Андреас Эшбах

Управление

Andreas Eschbach

NSA – NATIONALES SICHERHEITS-AMT

Перевод с немецкого: Алиса Ширшикова

В оформлении обложки использована иллюстрация Василия Половцева

Дизайн обложки: Юлия Межова

Серия «Звезды научной фантастики»

Copyright © 2018 by Andreas Eschbach

© 2018 by Bastei Lübbe AG, Köln

© Алиса Ширшикова, перевод, 2022

© Василий Половцев, иллюстрация, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

С тех пор, как лорду Чарльзу Бэббиджу в 1851 году удалось закончить свою «аналитическую машину», которая тогда еще работала при помощи парового двигателя и перфокарт, машинная обработка информации достигла быстрого прогресса, что, в свою очередь, значительно ускорило остальное техническое развитие. Еще в кайзеровской империи Вильгельма II была создана Немецкая сеть, предтеча глобальной сети, которая также сыграла важную роль в Мировой войне 1914–17 годов, но не смогла предотвратить ее неблагоприятный исход для Германии.

В Веймарской Республике стремительно распространяются портативные телефоны, разработанные еще во время войны, а также растет роль так называемых коллективных средств массовой информации, которые тоже поспособствовали становлению НСДАП. Когда Адольф Гитлер в 1933 году приходит к власти, его правительству помимо прочего достается Управление национальной безопасности НСА в Веймаре, которое с имперских времен контролирует активность в глобальной сети и имеет доступ ко всем данным, которые когда-либо создавались гражданами Германского рейха, будь то банковские операции, встречи, электронные письма, дневниковые записи или выражения мнений на Немецком форуме…

1

Черный телефон звонил восьмой раз за утро.

Мужчины, сидевшие в ожидании вокруг письменного стола, обменялись напряженными взглядами. Наконец они кивнули сидевшему перед аппаратом, самому юному среди них, со светло-коричневыми кудряшками и веснушками.

Он снял трубку.

– Управление национальной безопасности, Энгельбрехт у телефона. Что вам угодно?

Затем он сразу улыбнулся, оглядел присутствующих, внимательно слушая голос на другом конце, и успокаивающе покачал головой. Это означало отбой тревоги. Остальные вздохнули с облегчением.

– Да, без проблем, – произнес он и схватил карандаш. – Как это пишется? Л… и… п… Хм. Хм. – Он сосредоточенно делал записи, пока один из присутствовавших, пожилой человек в инвалидном кресле, не подал ему знак, постучав по наручным часам. – Хорошо. Полу́чите в течение дня. Самое позднее завтра. Нет, быстрее не выйдет, к сожалению. Да. Хайль Гитлер. – И повесил трубку.

– Ну? – спросил мужчина в инвалидном кресле.

– Звонок из Восточной марки. – Он вырвал верхний лист записной книжки. – Управлению полиции Граца требуется информация о передвижениях некоего Ференца Липовича.

– Из Восточной марки? – поднял бровь мужчина в инвалидном кресле.

Молодой человек покраснел.

– Я, конечно же, хотел сказать – из рейхсгау Штирия.

– Мы настолько надоели Руди, что он предпочтет отправиться в лагерь, – иронично заметил другой мужчина с бычьей шеей и лысиной.

– Нет, я…

Мужчина в инвалидном кресле прервал перебранку:

– Пусть об этом позаботится Цинкайзен, – постановил он. – Густав, передашь?

Упомянутый, единственный из присутствовавших носивший очки, кивнул и протянул руку за листом бумаги.

– Я отнесу ей.

Он покинул кабинет. Остальные опустились на свои стулья и уставились на телефон, словно желая загипнотизировать его.

Прошло десять минут, никто не проронил ни слова. Вернулся мужчина в очках и снова уселся на стул, на котором он сидел ранее, на старое темное сиденье с кожаной обивкой, затвердевшей за последние годы и издающей стоны, когда на нее садились.

Затем снова зазвонил телефон.

– Девять, – сказал тот, с лысиной.

Молодой человек положил руку на телефонную трубку, сделал глубокий вдох, снял ее.

– Управление национальной безопасности, Энгельбрехт у… – прервался он, прислушиваясь. – Да. Да, понимаю. Спасибо. Да. Хайль Гитлер.

Он положил трубку, окинул взглядом лица собравшихся, сглотнул.

– Это была его секретарша. Он в пути.

Мужчина в инвалидном кресле серьезно кивнул, сдвинулся назад и повернулся к двери.

– Ну что ж, – произнес он. – Значит, начинается.

* * *

Управление национальной безопасности располагалось в ничем не примечательном, кроме своих размеров, здании в центре Веймара, недалеко от Придворного театра, в котором в свое время заседало Германское национальное собрание, принявшее новую конституцию и учредившее в стране так называемую Веймарскую республику. И все же ведомство было основано задолго до того, еще при Вильгельме II, который, как только первые компьютеры были подключены к сети, понял, что это может создать опасность для государства, и поэтому ему потребовалась организация, которая осуществляла бы над этим контроль. Так возникло Императорское ведомство по контролю за компьютерами, и то, что это случилось в Веймаре, было в первую очередь обусловлено тем обстоятельством, что Веймар представлял собой нечто вроде приблизительного географического центра Германской империи и, следовательно, все каналы связи могли наиболее оптимально стекаться именно сюда.

