связкой. Но тогда всё было ясно, понятно, классически было, можно сказать, а теперь ничего не понятно, полный туман.

«Как говорил Наполеон Бонапарт, «главное, это начать сражение»… интерляминэктомию я мазурику сделаю, а дальше видно будет… выставлю минимальный счёт- 300 долларов, меньше за операцию на позвоночнике не сдерёшь…»

Самым дурным тоном zyablikov считал взятие денег, когда нет ясного понимания, что с больным происходит и что делать, но деваться некуда – частный госпиталь, несовместимый с честью и достоинством советского врача, пусть и бывшего. Моральная скрупулёзность zyablikova была сродни "лицу" – он считал, что если не можешь вылечить больного полностью, то нечего деньги брать, какой же ты врач после этого.

Но что будет видно дальше? Если диагноз неясен и надо идти сперва на ревизию, то тогда следует делать широкий доступ – удалять одну или несколько дужек, осматривать весь дуральный мешок, искать источник болей. Хорошо, если им является грыжа диска LIV-LV, а если нет? И откуда тогда взялась спастика четырёхглавых? Это говорит о совсем ином уровне поражения, располагающемся топически гораздо выше, на границе грудного и поясничного отделов позвоночника…

Эту ночь zyablikov почти не спал. В надежде отыскать решение загадки мистера Мазуреца, он до утра листал виртуальные страницы русско- и англоязычных учебников, гайдов и статей. Глубиной души он чувствовал, что разгадка очень проста, что нет тут никакой каверзы, более того – и спастика, и боли являются симптомами одного и того же страдания, и что самая простая операция способна если не исцелить пациента, то поднять его с одра. Тем мучительнее было зарываться в дебри неврологии! И русско- и англоязычные авторы писали о чём угодно, о каком-то «люмбальном стенозе»… насколько zyablikov помнил, в 1997 году никакого люмбального стеноза не было… что это за диагноз вообще? Хотя сейчас каждый год появлялось всё больше и больше неясных диагнозов. Будучи на курсах, он тогда прочёл всю литературу, что была на эту тему в библиотеке Института. Не было тогда «люмбального стеноза». Безусловным показанием к операции считалась компрессия нервной ткани. Удаляли грыжу (выступающую или выпавшую в просвет позвоночного канала часть диска через микродоступ), этим все вмешательства в Институте и заканивались! Ляминэктомии там делали только при опухолях…

Прочёл тогда zuablikov даже всё, что смог найти в библиотеке, о радикоишемиях, когда вместе с корешком ущемляется сопутствующая ему артерия и возникает нижняя моноплегия на соответствующей стороне… в надежде когда-нибудь «сотворить чудо» и хирургическим путём расщемить и корешок, и артерию, устранив, тем самым, паралич.

Но всё это было не то, не то… клинические признаки люмбального стеноза, описанные различными авторами, совершенно не соответствовали тому, что zyablikov находил здесь. Непонятная спастика, непонятная боль.

Тактика лечения ЛС тоже была нечёткой, как правило, устанавливали систему транспедикулярной фиксации в рамках высоких технологий, не делая при этом никакой декомпресии.

И какой точный диагноз у мистера Мазуреца, и какой способ лечения выбрать, находясь в жёстко заданных условиях – оставалось неясным.

То, что это должен был быть хирургический способ, zyablikov не сомневался.

Но какой же именно, чёрт возьми?

Как русскому доктору поднять с одра гражданина Соединённых Штатов Америки в развивающейся стране Третьего мира?

* * *

Рутинный ассистент zyablikova, начмед Жан, был в отпуске, поэтому в ассистенты пришлось взять Чеа. Собственно, в ассистенции нейрохирургические операции «чисто технически» не нуждались. Ведь это не лапаротомии, когда ныряешь в брюшную полость с «ручками» и постоянно «дует кишку»… и не остеосинтез бедра пластиной, когда слои мышц наползают друг на друга, и тебе нужен амбал с огромными крючками. Нейрохирургические операции «элитарны», они выполняются из экономных доступов, в которых даже одному-то хирургу порой «развернуться» трудно. Ассистент тут нужен, скорей, как «второе мнение» и юридическое лицо… но подобной роскоши zyablikov себе позволить, разумеется, не мог. Госпиталь Ах Дуонг был частным, в смысле, назвался груздем – крутись как хочешь.

Поэтому он пригласил Чеа только, как дополнительную пару рук… Пригласил? При всей трепетности отношения zyablikova к своей медсестре, при всём неслужебном восхищении её молодостью, грацией и формами, Чеа Юсреа была всего лишь средним медработником, лицом подчинённым. Субординация, чо! Поэтому zyablikov распорядился – доктор Жан в отпуске, помоешься со мной, поможешь физически, если что.

Девушка, как всегда, не выразила ни удивления, ни нежелания, ни любопытства, вообще ничего не выразила. Пару раз она уже ассистировала zyablikovy, когда Жан отсутствовал. Делала это Чеа с тем же буддийским безразличием и природной естественностью, что и всё остальное. Причём, делала довольно толково, не проявляя неразумной инициативы и крайне редко задавая вопросы, глубине которых позавидовал бы иной студент старших курсов мединститута.

Конечно, ни вязать узлы, ни даже обрезать нити она не умела, лишь трудолюбиво держала крючки или формируемую культю… но одно присутствие этой девушки рядом с ним вызывало у zyablikova желание «скакать конём», которое он, впрочем, обуздывал.

Ещё бы – шестой десяток давно разменял, как никак…

– Как всегда, Чеа – поддерживай меня морально своим присутствием и делай то, что я говорю… будем с тобой поднимать мистера Мазуреца на ноги, чтобы он ушёл ими от нас самостоятельно,– проинструктировал он свою ассистентку.

Мылись они рядышком, в соседних рукомойниках под истошные крики мистера Мазуреца, которого везли мимо на каталке. Даже положение на спине теперь не спасало от болей и всю ночь тот не спал, несмотря на дважды введённый морфин.

«По крайней мере, решение об операции принято правильно… трудно вообразить себе более «кричащие» показания…»

Крики эти прекратились только после начала вводного наркоза. Больного уложили на левый бок. Чеа была уже «помыта» и облачена в стерильный халат, полностью скрывший фигуру, лишь большие чёрные глаза между краями маски и шапочки выдавали её идентичность. Велев ассистенту пока отойти подальше, zyablikov обработал поле, вместе с операционной сестрой Монг Лот накрыл больного стерильными простынями, ещё обработал операционное поле и плотно уселся на круглый стул. Пригласил Чеа сесть рядом, положить руки на стерильное, freeze и так вот и сидеть, пока он не скажет.

Мистер Мазурец был худощавым мужчиной среднего роста, поэтому доступ никаких сложностей не составил- zyablikov рутинно сделал разрез над остистистыми отростками, рассёк фасции, отслоил и отсепаровал мышцы с правой половины дужек нижнепоясничных позвонков, остановил кровотечение. Всё это получалось у него «на автомате», благодаря набитой руке и многолетнему хирстажу. Чеа застыла рядом, замерев, внимательно следя за его действиями.

Теперь zyablikov долго водил пальцем по дужкам, стараясь определить междужковый промежуток LIV-LV. Это было трудно – дужки нижнепоясничных позвонков были широкие, как черепица. Плотно, и, как говорится, «интимно» налегая друг на друга, так что никаких положенных нормальной анатомией промежутков между ними – ни пальцем, ни на глаз- чётко не определялось.

И даже вообще никак не определялось.

zyablikov испытал довольно сильную неуверенность и почувствовал, как струйка холодного пота пробежала между лопатками.

«А, была не была…»

Он взял у Лот маленькое долото и молоток и начал понемногу долбить кость там, где, как ему казалось, нижний край правой половины дужки LIV соприкасался с верхним краем дужки LV. Звуки долбёжки вернули ему уверенность.

– Это вот так и делается, доктор? – нарушила, наконец, молчание Чеа. – Я себе несколько иначе представляла…

Неопытный ассистент, умение держать язык превышает умение держать крючки…

zyablikov сухо объяснил, что да, так и именно так выполняется этап интерляминэктомии – в смысле, вскрытия эпидурального пространства над компрометированным корешком, который, по его расчётам, сдавлен выпавшим фрагментом межпозвонкового диска.

– Сама дужка, хоть и представляет собой истинную плоскую кость с двумя кортикальными слоями, является достаточно тонкой структурой, особенно на краях, не толще ногтевой пластинки на большом пальце стопы, поэтому очень легко…

Профессорские замашки были всегда присущи zyablikovy.

Ага, «легко»… не тут-то было! Удары молоточком сыпались и сыпались, как капли тропического дождя. Кончик долота всё глубже и глубже вбивался в дужку – гораздо глубже, чем толщина ногтевой пластинки на большом пальце стопы – но близости эпидурального пространства не чувствовалось нисколечко!

zyablikov, чувствуя, как холодная струйка вновь потекла между лопатками, чувствуя, как намок край шапочки и помутнели стёкла очков, вытащил долото, переставил и попытался снова продолбить дужку, ближе к остистому отростку. Но там дужка была вполне полноценной костью значительной толщины, и кончик долота вскоре вновь безнадёжно в неё погрузился, грозя пробить дужку насквозь и выйти в позвоночный канал, пробивая на своём пути всё – эпидуральные вены, оболочки и корешки, пока не упрётся в заднюю поверхность тела позвонка!!!

Такого приступа паники zyablikov ещё никогда не испытывал, ни разу за свою 30-летнюю хирургическую карьеру. С подобной ситуацией он не то, что не сталкивался на курсах специализации, но даже никогда не слышал, что дужка может быть столь массивной…

Как продолбить долотом такую?

Пот снова полил с него, но не только по спине, а отовсюду, как с выжимаемой губки.

Он застыл перед спиной больного, как житель Восточного Берлина перед Берлинской стеной.

– Уходим, – объявил, наконец, zyablikov, расшатывая и вытаскивая заклинившее в дужке долото. – От греха подальше… видит бог, здесь я не могу ничего сделать. Выраженный гиперостоз дужек… Лот – шить, винил номер 5 на мышцы…

– Как же так, доктор? – нарушила молчание Чеа. – Вы ведь ничего не сделали, только разрезали…

Что? Бунт на корабле??? Вернее, разговорчики в операционной- что, впрочем, одно и то же… В голове у zyablikova мгновенно замкнуло какие-то контакты и началась бурная электрохимическая реакция между возбуждёнными нейронами.

– Так, а ну вышла из операционной! – заорал, весь наливаясь, он, дав простор чувствам, всему наболевшему. – Твою мать! Я тебе покажу, как под руку говорить!!

– Вы хотите, доктор, чтобы я ушла?

– Я хочу, чтоб ты… – и zyablikov, не взирая на присутствие операционной сестры, анестезиолога и анестезистки, ответил, что да, он хочет, чтобы Чеа факинг ушла, вернее, пошла… на…!!! и к… !!! и в…!!! и вперёд! и назад! и вдоль! и поперёк!!! и факинг никогда больше на глаза ему не появлялась!!!

В операционной повисло дружное паническое молчание.

Чеа ничего не сказала, встала со стула, как можно бесшумнее сняла перчатки, халат, дефиантно взмахнула понитэйлом и удалилась эластичной походкой.

Закончили в полном молчании, совершенно несвойственному этой операционной. Дурные предчувствия не обманули zyablikova!

Зачем, зачем он взялся оперировать, там, где ничего не понятно? Возомнил себя великим нейрохирургом, Бурденко…

Всё, мистер Мазурец был теперь обречён на «выход на инвалидность»! Смирится ли с этим жена – неизвестно… перед глазами zyablikova встали вдруг жуткие фото с местного сайта экспатов, на которых пожилой европейский мужчина с огромным животом сидел, умирая, на обочине трассы. Судя по раздутому, как дирижабль, животу, у того был асцит. Жена, кхмерка, привезла больного сюда, оставила на дороге и уехала, а беспомощный мужчина ничего не мог сделать! При нём был только паспорт гражданина Соединённого Королевства… добрые люди ходили, охали вокруг, снимали происходящее на телефон, размещали фото в Интернете. Там тоже возмущались, но сделать никто ничего не смог. Кажется, так пожилой баранг и помер на обочине большой дороги…

Такая же участь ждёт и Джека, которого иначе, чем спецбортом из Камбоджи не вывезешь…

Что же, всё-таки, с ним такое? Ни рентген, ни КТ, ни, тем более, МРТ, не дают о действительной толщине дужек никакого представления. На всех «имиджах» они выглядят вполне обычно, а реальная картина становится ясной лишь на операции, которую, разумеется, делать ни в коем случае нельзя было!!

С самим больным (пусть безбожно кривя душой) можно было объясниться, наврав ему с три короба – мол, вскрыл я тебе канал, грыжу удалил, боль постепенно пройдёт через месяц… и выписать к чёрту. Мало ли неудачных операций было в практике zyablikova за 30 лет? Настолько неудачных, как эта, конечно, не было, но ведь бывали такие, после которых руки себе оторвать хотелось…

Как говорится, «наше дело телячье – обосрался и стой…»

* * *

Но самой главной проблемой в данный момент была не эта, а та, что он в операционной сорвался и наорал на Чеа! По российским меркам, ничего особенного… там вообще профессора в доцентов зажимами кидаются и иглодержателями по рукам лупят… а уж подобную борзую медсестру по стенкам размазали бы… но это там, в России. Там…тарам… там-тарам… Но это в России, в стране, где не только с человеческим достоинством, а с человеческой жизнью считаются очень мало. Иностранцам же по отношению к титульному населению позволено очень многое, если не всё. В Камбодже же подобное поведение – особенно, поведение баранга по отношению к местным – было абсолютно неприемлемо! Сказывались суровые десятилетия колониализма. Кхмеры, конечно, многое могли позволить в отношении себя, будучи весёлым, покладистым и дружелюбным народом, но прямая агрессия белого иностранца в их адрес вызывала бурную негативную реакцию масштаба общенациональной, чреватую большими неприятностями…

zyablikov вспомнил международный скандал, историю с незадачливым инвестором Сергеем Полонским, которого за грубость в отношении кхмера даже посадили в тюрьму (это был матрос с его яхты, которого в наказание за какую-то провинность Полонский хотел заставить обплыть яхту 10 раз – такие на его яхте царили порядки для провинившихся членов команды, независимо от национальности. Матрос же ничего не понял, поплыл к берегу и там заявил на русского миллиардера в полицию – мол, высадил посреди моря, хотел скормить барракудам… того и арестовали в два счёта, прямо в море на яхте. Насилу потом освободили через несколько месяцев.)

«Спеши примириться с обидчиком своим, пока ты с ним еще на пути в суд, чтобы он не предал тебя судье, судья – служителю, а тот не вверг тебя в темницу»,– бормотал zyablikov из Матфея, спускаясь на граунд флор. По идее, zyablikov был православный христианин… точнее, должен бы быть. Но его привлекала, так сказать, лишь теоретическая часть христианства.

«Нервы совсем стали ни к чёрту, старею,– с грустью думал он,– кажись, отоперировался… пожалуй, всё брошу, вернусь в Россию, переучусь на рентгенолога…»

Больных сегодня не было – у доктора операционный день, все визиты отменены. Чеа сидела на посту OPD, вместе с сёстрами дневного стационара, девушками 20-25 лет. Девушки все были хороши, все невесты, но ни одна из них не то, что не была замужем – даже бой-френд не полагался по местным обычаям, только жених! и то, не просто какой-то парень, а тот, кого выбрали родители. Чеа не была исключением.

Все они дружно лакомились «драконьими глазами» – плодами дерева лонган, круглыми, как черешни, покрытыми плотной, древесной, но легко сколупывающейся ногтями коркой, под которой прятался шарик бесцветной, но очень сладкой мякоти с чёрной косточкой в центре. Судя по мгновенно стихшему при появлении zyablikova смеху, напряжённым личикам и потупленным взглядам, весь госпиталь уже знал о случившемся в операционной.

– Чеа, как закончишь, зайди, пожалуйста, ко мне,– как можно любезнее сказал zyablikov во всеуслышание.

– А я ничем не занята, доктор,– ответила та, тут же вытерла пальцы салфеткой и прошла за ним в его кабинет, кабинет заведующего отделением травматологии и ортопедии.

Едва закрыли дверь, zyablikov, не садясь, перешёл к извинениям – мол, был не прав, сорвался, ночь не спал, сложный больной, ты извини, больше не повторится…

Чеа при первых же словах зажала уши ладонями и зажмурилась, с такой гримасой абсолютного неприятия того, что он говорит, что zyablikov тут же остановился. Девушка подождала секунду-другую, открыла один глаз, потом второй, убедилась, что её собеседник молчит, опустила руки, выпрямилась. Правильное, чистое лицо её стало необыкновенно серьёзно, даже торжественно.

– Доктор, доктор! Сядьте, пожалуйста…

zyablikov послушно сел.

«Кажется, всё-таки будет международный скандал…»

Чеа набрала побольше воздуха в грудь и начала:

– Мой доктор! Говорить сейчас должен кто-то один, и давайте, это буду я. К моему глубокому сожалению, там, в операционной вы потеряли лицо, поэтому, чтобы вы ни сказали, не будет иметь значения. Словами лица не вернуть, а я не хочу видеть и слышать, как вы унижаетесь…

Голос был ровный, как будто она рутинно просила очередного больного на КТ задержать дыхание, но глубина взгляда и напряженность позы говорили о нервозности Чеа.

– Но я же так обидел тебя! – воскликнул zyablikov, вскакивая со стула. – И обязан попросить прощения…

И он изо всех сил захлопал ресницами.

– Обидели меня? – переспросила Чеа, улыбаясь уголками рта. – Как вы могли меня обидеть, просто попросили уйти из операционной…

– Нет, я кричал на тебя!

– Доктор… Вы так волновались, что сами не заметили, как кричите на меня по-русски! и я не поняла ни слова!

– Ах да, ты же кхмерка…

«Особенности национальной нейрохирургии – и смех, и грех»…

Когда ассистировал Жан, оба матюгались вволю, наслаждаясь всей мощью Великого и Могучего, почувствовать которую можно только на чужбине.

– Хотя не скрою – мне было неприятно слышать, как вы кричите…– вздохнула Чеа. – Ой, доктор! Это ведь только у вас, европейцев, есть такие эмоции, как обида и ярость. Но у нас, жителей Азии, нет эмоций, и мы не обижаемся! Есть лишь потеря лица уважаемым тобой человеком – и это очень серьёзная ситуация, которая крайне огорчает нас всех…

zyablikov снова опустился на стул. Он чувствовал себя старым, глупым, вздорным неудачником, никому не нужным. Чеа осталась стоять, прямая и стройная, как принципиальная комсомолка с активной жизненной позицией на производственном собрании 70-х.

Идеальная такая комсомолка, бегло говорящая на превосходном английском…

– Ваши слова, доктор, я уверена, были сказаны в ослеплении… и были, я думаю, столь жестоки и несправедливы, что я никак не смогла бы принять их на свой счёт, даже, если бы знала русский язык. Да, вы поступили неправильно, неправильно, неправильно, миллион раз неправильно, доктор! но не тогда, когда сказали их, а когда не решились продолжать операцию! Именно тогда вы и потеряли лицо, огорчив и меня, и всех, кто был в операционной…

«Эх, и попадёт мне от Жана, когда тот вернётся… – с тоской подумал zyablikov. – Напаскудил я по самое «не могу»…

– …но больше всех огорчились вы сами, и вот почему так повели себя,– продолжала с жаром обличать его Чеа. – Если вы сейчас озабочены тем, что я пожалуюсь на вас доктору Жану или доктору Сохе, то это напрасно, доктор – я никому не пожалуюсь! Я работаю с вами, и мы – команда. И это внутри нашей команды сложилась ситуация, инцидент. И вы должны не извиняться, а вернуть своё лицо, непременно должны! и только тогда инцидент будет считаться исчерпанным!!

Чеа просто вибрировала от напряжения. Под розовой хирургической парой, надетой на ней, чётко обрисовывалась фигура, формы которой, натягивая ткань, ещё никогда не выглядели столь женственными. Она была воплощённая Юная Искренность из эпохи великих революций, охваченная одним желанием – убедить.

– Хорошо, ты права… – глухо ответил zyablikov. – Пусть ты права… я испугался продолжать операцию, струсил… хотя я решительно не понимаю, как её продолжать, не рискуя навредить больному. Да, я потерял лицо… и это очень больно. Но как теперь вернуть его?

– Мне очень жаль, что доктор Жан сейчас отсутстсвует! Если бы он вам ассистировал, как обычно, то вы бы с ним нашли решение. А я простая медсестра, как могу давать вам советы. Я понимаю вашу огромную ответственность, доктор, но разделить её не могу…

Чеа подошла, оперлась руками о столешницу и продолжила, горя глазами и пылая лицом:

– Словами, увы, лица не вернуть, какими бы хорошими искренними они ни были, доктор. Слова – это только слова! Вот почему меня не обидели ваши оскорбления и не тронули извинения. Но что меня действительно задело – это то, что вы не решились продолжать операцию этому несчастному пациенту, которого столь уверенно собирались поставить на ноги…

Ёе определённо несло, несмотря на расу, буддизм и гашение эмоций.

– Чеа, наивная и смелая Чеа, – вздохнул zyablikov, пытаясь прервать этот поток искренности, от которого ему становилось всё более и более тревожно. 30 лет разницы в возрасте… забеспокоишься тут. К тому же, Чеа слишком к нему наклонилась, и в разрез розовой хирургической блузы виднелась грудь. Не вся, конечно, но от этого ещё тревожнее становилось. – Сядь, пожалуйста, останови свою пропаганду… Я лучше постараюсь тебе объяснить, как можно популярнее, в чём тут проблема… буду чертить, рисовать, показывать картинки из Интернета. Может быть, так мне самому понятнее станет…

– Пустое, доктор. Пустое, опять слова! А вернуть лицо вы сможете только действиями. Действуйте же! Станьте опять тем, кем вы были раньше, кем вы были для нас, для меня – доктором из России, очень хорошим доктором, которым я горжусь. Я второй год с вами работаю и знаю ваши возможности! Нет такой болезни, которую вы не можете вылечить… – Чеа, милая, ну, нельзя же так льстить старому больному человеку… – промямлил zyablikov, всё пытаясь перебить, остановить… но не смог ни перебить, ни остановить азиатскую девушку в пылу агитации:

– …поэтому я не верю, что вы не знаете, что делать с этим больным! но я верю, что вы можете сделать так, чтобы этот мистер Мазурец ушёл из госпиталя на своих ногах! Ведь, кроме вас, этого никто не сделает. Пожалуйста, доктор… я вас очень прошу…

И она очень решительно подошла, обхватила обалдевшего zyablikova руками за шею, невзирая на сопротивление (которое она, впрочем, легко преодолела), порывисто поцеловала и бесшумно вышла своей эластичной походкой, буднично закрыв за собой дверь… как будто так и надо было!

– Как вы себя чувствуете, Джек?

– Немного лучше, доктор, спасибо. Боль уходит, ночью я спал. Уже могу немного поворачиваться… так что со временем, я надеюсь, боль уйдёт совсем, и я смогу вновь сидеть и ходить… зверский аппетит – собираюсь завтракать. Было 6.30 следующего утра. Рабочий день в госпитале Ах Дуонг начинался в 7, но zyablikov всегда приезжал пораньше и успевал обойти своих пациентов до начала общегоспитальной пятиминутки, чтобы потом свести общий обход к самым кратким формальностям.

Американец лежал на ортопедической кровати. Рядом сидели жена и женщина постарше – тёща, понял zyablikov (хотя тёща выглядела значительно моложе своего зятя). Они суетливо вынимали из сумок судки, палочки для еды и пиалы. Общее состояние пациента, что называется, «соответствовало объёму и тяжести». Неврологический статус оставался прежним – субатрофия четырехглавых мышц, клонусы надколенников и высокие коленные рефлексы, без чувствительных и двигательных расстройств.

«Кажись, ничего не задел там вчера…»

При воспоминании о работе долотом вслепую вблизи дурального мешка снова выступил холодный пот.

zyablikov попросил Джека повернуться – точно, это у него получалось лучше, чем вчера, осмотрел повязку.

«Умеренно промокла кровянисто-сукровичным отделяемым…»

– Ну как, доктор? Завтра вы меня выпишете?

По большому счёту, положительная динамика была налицо! Вчера Мазурец орал от боли, когда его везли в операционную, сегодня лежит и улыбается – несомненный успех! Операция сделана, клинический эффект есть, деньги уплочены, больной доволен и настроен на выписку-

«Что тебе ещё надо, собака?»

– Видите ли, Джек. Выписать вас я могу хоть сегодня, но я бы хотел, чтобы вы ушли от меня своими ногами.

– Так, доктор! До этого, я понимаю, ещё очень далеко. Восстановление станет постепенным! Зачем я буду столько лежать? Назначьте мне лечение, я буду посещать вас амбулаторно, как назначите, меня привезут… а ходить своими ногами…

Пациент печально, хоть и добро, улыбнулся.