Осенью 1917 года, когда Мировая война закончилась поражением Германии, одной из многих санкций, наложенных державами-победительницами на империю, было аннулирование всех немецких патентов, разумеется, включая те, которые касались проектирования компьютеров или разработанной во время войны портативной телефонии. До того момента в остальном мире компьютеры считались своеобразным баловством, за исключением Англии, конечно, чьи высокоразвитые механические Analytical Engines[1], как известно, были первопроходцами этой технологии: немецкие вычислительные машины соответствовали английским по своему принципу, только работали от электрического тока. Но теперь и за пределами Германии добрались до компьютерной техники, в то время как Германия не могла ничего с этим поделать или получить выгоду, а благодаря тому, что телефонная сеть работала по всему миру единообразно, компьютерные сети различных стран в кратчайшие сроки срослись в единое целое, называемое глобальной сетью.

Не кто иной, как Филипп Шейдеман, первый премьер-министр Веймарской республики, заново упорядочил полномочия и обязанности ведомства. Он распорядился переименовать его в Управление национальной безопасности – НСА – и вменить в обязанности, как и во времена кайзеровской империи, наблюдение за информационным потоком в компьютерной сети и за тем, не проявляется ли в ней опасность для Германии, потому что эта сеть теперь распространилась по всей цивилизованной части земного шара, а к ней добавилась сеть портативной телефонии.

Правительству Адольфа Гитлера НСА, о чьем существовании было совершенно неизвестно большинству немцев, досталось от Веймарской республики, и оно стало пользоваться услугами НСА с самого начала, по большей части не затрагивая его как учреждение. Учитывая прочие преобразовательные инициативы правительства рейха, руководитель НСА Август Адамек объяснял это поразительное обстоятельство, как он это называл, «магией букв». Очевидно, что те, кто знал о существовании НСА, просто предполагали, что буквы НС означают «национал-социалистический», и потому не видели необходимости в действиях.

Таким образом, сотрудникам НСА удалось избежать всех бурь реноваций, бушевавших по всей Германии, а также в значительной степени тягот, которые принесла с собой война. Не считая того, что из-за мобилизации ряды сотрудников НСА постепенно редели. В условиях полной секретности они выполняли свои обязанности и обеспечивали все государственные учреждения данными, списками и оценками, в которых нуждались эти службы. Они знали все, что происходит, но никто из них никогда не говорил об этом за пределами ведомства.

Сегодня настал день, когда все это могло измениться.

Потому что война на востоке вступила в критическую фазу. Общественность об этом еще ничего не знала, несмотря на слухи, которые существовали всегда, но те, кто работал в НСА, бесспорно, имели представление обо всем, что происходило в рейхе, возможно даже большее, чем сам рейхсканцлер и фюрер. Руководящие члены правительства рейха выросли в те времена, когда компьютеры еще не были обычной частью повседневной жизни. Не их вина в том, что у них не было реального понимания возможностей, которые открывали компьютеры.

Но это не мешало им принимать решения. Задачей ведомства была забота о том, чтобы эти решения оказались правильными.

То, что они могли подготовить, было подготовлено. Теперь оставалось только надеяться, что все получится так, как они задумали.

* * *

Шло 5 октября 1942 года. Небо в это утро понедельника было настолько серым, словно кто-то поставил над землей огромный свинцовый колокол, а высокие узкие окна здания НСА в рассеянном свете выглядели как бойницы готовой к обороне крепости. Ничто не шелохнулось. Улицы города большей частью осиротели, не считая нескольких велосипедистов, которые быстро крутили педали, втянув головы в плечи. Вдоль стен домов виднелись уложенные перед подвальными окнами мешки с песком: простая мера предосторожности. До сих пор только один-единственный вражеский бомбардировщик добрался до Веймара, и он не сумел нанести большого ущерба.

Наконец три блестящих черных лимузина «Мерседес-Бенц-320» свернули на улицу и точным строем буквально подлетели к подъезду, чтобы остановиться перед порталом, над которым вяло свисал сырой флаг со свастикой. Вышли эсэсовцы в черных мундирах, огляделись по сторонам с невыразительными, властными лицами и хищными взглядами. Затем один из них молодцевато открыл дверь среднего автомобиля со стороны пассажира, и оттуда вышел мужчина, которого каждый безошибочно узнал бы благодаря одним только его круглым очкам: рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, самый влиятельный человек рейха после Адольфа Гитлера.

Гиммлер был в черном кожаном плаще и черных перчатках, которые он теперь снимал нетерпеливыми движениями, рассматривая здание перед собой и, главным образом, высеченный над порталом старинный латинский лозунг SCIENTIA POTENTIA EST[2], заставивший его недовольно наморщить лоб. Окружающая обстановка не удостоилась ни единого его взгляда.

В это мгновение открылись обе створки портала, двери рамной конструкции высотой более четырех метров из темного дуба, и на улицу вышел заместитель руководителя управления, Хорст Добришовский, чтобы поприветствовать высокого гостя. Позади него ждали все сотрудники, которым не мешали срочные обязанности или иное, как в случае с Августом Адамеком, транспортировка инвалидного кресла которого доставила бы куда больше хлопот, чем было бы уместно.

– Хайль Гитлер, рейхсфюрер, – воскликнул Добришовский, поднимая руку в образцовой манере немецкого приветствия. – Приветствую вас от лица всего управления.

Правая рука Гиммлера лишь быстро и небрежно дернулась вверх. «Ладно, – беспристрастно подумал он, поднимаясь по трем ступеням лестницы. – У меня мало времени. Не будем тратить его впустую».

* * *

Хелена в сотый раз смахнула пылинку с одной из бакелитовых кнопок клавиатуры, расположенной перед ней на столе. Она любила эту клавиатуру, любила выразительный шум, возникавший при нажатии клавиш, любила легкость их движения и надежное ощущение, которое они передавали. Как тщательно выфрезерована каждая буква! Вопреки ежедневной эксплуатации, белая краска нисколько не износилась, притом что клавиатуре было определенно больше десяти лет.

Такие клавиатуры теперь уже совсем перестали выпускать. Не только из-за войны, но и гораздо раньше.

Она выпрямилась, вздохнула, осмотрелась. Непривычно работать здесь, в зале, где обычно проводились рождественские праздники, кинопоказы или важные совещания, в которых принимали участие только мужчины. Все еще пахло многолетним сигаретным дымом, хотя на прошлой неделе они проветривали здесь каждый день, а также по́том, пивом и жженой пылью. Стол, на котором стоял ее компьютер, был выше, чем она привыкла, а также стул со своими подлокотниками был неудобен.

Она неловко заерзала, расправляя свое платье. Она надела свое лучшее платье, как ей посоветовали, и чувствовала себя неуместно, поскольку носила его только по воскресеньям или в торжественных случаях. Но даже герр Адамек, начальник управления, который обычно носил исключительно трикотажный жилет поверх рубашки, сегодня втиснулся в костюм, так что дело было действительно серьезное.

Кто-то открыл дверь. Хелена развернулась, но это был только Энгельбрехт, вошедший прихрамывая.

Он кивнул ей головой.

– Здравствуй, фройляйн Хелена. Всё в порядке?

Она смущенно кивнула.

– Полагаю, что да.

– Все будет хорошо, – беззаботно произнес он, удостоверившись, что латунный штекер плотно сидит в разъеме ее компьютера для вывода изображения.

Толстый, обтянутый тканью кабель простирался на несколько метров по потертому линолеуму прямиком к проектору, который в полной готовности стоял на другом столе, расположенном напротив проекционного экрана. Вентилятор жужжал уже долгое время. Энгельбрехт открыл боковой клапан, позади которого сидели в своих патронах угли дуговой лампы.

– Он уже там? – спросила Хелена.

Энгельбрехт кивнул, проверяя прочность крепления углей и легкость хода автоматического слежения.

– Хорст как раз показывает ему запоминающее устройство для хранения данных. Обычный тур, только слегка сокращенный. У рейхсфюрера не так много времени.

– Хорошо, – произнесла Хелена.

Тогда, по крайней мере, все скоро закончится. Прошлой ночью она едва сомкнула глаза из-за беспокойства.

Если бы она хотя бы имела представление, в чем заключается суть дела! Но мужчины постоянно из всего делают тайну. Женщины не должны думать вместе с ними, они должны просто программировать то, что им поручают.

Энгельбрехт удовлетворенно закрыл клапан и снова вышел. Хелена со вздохом опустилась в кресло. Побыстрее бы закончился этот день!

Снова открылась дверь. Сначала она подумала, что это Энгельбрехт что-то забыл, но это был не он, а фрау Фелькерс, ее начальница.

Час от часу не легче.

Розмари Фелькерс была худощавой маленькой женщиной почти шестидесяти лет, самой старой сотрудницей управления, и у нее была привычка семенить ногами при ходьбе, при этом Хелена постоянно представляла себе паука, который приближается к запутавшейся в его паутине жертве. Говорили, она была членом НСДАП с самого основания движения, с еще пятизначным членским номером, и с момента захвата власти ее никто ни разу не видел без «конфетки», партийного значка НСДАП, на лацкане.

– Фройляйн Боденкамп, – подойдя вплотную, произнесла она, как всегда ядовито, – я только хотела сказать вам, я очень надеюсь, что ваши программы сегодня оправдают доверие, которое оказал вам герр Адамек.

Хелена уставилась на курсор, единственное, что до сих пор было видно на экране. Что можно было ответить на подобное замечание?

– Я проверила все программы, – заверила она. – Я уверена, все они работают корректно.

– Хорошо. Надеюсь, мне не нужно объяснять, что, если ваши программы ничего не найдут, это будет иметь для вас серьезные последствия.

«Нет, – подумала Хелена. – Я и так это знаю, старая ведьма».

– Программы, – произнесла она со всем спокойствием, которое только сумела выразить, – могут что-то найти только тогда, когда есть что найти.

Фелькерс пренебрежительно фыркнула.

– Не утруждайте себя поиском оправданий уже сейчас, – посоветовала она. – Я не приму ни одного.

С этими словами она повернулась, засеменила ногами и снова покинула зал. Хелена сделала глубокий вдох и выдох, наклонилась вперед и еще раз нервно провела рукой по старым черным бакелитовым кнопкам.

* * *

Хорст Добришовский принял на себя ответственность показать рейхсфюреру тайные залы, фактически сердце НСА. Ко всеобщему удивлению, Гиммлер спросил, насколько это необходимо, на что заместитель начальника управления находчиво заверил его, что это, разумеется, может быть необязательным для понимания того, что они намеревались ему представить, но, безусловно, будет полезным.

– Ну, хорошо, – согласился Гиммлер, и они отправились в путь: Добришовский, Гиммлер и один из его адъютантов, мужчина с резкими чертами лица и водянисто-серыми глазами, которые казались мертвыми.