– Это, как бог даст, а вы сделали всё, что могли! Я вам очень благодарен и считаю большой удачей, что попал именно к вам. День-два я останусь, конечно, в госпитале, но к выходным хотел бы быть дома. Лишь бы боль ушла, и я смог сидеть, тогда мы купим колёсный стул и на нём я смогу передвигаться.

Момент такой эйфории нельзя было упускать – скорее выписывать!

– Нет, Джек, – медленно ответил zyablikov.– Нет. Бог ничего не даст и ходить вы не будете. Сидеть тоже не сможете. Более того, это улучшение- временное, так как я назначил вам лошадиные дозы обезболивающей медикации. На самом деле, эта операция прошла совсем не так, как я планировал. Обследование не показало истинной причины вашей проблемы, которая стала очевидна только во время операции. Так что никакого завтрака. И даже воды не пить! После пятиминутки я снова буду вас оперировать! давайте-ка обсудим детали…

Не знаю, многим ли читателям доводилось сообщать кому-нибудь столь неприятную новость.

Разумеется, разразилась буря! Джек моментально утратил всю свою ангельскую кротость и в мгновение ока стал не просто пациентом, а гражданином США, у которого есть президент и есть права. И эти права, как ему кажется, были нарушены доктором zyablikovым! Ему сделали операцию, за которую он заплатил 1.500 долларов, а оказывается, что это была фейковая операция, ненужная операция, напрасная операция, и теперь, получается, он должен перенести ещё одну?! И сколько же тогда Джек должен ещё заплатить?! И он чувствует себя намного лучше, наверняка пошёл на улучшение… и какова тогда экспертиза доктора zyablikova, если сразу после первой операции нужна вторая??!! А после второй не понадобится третья?!

Разумеется, это нисколько не могло смутить zyablikova, который возвращал себе лицо. Вчера, когда после ухода Чеа он писал протокол операции, снова и снова прокручивая её перед своими глазами, ему вдруг, как божий день, стало ясно, в чём же проблема мистера Мазуреца! Это было настолько просто, «элементарно, Ватсон», что он изо всех сил треснул себя ладонью по лбу, смачно, с оттяжкой, как будто под утро убивал всю ночь кусавшего его москита.

Конечно же – такая толщина дужек никак не могла быть нормой, а только патологией! Позвоночный канал, в котором проходит дуральный мешок вместе с корешками конского хвоста, сужается утолщенными дужками. Если для корешков места ещё может быть достаточно (и они не сдавливаются), то для корешковых вен – нет, и последние начинают пережиматься… отток крови от вышележащих отделов спинного мозга затрудняется. Патогенез: застой крови в поясничном утолщении спинного мозга- отёк, раздражение передних рогов серого вещества на уровне L2-L4 со всеми вытекающими, в смысле спастического нижнего парапареза в мышцах-разгибателях голеней, а именно, квадрицепсае феморес, с клонусами надколенников и высокими рефлексами!!!

Верна ли эта гипотеза, можно было убедиться, лишь как следует посидев в библиотеке мединститута. Это была хорошая библиотека, со множеством капитальных учебников, мануалов и руководств на английском, целая сокровищница… но рыться в них, в этих сокровищах, zyablikov сейчас не имел ни возможности, ни времени.

Другим вопросом была «распинающая боль», от которой больной не мог ничего, кроме, как лежать на спине. Стало быть, это, прежде всего, боль постуральная, зависящая от взаимоположения анатомических структур организма относительно друг друга. И это была не корешковая боль, не боль от рецепторов связок… судя по интенсивности, эта боль исходила из иного источника…

Это же была надкостничная боль!!!

Как известно из курса нормальной анатомии, надкостницей внутренней поверхности костей черепа и дужек позвонков является твёрдая мозговая оболочка. От дужек она отделена эпидуральной клетчаткой… но что, если дужки утолщаются и сдавливают эпидуральную клетчатку между ТМО и костью? Правильно, клетчатка истончается и атрофируется. Теперь ТМО вместе с её многочисленными рецепторами контактирует непосредственно с внутренней поверхностью дужек, а это – одна из самых сильных болей, которые способен испытывать человек!!!

Вот что имеется у данного пациента!

Озарение было настолько ярким, что zyablikov даже прикрыл глаза. Красота осознанной им патологии оглушала. Мощь диагностической мысли пригибала. Желание немедленно, прямо сейчас, сию минуту, снова взять мистера Мазуреца в операционную и сделать операцию с учётом ясного теперь понимания, в чём дело, было нестерпимым…

Поэтому, как мистер Мазурец не возмущался и не сопротивлялся, с zyablikovым он ничего поделать не смог – необходима повторная операция, и чем скорее, тем лучше, закатив глаза, твердил тот.

– Очень часто возникает подобная ситуация в хирургической практике! Смотрите, Джек, я делаю это не ради денег. Да, вам придётся снова заплатить за операционную и за наркоз, но я, лично я, уже взял за операцию свои 300 долларов, и 300 долларов это останется! Мне вы ничего сейчас платить не будете, повторную операцию я сделаю бесплатно. Потом, я ведь мог вам ничего не говорить, просто выписать вас и обречь на бесконечные страдания и полную беспомощность. Но я делаю это, ибо я хочу, чтобы вы ушли от меня своими ногами! Обещать этого не стану, ибо ещё не знаю, сколько дужек поясничных звонков мне придётся удалить во время повторной операции, может быть, все 5. Начну с одной, а там видно будет. Задача – освободить от сдавления ваш спинной мозг (дуральный мешок, если быть точным), ибо иного выхода нет, ваши дужки вас раздавят, как таракана. Они утверждают, что удаление дужки или нескольких, никак не скажется на стабильности и подвижности позвоночника. У меня нет такого опыта, не стану скрывать, ваш случай сложный – люмбальный стеноз, костная форма – но вам придётся мне довериться полностью…

* * *

Несмотря на жгучее желание сделать повторную операцию как можно скорее, сегодня взять Джека в операционную не получилось. Во-первых, надо было подготовить инструменты, ибо Монг Лот вчера их все обработала и унесла в сторидж, а во-вторых, неожиданно заартачился анестезиолог Чанда- мол, надо выждать, прежде, чем снова вводить трубку в трахею, так как там отёк слизистой гортани. Поэтому прошло четыре томительных дня, пока zyablikov не смог осуществить свой план. Прошли они, впрочем, не зря. Во-первых, улучшение, на которое надеялся больной, осталось крайне незначительным и прогресса не наступило – жизнь, лёжа на спине с согнутыми коленями. Зато у него исчезли последние иллюзии. Во-вторых, zyablikov побеседовал с матерью Джека. Старушка, которую звали мадам Мирра, как раз звонила ему из США, когда врач зашёл в палату, и ему пришлось взять трубку. Мадам Мирре было не меньше 80, если сыну было 60, и она говорила по-русски. Говорила, конечно, с большим трудом, как эмигранты первой волны, дожившие до Перестройки. Но объяснения zyablikova о необходимости второй операции поняла с полуслова, пожелала ему всяческой удачи, отменного здоровья, 100 рублей и генеральский чин, и тут же бросилась убеждать сына (уже по-английски) чтобы тот не валял дурака и слушался русского доктора.

В-третьих, Чеа тут же пришла и спросила – действительно ли доктор собирается оперировать американца ещё раз.

– А что мне ещё остаётся?– грубо спросил zyablikov.– Ты же пристала, как банный лист…

– Вы делаете это ради больного или ради меня? – прищурилась Чеа.

– Ради тебя, разумеется. For your eyes only…

zyablikov весь топорщился от сарказма- как внутри, так и снаружи.

– Не верю, доктор! У вас появился план – так ведь? Вы же теперь знаете, как поступить?

– Допустим…

– Ой, доктор, доктор, как здорово! Вы такой молодец! Сделайте это, и я вас ещё раз поцелую!

– А два раза можно?

– Хоть сто!!! Доктор, я так горжусь вами! Вы ведь возьмёте меня с собой в операционную? Я вас тысячу раз поцелую! Буду молчать, как рыба, и вообще, безупречно вести себя!

– Гм… видишь ли, Чеа…

– Что, доктор? Неужели вы будете ждать возвращения доктора Жана? Это ещё неделя…

– Гм. Нет, оперировать буду сразу, как только доктор Чанда даст добро на наркоз, и ты, конечно, будешь мне ассистировать. Но тут такое дело… Ты точно меня поцелуешь?

И zyablikov очень пристально поглядел на свою медсестру. Что-то очень нехорошее, тёмное пряталось в его взгляде… но наивная девушка ничего не замечала и щебетала, как птичка:

– Столько раз, сколько скажете, доктор! Прямо здесь и сейчас!

И она с готовностью встала на цыпочки, вытянув губки. zyablikov мягко, но непреклонно отстранил её.

– Нет… здесь не надо, Чеа, и сейчас не надо. Надо потом, и не здесь.

– Хорошо, поцелую вас потом! А не здесь, это где же? Это ведь всё между нами, и мне бы не хотелось, чтобы другие девушки видели…

– Мне этого бы не хотелось тоже! Мы – команда, как ты сказала, и всё, что между нами происходит, должно оставаться внутри,– подхватил zyablikov. – Поэтому надо нам с тобой найти такое место, где нас никто не сможет ни видеть, ни слышать, где нас никто не знает…

– Например? – насторожилась Чеа, опустив руки и отступив на шаг.

– На Риверсайде много гест-хаузов, где никто не знает ни тебя, ни меня. Если, допустим, снять номер на ночь…

– Доктор!! Вы это серьёзно? – таким строгим тоном спросила она, что zyablikov слегка струсил.

– Более, чем… Ты даже не представляешь, насколько это для меня серьёзно! – и он снова вперил в Чеа тяжёлый взгляд, сделал шаг вперёд, подталкивая её к стене. – Твой поцелуй, это всё, о чём я мечтаю с тех пор, как первый раз увидел тебя!

– Ой, доктор… я совсем не то имела в виду!

– И что же ты имела в виду, моя птичка? – zyablikov прижал девушку к стене и навис над ней, наслаждаясь долгожданным моментом жёсткого харассмента. – Сказки про принцесс и эльфов, ботанику про пестики и тычинки? Нет, милая моя… твой доктор не играет в адолесцентные игры…

Чеа нагнула голову и изо всех сил упёрлась обеими руками в грудь zyablikovy. Она была крупной и сильной девушкой, но гораздо меньше и слабее здорового 55-летнего русского мужчины… к тому же, была деморализована, так как находилась в служебно-подчинённом и дипломатически невыгодном положении.

zyablikov пёр, как танк, наполнив кабинет возбуждённым сопением и совершенно закрыл её собой.

Неизвестно, чем бы закончилась сцена, но в дверь постучали – с ближайшей стройки привезли производственную травму, и им обоим надо было бежать в перевязочную.

* * *

– Так мне мыться с вами, доктор? – взволнованно спросила Чеа.

Мистера Мазуреца уже поднимали в операционную. zyablikov на посту торопливо дописывал историю болезни, чтобы отдать её туда вместе с больным.

– Как хочешь,– сухо ответил он, не глядя на Чеа. – Технически, я справлюсь сам. Юридически, ты, как ассистент, ничтожна…

– Вы обиделись, доктор?

– Кто – я? Я – zyablikov, обиделся?? На кого же, интересно?

– На меня…

– На тебя? Это из-за чего же такого… эдакого… я на тебя обиделся?

– Ну, я ведь сперва вам пообещала, а потом передумала…

– А ты разве не пообещала и передумала? Большое дело! Вполне обычное поведение, для девушки – пообещать и передумать… эдак надо на каждую из вас обижаться…

zyablikov фыркнул и ожесточённо принялся дописывать.

– Взять обещание обратно – означает потерю лица, доктор,– грустно отозвалась Чеа, не глядя на zyablikova.– А вы же знаете, как важно сохранить лицо здесь, в Азии…

zyablikov, наконец, посмотрел на свою медсестру, вид у которой был довольно жалок. После той сцены в его кабинете они больше ни разу возвращались к столь легкомысленно данному Чеа обещанию. Со стороны могло показаться, что между ними ничего не произошло, обычные производственные отношения класса врач-медсестра. zyablikov, пожалуй, и так был и так доволен, как слон – много ли надо пожилому человеку для удовлетворения тщеславия… залапать-зажать беззащитную девушку… как говорится, «дело молодое»… но бедняжка Чеа ходила эти дни чересчур задумчивая, заметно «тормозя» в работе в свободные минуты считая каких-то ворон у себя в голове.

Девушка 23 лет, бойфренда нет и не предвидится. С работы она едет сразу домой, помогать матери по хозяйству и ухаживать за больным отцом. Чеа девушка образованна, закончила колледж Монивонга, и далеко не всякий парень годился бы ей в бой-френды, не говоря уже о женихе. А женихом мог стать только серьёзный мужчина, с положением и деньгами…

Но какой серьёзный мужчина обратит внимание на медсестру из бедной семьи, получающую 100 долларов в месяц…

– Ладно, моешься,– разрешил zyablikov.– Пошли, сейчас нет времени на все ваши восточные церемонии. Потом мне объяснишь, как они в Азии это делают – «Гульчитай, сохрани личико»…

Сегодня, перед повторной операцией у американца, zyablikov чувствовал себя намного уверенней, чем перед первой. Актуально, он готов был горы свернуть – такая безграничная уверенность в своей правоте двигала им!

* * *

Усадив Чеа рядом, он приступил. И недели не прошло после первой операции, поэтому делать разрез не пришлось – просто снял швы и раздвинул края раны. Зацепив крючок Мюллера-Хонманна (который в России называли крючком Мюллера-Холтоффа) за суставной отросток, дал его держать Чеа, и та с огромной готовностью ухватилась. Затем zyablikov разрезал фасции слева, вдоль остистых отростков нижнепоясничных позвонков, потребовал широкое долото и им отсепаровал длиннейшую мышцу с другой стороны, остановил кровотечение тугой тампонадой салфетками с 3% раствором перекиси водорода, снова завёл крючок Мюллера-Холтоффа за суставной отросток, тоже дал Чеа. Удерживать столь мощные мышцы обоими крючками было физически тяжело, но та держала, не шелохнувшись и затаив дыхание.

– Сама напросилась, мать…– по русски пробурчал себе под нос zyablikov, беря самый страшный, «гестаповский» инструмент – кусачки Егорова-Фрейдина с двойной передачей. Острые губки их крепко ухватили остистый отросток LIV, по рассчётам zyablikova (хотя это мог быть и LIII), и он с наслаждением сомкнул рукоятки, чувствуя, как сочно хрустнула кусаемая кость.

– Ну, с богом! Как говорится, накося-выкуси…

– На меня ругаетесь, доктор?

– Что ты, Чеа! Ты просто прелесть сегодня, такая умная, красивая девушка… а то, что я сейчас делаю, называется ляминэктомия,– в процессе операции zyablikov, как и любой большой хирург, всегда добрел. – В нашем случае – декомпрессивная ляминэктомия… проще говоря, кости зажали спинной мозг, и сейчас мы с тобой его освободим.

– Это то решение, которое вы нашли, доктор?

– Конечно! надо было сделать это сразу, на первой операции… но умная мысля приходит опосля… да и мистер Мазурец не давал своего согласия на удаление дужки… зато сейчас он согласен на всё! Юбка белая… блуза красная… я с тобой… на всё согласная…

Приговаривая, zyablikov вёртко работал кусачками, смачно откусывая кусочки остистого остростка, пока не добрался до самоё дужки.

– Вот она, собака…

Тут от него потребовалась значительно большее усилие – дужка была толщиной от 0.3 до 0.6 см, и даже не помещалась вся в один «укус». К тому же, работать надо было осторожно. Его предположение о том, что эпидуральная клетчатка отсутствует и твёрдая мозговая оболочка плотно прилегает к внутренней поверхности дужки, полностью подтвердилось! Вот он, источник нестерпимой боли, обездвижившей и приковавшей к постели здорового мужика!

– Ах ты, собака такая… – еле слышно шептал он.

– Что, доктор?

– Видишь, Чеа, какая толстая и плотная дужка? Кусачки не берут! А я её долотом хотел…

– Так это получается, что вот эта дужка сдавливает спинной мозг?

– Что-то вроде того. Как хорошо, что ты уговорила меня решиться на вторую операцию…

– Я вас не уговаривала! я просто сказала, что верю в то, что вы сможете найти решение…

– Тем не менее, без тебя бы я вряд ли решился…

– А я вот всё никак не могу решиться, доктор…

Никто в операционой не слышал, о чём шептались хирург с ассистенткой. Наконец, вся дужка LIV (или LIII), была скушена вся, вплоть до суставных отростков. zyablikov уже готов был продолжить кусать выше и нижележащую дужки, как вдруг заметил появление пульсации на казавшейся безжизненной твёрдой мозговой оболочке. Он подозвал анестезиолога Чанду.

– Есть пульсация! Декомпрессия достигнута. Заканчиваю операцию на этом. Чеа! Ты видела?

– Видела, доктор… – прошептала очарованная ассистентка. – Вы были великолепны…

– Ты, мать, крючки-то пока не бросай! Я ещё не закончил, Лот, дай шпатель- проверю проходимость эпидурального пространства выше и ниже…

Проверка шпателем показала, что пространство вполне проходимо – кончик шпателя свободно погружался под уцелевшие дужки на 3-5 см. В последний раз насладившись пульсацией дуры, zyablikov с прибаутками приступил к послойному закрытию раны.

И как всегда, после удавшейся операции, её было жалко заканчивать.

Из обезболивающих zyablikov в послеоперационном периоде оставил лишь анальгин с димедролом (анальгин назывался «метамизол»). Но этого оказалось вполне достаточно – выходивший из наркоза Джек был повёрнут на бок, и так и лежал, лежал, лежал с блаженной улыбкой – ещё бы, три недели он был лишён такой возможности!

– Когда же я смогу сесть, доктор?

– Придержите лошадей, Джек! Садиться вы станете в последнюю очередь. А вот вставать уже завтра начнёте… я объясню, как… будет звонить мадам Мирра, передайте ей моё почтение…

И пошёл писать протокол операции.

* * *

Чеа, потупившись, вошла в кабинет и села сбоку, на самый краешек стула, глядя прямо перед собой. Вид у неё был какой-то не вполне официальный, как будто бы она теперь имеет право – инсубординантно- вот так, взять и зайти без стука и без спроса, когда захочет… «сюрприз, доктор!» zyablikov сделал вид, что ему не до ерунды всякой и продолжил писать с предельно строгим видом. Какое-то время они просто сидели вот так, не замечая друг друга, как будто так и надо.

– Доктор… как вы хотите, чтобы я это сделала?– нарушила, наконец, молчание девушка.

– Что именно сделала? – zyablikov как будто бы только заметил её. – А. Ну, как… Традиционно… в щёчку, – он глубоко вздохнул, прикрыл глаза, сделал губы трубочкой, чмокнул. – А что, в Азии есть какой-то другой способ?

– Я спрашиваю не об этом, доктор. То, что я обещала сделать, я… сделаю…

Прозвучало это довольно минорно, хоть девушка изо всех сил стремилась казаться казуальной.

– Чеа, если ты сама не хочешь… – тут же захлопал zyablikov ресницами,– то считай себя свободной от своего обещания… Я вовсе не собираюсь тебя принуждать, неволить, эксплуатировать… тем более – используя служебное положение… я не какой-нибудь колонизатор, я – «tovarisch», член ВЛКСМ с 1978 года, интернационалист!

Дурацкие шуточки zyablikova эпохи развитого социализма понимало только старшее поколение кхмеров, пережившее Пол Пота и его "Демократическую Кампучию". Но zyablikov никогда не мог отказать себе в удовольствии "повыё…", даже, если это отталкивало от него людей.

Девушка глубоко вздохнула. Она была печальна, задумчива, серьёзна и очень хороша собой в эту минуту – хороша настолько, насколько же рокова. Понятно стало, что она вот взяла, решилась и сожгла корабли, мосты и разобрала рельсы.

– Вы сделали мне непристойное предложение, которое я принимаю, доктор. Долго я размышляла лишь над тем, как нужно поступить, как достойно поступить… а не о том, хочу я или не хочу этого. Никто меня не тянул за язык… произнесённое слово тут же становится вещью, которую нужно сделать. А если «что-то нужно сделать, то делай это от всего сердца»,– учил Будда. Где и когда вы желаете, чтобы я выполнила данное вам обещание?

С минуту zyablikov строго смотрел на свою медсестру, та лишь сидела, застыв, глядя прямо перед собой, как розовый новобранец под взглядом матёрого сержанта. Чеа была цельной натурой, которая не умела ни притворяться, ни кокетничать, она просто смущалась перед волей мужчины, крепясь изо всех сил. zyablikov смотрел всё строже, та смущалась всё сильнее, время шло и ничего больше не происходило. Молчание становилось невыносимым.

– Гм… ну… сегодня у меня не получится,– произнёс, наконец, немолодой человек.– А вот завтра… ты как, свободна завтра вечером?

Разумеется, сегодня zyablikov собирался пить водку в количестве не меньше 0.7L, и никакая, даже самая прекрасная девушка, самыми страстными поцелуями, разумеется, не в силах была отвлечь его от осуществления задуманного.

Чеа торопливо ответила, что да, завтра она свободна…

– Никаких больше "непристойных предложений", Чеа. Наше с тобой дэйт, рандеву, романтическое свидание состоится завтра! Завтра после работы я сразу поеду на Риверсайд, сниму номер в отеле, позвоню тебе, сообщу название и буду ждать тебя в ресторане! Приедешь, посидим, я угощу тебя превосходным ужином и хорошим вином. А потом мы поднимемся в номер, и ты…

К концу предолжения zyablikov вынужден был сглотнуть возникший в глотке комок – столь вдруг захватывающе-прекрасной нарисовалась ему перспектива романтического свидания, на фоне множества неромантических, когда без всяких рандеву молча платишь проститутке по прейскуранту и пошло топаешь в душ…

Чеа, наконец, улыбнулась.

– Доктор, спасибо за предложение поужинать. Никто и никогда не приглашал меня на рандеву… тем более, в ресторан… Но я не могу ужинать с мужчиной, даже с таким, как вы, так как я не такая девушка… не девушка с Риверсайда. И вообще, никаких рандеву, нас с вами не должны нигде видеть, за пределами госпиталя!

– Чеа, да кто там будет разбирать, где какая девушка, и с кем? – сердито возарзил zyablikov. – Просто двое сидят себе в ресторане, в центре столицы, ужинают… я – постоялец отеля, плачу наличкой, оставляя чаевые. Ты- моя спутница… и кому какое дело? Свободная же страна!

Чеа вздохнула и объяснила, что всё не так просто, ибо появившись в ресторане с мужчиной, тем более – ресторане отеля, кхмерская девушка сразу и навсегда потеряет лицо. Даже, если между ними просто деловое свидание! Для таких встреч существуют кафетерии европейского стиля, но только в дневное время.

– Доктор, вы знаете только девушек с Риверсайда, но не все девушки Кампучии одинаковы!– воскликнула Чеа с тем же пылом, с которым после первой операции убеждала zyablikova «сохранить лицо». – Я согласна встретиться с вами на ваших условиях, но делаю это по философским соображениям, доктор… не за деньги, я никогда не соглашусь сделать это за деньги… поэтому не все условия будут вашими!

– Блин, опять какие-то архивные церемонии…– пробурчал zyablikov. – Что за страна такая, того и гляди, потеряешь лицо, шаг влево, шаг вправо…

– Я так воспитана, доктор!

– Ну, тогда приезжай на виллу! Доктор Жан в отъезде, я сейчас там один, никто не увидит. Вино, крабы, сыры, хамоны я возьму в «Евромаркете», и наше рандеву состоится!

Вилла, двухэтажный домик за глухим забором, находилась на тихой сонной улочке в окружении таких же домов и вилл. Вечерами там было романтичнее некуда.

Чеа возразила, что, во-первых, визит девушки «не с Риверсайда» к одинокому мужчине на виллу неизбежно привлечёт внимание соседей…

– Доктор, я вас очень уважаю, но вы – баранг. Тут, у нас, в Кампучии, такие вещи никак нельзя делать! От брошенного камня по воде сразу пойдут круги. Вы не знаете человека, но тот человек или знает вас, или знает кого-то, кто знает вас, или знает кого-то, кто может ему сказать, кого и где о вас надо спросить. Поэтому, как только меня увидят, считайте, что…

Короче, не успеет она доктора поцеловать, как соседи уже будут знать, что медсестра Чеа Юсреа приезжала к доктору-барангу. А во-вторых, вилла принадлежит владельцу госпиталя господину Сохе, и господин Соха, вернее, его жена, мадам Ах Лина, будут очень огорчены, узнав от соседей, что девушка-кхмерка целует доктора-баранга под крышей их виллы…

Это была правда. Жан, заселяя на виллу, сразу предупредил zyablikova, чтоб «девок сюда не водил», и из всех женщин только жена могла бы находиться с ним, если бы она, конечно, была. Что же касается контроля, то любой баранг в Камбодже (которую местные называли «Кампучия») везде был «под колпаком», как и всё, с ним связанное. На вилле даже соседские кошки ревностно следили за куцехвостым короткошерстным котом, которого zyablikov прикармливал, брезгливым выражением морд пеняя ему, что тот продался барангу за жрачку… и бедный кот, поджав куцый хвост, теряя морду, прошмыгивал мимо них с виноватым видом… что уж говорить о соседях, которые выглядывали на каждый подъезжающий к вилле тук-тук и мотобайк!