Для чего изначально служил первый зал перед тем, как НСА переехало в здание, никто точно не знал. Высказывались предположения, что во времена кайзеровской империи здесь был танцевальный зал. Об этом свидетельствовали витиеватые арочные проемы и потолок с лепниной, которые много десятилетий назад наверняка были белыми.

С течением времени его несколько раз расширяли, при этом пристройки, разумеется, не украшали лепными потолками, а возводили пресные утилитарные сооружения, в которых, как и в самом зале, стояли строем бесчисленные тонкие вертикальные цилиндры, словно армия солдат медного цвета. Обычно они не сверкали так, как сегодня – для безупречной работы не имеет значения, потускнела медь гильзы или нет, – но, учитывая заранее объявленный визит рейхсфюрера, уборщицы за последние недели потратили много мышечной силы и сигаретного пепла для того, чтобы отполировать оборудование до зеркального блеска.

– Лучшие в мире хранилища данных, – объяснил Добришовский беспрерывное приглушенное гудение и потрескивание, наполнявшее зал и звучавшее так, словно приближается стая голодных кузнечиков. Он положил руку рядом с фирменным знаком «Сименс», красовавшимся на каждом цилиндре.

– «Сименс ДС-100». В десять тысяч раз быстрее, чем устройства до Мировой войны, и в тысячу раз компактнее.

Во время обычной экскурсии на этом месте Добришовский привел бы несколько забавных сравнений того, сколько миллиардов единиц информации может вместить в себя одно такое хранилище, сколько получилось бы заполненных папок фирмы «Лейтц», если распечатать всю хранящуюся в зале информацию, сколько потребовалось бы для них полок и какой, в свою очередь, была бы площадь размещения стеллажей: вообще-то таким образом можно заполнить каждый дом в Веймаре, и еще осталась бы куча папок.

Но рейхсфюрер выглядел настолько незаинтересованным, что у Добришовского возникло отчетливое чувство, что эту часть экскурсии ему лучше пропустить.

Поэтому он сказал только:

– Вы видите здесь практически всю Германию, зафиксированную и отображенную в виде данных. К тому же для оценки у нас есть непосредственный доступ к центральным служебным компьютерам глобальной сети, которые, как известно, по-прежнему стоят в… – Он кашлянул. Чуть было не произнес «в прежнем Императорском институте обработки информации». Сила привычки. – Которые находятся в университете в Берлине.

Гиммлер сделал несколько шагов, заложив руки за спину.

– Только Германии? – спросил он.

Добришовский откашлялся.

– Имеется в виду, конечно, весь рейх. В его нынешних границах. – Он поднял руку, указывая налево. – Пройдемте, я могу показать вам, как именно это выглядит.

Он направил высокого гостя и его сопровождающего в соседнее помещение, их новую пристройку. Они пожертвовали ради нее гаражом, который больше не использовался в связи с сокращением личного состава после начала войны. Здесь уже ничто не напоминало медного цвета симметрию других залов в духе имперского партийного съезда. Вместо этого рядом друг с другом стояло множество серых колоссов, которые выглядели как чугунные масляные цистерны и грохотали как неравномерно работающие реактивные двигатели. Каждая из машин была подключена к внутренней сети особым образом, который не только выглядел, но и был непростым: клубок из серых, обтянутых тканью кабелей, самодельные соединительные части и временно покрытые перфорированными листами переключательные схемы, которые они также разработали самостоятельно. Для некоторых из них пригодились старые трубы, чей красноватый отблеск таинственным образом освещал блоки.

– Это, например, хранилища данных, доставленные после оккупации Польши, – пояснил Добришовский. – В них содержится вся информация польской телефонной сети, а также все записи Польского форума до вывода его из эксплуатации.

На самом деле хранилища данных были произведены в Англии в те времена, когда англичане только начали строить электронные компьютеры вместо своих Analytical Engines на паровой тяге. Электронная промышленность Польши к началу войны была все еще полностью занята снабжением страны радиоприемниками и телевизорами. Кроме того, было нелегко конкурировать с английскими бросовыми ценами на компьютеры.

– Вся информация… – повторил Гиммлер, и его лицо сразу озарила улыбка. – Так, значит, это были вы? Вы отправили нам отчеты о том, где мы найдем сопротивленцев?

– Да, – ответил Добришовский. – Большинство людей не понимают, что благодаря их телефонам можно в любое время отследить их местонахождение.

Гиммлер усмехнулся, глянул на своего адъютанта. Тот произнес с надменной улыбкой:

– Паразиты из польского Сопротивления в какой-то момент об этом догадались. Но было уже слишком поздно.

Они оба засмеялись. Добришовский ограничился улыбкой, улыбкой облегчения. Казалось, настроение рейхсфюрера улучшилось, а это, надо надеяться, было хорошим знаком. Во всяком случае, он, казалось, начал постепенно понимать, что они способны сделать для Отечества.

Впервые за этот день Добришовский почувствовал что-то вроде уверенности в том, что их план увенчается успехом.

* * *

Ойген Леттке находился в туалете в полном одиночестве, в этом слишком большом, слишком высоком, неуютно холодном, выложенном белыми кафельными плитками помещении, в котором дурно пахло дезинфицирующим средством и мочой, а каждый звук разносился ужасно громким эхом: не только смыв унитаза, звучание которого представлялось ему Ниагарским водопадом, не только запирание туалетной двери, наводившей на мысли о захлопывающейся тюремной решетке, нет, но и каждый совершаемый шаг был слишком громким, так же как и шорох спускаемых брюк или всего лишь расстегивание ширинки. Не говоря уже о звуках, связанных с совершаемыми «делами».

Ладно еще, если удавалось оказаться в туалете в полном одиночестве.

В данный момент скрипел только кран, произведенный еще в прошлом столетии. Здесь было три раковины, слишком много для числа мужчин, все еще работающих в НСА. Из крана самой левой раковины без остановки капала вода, и так было всегда с тех пор, как он начал здесь работать. Никто не считал себя ответственным за это; и он тоже.

Ойген Леттке не спешил. Он разглядывал себя в зеркале, пока усердно усмирял на голове несколько непокорных прядей, смоченных холодной водой. Также и кончики его тонких усиков могли бы стать еще немного острее.

Он изучал черты своего лица – привычка, почти что одержимость, всякий раз, когда он стоял перед зеркалом, – вспоминал, как он выглядел, будучи ребенком или подростком, и пытался понять, что же такое ему свойственно, из-за чего ни одна девушка, в которую он влюблялся, не хотела иметь с ним ничего общего. Этого он никогда не понимал. Он не уродлив, конечно нет, и раньше тоже не был. Другие выглядели уродливее, и тем не менее у них были подружки, даже у того парня с заячьей губой из соседнего дома!

Раньше он страдал от этого. Пока не обнаружил большую, поглощающую, свою настоящую страсть. С тех пор размышлять об этом превратилось в привычку.

Кроме того, в данный момент его проблема заключалась не в том, как его лицо когда-то выглядело, а в том, как оно выглядит сегодня. Взглянув в зеркало, он увидел перед собой светловолосого, голубоглазого мужчину, арийца, каких изображают в школьных учебниках. Такие мужчины, как он, в эти дни не задерживались на безопасной родине, а командовали танковыми подразделениями на Восточном фронте, там, где череда немецких побед подошла к концу. Такие мужчины, как он, стреляли или становились расстрелянными, и Ойген Леттке не испытывал ни малейшего желания быть ни тем ни другим. Обеспечить немецкому народу жизненное пространство на востоке было чем-то, что его нисколько не интересовало. Если другие были готовы ради этого подставить свои шеи, то ожидать того же от него они могут до тех пор, пока не оставят его в покое.

К сожалению, ему было чересчур ясно, что они не оставят его в покое.

До сих пор две вещи защищали его от призыва: сначала тот факт, что он был единственным сыном вдовы участника войны, а его отец к тому же был героем войны, удостоенным высоких наград. Затем, когда дело приняло серьезный оборот и многие с подобной биографией были лишены брони от призыва, положение, что любая разведывательная деятельность автоматически считается важной для войны.

Но в настоящий момент даже это ничего не гарантировало. Не в период, когда даже рабочих с оборонных заводов отправляли на фронт и заменяли на рабочих местах женщинами или даже военнопленными!

Дело в том, что он читал электронную почту начальника. Что, разумеется, было строго запрещено, но, в конце концов, они занимались делами, связанными с разведкой секретов, и при этом строго запрещенных, разве нет? Как бы там ни было, он незаметно наблюдал за пальцами Адамека до тех пор, пока не выяснил его пароль, и с тех пор следил за его перепиской. Вот почему он знал, что Гиммлер был здесь сегодня не для того, чтобы проконтролировать, достаточно ли у них симпатичных кабинетов, а для того, чтобы решить, действительно ли то, чем они занимаются, важно в военном отношении. Если рейхсфюрер придет к выводу, что для рейха будет лучше расформировать НСА и присоединить к Главному управлению имперской безопасности в качестве одного из подразделений, то именно это и произойдет. В конце концов, там тоже велась разведка, только классическим способом, но, несомненно, нашлось бы организационно подходящее местечко.

Кроме того, Адамек был проинформирован о том, что в таком случае численность персонала будет еще раз сокращена, в особенности это коснется сотрудников-мужчин, поскольку каждый годный к военной службе мужчина в это трудное время требуется на фронте в борьбе за окончательную победу.

Не нужно быть прорицателем, чтобы понять, кого это затронет. В любом случае не шефа, который сидит в инвалидном кресле. Мальца из телефонной службы, хромого Руди Энгельбрехта, – тоже нет. Что касается Винфрида Кирста, этого тощего чудака, и Густава Мёллера с его толстыми очками, то были аргументы и за, и против; вероятно, одному из них удастся отделаться. Но Добришовский и он попадут под раздачу. Если НСА расформируют, они с винтовкой в руках пойдут маршировать против русских, это так же очевидно, как «Гитлер» после «хайль». И, в отличие от всех остальных солдат на Восточном фронте, они-то уж точно знают, насколько паршиво там обстоят дела.

Вот почему сегодня все должно сработать. Вот почему они должны были сделать так, чтобы у Гиммлера от удивления глаза вылезли из орбит.

Ойген Леттке в последний раз подкрутил кончики усов, затем вновь завинтил кран. Тот запищал так же громко и неблагозвучно, как он привык слышать.

И как же ему хотелось остаться. Он не хотел идти на войну и кого-то убивать. Но это не значит, что он не знал, как воевать!

* * *

Зал был затемнен. Проектор передавал на экран резко очерченное воспроизведение того, что было изображено на экране перед Хеленой Боденкамп, вентилятор жужжал, дуговая лампа распространяла свой неподдельный запах жженой пыли и накаленного угля. Некоторые мужчины боролись с ним с помощью табачного дыма.

Но при этом – ни один из эсэсовцев. Они держались на заднем плане, неподвижные словно статуи.