Кхмеры на их улице всегда были осведомлены, где сейчас баранги, что делают в данный момент и кто к ним приехал. Укрыться от их глаз было невозможно.

Дело, таким образом, начало представляться вовсе не столь простым, как в самом начале! Пожалуй, даже чересчур сложным делом сравнительно с заявленной целью мероприятия, и, как говорится, «так трусами нас делает рассудок…»

– Но ты же ничего такого… только приедешь и уедешь, Чеа? Какие могут быть претензии к тебе, непонятно…– не давал zyablikov решимости природному цвету захиреть под налётом мысли бледным.

Девушка была чудо, как хороша, согласна, желанна, доступна – руку протяни и бери!

– Доктор, я обещала вас поцеловать, и я это сделаю. Но вашим желанием было, чтобы я сделала это там, где мы с вами останемся только вдвоём. И тут не вопрос, что сделаю я… вопрос в том, что сделаете вы! А вы, как мужчина, сделаете то, что делает мужчина, когда его поцелует девушка… ох, мне до сих пор даже подумать об этом страшно, доктор…

«От одних таких слов инфаркт миокарда схлопотать – запросто…», – сомлел zyablikov.

– Ну, да, всё правильно, основной инстинкт…– с трудом сглотнул он пересохшим горлом.– Ладно, давай остановимся на варианте случайного отеля! На Риверсайде они есть в каждом здании. Если ты боишься показаться со мной в ресторане, то поднимайся сразу в номер, закажем ужин туда…

– Доктор, у меня будет час… ну, два… мне нельзя надолго отлучиться из дома, что я скажу матери? Поэтому стоит ли терять время на ужин, подумайте…

– Ладно, тогда без ужина. Просто приезжаешь тогда в отель и сразу поднимаешься в номер.

– Хорошо, доктор, – уступила, наконец, Чеа.– Правда, тут тоже есть риск потери лица… Конечно, мои знакомые и знакомые их знакомых не бывают на Риверсайде! Но на рисэпшн отеля вполне может работать кто-то, кто знает меня, или знает того, кто знает меня, или тот, кто знает, кого и где спросить, кто знает меня… Остаётся только надеяться, что рицепционист примет меня за девушку с Риверсайда и не станет проявлять любопытства… Ладно, доктор, мне лучше уйти- я слишком долго нахожусь наедине с вами…

* * *

Разумеется, завтра ничего не произошло и послезавтра ничего не произошло тоже! Вряд ли проницательный читатель сильно удивится, узнав, что и послезавтра не раздалось нежного звука того робкого поцелуя, которым наивная девушка должна была наградить немолодого человека в номере недорогого отеля…

И тому были причины.

Во-первых, для такого ответственного мероприятия, как романтическая встреча с молодой и прекрасной девушкой, в бальзаковском возрасте zyablikova необходимы соответствующий настрой и, так сказать, тонус. Но на фоне мистера Мазуреца, точнее, послеоперационного периода мистера Мазуреца, zyablikovy было точно не до романтических встреч… с чем, я уверен, согласится каждый, кто хоть когда-нибудь самостоятельно оперировал и полностью отвечал за больного. Объём умственной работы, которую врач проделывал всё это время, был колоссальным, фокусировка на проблеме требовала полной сосредоточенности, и тяжесть взятой на себя ответственности не допускала ни малейшей девиации от курса!

А Чеа на этом фоне, вместо лёгкого и приятного развлечения, выглядела очень серьёзной проблемой – так сказать, сочетанным «приключением на жопу»…

zyablikov, кажется, начинал подозревать, что он что-то не то делает (впрочем, это с самого начала ясно было), но сохранение лица обязывало.

Ближайший эффект ляминэктомии LIV (если это была дужка именно четвёртого поясничного позвонка, а не третьего или пятого, в чём zyablikov вовсе не был уверен) оказался поразительным! Боли в пояснице, превратившие последний месяц жизнь американца в ад на Земле, моментально исчезли и больше не возвращались. Он теперь мог совершенно спокойно поворачиваться, и смог бы, конечно, садиться, но zyablikov пока категорически запретил это делать. Зато спинка ортопедической кровати легко ставилась вертикально вращением ручки, и Джек, садясь пассивно, просто кайфовал в таком положении, ощутив себя, наконец, не планарией, а снова объектом трёхмерного пространства.

Назавтра zyablikov весь рабочий день потратил на вертикализацию Мазуреца. Методиста ЛФК (кинезитераписта-кхмера) можно было позвать, но тот драл по 50 долларов за сеанс, да и мнил о себе чересчур много, как все местные «специалисты» колхозного уровня, чудовищно халтуря при этом. Поэтому врач сам взялся, почти всё время проводя в палате Джека. zyablikov заставлял того повернуться на бок, потом на живот, затем спустить ногу с кровати, потом поднять, потом снова лечь на спину… потом всё снова… потом взять сперва один костыль, потом второй и, опираясь на них, принять вертикальное положение, возвращая своего пациента в трёхмерный мир окончательно. К счастью, Джек был сухощав и довольно спортивен для своих 62, и к концу дня ему удалось, наконец, выпрямить туловище и встать на ноги, опираясь на костыли. Надо было видеть выражение лица самого Мазуреца и лица его жены, тёщи и сына.

– Нomo erectus again…

– Довольно, Джек,– с удовлетворением промолвил zyablikov, – вы большой молодец! Хороший прогресс! Но достаточно на сегодня упражнений. Сейчас ложитесь тем же способом, не садясь. Сегодня отдыхаем, а завтра уже будем двигаться в направлении туалета…

Больной, лежавший последний месяц только на спине, настолько обессилел от безжалостного дриллинга zyablikova, что повалился без сил с закрытыми глазами на счастливом лице. Ещё больше устал сам русский хирург, будучи ненамного моложе своего пациента и эмоционально расходуясь гораздо сильнее, чем тот. Поэтому, когда zyablikov, шатаясь, вышел из палаты и наткнулся на Чеа, которая, как ему показалось, специально постаралась попасться на глаза в пустом коридоре, то с лишь трудом сумел улыбнуться. Он видел её только мельком на пятиминутке.

– Всё ли хорошо, доктор?

– Да, идёт по плану. Поставил на ноги, как и обещал…

– Значит, вы позвоните мне вечером? – спросила девушка, не глядя на zyablikova. Это был не столько вопрос, сколько утверждение. Хирург, наконец, почувствовал тонкий и очень приятный аромат духов и посмотрел на свою ассистентку повнимательнее. Так и есть! Тени… помада… причём, в количестве явно избыточном – меры в косметике азиатки не знали, беспощадно накладывая её толстыми слоями перед любыми важными мероприятиями – вроде похода на свадьбу к подруге или корпоратива за счёт босса.

«Что, идёшь сегодня куда-то?» – чуть не спросил он, но вовремя осёкся, внезапно вспомнив всё.

«Вспомни всё»…

– Гм… видишь ли, Чеа… сегодня? сегодня- нет… возвращается доктор Жан из Европы. Он звонил, просил его встретить в аэропорту… потом, мне надо будет ему доложить о пациенте…

– Да, доктор. Я понимаю. Ничего страшного – ведь каждый следующий день хорош так же, как предыдущий!

– That's my girl,– с облегчением ответил zyablikov, оглянулся и приобнял Чеа за талию – совсем слегка, на секундочку, чтобы обозначить ласку и дать надежду. – Сегодня команда «at easy and dismiss» – вольно, разойдись…

Малодушие не дало ему признаться, что слишком устал, чтобы рыскать по Риверсайду в поисках укромного отеля со всеми вытекающими.

Вот в этих «вытекающих» и крылось «во-вторых».

Что он, собственно, будет делать с образованной, честной, хорошей девушкой, которая только ради ложно понимаемого «сохранения лица» уединится с ним в номере? То, что от Чеа не последует при этом никаких ни выходок, ни сюрпризов, zyablikov был совершенно уверен. За год совместной работы он хорошо изучил свою медсестру и знал, что та отвественна, исполнительна и надёжна, как автомат Калашникова в индокитайских джунглях в сезон дождей.

«Ради сохранения лица пойдёт на всё», – холодным рассудком понимал он.

zyablikov так же считал себя джентльменом (кто не считает себя им после 50) и готов был проявить достаточно практического романтизма, чтобы девушка не пожалела о том, что к нему пришла. Ух, он смог бы излить на неё всю любовь, которая накопилась за годы одиночества! Если это, конечно, можно назвать любовью – просто оказалась красивая девушка рядом, которую ему удалось приманить хитростью, использовав её наивность и предрассудки. Скорее, это довольно жестокая, неравна игра с его стороны, в которой у zyablikova на руках заведомо оказались все козыри… но не отступать же теперь, когда ключи от счастья позвякивают в твоём кармане? Такого бесподобного случая уже никогда не будет в его 55…

– Делай, что должен, и будь, что будет!

Но как же тогда завершить «романтическое свидание»?

Долг джентльмена призывал его либо дать денег, либо сделать предложение руки и сердца. О последнем, разумеется, и речи быть не могло, а от денег Чеа, zyablikov был уверен, откажется! причём, от любых его денег. Причём, не просто откажется, а обидится при этом… причём, по-настоящему… не по-женски даже, а обидится расово и классово… Как на неоколонизатора, который считает, что всё может купить в этой примитивной Азии за американские доллары…

Что ж, просто чмокнуться на прощанье в щёчку, «пока-пока», а утром казуально встретиться на работе?

«Ночные любовники станут незнакомцами завтра,

Девушка, будь осторожней со своей любовью,

Ибо дневной свет обманет сердца

И утром их совместное биение исчезнет»,

– как пела знаменитая певица Си Си Кётч в дни юности zyablikovа?

Вот это казалось ему совершенно невозможным.

Т.н. «сохранение лица» приведёт лишь к его потере… и он, кажется, совсем запутался!

Так что, дорогие читатели, и сегодняшний вечер (как и вчерашний), застал беднягу zyablikova за бутылкой водки. Начмед Жан уже приехал – его, как всегда, встретил госпитальный шофёр, и теперь начмед дрых на своей половине виллы без задних ног, после чрезвычайно утомительного трансконтинентального перелёта с двумя стыковками.

Сперва zyablikov боялся пить водку в Индокитае. Климат, он был уверен, требует напитков, специально изобретённых для жарких и влажных стран, таких как ром и текила, виски со льдом и содовой, джин со льдом и тоником… холодное пиво, наконец…

Но, раз попробовав водку на приёме в Российском посольстве, он убедился в том, что родной напиток идёт не только в сибирские морозы, что водка, на самом деле, всепогодна, если пить её здесь, конечно, не прямо с утра, а когда стемнеет. Несмотря на жаркий и влажный климат тропиков, водка нисколько не развозила, а даже бодрила, «смазывала мозг», нивелируя неблагоприятные природные факторы, смягчала тоску и стресс хронического тропикоза. Всем водкам (включая и рижскую «Столичную», и петербургский «Русский стандарт», русский нейрохирург предпочитал французский «Karavan» по 7.40 USD за 0.7L)

Пил он не в полном одиночестве. Под стулом zyablikova сидел и блаженно щурился кот Паштет. Это был гибкий, как проволока, проворный и молчаливый обитатель периметра виллы, длиннолапый и длинноухий, но удивительно куцехвостый, как рысь. Короткая серая шерсть с вульгарными черными полосками говорила о беспородности Паштета, но зелёные глаза, которые вспыхивали, как изумруды, когда zyablikov кидал тому кусочек сёмужного балыка (сегодня он закусывал сырым сёмужным балыком, слегка подсолив) говорили о том, что этот кот мог бы пойти далеко, влюбив в себя навеки какую-нибудь одинокую европейскую тётеньку. В этих, удлинённых черными полосками сбоку, глазах светился проблеск ума и он, между делом поймав кусок рыбы пастью, как собака, сочувственно щурился на хозяина (хотя вовсе не принадлежал zyablikovy – просто жил на вилле и время от времени приходил к нему пожрать, не взирая на буллинг двух соседских кошек, которые осуждали его за низкопоклонство перед барангом).

Я думал, что сердце из камня, Что пусто оно и мертво: Пусть в сердце огонь языками Походит – ему ничего.

И точно: мне было не больно, А больно, так разве чуть-чуть. И все-таки лучше довольно, Задуй, пока можно задуть…

На сердце темно, как в могиле, Я знал, что пожар я уйму… Ну вот… и огонь потушили, А я умираю в дыму,

– с выражением читал zyablikov, отделял от бледно- розового балыка кусочек побольше и кидал коту. – Ты ешь, ешь…

Узорные ткани так зыбки, Горячая пыль так бела, – Не надо ни слов, ни улыбки: Останься такой, как была;

Останься неясной, тоскливой, Осеннего утра бледней Под этой поникшею ивой, На сетчатом фоне теней…

Минута – и ветер, метнувшись, В узорах развеет листы, Минута – и сердце, проснувшись, Увидит, что это – не ты…

Побудь же без слов, без улыбки, Побудь точно призрак, пока Узорные тени так зыбки И белая пыль так чутка…

Паштет, весь вытянувшись, как прутик, слушал стихи «серебряного века», усидчиво, не шелохнувшись. Он вообще, хорошо слушал, гораздо внимательней и сердечнее, чем слушал бы zyablikova самый идеальный собеседник!

Расчувствовавшись, «хозяин» лез в холодильник, доставал пластинку сырого говяжьего фарша, грамм на 200, и скармливал её коту целиком. Перед говяжьим фаршем Паштет не мог устоять и сжирал столько, сколько задавал ему zyablikov. Потом, непомерно раздувшись, косо ковылял на ставших вдруг карикатурно тоненькими и длинными лапами, которые неестественно выгибались под его тяжестью, похожий на гибрид тарантула и комара, куда-то в темень – уже равнодушный к буллингу поджидающих его на крыше соседского ангара двух тощих кошек – те питались отбросами пополам с муравьями, да и то, не досыта…

Лето кончилось опять,

Буду с котиком бухать…

Нужна же была какая-то опора в жизни.

А на следующий день мистер Мазурец пожаловался на боль, из-за которой плохо спал.

– Нет, не в пояснице на этот раз, доктор,– моментально поправился он, увидев, как беспомощно вытянулось широкое лицо zyablikova. – С поясницей всё в порядке – она меня вообще не беспокоит, и я чувствую, что та распинающая боль ушла навсегда… нет, это моё левое колено теперь, которое ныло и сверлило всю ночь, и никакие обезболивающие уколы не помогали!

С одной стороны, русский хирург расстроился – какое-то неожиданное обстоятельство портило ему блестящий результат, которым он робко и несмело начинал гордиться. Но с другой стороны, можно было сделать озабоченное лицо в ответ на становящееся назойливым мелькание Чеа вокруг – ведь сегодняшний вечер был ничем не хуже, чем вчерашний, и она всё так же будет ждать его звонка…

– Ага, сейчас всё брошу…– мстительно подумалось zyablikovy. – Первым делом, первым делом- самолёты!!!

И он целиком предался выполнению Клятвы Гиппократа.

Оказалось, что в неврологическом статусе Мазуреца, который вчера оставался прежним- субатрофия четырёхглавых мышц с высокими коленными рефлексами и клонусами надколенников – произошли изменения. Теперь справа status neurologicus оставался прежним – спастика, тогда как слева (там, где теперь болело), не вызывалось никакого коленного рефлекса – ни высокого, ни низкого, не говоря уже о клонусе надколенника! Слева теперь налицо был не спастический, а вялый парез… к тому же, при проверке чувствительности, выявлялась гиперестезия по передне-внутренней поверхности левой голени – в особенности, в точке ниже внутренней суствной щели левого коленного сустава, при надавливании на которую тут же возникал приступ довольно мучительных болей на означенной территории, а именно- в зоне автономной иннервации левого корешка L4!!!

«Картина Репина «Приплыли»,– похолодел zyablikov. – Рановато я расслабился…»

– Привет, Жан, ну, как домой слетал? Что там, сильно холодно?– спросил он, придя в просторный кабинет начмеда госпиталя, или CEO (chief executive officer, как правильно называлась эта должность).

На непривычно бледном лице коллеги (богатый тропический загар при смене широт пропадал моментально) ещё виднелись следы почти суточного воздушного путешествия. Камбоджа лежала в стороне от магистральных авиалиний, и прямых рейсов, как в Таиланд и Вьетнам, не было. Прилететь в Пном Пень можно было либо через Ханой, либо через Бангкок, не считая Куал-Лумпура, Сингапура, Гуанчжоу или Инчхона, что требовало стыковок и трат нервов.

Жан коротко отчитался о поездке, не желая особо распространяться о делах семейных.

– А я тут без тебя ляминэктомию сделал…

И zyablikov коротко рассказал о своих деяниях. К сожалению, похвастаться, как он рассчитывал, у него не получилось – гладкость послеоперационного периода у Мазуреца была смазана не пойми, чем – внезапным и непредвиденным переходом спастического парапареза в смешанный парпарез и появлением чувствительных расстройств в автономной зоне L4 на стороне вялого монопареза…

– Что теперь делать думаешь, zyablikov? – довольно строго спросил Банашак.– Справишься сам?

– Да я Жан, всю жизнь сам себе – доцент. Хорошо, что я с американца за вторую операцию ничего себе не взял, только 300 баксов за первую… как говорится, «без опыта работы»… а что я думаю?– почесал zyablikov небритую щеку. Утром бриться было «в лом» после 0.7. – Наверное, так и должно быть, раз у него уже были признаки миелопатии L2-L4. Такая симптоматика быстро не регрессирует, если регрессирует вообще. Я, когда позавчера дужку убрал, мешок запульсировал, кровоток восстановился, вот серое вещество этих сегментов поясничного утолщения и отреагировало. Какая, х… разница, – с наслаждение матюгнулся zyablikov, благословляя возвращение коллеги- русскоязычника,– спастический парез или вялый? И там парез, и там парез, тот же х…, только в профиль! Появление протопатических болей в автономной зоне четвёртого поясничного слева говорит о вовлечении заднего, чувствительного корешка или рога… ведь до сих пор задние структуры серого вещества себя никак не проявляли. Так что всё течёт в одном русле, по идее. Ну что, надо убрать боль, назначить кавинтон и витамины пожизненно, а так тактика прежняя- поднимать, ставить на ходунки и выписывать н…й!

– Чем боль будешь снимать?

– По совету алабамских нейрохирургов, уколю, наконец, стероид, «Дипроспан»! Только не в позвоночник, как мудаки предлагали, а в триггерную точку под коленным суставом… жопой чую, что я на верном пути и близок к успеху… Слышь, Жан, а можно, я с этого Джека за стероид не 60, а только 30 баксов возьму – 30 госпиталю, а себе ничего? Не могу я брать деньги за творческую работу с пациентом… к тому же, человек он без страховки, семья и нетрудоспособная мать в Америке, а его в Йерсине местная братва ободрала, как липку… хоть бы кто позвонил оттуда, поинтересовался, какова судьба пациента… штук ведь 10 зелени он там оставил, причём, с ухудшением. Никакой Клятвы Гиппократа у местных долбо…бов! А мне пусть тогда просто 50 в день капает, как лечащему врачу.

– Хорошо, тогда скажи в бухгалтерии, чтобы не включали это в счёт. Хотя финансовые возможности твоих пациентов не должны тебя волновать… больной, конечно, сложный, неоднозначный, но почему ты с него за вторую операцию ничего не взял, не понимаю.

– Да, б… …, рука не поднялась. Взять деньги- запороть результат, сколько раз уже так было. Для меня положительный результат важнее.

– Слышь, zyablikov… а что у тебя с этой, с твоей медсестрой? – и Жан метнул на коллегу острый взгляд из подлобья.

zyablikov моментально захлопал ресницами.

– С кем – с кем? С Чеа? Ничего, Жан… ничего такого… она мне в твоё отсутствие ассистировала, ну так, наорал было на неё в сердцах, но уже извинился.

– Мне доложили, что у вас с ней что-то слишком уж тесное сотрудничество наметилось в моё отсутствие,– сухо проинформировал начмед. – Так и сказали- «сролань» у них двоих.

– Да ты что, Жан?– обиделся zyablikov.– Обычные уставные, официальные отношения… давно ведь уже вместе работаем, второй год! А кто же из баб тебе настучал, и что именно?

– Кто… – презрительно хмыкнул Жан. – Тут все стучат друг на друга, а то ты не знаешь… что уж говорить про нас, барангов! Я обычно не придаю значения, но тут задумался. Я ж тебя знаю, змей! Поэтому предупреждаю – чтоб даже не думал, понял?!

– Да ну тебя, Жан! – вспыхнул весь zyablikov, как пионер, даже уши покраснели. – Мы же работаем вместе! А случай был непростой, тебя не было… Чеа меня поддерживала морально, как могла. Только благодаря ей, я решился на повторную операцию. Нейрохирургия всё-таки! А они, суки, уже что-то заметили и бегом стучать?

– Я тебя знаю, zyablikov, поэтому предупреждаю по-хорошему. Замечу что-нибудь – мигом яйца оторву! Всё, идите, Чиж Снегиревич. Идите, занимайтесь больным, выполняйте Клятву Гиппократа…

Для того, чтобы в палате сделать укол Дипроспана, пришлось звать Чеа, так как постовые медсёстры для такой ассистенции не привлекались. Та, хоть и пришла сегодня без косметики и парфюмерии, вела себя необычно. Вместо 2% раствора лидокаина подсунула ему натрий содиум, вместо 5-мл шприцов дала 10 мл… словом, «тупила» так, что zyablikov непременно схватился бы за голову, не будь он в стерильных перчатках. Тем не менее, укол он сделал- в область внутреннего мыщелка левой большеберцовой кости, ниже суставной щели коленного сустава. После чего Мазурец немедленно отметил исчезновение терзающих его болей.

– Тогда продолжаем «встань и иди», Джек. Наша цель – туалет…

И им удалось сделать это! Туалет был прямо в палате, и американец прошёл сам эти пять метров. На костылях, но прошёл!

– Впервые за этот месяц я мочусь стоя…– простонал он.– Моя мечта теперь- испражниться сидя… Доктор… неужели я правда уйду от вас своими ногами?

– Я очень надеюсь на это, Джек! А сейчас идём назад, ложимся, отдыхаем. Всё должно быть строго дозированно…

В 12 дня госпиталь разбредался на обед, никого не было видно ни на рисепшн, ни в OPD. Одна Чеа что-то делала в рентгенкабинете. Zyablikov вошёл, закрыл дверь и сурово спросил, что с ней происходит. Та ответила, что «очень в стрессе», так как прошло уже два дня, а она всё ещё не поцеловала доктора и теряет лицо. zyablikov цинично ответил, что пусть она сделает это, чёрт побери, прямо здесь и сейчас, вернёт себе это чёртово лицо и снова станет адекватной и трудоспособной! Но Чеа отозвалась, что такой поцелуй не позволит ей вернуть лицо, так как доктор останется недоволен, ибо он желает, чтобы это случилось не так… zyablikov, снова повысив голос, сказал, что доктор уже ничего, б…ь, не желает, кроме того, чтобы она нормально работала! Работала, как раньше, с лицом или без лица. Что вот такая, она доктора только подводит, демаскируя их секрет, что по госпиталю уже пошли разговоры и даже доктор Жан в курсе того, что у них с Чеа существует какая-то конспирация!

Чеа тут же возразила, что она никак, никак не проявляла себя! что всё, что происходит внутри команды, остаётся в команде… просто доктор не звонил ей вчера и не будет звонить сегодня, и вообще, он стал очень холоден и официален – наверное, считает бедную Чею неспособной выполнить своё обещание, поэтому она очень несчастна, неуклюжа и поэтому у неё всё валится из рук… В голосе у неё звучали слёзы, поэтому zyablikovy пришлось девушку обнять, прижать, погладить и сказать, что ничего подобного, что он с огромным нетерпением ждёт её поцелуя и что позвонит Чее сразу, как только сможет вечером выбраться на Риверсайд, ибо у него сейчас лежит тяжёлый больной…

«Доктор zyablikov, Вы- редчайший мудак! – кричало, орало, вопило всё в нём.– Идите лучше Анненского коту Паштету читать… »

Разумеется, и речи не могло быть, чтобы уединяться с ней в отеле!!!

* * *

Водка на этот раз «полировалась» «так называемым «укропом»», Паштету было скормлено не 200, а 300 грамм фарша, поэтому наутро zyablikova сильно «штормило». Однако, он побрился и даже проехался на велосипеде дальним маршрутом – не через 592-ю улицу, а кругом, через Ханой-стрит, чтобы как следует провентилировать лёгкие. 100-процентная трудоспособность наутро, всю жизнь была его сильным качеством.

– Медицина- профессия не для сачков и слабаков!– считал доктор.

Состояние пациента после ляминэктомии оставалось стабильным. Боли в пояснице совершенно не беспокоили, в левом колене немного беспокоили, и он вчера, несмотря на запрет zyablikova, вставал и ходил, даже выходил в коридор.

Неврологический статус оставался без изменений – смешанный нижний парапарез и гиперестезия в дерматоме L4 слева.

– Не знаю, что вам на это ответить, Джек,– усмехнулся в усы (если бы у него были усы) zyablikov.– Как говорят у нас в России, «если больной хочет жить, то медицина бессильна». С другой стороны, а что толку лежать? Мало вы уже пролежали? Ладно, жду вас тогда внизу в перевязочной через полчаса – буду менять повязку…

И пошёл к Жану, клинически материться.

– Чеа, как дела? Соксопбай тэй?– как ни в чём ни бывало, спросил zyablikov свою медсестру, энергично войдя в перевязочную. – Здорова, счастлива?

Чеа поглощённая работой, в форменной хир.паре розового цвета, в маске и шапочке выкладывала инструменты из бикса на стерильный стол с трудолюбием пчелы. Белую ровную шею мило, по-домашнему, обвивал нетугой, пышный «конский хвост». Волосы у Чеа были густые, сильные чёрные, с пурпурным отливом. Неудержимо захотелось подойти и приобнять эту хорошую девушку, не нарушая, конечно, стерильности.

Это было бы вполне естественно, но потому и неприемлемо.

– Соксопбай, доктор,– откликнулась она, не поворачивая головы. – Всё хорошо. А у вас как дела?

– Тоже хорошо, Чеа,– сохраняя дистанцию (в смысле, отстранённости и расстояния), прогудел zyablikov.

– Это очень приятно слышать, доктор…

– И мне приятно слышать, что у тебя всё хорошо! – с напускной, официальной бодростью воскликнул доктор. – Ты завтракала?

– Завтракала, доктор. А вы?

– И я завтракал,– zyablikov для убедительности хлопнул себя по пузу, издав чистый «печёночный» звук. В Камбодже считалось политичным спрашивать при встрече- поел ли уже твой собеседник.

В перевязочной наступило неловкое молчание.

– А услышу ли я от вас ещё что-нибудь, доктор?– спросила, наконец, Чеа.– Раз вы здоровы и счастливы, и я здорова и счастлива… раз у вас всё хорошо, и у меня тоже всё хорошо… раз вы позавтракали, и я позавтракала… неужели вам больше нечего сказать мне?

От ответа на колкий вопрос («у меня же сейчас лежит тяжёлый больной») zyablikova спас Мазурец, появившись на костылях в дверях перевязочной.

– Дошёл от палаты без остановок, – объявил он. – Доктор, а костыли мне точно ещё нужны?

Джек оставил костыли в углу, без них прошёл в перевязочную и лёг на живот на перевязочный стол, беспощадно «спаливая» zyablikova в глазах Чеи.

Увы, наличие тяжёлого больного больше не являлось «отмасткой»!

– Доктор, я вчера через своего брата связывался с нейрохирургом из США,– сказал пациент.– Он порекомендовал снова сделать МРТ.

– Джек, ваша прежняя МРТ ничего не показала из того, что вас действительно беспокоит!– ядовито хмыкнул zyablikov.– Мне ведь до истинной причины вашей болезни своим умом доходить пришлось – только на основании симптомов и операционной очевидности, дедуктивным методом. Вы улучшатесь, хороший прогресс. А что МРТ? по МРТ вас в уже лечили в Йерсине.

– Но вы же до конца так и не не знаете, что со мной, доктор? – тонко отрезонировал Мазурец.– Например, то, что позавчера у меня возникли эти боли в колене, это ведь стало для вас неожиданностью. Как для меня стало неожиданностью ваше решение о повторной операции… поэтому я хотел бы избежать всякой мысли о том, что завтра вы придёте рано утром и снова скажете мне – всё очень плохо, Джек, но мою голову неожиданно посетила новая идея, Джек, теперь-то я знаю, наконец, что с вами, Джек, и я таки снова стану вас оперировать…

«Всё-таки, он еврей, из бывшей черты оседлости,– подумал zyablikov.– «Ви понимаете, понимаете, Сарочка, ведь в моей моче они нашли сахар!!!»

– Я боюсь, что повторная МРТ нас с вами окончательно запутает, Джек,– ответил он.– Лично мне с вами всё теперь ясно и новые идеи, уверяю вас, в мою голову уже не придут. В принципе, да, возможна ещё одна операция, по установке системы ТПФ с целью стабилизации, но я вам её делать не стану, так как это уровень узкоспециализированного отделения. Я не имею таких вопросов, ответы на которые даст МРТ. Что же хочет увидеть там нейрохирург из США?

– Он сказал, что надо сравнить результат новой МРТ с результатом предшествующей и понять, в чём разница!

«Странный какой-то нейрохирург в США! Ну, нет там одной дужки теперь, вот и вся разница… и сильно это поможет?» – подумал zyablikov.

– Это не так делается, Джек…– с тоскливой досадой ответил zyablikov. Он всегда испытывал тоскливую досаду, когда в его работу вмешивались «вышестоящие организации». – Я готов к сотрудничеству! Могу хоть сейчас связаться с коллегой, отправить ему детальный рипорт… я ничего не скрываю, ведь всё открыто и прозрачно! Ваш случай – необычный и интересный, мне самому хотелось бы узнать мнение врача из специализированного отделения, обсудить, поспорить… соедините меня с американским нейрохирургом… я бесконечно рад такой возможности!

– Нет, американский нейрохирург только хочет получить результат МРТ, – сухо отозвался Мазурец.– Таков протокол, сказал тот доктор. Я думаю, его время стоит очень больших денег, чтобы заниматься перепиской.

«Все говорят, нет правды в медицине. В американской нейрохирургии тоже нет…– меланхолично подумал zyablikov. – Пора валить из профессии, пока меня носом «в протокол» не затыкали…»

– Хорошо, Джек, я созвонюсь с МРТ- центром и договорюсь о времени исследования,– сдался он.– Но мне было бы жаль тех 280 долларов, что вам придётся потратить на это заведомо бесполезное дело! Что касается костылей – пора их бросать и переходить на ходунки. Чеа, найди, пожалуйста, ходунки для мистера Мазуреца. Вставайте, ходите, как я показывал. Сидеть пока категорически запрещаю – либо лежать, либо стоять.

– Даже на унитаз, доктор? Безумно хочется опрожнить кишечник…

– Даже на унитаз! Только лёжа, на подкладное судно!

– Как вы меня расстраиваете, беспощадный доктор…

– Пожалуйтесь на меня своей маме… пусть мадам Мирра поругает меня. Снимай повязку, Чеа!

Операционная рана оказалась в полном порядке.

Как ни крути, а положительная динамика была налицо!

Оставив Чеа делать наклейку (она казалась сегодня вполне спокойной и собранной), zyablikov смылся из перевязочной и засел в кабинете, стараясь не покидать его без дела.

* * *

После обеда пациент постучался в дверь zyablikova. Он уже был с ходунками.

– Вот, доктор, решил навестить вас в вашем офисе!– объявил он.

– Конечно, конечно, Джек! Вас уже можно принять за амбулаторного больного! – максимально оскалился zyablikov, предвидя новый подвох.

– Я ненадолго, доктор. Тут вот какое дело – за первую операцию, как было написано в инвойсе, вы лично взяли с меня 300 долларов doctor fee. А когда вы уговоривали меня на повторную операцию, вы сказали, что не возьмёте за неё денег…

«Конечно, о чём-о чём, как не о деньгах теперь…– с раздражением подумал zyablikov. – «Штирлиц! А всё-таки, Вы- еврей!»

– Это так, Джек. У нас, у русских, есть пословица- «с одного вола 7 шкур не дерут», – с достоинством ответил доктор. – Професьон де фуа!

– И вы их действительно с меня… не содрали,– американец надел очки и вынул какую-то бумагу.– Вот инвойс, в котором учтены услуги операционной и анестезиологиста, а вместо вашей doctor fee стоит прочерк…

– Абсолютно верно, Джек. С чем же вы несогласны?

– Я несогласен с тем, что вторую операцию вы мне сделали бесплатно! Особенно, учитывая тот поразительный эффект, который она возымела. Поэтому, доктор, мне хотелось бы сохранить лицо…

Джек оглянулся, заговорщически подмигнул, вынул из кармана и протянул ошрашенному zyablikovy 3 сотенные купюры 100- долларового достоинства.

– Пожалуйста, примите, доктор. Я не хочу остаться у вас в долгу. Надеюсь, этой суммы достаточно…

– Да вы что, Джек!– вскочил zyablikov.– Я ни в коем случае не могу принять!

– А я ни в коем случае не могу забрать!– гордо выпрямился больной.– У нас, в США, никто не работает бесплатно!

– Зато у нас, в России, это называется «дача взятки должностному лицу при исполнении им служебных обязанностей»! Ибо, как заведующий отделением, я сейчас являюсь должностным лицом!!

– Вернётесь в Россию, сдайтесь властям,– махнул рукой Мазурец.– Не скромничайте, доктор – отличная работа, возьмите деньги. Что там с моим МРТ?

– Договорился на завтра, на 11.00. Эмбьюлэнс согласую с доктором Жаном- уверен, проблем не возникнет.

– Вот и хорошо, доктор…

И Джек, штампуя ходунками, вышел из кабинета.

– Нет, группенфюрер, я- русский,– твердил zyablikov, глядя на деньги.– The whole 300 dollars kak s kusta!

Наверное, не было в мире человека, который на его месте не обрадовался бы этим деньгам! Но по лицу zyablikova не заметно было. Некоторое время он довольно напряжённо размышлял, потом взял телефон и позвонил Чеа.

– Зайди, пожалуйста.

* * *

Через две минуты девушка была в кабинете. Чистое и правильное лицо её казалось непроницаемым, всегдашняя полуулыбка пряталась в самых уголках сочных губ, но взгляд как-то слишком оживлён и внимателен, неслужебен – «наконец-то, доктор, я вся внимание».

Она молча уеселась на своё обычное место, напротив zyablikova и боком к нему. Вне перевязочной медсестра ходила без шапочки, её тяжёлые волосы, прежде компактно удерживаемые туго перехваченным у основания понитэйлом, теперь получили некоторую свободу и мягко, волнисто оттеняли лицо, делая его ближе, мягче и интимнее.

– Чеа… тут такое дело,– кашлянул zyablikov, – я не смогу встретиться с тобой вечером, как мы планировали.

– Сегодня, доктор?

– Не только сегодня, но и завтра… и послезавтра, и вообще никогда. Я тут решил… что так будет лучше…

zyablikovy стоило немалых усилий проговорить это, особенно, под её боковым взглядом, которым она одновременно смотрела и не смотрела, что называется- «стреляла».

– Лучше? Но кому лучше доктор?– очень тихо спросила она.

– Тебе, Чеа. Ты же хотела сохранить лицо – ты сохранила лицо, согласившись на моё гм… непристойное предложение…– заторопился zyablikov.– И с моей стороны было бы неправильно воспользоваться… к тому же, при нашей разнице в возрасте… в глубине души ты ведь не хочешь этого… или хочешь не этого… что, в принципе, одно и то же…– запутался zyablikov.

Чеа опустила глаза и начала стряхивать с подола хир.блузы невидимую частичку. Оттенок улыбки стал насмешливым.

– Какое благородство, доктор! Откуда вы знаете, чего я хочу? Я вам этого не говорила…

– Что, неужели хочешь этого… самого… со мной? – в ужасе промямлил zyablikov.– Неужели у тебя есть ко мне какие-то чувства, кроме… ведь я даже старше твоих родителей… подобное заблуждение может дорого тебе обойтись в дальнейшем…

Он неудержимо нёс околесицу, стремительно теряя лицо, но Чеа решительно перебила растерявшегося:

– Доктор, вы снова говорите, говорите, говорите – много и невнятно! как бледный герой европейского романа XIX века, который всегда уверен, что знает, чего хочет девушка и чего не может он. Бла-бла-бла! – передразнила она.– Но опавшие цветы никогда не вернутся на ветку, если все слова сказаны, должно последовать действие. Нас с вами уже никто не спрашивает, хотим мы или не хотим! Здесь же Азия, доктор, здесь easy life. Но вот, вы снова говорите, снова пытаетсь окутать туманом слов ясность происходящего…

– А ты что, читала европейские романы?– ожесточённо фыркнул zyablikov.– Какие? «Tess of the d'Ubervilles»?

– Ох, доктор… вы да, ну очень умны, но молчите лучше и слушайте!– Чеа так стрельнула глазами, что немолодой человек мигом прикусил язык. – Сперва я думала, что вы меня не воспринимаете всерьёз, что вам просто доставляет удовольствие смущать меня… и очень переживала, не в силах ни на чём сфокусироваться, даже на работе. Но вчера я вдруг поняла, что вашим высокомерным поведением управляют только тревога и страх, доктор!

«Эк, как она меня… куда хуже, чем разбор облико морале на комсомольском собрании»…– поёжился zyablikov.

– Вы боитесь, что вас могут обвинить в том, что честная девушка пала жертвой вашего европейского лицемерия! Успокойтесь, доктор, я никуда не падаю – я просто иду своим путём, и мой путь – это путь мудреца, путь смирения… А вот вы непонятно, каким путём идёте, куда идёте и зачем, и даже откуда пришли, не знаете! Вы подобны сухому листу, который носит ветер, хотя и считаете, что идёте по пути воина…

– Я вам нравлюсь, доктор! Я всегда замечала ваши взгляды… я ведь не хуже собой, чем другие девушки, ну те… с Риверсайда… и вы свободны, я свободна… и вот, я согласна уединиться с вами, зная, что вы ко мне тут же охладеете. Это испытание, которое я готова пройти. И для вас это такое же испытание, только двое вместе смогут его пройти… или не пройти… но сами вы страшитесь испытания… и это не путь воина, доктор!

– Но доктор Жан и твои товарки, они же всё видят!– заорал zyablikov.– А это уже никак не «двое»! Испытание или нет, но мы не сможем это организовать так, чтобы осталось только между нами – невозможно утаить что-то в этой Азии дурацкой!

– Такова Азия, доктор! Бросаешь камень, идут круги- и этого почему-то страшатся все европейцы… хотя это ведь так красиво – в этом гармония, связь всех вещей между собой… А вам, доктор, – перешла Чеа к обличению,– хотелось бы, чтобы камень упал в воду бесследно и никакой связи между вещами бы не было, кроме той, которая принесёт выгоду только вам! Европейцам кажется, что Азия разрушает их планы – и она их действительно разрушает. Так как это эгоистические, сиюминутные планы, направленные либо на личное обогащение, либо на удовлетворение своих желаний, своего тщеславия. Никто из вас не видит пути и не хочет следовать им – хотя путь чёток и прям, он появляется у каждого, кто сюда приезжает. Поэтому Азия и не принимает европейцев! И вам тоже придётся уехать, доктор, когда вы поймёте, что у вас нет пути, а жить, не идя по пути, в Азии нельзя…

zyablikov улучил минутку и вставил 5 копеек в эту горячую речь:

– Да, такой вот непутёвый я, наверное… Ну, хорошо, допустим, что мы с тобой пойдём своим путём…– вкрадчиво проговорил он,– отпустим друг друга, отныне каждый возьмёт и пойдёт своим путём, не теряя лица…

Чеа глубоко, порывисто вздохнула- продохнула, как бывает иногда при ИВЛ- её спокойствие и безразличие давались ей нелегко.

– Увы, мой путь лежит передо мной, а вам ещё только предстоит найти свой, доктор! Мне бы очень хотелось, чтобы вы, когда вернётесь в Россию, сохранили добрую память о бедной камбоджийской девушке, которая работала с вами. Если для этого нужно возлечь с вами на ложе- я возлягу. Если вы пожелаете, чтобы я последовала за вами в Европу- я последую. Если вы просто сохраните память обо мне, и вам для этого от меня ничего не нужно – пусть будет так, доктор. Я же всегда буду помнить вас и гордиться тем, что с вами работала…

– Ты удивительная девушка, Чеа, и я, конечно же, сохраню о тебе самую чистую и светлую память!– неожиданно звонко воскликнул zyablikov, тронутый до глубины души её откровением.– Ты даже не представляешь, как я благодарен тебе за готовность пожертвовать собой для моего душевного комфорта… но тогда это будет уже не комфорт… дожив без цели, без трудов до 54 годов… гм, ну, я просто буду знать, что на свете есть такие девушки, и, как говорится, «что тебе ещё надо, собака»…

– Я рада за вас, доктор, если сейчас вы искренни, конечно,– с нескрываемой грустью сказала Чеа.– Не скрою – я опечалена. Я считала, что наши пути, пусть и на время, пересекутся в испытании… но для того, чтобы сделать хлопок, нужны две ладони…

Это было ещё сильней сказано. zyablikov остро почувствовал, что ещё минута- и он не устоит.

* * *

– Тут ещё такое дело – мистер Мазурец принёс 300 долларов, за повторную операцию,– быстро перевёл он разговор и выложил деньги на стол.– Я хочу, чтобы их взяла ты. Это будет по справедливости, так как без тебя никакой операции не было бы.

– Вы серьёзно, доктор? – опешила Чеа.– 300 долларов? Большие деньги для бедной девушки…

И она уставилась на купюры, не в силах отвести взгляд.

– Я считаю, что это ты их заслужила, а не я. Ведь только благодаря тебе я решился на повторную операцию! Хотя должен был разобраться в ситуации, оценить обстановку, сделать ляминэктомию и закончить операцию в один этап. Мало того, я малодушно потерял лицо, что уже совсем непростительно. Хорошо, что ты оказалась рядом и спасла моё лицо, своё лицо и больного!

И zyablikov широким жестом придвинул к ней доллары.

– Нет, доктор, я не возьму,– промолвила Чеа, не сводя взгляда с заветных купюр.– Отдавая мне эти деньги, вы ставите себя и меня на одну доску, чего никогда не сможет случиться, даже, если бы я разделила с вами ложе! Моя карма определена, я всего лишь медсестра, и не могу брать на себя часть кармы врача, которому предназначается всё- гонорар, слава и ответственность. Деньги, доктор, даются за что-то! Врач зарабатывает деньги своей головой, а кто я- лишь тень врача. К тому же,– возвысила она голос,– давая мне деньги, вы обесцениваете мои искренние усилия помочь вам вернуть лицо! Это ведь только на вашем прогнившем Западе,– снова вернулись к ней презрительные комсомольские нотки,– всё оценивается деньгами, и там не место душевным порывам! Заберите себе эти деньги, доктор, и, если не знаете, что с ними делать, потратьте их на оплату услуг девушек с Риверсайда, которыми, я знаю, вы пользуетесь, когда не пьёте свою водку… а я – честная девушка, идущая своим путём и избегающая соблазнов и искушений!

«Ну, блин, отбрила…»

– Чеа, детка…– вмиг севшим голосом спросил zyablikov,– а разве честная девушка, избегающая соблазнов и искушений, не может просто взять и заработать 300 долларов?

– В смысле, доктор? – строго спросила она.– Вы снова дадите их мне, если я разделю с вами ложе? Ведь только так может девушка заработать деньги, и то, это будет чрезвычайно большая сумма, я думаю…

– Видишь ли, Чеа… с нами, мужчинами, не всё так однозначно. Есть мужчины, готовые платить девушкам за то, чтобы они пришли и разделили с ними ложе. Но есть мужчины, которые платят девушкам ещё большие деньги за то, чтобы они не приходили и не делили с ними ложе. И это – как раз именно такой случай! Вот, я сейчас даю тебе 300 долларов и ты с полным правом их забираешь.

– Разве такое может быть, доктор? Вы снова смеётесь над бедной девушкой…

– За 300 долларов не смеются, Чеа, даже такие пожилые извращенцы, как я! Над всем можно смеяться, только не над деньгами. Деньги- это всегда очень серьёзно.

– Ваших мотивов мне не понять. Возможно, на вашем Западе…

– Это не «наш Запад». Это – Россия, детка! Там всё по-другому. Там за доллары вообще раньше расстреливали!

– Правда??

– И я так думаю, что скоро станут расстреливать снова. Так что бери… иначе меня расстреляют в России, когда я туда вернусь.

– Ой, доктор… как это ужасно!

Чеа с несколько виноватым видом, не очень веря словам zyablikova, но впечатлённая ими, двумя пальчиками взяла купюры и спрятала их в кармашек хир.блузы, едва сдерживая радость – уж на что, на что, а на подобное она никак не могла рассчитывать!!

Едва она это сделала, как распахнулась дверь и в кабинет ворвался Жан. Он всегда именно врывался – энергия так и била, когда предстояла работа, тогда начмед всё сметал на своём пути.

– Слышь, zyablikov! нам позвонили, из национального парка Кирирум санавиацией везут травму- спортсмен мотоциклист из Швейцарии разбился на горных тропах… а что это вы тут делаете?

На бедняжке Чеа снова лица не было.

– Вот, ждёмс-с, Жан, пока нам позвонят,– пожал плечами zyablikov.– Ты пугаешь мне стаф! Занятие проводим по теме «десмургия и иммобилизация». А что, они так и не сказали, каков характер травмы? Ну, всё как всегда у этих пидарасов – диагноз: «болит». Чеа, ну, ты иди, готовь там перевязочную, смотровую, гипсовую, проверь ортопедический стол, чтоб работал.

Чеа пулей вылетела из кабинета.

– Ох, и змей ты, zyablikov! Охмуряешь мне стаф.

– Ни в коем случае, Жан. Русо дотторе- клиатва гиппократен!

Через 2 часа в госпиталь привезли 57-летнего гражданина Швейцарии, немецкоязычного профессора права из Люцерна, мотоциклиста-любителя. В полной мотоэкипировке тот упал с мотоцикла в Слоновьих горах. Оказался банальный закрытый винтообразный перелом обеих костей правой голени и назавтра zyablikov собрался выполнять погружной остеосинтез. Проблемой было снять с мотоциклиста «навороченный» мотоциклетный комбинезон, который стоил, надо понимать, целое состояние, и «супер-пупер» мотоциклетные сапоги, которые тоже хрен знает, сколько стоили, не потревожив отломков. Но zyablikov и Чеа после долгой возни справились.

Чеа снова стала сама собой и самоотверженно трудилась, как усердная пчёлка.

Она так гордилась своим доктором!

Назавтра после обеда был готов результат МРТ мистера Мазуреца. МРТ показала протрузии межпозвонковых дисков на всех уровнях, почти слово в слово повторяя предыдущий протокол. Но была и «динамика»– отстутствие остистых отростков и дужек сразу двух позвонков, и LIII, и LIV!

«Ну вот, назначай МРТ после этого»,– с раздражением подумал zyablikov.

– Доктор, а почему они пишут «отсутствуют две дужки»,– спросил Джек. – Вы же мне говорили, что удалили только одну?

– А это обычный МРТ-стайл, Джек – ложь, пизд…ж и провокация! Я удалял вам только одну – ту, которая давила, и надеялся сейчас, что МРТ покажет, какую именно – третью или четвёртую, так как ввиду отсутсвия чётких костных ориентиров не был уверен. А они вон, что выдают! Впрочем, я предупреждал, что только зря деньги истратите. Но вы не можете послать такой фейковый ризалт американскому нейрохирургу. Что обо мне подумают в США? Я направляю вас на конвенциональную спондилографию сейчас же!

«Конвенциональная спондилография», или обычный рентген поясничного отдела позвоночника в 2х проекциях показал отстутсвие только одной дужки- LIII, как раз на вершине лордоза, и zyablikov успокоился.

Мазурец после МРТ уже вовсю ходил без ходунков и таки сел на унитаз – самовольно, без разрешения. zyablikov, внезапно войдя в палату, поймал своего пациент за этим занятием.

– Пусть распинающая боль снова скрутит меня в бараний рог… доктор… но Джек Мазурец, наконец, опорожнит свой кишечник, чёрт побери!!!

Торжествующие звуки вырывающихся на свободу множества газов, усиленные чашей лаватория, были подобны рёву труб сынов Израилевых у стен Иерихонских. Их химический состав был представлен целой палитрой кадаверинов, путресцинов и меркаптопуринов – результата многодневного переваривания разнообразных блюд кхмерской кухни, которыми кормили американца жена и тёща. Пришлось зажать нос и выбежать из палаты.

Кажется, на этой бравурной ноте, zyablikov мог, наконец, закрыть кейз!

…но есть нюансы

…сразу же после травмы связки не оперируют. В этом случае, если нога нестабильна или имеются другие жалобы – требуется посещение травматолога-ортопеда, чтобы выполнить исследования. Для уточнения диагноза лучше всего служит обследование магнитным резонансом, которое позволяет точно определить и повреждение связки, и механические разрывы, и жидкость в коленном суставе и пр.

https://arsmed.lv/ru/dnevnoi-stacionar/artroskopija-xirurgija/perednja-krest-svjazka/

Вторая половина жизни нам дана лишь затем, чтобы исправлять ошибки первой половины.