– Наша работа, – начал Август Адамек мягким проникновенным голосом, – развертывается на двух уровнях. Принцип действия на первом уровне достаточно прост для понимания: у нас есть доступ ко всем данным, которые формируются в рейхе, и мы можем использовать этот доступ самыми разными способами. Мы можем прочитать каждый текст, который кто-либо напишет, равно как и любое электронное письмо, отправленное и полученное в пределах рейха. Мы можем запросить баланс любого счета, определить местонахождение любого телефона, мы можем разузнать, кто и какие теле- и радиопередачи просмотрел или прослушал, и сделать из этого выводы. Безусловно, мы можем также прочитать любую дискуссию, которая ведется на Немецком форуме, в том числе среди закрытого круга участников, и таким образом идентифицировать людей, которые когда-либо так или иначе высказывались о фюрере, партии или национал-социализме, и, если это целесообразно, привлечь внимание соответствующих инстанций.

Всеобщий кивок. Даже Гиммлер кивнул.

– В то же время мы сталкиваемся с двумя препятствиями, – продолжал Адамек. – Первое заключается в огромной массе данных. Хоть мы и можем прочитать каждый документ, но мы не можем читать все документы – этого мы не смогли бы сделать даже в том случае, если бы у нас было в тысячу раз больше сотрудников, чем есть сейчас.

Прежде чем Гиммлер мог бы прийти к мысли, что Адамек просто требует большее количество сотрудников – пожелание, которое в связи с военной обстановкой было совершенно невыполнимым, – он продолжил:

– Нашим оружием против этого препятствия являются наши компьютеры. Мы поручаем им обследовать массив данных по определенным изменническим ключевым словам, задаем функцию поиска, которую мы к тому же постоянно улучшаем, чтобы они выдавали нам наиболее релевантные результаты.

Гиммлер кивнул еще раз, но, казалось, снова заскучал.

– Второе препятствие заключается в распространившихся за это время слухах о том, что на Немецком форуме следует следить за тем, что пишешь. Скажем, враги нашего народа уже не проявляют себя так бесцеремонно, как они это делали еще несколько лет назад и уж тем более до захвата власти. Собственно, записи на форуме, датируемые до 1933 года, являются самыми полезными в политическом отношении. Но с тех пор подросло новое поколение, и возникает вопрос, как найти паршивую овцу среди молодежи.

– А, – произнес Гиммлер. – Полагаю, теперь в игру вступил теневой форум.

– Вот именно, – кивнул Адамек, и это опасным образом произвело впечатление, будто он возомнил себя учителем, а рейхсфюрера СС школьником, удостоившимся похвалы. – Мы создали форум, к которому можно присоединиться без ввода персонального гражданского номера и пароля, то есть на первый взгляд анонимно. Мы заполнили его некоторыми враждебными к рейху выражениями, взяв за образец недовольные высказывания из Немецкого форума, а затем стали выжидать.

Он кивнул Добришовскому, который очень рьяно разъяснил:

– По техническим причинам в глобальной сети нет настоящей анонимности. О каждой отдельной букве всегда точно известно, когда и с какого устройства ввода она попала в систему. Устройством ввода может быть компьютер, а он поддается идентификации и, как правило, кому-то принадлежит. Что касается общедоступных компьютеров – в школах, библиотеках, почтовых отделениях или тому подобное, – то данные ввода обычно можно сопоставить с местонахождением телефона и выявить человека. Если устройством ввода является телефон, значит, установление личности и так уже состоялось.

– А нам вы предоставляете возможность придумать правдоподобную причину, почему мы занялись людьми, о которых вы нам сообщили, – пожаловался Гиммлер.

Адамек склонил голову.

– Если бы появились всего лишь слухи о том, что высказывания на теневом форуме на самом деле не анонимны, все это было бы напрасно. Организовать это второй раз не получится.

– Да, да, я понимаю, – благосклонно-покровительственно произнес Гиммлер. – Полагаю, это второй уровень вашей работы, о котором вы упомянули?

Адамек взглянул на него и с осторожной улыбкой покачал головой.

– Нет, – кротко произнес он. – К этому я сейчас перейду.

Он подтолкнул свое инвалидное кресло, поехал непосредственно под яркий прямоугольник проекционного экрана и остановился.

– Все, о чем мы говорили, не вникало в суть дела, – пояснил он. – Подлинная сила заключается в возможности связывать при помощи компьютера, казалось бы, безобидные данные таким образом, чтобы это приводило к невообразимым результатам. Это второй уровень нашей работы, и мы им владеем лучше, чем кто-либо в мире. Мы, что касается подобного рода оценок, представляем собой сплоченную группу, в которой авторы концептов и наборщицы работают рука об руку. Один из подходов, который мы разработали, мы и хотим вам сегодня продемонстрировать.

Гиммлер откинулся на спинку стула и сложил руки домиком.

– Ладно, – произнес он. – Тогда демонстрируйте.

Адамек не позволил сбить себя с толку очевидному скептицизму в голосе рейхсфюрера. Это не удивило никого, кто его знал; позволить сбить себя с толку было попросту не в его характере. По этой причине он сидел в инвалидном кресле. Из-за несчастного случая на лыжной трассе. Все предупреждали его, что трасса опасна, но он не позволил сбить себя с толку.