И счастлив тот, кому судьба такой шанс предоставит.

Дежурил я как-то в Шишкино в конце нулевых годов. Что такое дежурство "по экстренной травме" в "районе", да ещё и летом? Правильно, это в основном, "пьяная травма"! Обычный человек к получению травм склонен мало, но выпив, становится очень даже склонен. Ценой выпивки – этого сомнительного удовольствия – тогда становится утраченное здоровье, а иногда и жизнь. На заборах даже писали "Русский! Хватит бухать!" Но кто у нас читает написанное… Как говорится, "налил, выпил – в травмпункт!" Пьяные в травмпункте настолько разнообразны, что на описание их типов нужен Фёдор Михайлович Достоевский, не меньше. Трезвые люди, конечно, тоже там изредка попадаются, поэтому тоже запоминаются, но как какое-то очень редкое явление…

И вот, поступила к нам по "скорой" одна абсолютно трезвая, очень приличная девушка лет 35, с весьма аппетитными формами. Упала с велосипеда, нога "подломилась" почувствовала боль в колене и не не то, что встать не смогла, но даже и ногой двинуть.

Звали пациентку, кажется, Елена и вкатили её в приёмное на каталке, перегрузив с носилок "скорой".

Там, на каталке, я эту Елену и осматривал. Собственно, осматривать было особо нечего – дикая боль в колене, и голень болталась во все стороны, как на шарнире, легко принимая самые неестественные положения. "Как с куста", имелся полный разрыв связок коленного сустава – передней крестообразной и внутренней боковой! Так оно и оказалось, поскольку на рентгеновских снимках никаких переломов видно не было.

С учётом механизма травмы и неспортивного хабитуса пациентки диагноз был ясен, как пень.

– У вас – разрыв связок, – информировал я интересную пострадавшую. – Перелома нет! Сейчас мы вам наложим гипс, а утром… то есть, в понедельник (сегодня была пятница) пойдёте в поликлинику. Там вам выпишут больничный лист и направят на консультацию к заведующему отделением. Только на ногу наступать нельзя, на костылях скакать придётся. Костылей у нас нет, поэтому придётся где-то брать их напрокат… или покупать в аптеке.

Пьяному вполне было бы достаточно этой информации, даже с избытком. "Сперва пойдёшь туда, потом пойдёшь не знаю, куда", и он тут же идёт, радостный, главное – что перелома нет и снова выпить можно. Но моя пациентка была мало того, что была абсолютно трезвой, но ещё и "правильной" – в смысле, относилась к весьма небольшой социальной группе "сильно деловых" россиян, на которых наша гос.медицина не рассчитана.

– А зачем гипс, если нет перелома… – недоумевающе спросила Елена. – И зачем мне консультация заведующего…

Интонации голоса пациентки напоминали интонации киноактрисы Ии Савиной, озвучивающей мультфильм про Винни Пуха. Волосы зачёсаны назад и собраны в пучок, подчёркивая весьма красивое, чистое лицо с крупными, правильными чертами – типичное лицо героини "женского романа". Взгляд больших серых глаз ни одного мужчину не оставил бы равнодушным.

– Без гипса будет нога болтаться! А консультация заведующего – на "предмет операции"!

– Какой операции? Связки шить? А они что, разве сами не срастутся…

– Нет, сами не срастутся… только операция!

– Только операция? А как…

"Как всегда, ответ на вопрос пациента только порождает новый вопрос", – с досадой убедился я в очередной раз.

Если на приёме в поликлинике мне отводилось 12, что ли, минут на пациента, то по дежурству время никак не регламентировалось. Вечер пятницы – самое напряжённое время и уделять его одному больному – значит отнимать его у других. Поэтому я вместо ответа велел медсёстрам наложить гипсовую лонгету, сунул больной написанную мной справку и, всем видом показывая, что оказание мной экстренной помощи на этом закончено, убежал в "приёмник" смотреть "следующего".

Там их уже набралось несколько: двое свежеизбитых, одна ошпарившаяся, двое укушенных и одна "автодорожка" c четырьмя пострадавшими. Я отсутствовал в течение часа, и был неприятно поражён, когда, идя обратно, снова увидел пацентку, сосредоточенно пытающуюся разобрать написанное мной… Она где-то раздобыла один костыль и с ним сидела напротив перевязочной, выставив в коридор загипсованную ногу.

Эта нога как бы преграждала мне путь, путь в светлое будущее.

* * *

Голова моя была уже полностью занята "следующими", новыми обратившимися, поэтому пришлось переключать машину времени в голове, возвращаясь в прошлое… так сказать, "к ноге".

– Ой, доктор! А вы можете толком объяснить, что у меня… и что мне теперь делать…

Психологическое состояние свежетравмированного своеобразно. Только что ты здоров, счастлив, полон сил и планов. И вдруг – бац! – "потерял сознание, очнулся – гипс". Трезвому человеку тяжело бывает справиться с этим. Трезвым людям оказание экстренной помощи оказанием собственно экстренной помощи не заканчивается – надо ещё побеседовать, растолковать, успокоить.

Или, хотя бы, “дать информацию”, а вместе с ней – шанс на выздоровление.

– Я же уже объяснял, – притормозил я, всем видом показывая, что делаю Елене огромное одолжение. – Разрыв связок коленного сустава. Сейчас домой. Лежать. Ходить только на костылях. На ногу не наступать. Холод приложить, держать 2 часа. Кетарол, обезболивающие, по 1 таблетке 3 раза в день. Там, в справке, всё написано, читайте. В понедельник утром в поликлинику на приём к травматологу.

В поликлинике "травматологами" принимали мы с Валероном, и я от всей души надеялся, что Елена попадёт к нему, а не ко мне. Валерон постоянно пил запоями, но почему-то пользовался у больных гораздо большей популярностью. Его огромное сердце, печальный взгляд и добрая душа влекли больных неудержимо, и все "экстренные", кто приходил на приём после травмпункта, попадали к нему. К тому же, кабинет Валерона был рядом с лифтом, а мой в глубине. Лишние 25 метров для человека на костылях много значили. Валерон (трезвым) обожал "девушек в беде" и стелился перед ними скатертью. Они с этой Еленой были просто созданы друг для друга! Хотя после предыдущего запоя коллеги уже прошло три недели и шансы на то, что тот выйдет на работу в понедельник были невелики…

Перезрелая "девушка в беде" была довольно умна, отдал я должное, хотя романтики не чувствовалось ни на грош, как бы она на меня взглядом не искрила. Ей просто надо было непременно сейчас вытянуть из "этого мужчины в белом халате" всю информацию, до донышка.

– И что они мне там сделают, в этой поликлинике? – начала Леночка методично вытягивать из меня информацию.

– Осмотрят, проверят, больничный выпишут…

– А здесь что, нельзя выписать…

Да, такова наша специфика, в госЛПУ – ответ на один вопрос обязательно порождает следующий, переходя в несанкционированный митинг, с оргвыводами в отношении недобросовестности медработников, и последующее написание жалоб во все инстанции.

– Нет, здесь не выписываем, – как мог, терпеливо ответил я, всем видом показывая, что страшно тороплюсь спасать от смерти, а она меня грубо задерживает. – Это же целая канцелярия, девушка! Больничный лист, точнее – "листок нетрудоспособности", это же финансовый документ строгой отчётности! Выпишут вам его по вот этой справке, с сегодняшнего дня, как со дня наступления временной нетрудоспособности. Или с понедельника, если вы не работаете сегодня и на выходные…

– А операция?

– Ах, да, операция… в поликлинике операции не делают. Делают их в стационаре, в травмотделении.

– “Стационар” – это вот это, где я сейчас сижу, только на втором этаже? Так зачем тогда мне идти в поликлинику, если потом всё равно делать операцию здесь…

Твёрдый и прямой взгляд пациентки снизу вверх начал меня “заводить”. В нём читался неприкрытый вызов системе госмедицины в целом и мне лично, как её представителю. Готовность к борьбе в этой Елене нарастала нешуточная.

Она решила во что бы то ни стало загнать меня в угол.

"Что ж, в таком случае пусть она получит всю информацию, которую хочет… – решил и я. – Ведь никаких причин скрывать её у меня нет. А то будут потом претензии – "врач, как положено, не объяснил, я была в шоке и не так поняла"… и тем меньше придётся ей объяснять в понедельник. Пусть загонит меня в угол – посмотрим, что у неё получится…"

Иногда (причём, совершенно импульсивно) мне доставляло огромное удовольствие вот это – всё чрезвычайно подробно объяснять дотошным пациентам и наблюдать их реакцию.

– Из поликлиники вас направят на операцию… точнее, не на саму операцию, а на консультацию заведующего травматологическим отделением, "на предмет операции". Операция будет только после его консультации.

– И когда я смогу получить консультацию этого заведующего… В понедельник? – продолжала она загонять меня в угол.

– Нет, заведующий консультирует по пятницам. Там же, в поликлинике, с 12.00 до 13.00…

– Так это что – только в следующую пятницу… через неделю… станет известно, нужна мне операция или нет?

– Ну, это ещё неизвестно, станет или не станет… – изящно уклонялся я от загона в угол. – Скорее всего, заведующий сначала направит вас на МРТ коленного сустава для уточнения диагноза…

Я начал эхолалировать её интонации… "пятачковые" интонации… не знаю, произвольно или непроизвольно.

– А что, до консультации заведующего мне нельзя сделать МРТ коленного сустава?

– Дело в том, что у нас, в Шишкино, МРТ нет. МРТ населению Московской области делают только в МОНИКах… Причём, делают не всему населению Московской области, а только тем, у кого есть официальное направление из направляющего ЛПУ, подписанное главврачом…

– А что, так сложно получить подпись главврача… Напишите вы мне направление, и пусть главврач подпишет в понедельник!

Ну, прямо атомный ледокол "Арктика", а не девушка…

– Главврач подпишет только тогда, когда вас направит именно заведующий отделением, он же – районный травматолог… А я – простой врач, – пожал я плечами. – Субординация…

– А что, раньше никак нельзя, чтобы меня заведующий проконсультировал? – не сдавалась Елена.

– Нет, он только по пятницам консультирует… А так он занят, оперирует всю неделю плановых больных…

– Так это он меня будет оперировать?

– Не думаю… Такие операции у нас в отделении не делаются…

– И где же делаются такие операции?

– Такие операции делаются только в МОНИКИ имени М.В. Владимирского… По направлению заведующего отделением…

– Послушайте, но это же бред какой-то! – потеряла она, наконец, терпение. – По-вашему получается, что я сейчас иду домой, потом иду в поликлинику, выписываю там больничный. Потом иду туда снова – меня консультирует заведующий. Направляет в МОНИКИ на МРТ. Потом я снова жду пятницы и иду к нему с МРТ. Он снова смотрит и снова направляет меня в МОНИКИ на операцию. Я вас правильно поняла? – разоблачила пациентка всю гнилую сущность "этого, с позволения сказать, врача" и, прищурившись, пронзила его испепеляющим взором.

Этот, с позволения сказать, врач, хотел ответить, что в целом да, всё правильно, но "есть нюансы". Например, заведующий может не прийти в следующую пятницу, если к нему не будет записано хотя бы 10 больных. Всё-таки врач с 40-летним стажем, ветеран труда, высшая категория, заслуженный врач РФ… Потом, с направлением на МРТ, даже подписанным главврачом (это придётся из поликлиники снова идти сюда, в больницу и ждать, может быть, целый день), сразу МРТ в МОНИКах не сделают – поставят на очередь, а это месяц минимум… Потом, на МРТ не обязательно напишут то, что есть сейчас, то есть, "разрыв передней крестообразной и внутренней боковой связок"… Тут тоже есть нюансы! Это ведь только так считают, что МРТ "всё покажет", на самом деле, чтобы она хоть что-то "показала", пациента надо держать там, под "гильотиной", 12-20 минут, в зависимости от марки томографа. Ему нужно время на снятие данных, их обработку и построение истинного изображения. Но никто столько держать пациента не станет, ибо желающих много! а аппарат один! исследование дорогое (тогда 4.800 по "квоте" стоило)! поэтому делают его максимально быстро, на раз-два. С соответствующим результатом…

Ещё от личности мртиста тут многое зависело – одну и ту же картинку двое могут описать диаметрально противоположно… Допустим, пациентке повезёт, попадётся нормальный мртист и напишет "полный разрыв"… ну, вернётся она к заведующему, тот снова её пошлёт… в смысле, направит обратно в МОНИКИ, но не на операцию, а на консультацию ортопеда. Там очередь с 3 часов утра занимают, чтобы попасть. И только тогда, если ортопед МОНИКИ "даст добро", девушку поставят на очередь на операцию…

Щадя её психику (нюансы по ходу), я не стал усложнять и лишь ответил что да, поняла она всё правильно.

– А почему такие сложности… если вот вам например, мой диагноз сразу ясен, и что делать, вы тоже знаете… Почему меня нельзя вот сейчас прямо взять и сразу прооперировать? Вы что, не специалист разве?

Вот тут эта Елена, несмотря на свою далёкость от госмедицины, загнала-таки "этого врача"в угол! Ибо травматологом я работал тогда уже 20 лет и сделать именно такую операцию – сшить разорванные связки коленного сустава – всегда оставалось моей затаённой мечтой!

* * *

Это было в степях Херсонщины.

Свидетелем подобного случая я стал в самом конце 80-х. Тогда я только-только перешёл из хирургов в травматологи, поэтому очень жадно впитывал всё то, что видел вокруг. Разрывов связок коленного сустава "вокруг" было предостаточно, ибо это – очень частая травма, независимо от географии. Но тамошний зав.травмой Федюшин их всех гипсовал и направлял в областную больницу города Херсона, где такие операции делал специальный профессор по фамилии Черемис. Этот Черемис связки не сшивал, а ставил вместо них лавсановые ленты. Потом эти больные возвращались в поликлинику на реабилитацию.

Поначалу все они были очень счастливы, что "сам Черемис" их прооперировал, но потом оказывалось, что лавсан не "прижился" и надо оперировать повторно. Таких было большинство, даже подавляющее большинство. У тех, что "прижился лавсан", колено потом полностью не разгибалось, как усердно они его ни разрабатывали.

Через 4 месяца мне приходилось оформлять все эти "связки" во ВТЭК "на предмет инвалидности" – временная утрата трудоспособности становилась стойкой. Хотя пациенты были все люди 30-40 лет, здоровые, физически активные, "к труду" по профессии мало кто из них вернулся.

А тот больной оказался какой-то очень хороший знакомый доктора Федюшина. Поэтому тот проверил симптомы, сделал рентген и прооперировал на следующее утро, я ассистировал. Это называлось "первичный шов связок коленного сустава". Операция оказалась простой, как грабли – Николай Иванович вскрыл сустав, обнаружил концы разорванных связок, сшил их обычными нитками, обычной иглой, зашил операционную рану (разрез получился сантиметров 7 длиной). Наложил гипс. После операции вёл больного я, ко мне же он ходил на реабилитацию. 6 недель гипса, затем снятие и ещё 6 недель ЛФК. Движения в суставе восстановились полностью, восстановилась функции ходьбы, бега, прыга, подъёма и переноса тяжестей… и через 3 месяца я закрыл больничный.

– Николая Иванович, я сегодня Забухаева "к труду" выписал!!!

Забухаев работал стропальщиком.

Никогда мне не забыть торжествующую улыбку, с которой оперировавший хирург встретил это известие.

Впечатлённый опытом, я тогда возмечтал сам сделать подобную операцию! и в предвкушении грядущего деяния перечитал в журнале "Травматология и ортопедия" все статьи, что там были на тему восстановления связок коленного сустава. Странно, на за прошедшие 10 лет я нашёл там только две статьи о шве связок в экстренном порядке, "по дежурству" (или сразу наутро). Десятки статей в журнале были о "плановом восстановлении" – то есть, через неделю и позже после травмы концы связок претерпевают необратимые изменения и сшить уже их нельзя, приходится делать пластику – то есть, замещение связок либо синтетическими лентами, либо сухожилиями мышц.

Самоочевидно, что результаты пластики не могли быть лучше, чем результаты первичного шва, какой материал и какую технику не применяй и какой профессор операцию не делай. Казалось бы, есть смысл внедрять в практику именно первичный шов связок немедленно после травмы – проверил симптомы "выдвижных ящиков", сделал рентген – сразу всё ясно, бери в операционную и сшивай! Скольким людям в минимальный срок можно будет вернуть трудоспособность!

Но профессора НИИ и кафедр травматологии и ортопедии, которые писали эти заумные статьи, почему-то пропагандировали иную тактику – наложить гипс и сделать операцию в "плановом порядке"… причём, не абы где, в районной больнице, а в крупном, минимум – областном, центре, в специально оборудованной операционной!

Мало того, для "точной диагностики" начала требоваться МРТ, которая тогда только начала появляться. Это был тот самый абсолютный, "фактический" метод, которого ждали, чтобы спихнуть с себя всю ответственность. Без МРТ уже никак нельзя было ни поставить диагноз, ни показаний к операции! Тут же, как чёрт из коробки, появился метод артроскопии, который позволил делать пластику связок через прокол кожи – так сказать, бескровно, без разреза.

Таким образом, простецкая "операция Федюшина", когда ты сразу после травмы диагносцируешь, сшиваешь и реабилируешь, выписывая больного через 3 месяца полностью здоровым, безвозвратно уходила в прошлое…

Вместо элементарного, логичного, ясного и осязаемого, появлялось нечто софистическое, громоздкое, сомнительное, нелогичное.

Вот прямиком в эту индустрию и попадала сейчас моя пациентка, которую, несмотря на то, что она грубо отвлекала меня от исполнения моих прямых обязанностей по оказанию экстренной травматологической помощи населению шишкинского района, была мне чисто по-человечески, "классово", симпатична. Хотя бы потому, что разбилась трезвой, по вине какого-то дачника, "внаглую" проложившего водопроводную трубу поперёк дороги.

* * *

– Я-то да,– специалист… и сертификат соответствующий имеется… – ответил я после долгой паузы… – Но сейчас я дежурю… оказываю только экстренную помощь… Вам я её уже оказал, что дальше делать, объяснил…

– А эта операция по сшиванию связок разве не относится к экстренной помощи…

– Нет, эта не относится… Вы транспортабельны… кровью вы не истекаете… не в шоке, жизни ничто не угрожает. Состояние удовлетворительное. По всем вопросам – в поликлинику, а сейчас мне, девушка, работать надо, другие больные ждут…

Разумеется, наградой за оказание экстренной помощи и потраченное время, стал лишь взгляд класса "нет, вы не настоящий мужчина", брошенный мне вслед. Волшебного слова "спасибо" так и не было произнесено, так что я мог считать себя свободным – как в профессиональном, так и моральном отношении.

Другой бы на моём месте тут же забыл об этой Елене "с коленом", даже не снизошёл бы до разговора – справку в зубы, и в поликлинику!!! Но "этот доктор", несмотря на своё отталкивающее нутро, был человеком чувствительным, "человеком тонкой душевной организации" и по пустячному поводу мог долго переживать и рефлексировать.

Валерон, мой напарник и смежник, в понедельник на работу таки не вышел, собака. Пришлось, матерясь сквозь зубы, принимать всех, в их числе, и интересную пострадавшую, которая явилась с двумя новенькими костылями, купленными в аптеке. Выписка больничного и направление на консультацию к заведующему прошли удивительно рутинно. Пациентка за выходные внутренне скрепилась и была психологически готова пройти все этапы, столь подробно обозначенные мною вчера. Время, потраченное мной на объяснения, не было потрачено зря. Конечно, мои добросовестные и подробные объяснения нисколько не обеливали меня в сверкавших глазах пациентки. Я должен, должен был её прооперировать, и точка!! Так что если Елена что-то и отвечала на мои вопросы, то цедила слова сквозь зубы, не скрывая своей враждебности.

В пятницу она дисциплинированно отсидела в очереди на консультацию к заведующему, наравне с дюжиной других пациентов.

Заведующий, 65-летний вздорный, крикливый жлоб и шкурник, ставший заведующим в 60 лет, и трёх минут на неё не потратил. Гипс снимать – смотреть колено – не стал, сразу написал направление и отправил к главврачу на подпись.

Всё шло по составленному мной плану – и направление на МРТ в МОНИКИ, и поездка туда, и постановка на очередь на конец сентября (а тогда начало июля было, кажется). Я встречался с Еленой раз в 10 дней, когда надо было продлить больничный (тогда только на 10 дней можно было). Всё наше общение свелось к формальному минимуму врач-больной. Ну, не могла, не могла она мне простить того, что я её не прооперировал! Был миллион причин, по которым я не мог её тогда прооперировать, но я-то знал, что ни одна из них всерьёз не годилась.

Я мог и должен был это сделать, и мы оба это знали.

Перед очередным визитом "Елены с коленом" настроение у меня капитально портилось, и только нарощенная за 2 десятилетия практики короста на всё тело помогала мне выдерживать те пять минут, что она проводила в моём кабинете.

Тянулось это всё несколько месяцев, до Нового года. Как я и предчувствовал, МОНИКовское МРТ полного разрыва связок не показало, 60 процентов, что ли. Ортопед-консультант, СНС, кандидат наук, гипс тоже не снимал, колено не смотрел – лишь прочёл заключение мртиста и написал "лечение консервативное". Елена ему не поверила, за свои деньги прошла платное МРТ в частном центре на 10-й Парковой, там написали "полный разрыв" и направили в Пироговский центр на Сиреневом бульваре "по квоте".

Впрочем, там, на Парковой, всем писали "полный разрыв", даже тем, у кого точно разрыва не было. Правильно, человек свои деньги заплатил, и вдруг оказывается, что нет никакого разрыва или он неполный – обидно, понимаешь!

Ура, наконец-то моя пациентка шла на операцию! Пусть через полгода шла, но, как диагност, я оказался на высоте, моё заключение подтвердил высокотехнологичный метод!

(Само колено никто, кроме меня, не смотрел, в том числе, и в Пироговском центре).

Елена пришла ко мне перед операцией и попросила закрыть больничный, так как ей там должны были открыть свой, там же она собиралась продолжить и закончить лечение. Это была последняя её явка ко мне.

К тому времени ходила девушка в "брейсе" за 40 тысяч, который её выписали в МОНИКах, и с тростью. Нога, что называется, "высохла" за это время, и я не очень понимал, что даст ей сейчас операция – когда надо сперва, прежде, чем её делать, вернуть ногу в нормальное состояние – разработать сустав и "нарастить мышцы", как требовала "матчасть" в таких случаях. Но я, понятное дело, не стал делиться своими мыслями с пациенткой – чемерисам виднее!

Как я уже отметил, мы практически не разговаривали, так что я не мог полноценно оценить "психологический настрой" Елены. Вела она себя и сейчас очень сдержанно, но уходя, подарила мне прощальный взгляд. В нём был огромный, невиданный мною прежде упрёк… нет, Упрёк… точнее – УПРЁК, УПРЁЧИЩЕ!

От этой операции она тоже не ожидала ничего хорошего.

"Ну, почему, почему Вы меня тогда не прооперировали? Теперь живите с этим…"

Мне уже тогда очень много с "чем" приходилось жить, после 20 лет практики. Это особое умение, особое преимущество для выживания, приобретённое в онтогенезе. Если работаешь с больными, то оно совершенно необходимо. Кто-то умер, кого можно было спасти. Кто-то ушёл на инвалидность, кому можно было вернуть трудоспособность. Кто-то просто на меня обиделся. Кажется, оно называется "профессиональное выгорание", и не все, далеко не все хирурги могут с этим справляться.

Особо ведь ничего такого с этой Еленой у меня не случилось – информацию я ей дал сразу, ничего не скрыл… и нормальный человек, каким она мне показалась, после моего интервью, начал бы немедленно "суетиться" и "напрягаться", искать вызывающую доверие больницу и брать свою судьбу в свои руки. Я же не мог ей сказать прямым текстом!

Конечно, формально Елена не могла меня ни в чём упрекнуть. Даже, если бы тогда я и решился на эту операцию и сумел уговорить дежурного анестезиолога "сделать спиналку"… а там ведь ничего не требовалось для первичного шва связок, кроме общехирургического инструментария… в понедельник заведующий отделением, обнаружив "подобное художество", порвал бы меня на мелкие клочки при подпевании своих ровесников-подпирал, монополизировавших всю работу в операционной. "По дежурству" нам разрешалось делать только ампутации конечностей и трепанации черепа, а до всего остального не доросли мы в наши 40 лет с плюсом…

"Валерон с Беловым как-то сделали остеосинтез спицами при открытом переломе пяточной кости, – вспоминал я. – Так утром "деды" с них всю стружку сняли, мол, зачем, почему, как, откуда, кто приходил, кто просил, что приносил… главдед орал так, что вибрировали стёкла… Валерон потом сразу в недельный запой ушёл, не выдержала душа поэта…"

Личный богатый опыт "подобных художеств" был у меня с Федюшиным, когда я работал в степях Херсонщины. Если выдержать гнев жлоба-заведующего я ещё мог, то на пользу больному подобное "д'артаньянство" точно не шло, возникала "очень нездоровая ситуация", крайне отрицательно сказывающаяся на результате.