– Наш подход обязан своей эффективностью решению фюрера, которое, с нашей точки зрения, было по-настоящему гениальным, – начал Адамек. – Я говорю о решении ликвидировать наличные деньги. С момента изъятия из обращения всех банкнот и монет к 1 июля 1933 года во всем рейхе стало возможным расплачиваться только денежными картами, а после распространения Народного телефона с 1934 года – все чаще непосредственно с его помощью, из-за куда большего удобства.

– Эта мера в первую очередь была направлена на то, чтобы освободить нас от кабалы крупного еврейского капитала, – поправил Гиммлер. – И, кроме того, чтобы в максимально возможной степени лишить фундамента сделки на черном рынке, коррупцию и преступления в общем смысле.

Адамек вежливо кивнул.

– Это, несомненно, были мотивы фюрера, но дело не в них, а в том эффекте, который произвело его решение. Эффект заключается именно в том, что в результате мы точно знаем, что каждый в отдельности человек, который живет в пределах Германской империи, купил за последние девять лет, а также когда он это купил, где он это купил и сколько он заплатил за это. Вы согласны со мной до этого момента?

По едва уловимому сигналу Хелена Боденкамп открыла подготовленную таблицу, которая теперь появилась на экране: несколько столбцов, каждый из которых содержал много длинных номеров, а за ними следовали дата, время, указание количества и сумма в рейхсмарках.

– На практике речь идет о чрезвычайно большой, но очень незатейливой таблице. Здесь мы видим ее фрагмент, а именно все покупки, которые совершил я сам. Номер в первом столбце, который, как видите, везде один и тот же, – это мой персональный гражданский номер. Второй столбец содержит персональный номер лица или регистрационный номер фирмы, получившей деньги. Третий столбец, в случае простой покупки, содержит артикульный номер, присваиваемый каждому имеющему хождение товару в Германии, или номер договора, если это платеж по договору – соответствующий пример можно увидеть во второй строке, это оплата месячной арендной платы за мою квартиру, – или номер основания, если речь идет о прочих выплатах. На седьмой строчке стоит код 101, который означает подарок в денежной форме среди родственников: это было на день рождения моего племянника Германа, которому я подарил двадцать марок. В последнем столбце перед суммой в случае необходимости указываются количественные данные.

Еще один знак наборщице программ. Таблица сжалась, а затем заполнилась снизу.

– Теперь мы наложили на этот список фильтр, который показывает только мои покупки продовольственных товаров на основании артикульных номеров, – пояснил Адамек.

Гиммлер скептически наморщил лоб.

– Как это узнать? – поинтересовался он. – Какой артикул обозначает продовольственные товары? Все номера выглядят совершенно по-разному, за исключением кода артикула в начале.

– Вы не увидите этого по артикульному номеру, номера распределяются по порядку, – отозвался Адамек. – Но при выдаче артикула вносится вся необходимая информация, приведенная в другой таблице. Фройляйн Боденкамп, покажите-ка запись в таблице артикулов к одной из строк, скажем, к первой.

Изображение исчезло, уступив место перечню. Было видно артикульный номер, под ним стояло: Картофель Глория

Категория: Продовольственные товары

Установлена норма выдачи: нет

Ссылка в таблице материалов: 1004007

– Здесь мы отобразили категорию. Речь идет о продовольственном товаре, поэтому, если мы хотим запросить дополнительные характеристики товара, нам необходимо перейти к таблице продовольственных товаров. Фройляйн Боденкамп?

Она ввела на клавиатуре несколько команд, после чего появился новый перечень:

Номер материала: 1004007

Описание: Картофель обычный

Энергетическая ценность: 77 калорий

Единица: 100 г

И так далее, список записей о содержащихся витаминах и тому подобном, длиннее, чем могло быть отображено на экране.

– Мы видим, что картофель, который я купил в субботу две недели назад, имеет энергетическую ценность 77 калорий на 100 грамм. Купил я два килограмма…

– Могу я спросить, как вы это делаете? – перебил его Гиммлер. – На инвалидном кресле?

Адамек наклонил голову.

– Ну, конечно, я закупаюсь не самостоятельно. У меня есть молодой помощник, который делает это за меня. Я отдаю ему список и свою денежную карту и предоставляю ему все остальное.

Гиммлер лаконично кивнул:

– Понимаю. Продолжайте.

Адамек развернул инвалидное кресло и изучил отображаемое изображение, пока не восстановил нить разговора.

– Как я уже сказал, я купил два килограмма картофеля, то есть приобрел энергетическую ценность в 1540 калорий. Теперь мы можем произвести такой перевод купленных продовольственных товаров в энергетическую ценность автоматически при помощи программы.

Снова кивок в сторону наборщицы программ, снова смена изображения. Опять появилась таблица приобретенных продовольственных товаров, но на этот раз только с указанием персонального гражданского номера, даты и количества калорий.

– И все это, – продолжал Адамек, – конечно же, можно легко суммировать помесячно. Фройляйн Боденкамп, могу я вас попросить?

Появился новый список.

Заголовок гласил: Август Адамек, родился 05.05.1889, проживает по адресу: Веймар, Юнкерштрассе, 2

Далее перечислялось:

Сентябрь 1942 – 73 500 калорий.

Август 1942 – 72 100 калорий.

Июль 1942 – 68 400 калорий.

Июнь 1942 – 78 300 калорий.

– Это энергетическая ценность, которую я купил за последние месяцы и впоследствии потребил, – пояснил Адамек. – Приблизительно две с половиной тысячи калорий в сутки. – Он отъехал немного в сторону. – Теперь добавим еще один последний шаг, чтобы анализ стал более содержательным, а именно – объединим таблицу с данными органа записи актов гражданского состояния. Таким образом мы получим общее количество калорий на всех домочадцев. Если мы поделим это число на количество членов семьи – отец, мать, дети, бабушки, дедушки и так далее, – мы получим список, в котором перечислены все домочадцы и то, сколько в среднем калорий потребляют члены данной семьи в месяц.