Но факт оставался фактом – я не прооперировал интересную пациентку, чем лишил себя морального удовлетворения, а её шанса на выздоровление.

"Возможно, ничего путного из этой операции бы не получилось по каким-нибудь объективным причинам, – пытался я утешить себя долгими зимними вечерами, сидя за рюмкой в полном одиночестве. Дежурства в травме я к тому времени бросил. – Если бы у тебя была как следует "набита рука" на таких операциях… Но слишком мал твой опыт, zyablikov – один раз ассистировал Федюшину и прочёл две статьи в журнале 80-х годов последнего века прошлого тысячелетия… А вдруг, всё бы взяло и получилось? Эх, теперь не узнать! Нипочём не узнать, и второго шанса тебе никогда не представится!"

Никогда не говори "никогда"

вчера сделали операцию: пластика боковой связке и удаление разрыва мениска внутреннего. надел ортез сказал врач не наступать на ногу пока неделю в больничке. беспокоет то, что по мрт диагноз разрыв передней крестообразной, а сделали мне пластику боковой. были у кого случаи когда мрт даёт не верный диагноз?

https://angara.net/forum/t3762?p=17

Прошло 10 лет после той истории. Елену я больше ни разу не видел, чем конкретно у неё закончилось, не узнал… да и не хотел узнавать. Даже у Валерона не стал спрашивать, хотя наверняка она к нему потом приходила, тщательно меня избегая.

Как говорится, "кто умножает познания, тот умножает скорбь".

Тем временем, жизнь шла своим чередом. Как говорится, "вечный покой сердце вряд ли обрадует"… В конце 10-х годов я работал заведующим отделением травматологии и ортопедии в Госпитале Международного Университета "Туол Корк" в Пном Пене, в Королевстве Камбоджа, в Юго-Восточной Азии. Да, произошёл неожиданный поворот в моей карьере, которая, мне казалось, так стабильно катится по кем-то проложенным рельсам с постоянной скоростью.

Но

Перемен! Требуют наши сердца…

И вот, переменив страну, часовой и климатический пояс, я оказался там, где мечтал оказаться в детстве! Многие ли из нас реализовывают свою детскую мечту? Дело в том, что о Камбодже, точнее, Кампучии, о "красных кхмерах", о "кровавой клике Пол Пота и Йенг Сари", с середины 70-х годов у нас твердили из каждого настенного репродуктора. Почему-то положение в этой далёкой стране очень сильно волновало советские АПН и ТАСС. Для успешности в СССР надо было заниматься "общественной работой", вступить сначала в комсомол, потом в партию. И я тогда как раз, будучи твёрдым "хорошистом", стал политинформатором нашего 7-го "А" класса, точнее, пионерского отряда на базе 7-го "А" класса (это был последний класс, когда нам всем ещё полагалось носить красные галстуки). Поэтому по должности мне приходилось слушать радио и читать прессу. Как политинформатору и кандидату в члены ВЛКСМ, мне приходилось политинформировать одноклассников (соотрядников), в соответствии с текущими заголовками СМИ, поэтому "кровавую клику" и "Демократическую Кампучию" я обзывал в своих политинформациях самыми последними словами.

– Жертвами бесчеловечного маоистского эксперимента за годы псевдокоммунистического режима "красных кхмеров" стали 3 миллиона ни в чём не повинных людей…

Там у них был ещё какой-то не то "Кхиеу", не то "Тхиеу", на которого в "Крокодиле" рисовали жуткие перекошенные карикатуры. Разумеется, желание самому приехать в Камбоджу и увидеть воочию эту несуразную "кампучию", эту косорыло-кровавую клику, горы человеческих черепов и легендарных "красных кхмеров" было ужасно велико в мои неполные 14!

Но я хорошо понимал, что из СССР меня никто никогда не выпустит, и не видать мне черепов как своих ушей!

Мечта сбывается! И не сбывается!

Ура, таки вышло, что в 50 лет моя детская мечта сбылась, и я всё же оказался в той самой Камбодже-Кампучии, которая снова стала королевством к тому времени. Конечно, никаких кхиеу-тхиеу, кровавых клик и красных кхмеров к тому времени уже не было, а на человеческие черепа можно было съездить посмотреть в Мемориале жертвам геноцида "Поля смерти" недалеко от Пном Пеня.

Наоборот, в 10-х годах Камбоджа уже стала свободной, бурно развивающейся страной, очень привлекательной для туризма. Причём, свободной настолько, что zyablikov, едва приехав, через неделю уже стал заведующим отделением в столичном госпитале!

Свобода и у меня там была полная, никаких тебе запойных коллег, жлобов-начальства и вредных ревнивых дедов с дьявольской амбицией. Зарплату мне исправно платили в американских долларах (я всегда знал, сколько именно и за что именно я получил), жить поместили бесплатно на вилле, брали на себя расходы по оплате визы и коммуналки…

Какой-либо системы оказания помощи в Королевстве не было. Госмедицина там имелась, но она ничем не отличалась от частной медицины – всё равно, врачу обязательно надо было платить "интерес", и это считалось абсолютно нормальным. Не то, что у нас, где за "взятку" в 500 рублей тебе ломилась "коррупционная" статья УК и светил суровый гнев и презрение трудящихся! Весёлая и легкомысленная анархия, свойственная местному укладу, царствовала здесь везде. Какой-либо "маршрутизации" больных в Камбодже тоже не существовало, немногочисленные клиники просто хватали всех пациентов без разбора – лишь бы деньги заплатил – а там, как Будда на душу положит.

Как евроатлантический ортопедист, я в основном, имел дело с "барангами" – туристами и экспатами, которые боялись идти к местным врачам. А для кхмеров у меня было договато. Специфика трамы в ЮВА заключалась в том, что здесь преобладали "motorbike accidents”, так именно мотороллер был основным средством передвижения. Хотя со скоростью выше 40 км/час тут никто не ездил, для "барангов" местные правила движения (которые заключались в полном отсутствии правил), рано или выходили боком, особенно, с наступлением тёмного времени суток. Ко мне попадали граждане Швейцарии, Бельгии, Франции, Соединённого Королевства, Италии, Израиля, США… ну, и разумеется, России. В приморском городке Сиануквиль тут жила довольно многочисленная “Little Russia”, русская диаспора, вернее, русскоязычная, состоящая из граждан России, Украины и Казахстана. Для них, впрочем, у меня тоже было дороговато, никаких скидок для соотечественников и соязычников не полагалось, поэтому ко мне обращались лишь те "наши", у кого были деньги.

Я работал уже три года и был уверен, что все "расовые" европейцы, находящиеся в Камбодже, знают про zyablikova… а что касается русской диаспоры, то никаких сомнений, что соотечественники, в случае чего, сразу обратятся именно ко мне, у меня не было.

Однако, конкуренты не дремали… Некто экспат по имени Женя, грузный 45-летний бизнесмен, был знойной тропической ночью сбит "джипом" с пьяными китайцами, вылетевшим с боковой дороги. Мотобайк под этим Женей опрокинулся и придавил тому правую ногу, да так, что колено хрустнуло и, как спичка, переломилось пополам. Как говорится, "хрусть-пополам!" Ни встать, ни двинуть ногой пострадавший не смог.

Женю тут же свезли в какую-то "вьетнамскую клинику", где сделали ренген. Оказать экстренную помощь – в смысле, надеть на ногу тутор или наложить гипс, чтобы голень не болтатлась туда-сюда при каждом движении – никто не додумался. Азия-с, поручик! Утром сделали МРТ, сказали, что разорвана связка, нужна операция во Вьетнаме, поскольку в Камбодже таких операций не делают. Женя, скрепя сердце, согласился и на "амбулансе" русского парня повезли во Вьетнам (400 км). Но во Вьетнам его не впустили, так совсем недавно он уже был во Вьетнаме (ездил на "Казантип", проводившися теперь на остров Фукуок), а по новому закону, границу в обратном направлении пересекать теперь можно было лишь по истечении minimum трёхмесячного срока.

Всё это время Женя пролежал, бедный, на носилках на спине, с болтающейся голенью. Делать нечего, поехали обратно. По пути заехали в ещё какую-то, уже кхмерскую, "клинику", в которой якобы тоже сшивали связки.

– Поднимайся на второй этаж и я тебя сразу прооперирую,– крикнул ему доктор из окна.

Женя не стал отвечать (он не то, что подняться на 2-й этаж – он сесть, повернуться на бок не мог) и велел водителю ехать в Пном Пень. К тому времени ему, наконец, сообщили, что там, в "Туол Корке", есть ещё какой-то русский хирург.

Этим "русским хирургом" оказался я.

При виде Жени и его болтающейся голени шишкинская Елена мигом всплыла в моей памяти… ощущение моментально возникло такое, как будто мне "хорошо двинули" – солоновато засвербило в носу и во рту, как будто кровь пошла от удара кулаком в лио. Случай был 1:1, за исключением того, что вместо 35-летней полноватой русской девушки на каталке лежал 45-летний упитанный русский мужик.

Как говорится, "выбрав дорогу, чтобы уйти от судьбы, мы именно там её и встречаем".

Неужели судьба… то есть, Судьба, Дестини… Рок, Фатум, АNAГКN (надпись на стене Собора Парижской богоматери), даёт мне, наконец, шанс?

Не веря своему счастью, я наложил Жене гипс (ура, бедняга, наконец, смог поворачиваться на бок, садиться, вставать, ходить на костылях) и наутро взял его в операционную. Это был великий день – мне предстояло сделать уникальную, даже уникальнейшую операцию, которая нигде в мире не делалась!

И очистить свою карму – не всю, конечно, но хотя бы пару плюсов заработать перед тем, как уйти из профессии…

Присходило это вот как: несмотря на то, что моя должность переводилась на русский язык "заведующий отделением травматологии и ортопедии", всё моё отделение состояло из одного заведующего и одной-двух палат на втором этаже, в зависмости от количества пациентов. Поэтому никто из коллег-травматологов не присутствовал на "операции века" и не смог бы по достоинству оценить деяние. Ассистировал мне, как всегда, ЛОРик (Ян) Жан Банашак, поляк по национальности, выполняющий функции начмеда.

В 08.00 по индокитайскому времени был дан наркоз (спинальная анестезия) и я сделал разрез.

Мало какая операция доставила мне столько наслаждения! Разорваны оказались обе связки, и внутренняя боковая, и передняя крестообразная. В боковой зияла такая огромная дыра, что кулак можно было засунуть, а передняя была не то, что разорвана – оторвана от места прикрепления к бедренной кости и свободно болталась в полости сустава! Сопоставить и сшить края разрыва боковой ещё можно было. А вот переднюю – нет, требовалось её реинсерцировать, в смысле – снова прикрепить к кости. Такая ситуация не поставила zyablikova в тупик, он не зря готовился к подобной операции! В одной из статей в научном журнале 86-го, кажется, года, описывалось, как поступить в таком случае – просверлить в кости 2 канала, пропустить через них нити, поотянуть связку к месту отрыва и завязать узел над костью.

Как говорится, "значит, нужные книги ты в детстве читал".

Это и было проделано, анатомические взаимоотношения в коленном суставе восстановлены, разорванные связки сшиты. Со снятыми швами и гипсом Женя через неделю был выписан и уехал обратно в Сиануквиль с рекомендациями "не бухать" и ждать 5 недель. Оставшиеся 5 недель я провёл в лихорадочном ожидании – а что же будет по снятии гипса, неужели связки срастутся, колено можно будет разработать и восстановить акт ходьбы?

Тут как раз у меня закончился Сертификат специалиста по травматологии и ортопедии. Последний раз я получал его в МОНИКИ, так как тогда работал в Шишкино и мы "туда относились". Теперь я ни к кому не относился – свободная личность в свободном мире! Никакой сертификат в Камбодже не был мне нужен, но если вдруг я решу вернуться в Страну Огромную? Тогда возникнут проблемы с трудоустройством, без бумажки-то…

Поэтому я решил взять отпуск и съездить в РФ, в которой я полтора года не был. Имея в виду, повидать родных, заодно продлить сертификат на следующие 5 лет, вернуться в Камбоджу и жить спокойно.

Насчёт продления сертификата я он-лайн договорился на медфаке РУДНа, стоило это удовольствие 28 000, причём, в течение месяца надо было посещать т.н. "предаттестационные курсы".

Тщательно всё подгадав, я взял 6 недель отпуска и поехал сперва в Сиануквиль, снять Жене гипс, ну, и "зависнуть" у него на пару дней, перед длительной поездкой в заснеженную Россию. Женя жил в трёхэтажной "ячейке" отеля "Марин ризорт" в 500 метрах от пляжа "Аваи".

"Завис" я у него не пару дней, а едва ли не всю неделю, так, что еле успел вернуться в Пном Пень и попасть на самолёт. Подробности "зависания" опускаю, они, хоть и интересны, но к медицине не относятся. Гипс я Жене снял – нога усохла в нём, конечно, но не критично. Главное, что сшитые связки держали! До какой степени – сказать было трудно, пока Женя не начнёт наступать на ногу и ходить. Я расписал ему комплекс ЛФК по периодам.

– Лучше всего разрабатывать и расхаживаться в воде, – сказал я ему. – Вон, во дворе у тебя бассейн, залезай и вперёд. Станет получаться – зайдёшь в море. Там песочек, пологий спуск, волны нет. Идеальные условия! Только костыли не бросай, заходи в воду прямо с ними, бросишь, когда по грудь зайдёшь. И велотренажёр купи – замечательная штука для колена…

– А в Москве я на 9 этаже живу, – ответил Женя.– Вот там разрабатывать бы было душевно…

В Москве и оперироваться было бы "душевно". Приехав на курсы, я попал в травмотделение крупной больницы. Там был отдельный доктор по коленному суставу, коленный хирург, который занимался исключительно восстановлением связок. Очень красивый южный мужик, вроде грека, под 40, кандидат медицинских наук.

Сходив пару раз на его операции, я решил поделиться с "коленистом" своим случаем. Разумеется, кандидат моментально пришёл в крайнее негодование. Оказывается, я не имел права делать такую операцию, так как связки не срастаются и их надо только заменять протезами, как делается во всём мире! Разница только в том, какой протез связок используют. Кто-то предпочитает синтетику, кто-то консервированные трупные сухожилия, кто-то берёт свои от больного. Своё утверждение он научно обосновал – звучало крайне убедительно…

Оперировал он только "плановых", тех, у кого с момента травмы прошли месяцы.

Больных видел только на операционном столе. Палату его вёли два ординатора.

Диагноз ставился исключительно на основании описания МРТ.

Я спорить не стал, решив дождаться окончательного исхода у Жени. Может, они действительно не срастаются… Утверждать можно много, чего, но критерием истины является практика.

Старая, даже древняя методика, сработала. Как писал Маяковский – "старое, но грозное оружье!" К моему возвращению из России Женя уже мог полностью приседать и довольно неплохо ходил, ещё заметно хромая, но без палки. Впрочем, хромота убывала скаждым днём. Объем четырёхглавой мышцы бедра возрос за это время значительно. Клинически, то есть, при осмотре и при попытке сместить голень относительно бедра, выявлялась стабильность – точно такая же, как и в здоровой ноге. Наличие бассейна во дворе и близость моря позволили свести реабилитационный период к минимуму. В трёхмесячный срок я вполне уложился, полностью повторив деяние Федюшина! Эх, не было со мной рядом пытливого zyablikova, чтобы увидеть мою улыбку…

В принципе, можно было выписывать.

Женя был очень доволен исходом – особенно, после такого начала…

– Доктор, а бухать теперь можно?

Я снисходительно разрешил, о чём сильно пожалел уже через неделю. Оказалось, что Женя, начав, наконец, снова "бухать", насвинячился с неким "Тимуром Дагом" из русской диаспоры. Жене как раз китайцы, виновники аварии, выплатили 4 000 долларов, которые он потратил на операцию в "Туол Корке". Можно было и не экономить на вредных привычках, но пили они местный кампотский ром по 1 доллару 0.7 литровая бутылка. Пили и нахваливали…

– Йо-хо-хо и бутылка рома!

Распив по бутылке рома «на рыло», тёпленьким пиратам захотелось девочек. Вдвоём сели на женин мотобайк и рванули вверх, на Виктори-Хилл, на угол Френч и Мокрой – там была местная "улица красных фонарей", где за 30-ку "зелени" можно было "снять пару морковок на шорт". На ближайшем повороте Женя потерял равновесие и мотобайк рухнул на правый бок, на его оперированную ногу. Спортивный и молодой Тимур Даг успел сгруппироваться и выскользнуть, а вот мой грузный бывалый пациент оказался лежащим на боку, придавленным своим же транспотрным средством.

В том же положении, в котором обнаружил себя 3,5 месяца назад, сбитый пьяными китайцами…

Казалось, что всё пропало, но нет, мои швы с честью это испытание выдержали! Ничего колену не сделалось, только Женя глубоко ободрал себе всю ногу о шершавый асфальт, проложенный тут ещё "красными кхмерами".

Я потом не раз останавливался у него, когда приезжал в Сиануквиль.

Колено полностью восстановилось и совершенно не беспокоило.

Ну, что, карма, кажется, была почищена. Мечты мои сбылись.Сертификат продлён ещё на 5 лет.

Но я впервые всерьёз задумался об уходе из профессии.

В 2019-м исполнялось ровно 30 лет моей травматологической карьере.

Так больше продолжаться не могло.

От судьбы не уйдёшь

…были обнаружены указанные проблемы в системе ОМС: нестабильность финансовых параметров в деятельности страховых организаций и медучреждений, отсутствие решения задач оп вопросу повышения качества медпомощи, слабая обоснованность тарифов на медпомощь, отсутствие условий для конкуренции страховых медорганизаций.

https://iz.ru/1250397/2021-11-16/schetnaia-palata-opredelila-problemy-v-sisteme-oms-rf

В феврале 2018 года я вернулся в клинику Ах Куонг после полугодового отсутствия – по причине моего несогласия с кадровой политикой нашего босса Сохи. Недоразумение это было, наконец, улажено, и мне дали "добро" на занятие мною моей прежней позиции травматолога-ортопеда. Зато эти незабываемые полгода я провёл в сплошном релаксе на берегу Сиамского залива (Сиануквиль плюс Паттайя, кто знает), немного поработав при этом ВОПом (врачом общей практики) в китайской клинике. Море… моря там было столько, что оно уже плескалось у меня в черепной коробке вместо головного мозга, а одна мысль о свежепойманных свежесваренных королевских креветках… с ледяным элитным пивом “Саппоро” ($4.20 за 0.66)… о кампотских крабах с ледяным белым “Шабли”… о ледяной водке со свининой на гриле и русскими экспатами в отеле "Марине ризорт"… с так называем укропом… о прелестных ночных бабочках в баре "Стрекоза" на Френч—стрит… вызывала стойкий рвотный ответ. А ведь миллиарды людей по всему миру только мечтают о такой жизни… не осознавая, насколько же дауншифтингразрушителен для нормальной психики!

Поэтому я с энтузиазмом снова включился в деловой ритм столичной жизни и своих должностных обязанностей.

Коллеги и стаф были рады моему возвращению.

Не прошло и двух недель, как начмед объявил о том, что у нас вводится "бососо". Это был дословный перевод аббревиатуры "ОМС" (обязательное медицинское страхование)– государство за 4 месяца до выборов выделило средства в Национальный страховой фонд, и теперь каждый подданный местного короля становился застрахован. Теперь всех, у кого имелся полис "бососо", мы были обязаны принимать— не взирая на то, что Ах Куонг был сугубо частной структурой. Увы, наш босс Соха тоже был членом правящей "Народной партии", а партийная дисциплина – штука суровая. Товарищи сделали ему предложение, от которого невозможно отказаться – стало быть, невозможно отказаться и нам.

До сих пор у нас лечились или иностранцы – туристы и экспаты, множество которых в этой поистине райской стране бесперебойно обеспечивало Госпиталь пациентами – или богатые местные. Бедняки же попадали в Ах Куонг крайне редко, в основном, по экстренке, и после оказания помощи сразу уезжали в госЛПУ, где за собственно лечение с них ничего не брали, оплачивали они только лекарства и интерес врачу. Многие местные, узнав, что я работаю в Ах Куонге, качали головами – тхлайна, лок крупэт – очень уж у вас там дорого!

Теперь же наш дорогой госпиталь становился доступен и для ширнармасс. По утрам, в начале седьмого, когда я неспешно ехал на работу на своём "Райлее", я видел эти массы – ими плотно набивали клетки-кузова грузовиков, стоя, и везли эти стоячие прессы предельно худых людей за город – на многочисленные фабрики и заводы, а вечером везли обратно. Почти все арбайтеры были из провинций, из глухих деревень, едва умеющие читать и писать. Им платили не более 100 долларов США в месяц, но и эта сумма вынуждала крестьян сниматься с места и ехать в столицу на заработки.

В пять вечера, на обратном пути на виллу, я снова встречал эти автоклетки, столь же туго набитые сплошной многоголовой многорукой смуглой черноволосой человекомассой, окончательно отупевшей после 10— часового рабочего дня.

Большинство из них никогда в жизни не были у врача, имея проблемы со здоровьем. А проблемы здесь имели все – электорат в Королевстве был ужасно ипохондричен и вёл крайне нездоровый образ жизни, плюс вредные привычки и опасный стиль езды пьяным по ночам на мотобайке.

И теперь у всех у них был страховой полис, который гарантировал!

После пятиминутки начмед Жан Банашак попросил врачей остаться и проинформировал о нововведении.

– И что – они в этом "бососо" всё покрывают? – недоверчиво спросил онколог. – С нашими-то ценами, которые не каждому европейцу по карману?

– Абсолютно, – немедленно отозвался Жан. – Все обратившиеся разделены на 4 категории покрытия. Первая – амбулаторный прием врача с назначением лечения и последующим фолоу-апом. Фолоу-ап покрывается отдельно. Вторая категория – амбулаторный приём врача с амбулаторными манипуляциями… ну вот, привезли его с фабрики с травмой, dr.zyablikov зашил рану, вправил перелом или вывих и дальше наблюдает амбулаторно. Джинералист осмотрел, прокапал в Опиди (дневной стационар)… Я, как ЛОРик пропунктировал пазуху при гайморите… всё это вторая категория покрытия страхового случая…

Третьей категорией оказалось стацлечение – принял бососошного, госпитализировал, провёл курс стацлечения, выписал. Четвёртой, последней, оказалось лечение оперативное – независимо от объёма и сложности операции.

Мы внимательно выслушали.

– Это всё хорошо, мосье Жан, – промолвил инфекционист. – А в каких конкретно цифрах выражается сумма страхового покрытия для каждой из перечисленных категорий?

– Первая категория – $15 за случай. Вторя $25. Третья $75. Ну, и оперлечение – $320.

– Для всех 320? – прищурился хирург. – И резекция желудка 320, и парапроктит 320?

– Для всех 320, – невозмутимо ответил руководитель. – Наркоз тоже входит в эту сумму.

– Как, и эндотрахеальная анестезия и спинномозговая? – вскричал анестезиолог. – А если там риск наркоза вообще превышает риск операции?

Все зашумели. Начмед с тонкой улыбкой в углах губ подождал, пока наше возмущение утихнет и продолжил, как ни в чём ни бывало:

– Отказывать мы никому не имеем права, обязаны всех принимать. Причём, 24\7. Если кто-то из нас откажет застрахованному в приёме – страховики немедленно подадут в суд на Госпиталь! Страховые случаи не должны перекрываться – если пациент у вас оказался непрофильный, выобязаны сами закончить кейс, исправления в документах не допускаются…

– Это как же так, Жан? Кто же будет решать, к какому именно врачу им идти? – подал и я, наконец, свой слабый голос. – Кто будет заниматься сортировкой – как всегда, эти куры на рисэпшне, которые головы от экранов мобил не поднимают? Они же всех с любой болью направляют к травматологу! Я и так уже мигрени лечу, судорожные синдромы, язвенную болезнь желудка и 12-перстной кишки! Только что зубы не лечу, с этим у рисэпшна всё чётко… Нет, я согласен это делать за свои обычные 65 долларов для иностранца и 60 для местного, из которых половина – моя, надо же как-то деньги зарабатывать, а джинералист я не самый плохой, как показал опыт работы в китайской клинике. Но делать это за 15? Извини, начмед, но есть ещё и такое понятие, как "человеческое достоинство…"

– Не за 15, zyablikov,– прервал начмед мою сводолюбивую речь.

– А за сколько же?

– Я разве не сказал? – хитрюга обвёл невинными глазами нашу взъерошенную врачебную массу. – Это ВСЕГО 15, В СУММЕ 25, ИТОГО 75 и TOTAL 320 – за весь случай на весь Госпиталь. Ты, zyablikov, за амб.приём как профильного, так и непрофильного пациента, конкретно получишь $2.50 в зарплату…

–Что?? Уже только 2.50???– не поверил я своим ушам. – А морда не тре…

Я готов был броситься на Жана с кулаками, но начмед жёстко меня усадил:

– 15 долларов США – это покрытие! В это покрытие входит – консультация, общий анализ крови, общий анализ мочи, а так же рентген maximum в двух проекциях (на экране монитора, без печати), УЗИ. И лечение… то есть, те таблетки и мази, которые ты ему назначишь. Вот в эту сумму не только тебе, но и всем остальным придётся укладываться.

– Как?? А если ему надо не рентген, а компьютерная томография? Если он с черепно-мозговой травмой обратится?

– КТ у нас как стоил $130, так и стоит $130. Не покрывается – не назначайте.

– А как же мне тогда ЧМТ диагносцировать и лечить? И какое, б…ь,лечение я ему назначу – на такие деньги я смогу один “Ибупрофен” выписать, даже не “Диклофенак” с “Кеторолом”! А мази? на остаток от 15 можно только мочу приложить – да и то, собственную…

– Всё правильно, наконец-то мы добрались до сути, – посерьёзнел начмед. – Эти суки политишны, которые 40 лет пьют кровь народа, не озабочены ничем, кроме своей победы на выборах! Справедливо опасаясь за результаты голосования, вместо реальных достижений, они решили подкупить своих избирателей таким вот способом. Народу обещано беспрепятственное и бесплатное лечение в самых престижных столичных клиниках, которые прежде были для него недоступны. Благодаря низкому интеллекту и конкретному мышлению местных, они всё приняли за чистую монету. К сожалению, с нами никто ничего обсуждать не собирается – все, все просто поставлены перед фактом, и Соха (босс), и я, и Бопия (отдел кадров и бухгалтерия). О чём-то спорить и кому-то доказывать – поздно, а, главное – бесполезно. Там всё уже lock, stock and barrel. Мы, врачи – и местные, и баранги – стали заложниками опасных политических игр. Поэтому прошу всех отнестись максимально серьёзно к нововведению…

Жан на секунду отвлёкся, отвечая на звонок по мобильному, и закончил:

– Уже завтра мы начинаем работать с этим "бососо". Больные ни в коем случае не должны догадаться, что мы им не рады – раз, и что мы халтурим – это два. Нам нужно сохранить лицо, как бы у вас на душе не скребли кошки. Ещё раз – никому не отказывать! из обследования назначать только вышеперечисленное! лекарства назначать только из нашей аптеки! те, что есть в наличии, и только которые входят в сумму покрытия! Список я составлю и завтра раздам каждому. Никаких дополнительных обследований вне стен Госпиталя, никаких лекарств из других аптек – как бы вы не жалели больного! Стиснув зубы, делаем свою работу. Как говорится, "улыбаемся и машем"…

– Это понятно, – с досадой перебил я. – У меня огромный опыт работы с ОМС в России, особенно, амбулаторный. Ты вот что скажи, Жан, неужели эта правящая "Народная партия" так нашему Сохе руки выкрутила, что он пошёл на заведомо невыгодную для себя сделку?

– Ну, во-первых, Соха – замминистра здравоохранения, и не станет из-за этого терять свой административный ресурс. Тут все в одной лодке, круговая порука. Во-вторых, почему "невыгодную"? Это – деньги, пусть и небольшие, зато стабильные – больных с "бососо" будет много, в отличие от немногочисленных сейчас иностранцев. Зная, что в Королевсте в июне будут выборы, сюда сейчас старается никто не ехать, а местные экспаты уезжают на этот период в соседние Вьетнам и Таиланд. Предлагаешь нам всем лапу сосать, zyablikov?

– Нет, но 2.50 за один приём по ОМС… – замялся я.

– А сколько же ты в России получал за один приём по ОМС? – прищурился начмед.

– Ээээ…

Я быстро подсчитал в уме. На приёме в гор.поликлинике в Московской области моя месячная зарплата в 2013 году составляла 21-22 тысячи рублей – примерно 700 долларов США, при том, что практически все обращавшиеся были с полисом ОМС. В день я принимал в среднем 30 больных, моя медсестра исправно заполняла статталон и отдавала его "в статистику", где все они скрупулёзно подсчитывались вручную тремя или даже четырьмя сотрудницами. Рабочих дней в месяце было… ну, пускай 20. 30 больных умножаем на 20 рабочих дней… Итого за приём 600 пациентов в 2013 году я стабильно получал 700 долларов США. Разделим 700 на 600… чуть больше 1 доллара США!

Это при том, что при дефиците медсестёр в нашей поликлинике я нередко оставался на приёме один, и принципиально не писал тогда статталоны. А старшая сестра все ходила и капала на мозги—“подавайте талоны, пишите больше явок”. Один месяц я наоборот, приезжал на час раньше, брал произвольно 20 карточек и всем им писал явку сегодня. В первом случае я не заметил, что моя зарплата уменьшилась, во втором, мне насчитали лишние 1.500 рублей. По той же методике 1500: 20х20 = между 3 и 4 рублями… чуть больше 10 центов США по тогдашнему курсу, или 60—80 рублей за час работы (если писать липовые явки в картах можно назвать работой, но все эти “явки” мне были зачтены страховой компанией)!!!

Просто интересно, есть ли в мире ещё такая страна, в которой за 1 час учтённой работы платят 1 доллар?!

Больше я подобных экспериментов с "мёртвыми душами" не проводил, предпочитая иметь дело с живыми – с тех можно было реально "содрать", и "содрать" как следует.

Если же считать 1 доллар за одного больного в огромной, богатой ресурсами, вставшей с колен Державе, то за один реальный приём в маленьком, бедном тропическом Королевстве (не имеющем ни нефти, ни газа – вообще ничего) мне обещали в 2,5 раза больше!!!

– Ну что, будут ещё возражения? – Жан обвёл глазами присутствующих.– Как видите, речь здесь идёт только о деньгах. Если они обещают их исправно выплачивать, то на стац.лечении мы с вами сможем даже заработать, если грамотно оформить документацию. Поэтому не надо кислых лиц, коллеги, как говорит zyablikov, “работаем, как негры”…

– Работайте, негры – солнце ещё высоко,– поправил я. – Ну, раз кроме нас, тут других евреев нет, за копейки работать…

– Ourselves alone,– распустил нас начмед.

* * *

Назавтра уже с самого утра народу (больных) в нашем просторном холле было пугающе много! Даже беглого взгляда оказывалось достаточно, чтобы смутиться. Поражало даже не их количество, а качество. Впечатление создавалось такое, что к нам въехал молчаливый цыганский табор – ибо внешнее сходство, по цвету кожи, разрезу глаз и воронению волос у южных народов было чрезвычайно велико. Не хватало лишь пестроты, веселья, гитар и медведя. Это были именно те “низы”, которых ранним утром развозили на работы живым весом, почти такие же беспощадно эксплуатируемые массы, какие показаны в культовом фильме “Индокитай”. В принципе, для масс мало что изменилось за эти 70 или 80 лет, прошедших с эпохи колониализма— кроме возможности якобы получить высоквалифицированную медицинскую помощь, которой они теперь спешили воспользоваться.

Я едва успел вернуться с обхода, как меня позвали в перевязочную.

Там сидел довольно молодой парень по имени Вути Сопиа, 23 года, с так называемой "мордой лица". Драки тут практически не встречались, разве что пьяные китайцы качнут права в ресторане, поэтому происхождение ран и ссадин было иное – возвращаясь поздно вечером пьяным на мотобайке, упал с него и проехался щекой по местному асфальту, который в целом напоминает поверхность шифера, только намного острее и грубее. Зашили его в гос.госпитале, и теперь он обратился к нам по «бососо».

На мой взгляд, ничего особенного у Вути Сопии не было – ушитая рана нижней губы, множественные ссадины лица, кистей, коленей и локтей, отек щеки справа (что могло свидетельствовать о переломе нижней челюсти), бессимптомный "сотряс". От молодого человека сильно пахло перегаром и какой-то жуткой, тоскливой депрессией. Глядел он на меня нехорошо, из-под лобья – нагло, тревожно и недоверчиво. Да и сам он был маленький, взъерошенный, остроносенький, как дятел Вуди в американском мультфильме. Я собрал анамнез, провел общий осмотр, общехирургический и неврологический осмотр, велел профилактически привить от столбняка, направил на рентген мозгового и лицевого черепа – да, подтвердился перелом угла нижней челюсти…

“Слава Будде, не ко мне”, – с облегчением подумал я. Больной этот почему— то с каждой минутой становился мне просто физически неприятен, не из—за $2.50, а вообще, в целом – что довольно редко со мной случается. К местным же я всегда относился максимально снисходительно – это всё-таки их страна. И покровительственно, по целому ряду причин – как бывший Старший брат эпохи Развитого социализма, как европейский врач, несущий цивилизацию, как просто высокий толстый белый господин “баранг” и как человек вдвое старший по возрасту.

Но вот тут не мог побороть брезгливости.

Я велел медбрату передать, что пациент нуждается в осмотре орофациального хирурга, которого к нему уже вызвали (и к которому и уходили мои 2.50). Медбрат по имени Бун Торн и Вути Сопиа о чем—то вдруг оживлённо заспорили. Я, написав свой осмотр и рекомендации, хотел уйти.

– Что там, Бун Торн? – с нехорошим предчувствием спросил я.

– Доктор, бонг говорит, что ему надо сделать КТ. Бонг за этим сюда и пришёл, так как знает, что у нас есть КТ.

– Ему? То есть, твоему бонгу? КТ? Это ещё зачем? И так видно, что перелом челюсти. Сейчас придёт стоматолог из Университета, сделает бонгу лигатурное связывание зубов.

– Я так и сказал, но бонг думает, что у него – гематома.

– Ну, мало ли, что он там думает, – начал сердиться я, разглядывая этого довольно мизерного персонажа, который зыркал на меня своими чёрными глазами, как пойманный хорёк. Его манера очень собранно, с достоинством держаться напоминала мне раненого в позвоночник палестинского террориста патриота в приемном покое 19—й московской больницы в 1984 году. – Если бы я так думал, Бун Торн, то назначил бы ему КТ, а поскольку я не назначил ему КТ, то это значит что?

– Что это значит? – тревожно нахмурился медбрат, за ним пациент.

– Это значит не только, что я так не думаю, а то, что гематомы у него никакой нет, – оскалился я в строгой дипломатичной улыбке. – Так и переведи своему бонгу.

В России я бы на этом развернулся и ушёл, но здесь такие выходы из разговора не приветствовались, все—таки частная клиника, можно сказать – элитарная, к тому же, потеря лица… поэтому я терпеливо дождался, пока Бун Торн переведёт мой английский на ихнюю тарабарщину.

– Бонг говорит, что хочет, чтобы ему сделали КТ.

Мне показалось, что и Бун Торн тоже хочет, чтобы бонгу сделали КТ. “Бонг” у них означало “брат” или “сестра”, как обращение к равному. Я давно заметил эту национальную особенность, что местные всегда будут солидарны против белого “баранга”, как собирательного образа угнетателя и колонизатора, какие бы блага цивилизации он им не нёс, поэтому терпеливо перешел ко второй линии обороны.

– Мало ли, что бонг там хочет! Их страховая нам КТ не покрывает. Или пусть бонг оплачивает обследование из своего кармана, или пусть молча ждёт стоматолога. Я считаю, что КТ здесь вообще не нужно, диагноз мне ясен и без него.

– Бонг говорит, что ему покроют КТ…

– Как же бонгу они покроют, если никому не покрывают?

– Бонг говорит, что у него бпу (дядя) сам врач, работает в “бососо”, этот дядя ему и велел обратиться в Ах Куонг и сделать КТ… – убедительно ответил Бун Торн.

А, ну вот, мы и добрались до дна… точнее, "подонков". Вот почему так туго идут переговоры – потому, что уже насрал дядя. Дядя, блять… весь местный народ представлял собой одну большую семью… но ведь только вчера начмед Жан категорически запретил направлять этот контингент на КТ!

К тому же “бпу” у этих бонгов означало “дядя” буквально, но не кровный родственник.

На пятом году я уже немного разбирался в местных названиях.

– Слушай, Бун Торн, меня существование какого—то дяди, пусть даже самых честных правил, абсолютно не убеждает! Вы тут все бонги, все братья и сёстры, дяди и тёти, а я ему направление на КТ не дам, точка…

– Что происходит? – в перевязочной вдруг откуда ни возьмись оказался Жан. Я доложил ему о козлящемся пациенте, но начмед тоже вдруг неожиданно занял сторону бонга.

– Точно, тебе покроют? – переспросил он, остро взглянув на больного.

И Вути Сопиа, и Бун Торн с радостной готовностью подтвердили – да, да, покроют, покроют, ба—ба бан срул окун чраэн на, трах тибидох тибидох.

Жан в пылу организаторского рвения порой начинал страдать бонапартизмом, и нужно было воспринимать это как данность.

– Короче, так, zyablikov. Пиши направление, пусть сделают этому КТ головного мозга. Потом госпитализируй с “политравмой” – ушиб там головного мозга, перелом челюсти, множественные раны и ссадины… пусть стоматолог его зашинирует в палате. Назначь метамизол и цефтриаксон, и пусть полежит – оформим по третьей, а то и четвёртой категории бососо!

Было не то, что обидно – а очень обидно. Но после 50 ты уже умеешь сдерживать себя, даже внутренне… и я сделал так, "как старший приказал". 320 долларов США по четвёртой категории бососо – деньги на весь Госпиталь небольшие, но за неимением пациентов, почему нет? С паршивой овцы хоть шерсти клок, а в том, что этот бонг – именно паршивая овца, я нисколько не сомневался…

Разумеется, выцыганенный КТ показал нам только то, что уже показал рентген – перелом угла нижней челюсти. С мозгами (на КТ) у бонга всё было в порядке. Я записал свой осмотр в историю болезни, назначил анальгетик и антибиотик, велел положить бонга в общую палату и умыл руки, как Понтий Пилат, приговоривший Христа.

Больше к Вути Сопии я сегодня не подходил, хотя вновь поступившего пациента полагалось навещать как можно чаще, интересуясь не столько динамикой состояния, сколько его аккомодацией – в смысле, бытовыми удобствами в палате. Существовала опасность, что предоставленный сам себе пациент вдруг резко передумает у нас лечиться и сбежит в другую клинику, даже из общей палаты. К тому же, надо было убедиться, что приходил стоматолог.

Я вдруг мучительно – пронзительно, колюще – остро, почувствовал себя снова в России! поэтому захотелось всячески солить моему пациенту, делать пребывание для него в госпитале максимально некомфортным. Или наоборот, не делать пребывание комфортнее, чем позволяло ОМС.

Приходил к нему стоматолог, или не приходил к нему стоматолог… есть жизнь на Марсе, нет жизни на Марсе…

Наутро тоже к нему не пошёл. Я всегда приезжал в Госпиталь на своём тюнингованном "Райлее" к 06.20, пристёгивал байк к ограде тяжеленной ржавой якорной цепью, переодевался и до начала пятиминутки (07.00) по-быстрому обходил своих пациентов. К двоим я зашёл, они лежали в отдельных палатах – один был американец 65 лет после декомпрессивной ляминэктомии по поводу костной формы люмбального стеноза, другой швейцарец 77 лет с множественными переломами рёбер, оба экспаты. Американец платил наличными, швейцарец имел европолис ДМС. Как говорится, вполне "состоятельные кроты". Проходя мимо общей палаты в 6 коек, я краем глаза заметил, что бонг там полусидит со страдальческим видом на функциональной койке с пультом и гидравликой (простых коек Соха в своём госпитале не держал), а вокруг него хлопочет немолодая женщина – мать, наверное.

Челюсти бонга, насколько было можно разглядеть из коридора, были успешно шинированы.

Неудержимо захотелось по—русски с грохотом, торжественно вкатить сюда табельную обшарпанную койку из недр ЦРБ – с провисшей сеткой и обоссанным матрацем, заставить Вути Сопию перелечь на неё. А функциональную кровать укатить хоть на склад, пусть там стоит годами, ржавеет, блять, но целее будет!

И выгнать мать из палаты – он не лежачий, есть часы посещений, вот тогда и приходите.

Эх, как же всё правильно в России-то было! Не ценил…

Кроме Вути, были заняты ещё койки в этой палате. По задёрнутым занавескам-ширмам я установил, что там лежали женщины.

Палаты на мужские и женские в Королевстве не делились.

После пятиминутки пошли на общий обход. При ближайшем рассмотрении пациент “бососо”, у которого я теперь считался лечащим врачом, жалоб практически не предъявлял, состояние его было удовлетворительным, зашинирован бонг был вполне профессионально, и я объявил о своём решении выписать бонга на амб.лечение у хирурга-стоматолога. По самому Вути Сопии и его матери было видно, что выписываться они не готовы. Ещё бы, тепло, светло и мухи не кусают! Условия в общей палате госпиталя Ах Дуонг наверняка были получше, чем в том углу, в котором они с матерью ютятся за 10 долларов в месяц…

Желание выписать больного на амб.лечение от этого только усилилось, но Жан отечески похлопал его по спине, что-то ободрительное сказал матери, и бросил мне через плечо -

– Пусть ещё полежит, назначения те же…

Двое бососошных женщин в палате были бонгини средних лет, физически измученные 12—часовым рабочим днём и большой семьёй, жалующиеся вообще на "всё". Лечащим врачом их был сам Жан, этим кололи витамин Б1 и метамизол с димедролом.

– Слышь, Жан… – немедленно сказал я ему после обхода. – А морда у пациента вдоль не треснет – тут ещё сутки лежать?

Начмед объяснил, что в договоре с "бососо" нет госпитализации на сутки – minimum, неделя, тем более с диагнозом "политравма".

– Иначе не оплатят нам по четвёртой категории…

– А за КТ они как, уже заплатили?

– Ну, как ты себе это представляешь, zyablikov? Мы им только через неделю документы передадим. А уж когда деньги придут, один Будда знает. Нормальные-то страховые выплаты с большой задержкой производят, а уж эти…

– А если не заплатят? Я вообще не понимаю – ты на пятиминутке позавчера вроде бы все точки над "и" расставил, а теперь сам первый и нарушаешь. Договор читал?

– Договор написан на национальном языке, zyablikov. Это ты у нас знаток ихних закорючек.

– И как же ты с этим договором работать собираешься?

– Если что, я Бопию зову. Кое-как она мне переводит.

– А Соха что? Ему же деньги терять, если она не так тебе переведёт.

– Соха занят сильно. Было бы у тебя пятеро детей и все дочери, я бы на тебя посмотрел. Ладно, ты что, сильно загружен, zyablikov? Отбою нет от пациентов? Американца ты сегодня выписываешь, немца…

– Он швейцарец.

– Да ну его, упрямый, как осёл… то есть, как обычный немец. И будешь снова лапу сосать без больных? Вот тебе больные – работай! Клади всех, кого сможешь, пусть дают койко—день. А об оплате предоставь заботиться мне и Сохе…

Делать нечего, наши цели – ясны, задачи— определены, и я взялся за работу, товарищи, бонги и камрады…

* * *

… оказывается, вчера вечером Жан "перетёр" с Сохой насчёт бососо. Идея начмеда была проста, как мычание— "мы работаем, они платят". Пусть они платят нам так, как указано в договоре— $15, 25, 75 и 320 за соответствующий кейз. Но мы-то работаем много, ибо нуждающихся в лечении среди этого "глубинного народа" много, едва ли не каждый; пропускаем накопившуюся массу через Госпиталь, подаём рипорты – инвойсы им в ОМС, а те нам их оплачивают! Ловкость рук, и никакого мошенничества! Перед Выборами денег тем более не должны жалеть… по логике вещей… поэтому товар-деньги, как учил Карл Маркс.

Соха был эдакий увалень, отец многочисленного семейства, Госпиталь достался ему от покойного отца. Ходили слухи, что бизнесов разного рода у Сохи предостаточно, и все они гораздо более эффективные, чем медицинский. Что Госпиталем в целом Соха тяготится, и тащит его только потому, что так хотел отец… да и мать его сюда постоянно приезжала, ей в холле кололи инсулин, и madamе Sally тут же обедала, сидя у бюста покойного мужа. Бабке (воспитаннице французского института благородных девиц) одной дома было скучно, а так хоть какое—то разнообразие, посидит, на людей посмотрит, посплетничает со стафом. Поэтому якобы планам Сохи – переделать Госпиталь в отель – осуществиться было пока что не суждено, и он вникал в наши проблемы поскольку, постольку, всецело полагаясь на Жана.

Про “бососо” Соха сам ничего не знал, понятия не имел – что это за контора и насколько она платежеспособно— добросовестна. Его просто поставили перед фактом – "есть мнение, что…" Поскольку в ОМС работали одни его соотечественники, вдобавок была замешана политика, на дворе – второе десятилетие XXI века – время нового тоталитаризма – босс ответил Жану что-то обтекаемое, вроде "ну да, раз вы работали, они вам заплатят".

Жан воспринял это как руководство к действию – чем больше мы будем работать, тем больше денег заработаем! Причём, больше не значит “лучше”, что с ОМСными бососошными мы станем цацкаться так же, как с барангамиили богатыми местными, тратить на них время и дорогие лекарства?! Не смешите мою Клятву Гиппократа, как говорится… Осмотрел, рентген, ОАК-ОАМ, положил, назначил метамизол и витамин Б1, подержал недельку и досвидос, чомриплиэ! В этой массовой халтуре была, однако, своя логика и бенефиты, особенно, для физически измученных женщин – в Госпитале они могли хоть отлежаться и отоспаться, покинув его практически здоровыми. Мужчины тоже лежали в силу ипохондричности и запуганности, но те все были лентяи, соответственно эффективность постельного режима у них была меньше.

Я диагностировал им "острые артриты"… "острые миозиты"… "острые спондилиты"; рентгенолог Дара писал страшные слова «fissura narrowing» и "degeneration" с "calcification", лаборатория тоже была в курсе и исправно рисовала бососошным в анализы лейкоцитоз и повышенную СОЭ, в моче – белок и эритроциты. Записи в историях я делал – не подкопаешься! Расчёт был на то, что от столь академично оформленной документации страховики не смогут отмахнуться, найти в ней ошибки тем более – и оплатят нам все кейсы как с куста!

Постоянный поток больных создавал нам теперь стабильную нагрузку, примерно такую, как и в России. Оперировать, правда, не рвались ни я, ни хирург, ни ЛОР, с чем Жан был совершенно согласен.

–Пока мы там с одним за $320 возимся, за это время можно десятерых за $75 обслужить…

Собственно, лечебной работой теперь никто не занимался. По-английски никто из бососошных не разговаривал, поэтому опрашивали с переводчиком—медбратом… пара вопросов… мудрый кивок… осмотр не вставая из—за стола… направление на рентген и на анализы… информирование больного о необходимости стац.лечения на неделю… написание осмотра в историю на полстранички… пара крестов в листе назначений … следующий!

В этой суматохе как—то стал забываться бонг Вути Сопиа… вернее, он по-прежнему бесил меня по утрам на обходах, даже не столько сам, сколько тем, что Жан с ним как-то особо любезничал – как со своим, что ли. Причиной, конечно, были те самые $130, которые бососо должен был перечислить Госпиталю, вернее, дядя бонга, который работал в этом бососои мог сделать так, что деньги будут перечислены (а мог сделать и так, что деньги ни в коем случае перечислены нам не будут) – вдобавок к тем $320, что должны были капнуть за "операцию на челюсти", которой мы обозвали лигатурное связывание зубов. Расчёт был все тот же – на безаппеляционную академичность подаваемых нами документов, в которых найти ошибки нельзя, а оспорить невозможно, разве, что там какой-нибудь ас медицины попадётся в качестве эксперта – но это вряд ли… а обычные эксперты обычных страховых компаний обычно проглатывали все, что мы подавали, без вопросов.

Эта зависимость Жана от пациента, его поведение, как будто он был наш человек на обходах, действовали мне на нервы. Наглость же бонга лишь возрастали от обхода к обходу, он как раз к обходу начинал завтракать своей пахучейбайчой и отнюдь не вскакивал нам навстречу, как в первый день, а в пятницу уже демонстративно лежал на койке и разглядывал нас с Жаном как "хозяин вся страна".

– Ладно, выписывай его сегодня, – распорядился Жан. – Пусть уже идёт к стоматологу, там закрывает кейс.

* * *

С пачкой историй я спустился к себе в кабинет. Под дверью уже ждал новый бососошный – это был смуглый сухощавый мужичок лет 35, довольно прилично одетый для местного, явно не физического труда, явно с образованием и явно не сильно больной, а вообще трудоспособный – так много информации ты успеваешь считать за те секунды, что впервые видишь пациента. Это бы всё ещё ничего, но в глаза бросился его расслабленный и торжествующий вид – мужичок сидел со скрещёнными на груди руками, оживлённо посверкивая черными блестящими глазами навыкате, нянча в углах губ только ему понятную улыбк у – ни дать ни взять, князь Андрей перед танцем с Наташей Ростовой.

– Доктор zyablikov, к вам пациент из бососо, – объявил Бун Торн, кладя файл пациента на мой стол.

– Сейчас, пусть подождёт в коридоре, – крикнул я, увидев улыбающееся от уха до уха рыло, немедленно всунувшееся в мой кабинет вслед за Бун Торном.

Всё стало ясно – этот образованный тип пришёл с какой-то старой проблемой и хочет не просто проконсультироваться, а узнать "второе мнение". Это было здесь обычной практикой, когда после неуклюжего лечения у местного ортопедиста, местные пёрлись ко мне узнать мнение доктора-баранга. В этом случае консультация превращалась в тягучий спектакль – меня заведомо ставили в очень трудное положение и внимательно следили, как я из него выпутаюсь, не потеряв лица. Слова и действия местного лок крупэта доносились до меня в стенографически-первозданном виде, и теперь я должен был не только их объяснить, но и объяснить, что именно было не так, что надо было сделать тогда и что, наконец, нужно сделать теперь, чтобы решить проблему. Ситуацию осложняло то, что никакой предшествующей документации при этом больные не предъявляли, кроме пары мятых бумажек с их настенной письменностью в полстрочки, и закорючкой вместо подписи. Местные врачи крайне не любили писать ничего, кроме направлений и рецептов. Весьма агрессивное отношение было у них к записям цивилизованных врачей – ни один местный лок крупэт принципиально не читал предъявляемые ему бумаги от евроколлеги ли, от южнокорейца ли, от японца ли – "мне это не надо, я и так всё знаю, и так всё вижу". Один такой умник даже швырнул выписки в корзину для бумаг, едва больные вручили ему их – для придания вескости своей персоне!

Всё это было очень утомительно, в отношении местных лок крупэтов нужно было соблюдать особую деликатность, ибо малейшее слово правды в их адрес из уст коллеги-баранга моментально становилось всем известным, начинался"«кипеш" в местных медицинских кругах и звонки Сохе по поводу "сильно борзого иностранца".

Поэтому толку от таких консультаций с "сэконд опинион" не было никакого, лок крупэт уже успевал напаскудить так, что сделать уже ничего было нельзя, кроме, как подать на него в суд, на что даже намекать было опасно. Поэтому подобный приём сводился к часовому тупому боданию с больным и его родственниками лоб в лоб за 30 долларов США, которые мне приносила подобная "консультация". Консультируемых лишь раззадоривали мои затруднения. Нужно было через переводчика повторять раз по пять каждую свою фразу, возвращаться в начало разговора, при этом стараясь не потерять лицо, хотя обматерить даунов и выгнать их нахер было бы самым правильным деонтологическим ходом!

Я сразу понял, что именно такая консультация ждёт меня в коридоре, но только не за $30, а за $2.50, и именно меня сейчас будут иметь во все щели. В России, положим, меня крайне редко имели во все щели, несмотря на безграничные возможности отечественной медицины иметь врача во все щели. В последние годы так вообще не имели, ибо я развил невероятное, просто звериное чутьё относительно возможных ситуаций, когда тебя могут поиметь, пусть даже не во все щели, а только в одну. И успешно избегал подобных ситуаций, с ловкостью тореадора уклоняясь от поимеющего орудия в самый последний момент.

И вот, спустя три с лишним года после того, как я в принципе избавился от самой возможности подставить какую-нибудь щель для поимения, "мистер Сомнанг Порн, 37 лет", как было написано на файле, всего за $2.50 имел меня, zyablikova, легко и изящно во все щели, данные мне природой!!!

В России, например, мог бы отделаться от Сомнанг Порна 400 различными способами – скажем, направить на рентген, который ему у нас не сделают, направив по месту прописки, направить на консультацию ревматолога (которого в поликлинике нет), или невропатолога (запись через три недели), на КТ, на который запись на 31 декабря 3000 года… наконец, к хирургу… на стац.лечение тоже можно – его, конечно, вернут обратно, но спесь собьют…

Но тут, “в Азии-с", вопрос должен быть решён здесь и сейчас, и точка!

– Зови,– махнул я Бун Торну.

Сомнанг Порн начал что-то говорить медбрату ещё в коридоре, свободно излагая свою anamnesis morbi с полной уверенностью, что его рассказ актуален, животрепещущ и необыкновенно захватывающ. Уверенность пациента в своих нарративных способностях даже не поколебало выражение моего лица, настолько безэмоционально-глубокое, как длинная и бездонная впадина между моими ягодицами.

Бедный Бун Торн тоже был подавлен этой безудержной речевой продукцией, едва улучив возможность сказать -

– Доктор, у бонга была травма голеностопного сустава два года назад и бонг лечился у лок крупэта…

Этого было достточно, чтобы я бесцеремонно прервал словоохотливого бонга:

– Скажи ему, чтобы принёс все предшествующие документы, рентгены, рипорты от лок крупэта – только тогда буду его слушать.

Надо было видеть, как самодовольная улыбка медленно исчезает с широкого лица Сомнанг Порна, по мере того, как Бун Торн транслировал мои слова.

Её сменило крайнее недоумение.

– Бонг говорит, что лок крупэт не давал ему никаких рипортов…

– Скажи бонгу, чтобы съездил к лок крупэту и взял рипорт, – пожал я плечами как мог, казуально.

– Но это было два года назад, и лок крупэт едва ли помнит бонга…

– Пусть бонг скажет лок крупэту, что пошёл к врачу-барангу, а врач-баранг требует рипорт, – развёл я руками.

– Зачем доктор-баранг требует рипорт, вот лок крупэту все понятно без рипорта от врача-баранга…

– Куда уж врачу-барангу до лок крупэта… – не сморгнул я. – Тем не менее, если бонг лечился у одного врача, а потом пошёл к другому, от первого врача должен быть рипорт – таковы правила медицины – не только в Королевстве, но и по всему миру.

– Но лок крупэт…

– Когда я закончу консультировать бонга, я напишу ему рипорт, один в страховую компанию, другой ему на руки, ибо таковы правила… – неумолимо закончил я мысль, наклоняясь вперёд.

– Бонг просит посмотреть его без рипорта.

– Посмотреть бонга без рипорта невозможно, – я сосредоточенно открутил и прикрутил на место колпачок ручки.– Это противоречит правилам.

– Но бонг застрахован в “бососо”, там нет таких правил – сказали, идите, вас осмотрят…

Я не спеша почесал сперва правую щеку, потом левую.

– Я осмотрю бонга, если он предоставит мне рипорт от того врача, который его лечил до меня.

– Доктор хочет сказать, что он бы осмотрел бонга без рипорта, если бы бонг заплатил в кассу?

– Я такого не хочу сказать, – потянул я себя за мочку уха, глядя в окно. – Я не понимаю, зачем терять время в этих препирательствах, не проще ли поехать к лок крупэту, взять у него рипорт и вернуться сюда.

– Бонг будет звонить в “бососо”.

– Это сколько ему угодно. Пусть усрётся (это по русски, в сторону). Я буду счастлив прочесть рипорт, осмотреть бонга и решить его проблему.

Возмущённый до предела, с заострившимся носиком и сощуренными глазами, Сомнанг Порн выхватил мобилу, как оружие, но я попросил Бун Торна, чтобы тот разговаривал за пределами моего кабинета. Пожалуй, первый раз за три года работы в этом кабинете тут начался скандал, и я с огромным удовольствием ощущал упоение от мощи разыгрывающейся стихии. В России это была неотъемлимая часть моей работы, придающая ей необходимую остроту. Здесь же, в желании добиться максимального эффекта от своего диагностического и лечебного искусства, а так же создания максимального комфорта для пациента, я совсем забыл о скандале и понял, что все эти четыре года я не жил совсем – так, существовал…

* * *

Уже через 5 минут Бун Торн передал, что доктор Жан вызывает меня к себе в офис.

Там на кожаном диване сидел непринятый мною Сомнанг Порн с видом человека, оскорбленного в своих самых лучших чувствах. За столом сидел злой, как крокодил, выпустивший из пасти жирную добычу, Жан. Весь стол был завален файлами бососошных.

Между начмедом и мной состоялся очень крупный разговор при пациенте, который, впрочем, едва ли понимал наш великомогучий. Жан сказал, что больной поставил на уши всё бососо, что они звонят Сохе, что я немедленно должен перестать заниматься х…нёй и пойти проконсультировать пациента. Я ответил, что без рипорта от лок крупэта качество моей консультации будет ниже, чем с рипортом, а это противоречит Клятве Гиппократа – раз, и может повредить интересам больного – два. Жан ответил, что ничего, более шизофренического он в своей жизни от коллеги не слышал, что раз так, то он расценивает моё заявление, как саботаж и будет ставить перед Сохой вопрос о моей дальнейшей работе в Госпитале! Я ответил, что действую сейчас исключительно в интересах больного, бососо госпиталя и Сохи, что то, что тот факт, что они платят нам за подобную консультацию сущие копейки, из которых мне причитается 1/6 часть, не должен сказываться на качестве медобслуживания прикреплённого населения! что в России, например, я вообще работал бесплатно, зато качество моего обслуживания было высочайшим! и что вся документация со всеми рипортами у меня всегда была в полном порядке!! Что в России в ОМС застраховано всё население, и что я лучше всех тут знаю, как надо правильно работать с бососошными – должна быть система, а не чьи-то там хотелки-возмущалки…

На этом Жан замахал на меня обеими руками и указал на дверь – исчезни немедленно, красноречивая и ушлая русская свинья, я в печали…

Победа была, таким образом, одержана, можно было ехать домой и пить водку с устрицами.

Тем более, повод – никому и никогда не поиметь легендарного zyablikova!!!

Тем более, в каком-то третьесортном тропическом Королевстве…

В субботу вечером (мы работали по шестидневке) я всегда пил водку с устрицами. Ничего более притягательного в жизни я не пробовал, ничто не могло сравниться с тончайшим удовольствием от этого мероприятия. Ради него я приобрёл за 280 долларов здоровенный холодильник с огромной морозильной камерой.

Сначала я покупал устриц. Последние продавались на рынке морепродуктов на 592-й улице на пересечении её с узкоколейкой. Запах моря приводил вас к цели даже вслепую, сгущённый запах моря ощущался за километр. По обе стороны улицы стояли торговые прилавки с огромными алюминиевыми тазами с проточной водой, в которых шевелили усами и вращали глазами на стебельках жирные, сантиметров по 15-20 длиной, креветки… шевелили ластами морские цикады… пускали пузыри кальмары и осьминоги… но меня интересовали устрицы! Эти хранились в тазах просто пересыпанные толчёным льдом. Каждая устрица со створкой была упакована в отдельный целофановый пакетик. Стоили они 3000 риэлей десяток, при курсе 4.100 риэлей за доллар, и я брал обычно сотню ещё днём.

Пакет с устрицами, пересыпанными льдом, я помещал в морозильную камеру, туда же ставил толстую матовую бутылку французской водки Karavan 0.7 литра, и четыре мокрые снаружи стопки. К моему возвращения стопки и бутылка покрывались льдом, а устрицы приобретали каменистую плотность.

Придя домой вечером, действовать нужно было быстро и оперативно.

Первым делом, вынимались 4-5 устриц и вытряхивались из пакетиков на поверхность стола. Температура окружающего воздуха была плюс 32-35 градусов Цельсия, поэтому оттаивали они мгновенно. На середину мякоти каждой устрицы нужно было положить крупинку каменной соли и приготовить столовую ложку. Не отходя от кассы, вынималась обледеневшая стопка и бутылка, в которой тяжело колыхалась охлаждённая до -18 градусов Цельсия французская водка…

Откручивалась пробка, водка наливалась в стопку, бутылка ставилась обратно, стопка бралась большим и указательным пальцами правой руки, подносилась к губам, выпивалась залпом. Десять-пятнадцать секунд следилось за ощущениями. Дальше бралась лодка и устрица №1, ложкой подковыривалась и ам! съедалась… затем устрица № 2, устрица № 3, № 4… и произносилось громко с причмокиванием-

– Жить, как говорится – хорошо!

Пустая рюмка ставилась обратно в морозилку, вынимались ещё 4-5-6 (сколько вынется) устриц, вытряхивались из пакетиков… и последовательность описанных процедур повторялась в деталях, за исключение того, что рюмка каждый раз участвовала новая, хорошо обледеневшая.

В ту субботу …марта 2018 года именно так всё и должно было произойти.

Я приехал на своём верном "Райлее" на виллу в 17.20, припарковал его под лестницей. Солнце быстро садилось за крыши пагод. Поднялся на второй этаж, принял душ, переоделся.

Открыл морозилку, вытряхнул 4 устрицы, посолил, достал рюмку и бутылку, налил, выпил…

И тут зазвонил телефон.

ЖАН!!!

– Слышь, zyablikov… ты уже дома?

– Да, вот, расслабляюсь после интенсивной рабочей недели…

– Расслабляться надо только тогда, когда ты закончил работу.

– А что, я разве ее не закончил?

– А твой пациент?

–Какой ещё мой пациент?!

– Этот… который с переломом челюсти. Он тебя ждёт сидит.

Вути Сопиа, придурок!!!

– Как? я же написал ему выписку… оформил страховой случай, тебе отдал!!

– Это понятно, а швы ему кто снимать будет?

– Швы? Какие ещё швы? Ах, швы… ну, сейчас приеду, сниму.

– И впредь будь, пожалуйста, внимательнее. Иначе качество медпомощи застрахованным пациентам начнёт неизбежно страдать! И священная клятва Гиппократа будет вами нарушена, доктор zyablikov…

– Понял, шеф… еду…

* * *

Со следующей недели работа с ОМС пациентами, или бососо, как они здесь назывались, продолжилась в полную силу. Количество обращающихся неуклонно увеличивалось, и первое, на что я обратил внимание, придя в Госпиталь в понедельник – что были сняты кожаные подушки со всех диванов в нашем просторном холле. Эти диваны были из натурального дерева, как и вся мебель в Королевстве, и такого качества, о котором мы в европах даже не подозреваем. Для удобства пациентов сверху на деревянные сидения были уложены подушки, а теперь их не было- Соха, побывав здесь в воскресенье, распорядился снять, чтобы бососо их не засидело.

В холле, несмотря на ранний час, было уже черным-черно… не в расистском, а в деонтологическом смысле, если так можно выразиться. Несмотря на стабильный приток больных, особой радости от этого коллеги не испытывали, просидев всю пятиминутку с кислыми лицами. Жан тоже провёл заседание скомканно – понимал, собака, что ведь могут и не заплатить нам за весь проделанный объём работы, и узнать это был единственный способ – дождаться середины марта, когда бососо должны были перечислить нам деньги.

На обход сходили тоже, как в концлагере. Все четыре общие палаты были забиты вперемешку мужчинами и женщинами, отгороженными друг от друга ширмами, по 6 коек в палате. Зато одноместные и VIP палаты пустовали – всех нормальных пациентов выписали, а новые не поступали.

Статус нашего госпиталя падал на глазах.

Между тем, единственным надёжным способом заработать, оставались обычные наши пациентиы – туристы, экспаты, богатые туземцы. Поэтому я очень обрадовался, увидев под своей дверью немолодую смешанную пару – баранг лет 50 и женщина индокитайка лет 40. Это точно были клиенты, поэтому я чуть со стула не упал, когда Бун Торн положил на мой стол файл бососо "Mr. James MacCormick, 49, New Zealand".

– Бун Торн, тут нет никакой ошибки? Он точно бососо?

– Да, доктор.

– Не может быть! Ведь все иностранцы застрахованы в международных компаниях, которые все покрывают! Эти куры на рисэпшне, поди, не ту страховку вписали…

– Ошибки нет, доктор.

– А позови сюда этого Маккормика, я сейчас сам у него спрошу…

Пациент оказался довольно крепким, мускулистым, наголо бритым англосаксом, который заметно припадал на правую ногу. Я указал на стул – please, take a seat, Mr MacCormick.

"Или ахилл разорвал, или растянул икроножную мышцу, – сразу же понял я. – Фамилия смешная…"

Жена (или кто там она ему была) молча села на соседний стул и внимательно на меня уставилась.

– Прежде, чем начать Вас слушать, мистер МакКормик, я хотел бы уточнить одну деталь. На рисэпшне Вы предъявили полис "Национальной страховой компании "Бососо", это так?

– I did, – подтвердил Маккормик.

– Гм.. понимаете, бососо это же для туземцев… для местных, то есть.

– Нет, бососо открытая страховая компания, – возразил мне этот Джеймс, покрепче усаживаясь на стуле. Похоже, что он не был человеком умственного труда. – Правда, она действует только в пределах Королевства, но зато всё здесь покрывает.

– Они так и сказали, что "всё покрывают", когда Вы покупали у них полис? – я не стал скрывать своего удивления. Одно дело надувать забитых люмпенов с окрестных заводов, и совсем другое – барангов.. – А что, кроме "Бососо", у Вас разве нет другой страховки, которая действует по всему миру?

– Есть, конечно, есть… "Vero insuranse", но у меня дисконт.

То есть, если бы Макормик пришёл ко мне с "Верой", у него бы сняли много денег со счёта…

– Видите ли, я должен Вас предуведомить, что "Бососо" – это самая дешёвая страховая компания в мире.

– Что Вы хотите сказать, доктор?

– Я хочу сказать, что смогу оказать помощь только в пределах той суммы, которую они выделяют для покрытия Вашего страхового случая…

МакКормик пожал широкими плечами.

– Раз они покрывают всё, то сумма мне неинтересна.

Ну что ж, "не нае бёш неп рожи вёш", как говорит древняя индокитайская пословица… нужно было заканчивать разговор. Я приступил к осмотру – точно, вчера тот резко взял с с места, ощутил сильную боль по задней поверхности правой голени ("как будто палкой ударили") и не смог выпрямлять ногу при ходьбе.

Дело ясное – острый миозит правой икроножной мышцы! Лечение – НПВП, костыли две недели – вообще не наступать на ногу, потом потихоньку расхаживаться ещё две недели. Временно нетрудоспособен 4 недели итого. Неплохо бы на первые три-четыре дня госпитализировать, но у меня этих миозитов и так лежали две палаты, да и не будет мистер МакКормик в общей лежать, а отдельную не покроет бососо – см. пункт первый!

Допустим, в качестве НПВП я могу выписать ибупрофен, он-то как раз полностью покрывается бососо. Но как тогда быть с костылями? Допустим, на медмаркете на 282-й улице пара стоит 10 долларов, но их Маккормику придётся покупать за свои кровные. А прокат госпитальных костылей стоит 50 в неделю, и никакое бососо нам его не покроет. Дилемма с энигмой… но, черт побери, русо дотторе – клиатва гипократен! Применю—ка я к мистеру один из своих 400 способов отделывания от нежелательных пациентов…

– Похоже, у Вас вены… давайте сделаем УЗИ…

МакКормик с удовольствием, вприпрыжку поскакал на УЗИ, которое полностью покрывало бососо. Разумеется, с венами у него всё оказалось нормально, я выписал ибупрофен по 200 мг 3 раза в день и рекомендовал две недели не наступать на ногу (что без костылей было физически невозможно). Под конец я даже очаровал МакКормика и его спутницу своим приятным обхождением – умею, собака, нравится людям, когда захочу.

И закрыл кейс.

Больше о мистере я ничего не слышал, на прием он не приходил, и мне было просто интересно, куда он делся – сам по себе миозит икроножной пройти не мог, а с моими рекомендациями он не мог выздороветь. Изящное спроваживание больного – я уже было и забыл, что это такое и зачем оно нужно. Глодала, грызла меня "зверь, когтистый зверь, скребущий лапой сердце- совесть" – человек пришёл ко мне за помощью, а я с ним так поступил!

Подленько поступил, правду говоря.

Очень по-русски.

Но моих намёков новозеландец не понял, а сказать ему правду, значило наверняка вступить в конфликт с бососо, подвести Жана и Соху.

В таких случаях помогала только водка с устрицами, полируемая так называемым "укропом".

И я налегал на то и другое теперь чуть ли не каждый вечер.

* * *

В середине марта на очередной пятиминутке оказалось, что практически все подаваемые нами кейсы бососо зарубило! Никаких 130 долларов за КТ у Вути Сопии нам, разумеется, не перечислили, стац.лечение ему не оплатили, и даже амб. не оплатили – потому, что не было соответствующего рипорта! А теперь подавать – значит, подавать задним числом, что «противоречит политике компании»! Мифический дядя, фамилию которого мы так и не узнали, так и не проявился!

Трах-тибидох-тибидох!!!!!!!

– Зато теперь-то мы знаем, как нам с ними работать,– угрюмо резюмировал Жан на пятиминутке. – Ограничиваемся самым минимумом. Я говорил с Сохой – есть идея вообще освободить врачей-барангов от работы с "Национальной страховой компанией". Но это ещё не точно… – воскликнул он, заметив наше оживление. – Тут ещё вот что – на странице Госпиталя в "Фейсбуке" вчера появилось чье-то сообщение…

Техник вывел на экран страничку из "Фейсбука".

"В середине февраля я обратился в госпиталь Ах Куонг с травмой ноги по страховке. Меня осмотрел врач, он был очень груб и демонстративен. Назначил мне только УЗИ вен, сказал, что вены проходимы, назначил ибупрофен и дал понять, чтобы я больше к нему не обращался. Никакого улучшения не произошло, оппозиционно, моя нога отекла и болела так, что я не стал способен распрямить ее в колене. Пришлось обратиться в Рояль Госпиталь, где ко мне проявили совершенно иное отношение. Мне предоставили четырёхзвёздочную палату и провели курс лечения, большую роль сыграли костыли, так как я вообще не мог опираться на ногу. Теперь я уже хожу нормально, и не понимаю, почему по моей страховке такое разное отношение к пациенту. Больше я никогда не обращусь в Ах Куонг."

Подписи не было.

– Чей это пациент, кто помнит? – спросил Жан. – Это явно не местный, баранг писал.

– Скорее всего, это мистер МакКормик, – отозвался я. – Он пришёл ко мне с миозитом икроножной мышцы по полису бососо… – я рассказал всю историю. – По идее, его конечно же, госпитализировать его надо было и держать на костылях и шине Бёлера, пока не пройдёт отек мышцы! Так что я даже рад, что у него сейчас всё в порядке! Гора с плеч, вы себе не представляете, коллеги…

– Что же получается, что в "Рояле" пациента пролечили по полису бососо? На уровне "четыре звезды", или как он у них называется… – недоверчиво спросил инфекционист.

– Нет, нам бы зарубили оплату, – заявил Жан, – ни один миозит бососошные собаки не оплатили.

– У пациента было два полиса – один добровольный бососо, который, как ему пообещали покроет все расходы в Королевстве, – объяснил я. – Но покрывают они одинаково, что ОМС, что ДМС. И другой, международный, с хомланда – этот нормальный, но дисконтный, поэтому пациент и не хотел нам его предъявлять. Я пытался объяснить разницу, но он пребывал в полной уверенности, что бососо вполне достаточно. А в Рояле предъявил как раз международный – ну, те и обслужили его в лучшем виде, содрав с полиса тысяч 5, а то и 10 долларов, поди плохо за такой пустяковый случай. У них вон, пластинку с наружной лодыжки снять, в 1000 влетает.

– Короче, Жан, я не знаю, что вы там с Сохой решите, но я, как доктор-баранг, с сегодняшнего дня работать с бососо отказываюсь. У меня для такого гавна вон, самая большая и самая прекрасная страна в мире имеется…

Заключение

Разумеется, это далеко не конец истории… если кто-то дочитал до конца истории. Позади были только первые, самые трудные, 30 лет лечебного дела. И неунывающий zyablikov как раз в эти минуты мотает свою вторую 30-летку, набирая материал, которым он, надо думать, обязательно поделится с читателями!

Content

Дмитрий Соколов
Лечебное дело zyablikova

Was ist das "лечебное дело?"

Моя карьера на «скорой помощи»

Акромегал

«Зубр»

“Хирург- и тот знает!”

Хирургами не рождаются

Моя борьба с эпидемией гриппа

Спасение рядового Мосина

Спасение рядовых Тюрина и Темирханова

Спасение лейтенанта zyablikova

Большая жизнь zyablikova

"Молодой специалист"

Киевские дядьки

Первый поцелуй

Укусы клещей и моя борьба с пациентами

Приказы не обсуждаются

Приказы не обсуждаются: «Что же вы такое наделали, а?»

Приказы не обсуждаются: моя борьба с доктором Коршуновым

Приказы не обсуждаются: новые коллеги и новая борьба

Приказы не обсуждаются: русские не сдаются

Приказы не обсуждаются: захотелось набить морду

Пахомыч и лисица

Немолодой специалист

Немолодой специалист-2

Немолодой специалист-3

Рабочая суббота!

Недолгая карьера доктора Синичкиной

Начало новой карьеры zyablikova

Немного теории (трудно)

Как не потерять лицо (продолжение карьеры)

…но есть нюансы

Никогда не говори "никогда"

От судьбы не уйдёшь

Заключение