Глаза рейхсфюрера казались неестественно большими за его круглыми очками. Он кивнул, очень, очень медленно, но кивнул. Казалось, он понял, к чему все это клонится.

– В моем случае результат остается прежним, поскольку я живу один, – продолжил Адамек. – В других случаях результат будет меньше двух с половиной тысяч калорий, например, если в семье есть новорожденные или малыши, которые, естественно, едят меньше, чем взрослые. Но если среднее значение существенно больше… – Он приостановился, оглядел присутствующих, затем снова пристально посмотрел на рейхсфюрера СС. – Мы, разумеется, должны принимать во внимание определенный диапазон колебаний. У мужчин, занимающихся тяжелым физическим трудом, будет куда большая энергетическая потребность. Но если среднее потребление калорий домочадцами превышает определенную верхнюю границу… и это в то время, когда на некоторые продовольственные товары установлена норма выдачи… подобное отклонение может быть верным признаком того, что в соответствующем домохозяйстве проживает больше людей, чем зарегистрировано. Например, – добавил он, – люди, скрывающиеся от закона.

Гиммлер сложил руки и степенно потер их.

– Звучит неплохо, – одобрительно произнес он. – Звучит очень неплохо. – Он недоверчиво прищурился. – Однако же мне бы хотелось увидеть все это продемонстрированным на практике.

Адамек улыбнулся. Его коллеги тоже улыбнулись. К этому они, конечно, были готовы.

– С превеликим удовольствием, – произнес Адамек. – Назовите город, и мы составим список подозрительных домохозяйств. Здесь. Сейчас. На ваших глазах.

– Любой город? – спросил рейхсфюрер.

– Любой город, – подтвердил Адамек.

Гиммлер ненадолго задумался. Затем произнес:

– Амстердам.

С лиц мужчин мгновенно пропали улыбки.

– Амстердам? – удостоверился Адамек.

– Разве это проблема? – поинтересовался Гиммлер.

* * *

Хелена сидела в оцепенении перед своей клавиатурой. Всего этого она не знала. Она составляла программы по предписаниям, которые обычно получала от герра Адамека, герра Леттке и герра Добришовского, а также от остальных. И, как обычно, она не спрашивала, для чего предназначались эти показатели: наборщицы программ не имеют права задавать подобные вопросы.

Конечно, она предавалась собственным размышлениям. Но ведь речь шла всего лишь о продовольственных товарах, о количестве калорий – что тут можно было заподозрить, если речь идет о продовольственном положении народа? О том, чтобы исследовать состояние снабжения, выявить, где людям было достаточно еды, а где нет?

Но теперь… Казалось, ее руки весят тонну. В ее животе неприятно заныло. Ей хотелось убежать и спрятаться в туалете, но если она на это решится, то впоследствии Фелькерс оторвет ей голову.

Возможно, ей удастся не капитулировать.

Дискуссию, разгоревшуюся между мужчинами, она слушала краем уха. Введена ли в Амстердаме безналичная оплата? Да, гласил ответ, в той или иной степени с момента оккупации Нидерландов. Гульдены были изъяты, все наличные деньги ликвидированы и введены безналичные рейхсмарки, как в Германии. Имеются ли в нашем распоряжении все необходимые таблицы?

– Фройляйн Боденкамп? – Голос Адамека. – Хелена?

– Да? – очнулась она.

– Есть ли у нас все необходимые таблицы, относящиеся к Амстердаму?

– Да.

Тем временем они были перечислены перед ней на экране. Должно быть, ее руки сделали все необходимое без ее ведома.

– Тогда запустите, пожалуйста, расчеты.

– Да, – услышала Хелена Боденкамп собственный голос, послушный, как и подобает немецкой женщине, а потом посмотрела на свои руки, вводящие необходимые команды.

И наконец нажала кнопку «Выполнить».

Почему именно сейчас она подумала о Рут, своей подруге детства? Рут Мельцер, которая в один прекрасный день должна была пересесть в самый дальний конец классной комнаты и не делать нацистское приветствие, которым все остальные встречали учителя. Рут Мельцер, которая вскоре уехала с родителями в Америку, навсегда, и о которой она больше никогда ничего не слышала.

В то время, когда производились расчеты, а процент выполнения постепенно увеличивался, – ей казалось, словно она слышит, как прямо сейчас в нижних помещениях грохотали и тарахтели хранилища данных и запускались вентиляторы компьютера, поскольку вычислительный блок работал на полную мощность, – в то время, пока кругом стоял безостановочный жуткий шум, – Гиммлер прокомментировал, почему он выбрал Амстердам.

– Когда вермахт оккупировал Нидерланды и у нас появилась возможность взглянуть на документы, обнаружилось, что администрация города Амстердама давно ведет учет того, к какой религии принадлежат граждане, проживающие в городе. У всего этого были налоговые основания, но для нас это стало просто подарком провидения. В отличие от старого доброго рейха, где Управлению по вопросам расы необходимо проводить трудоемкие генеалогические исследования, чтобы определить, кто является евреем, у нас в одночасье появился полный список в отношении Амстердама. Что, конечно же, значительно упростило необходимые мероприятия.

– Да, это действительно удачная находка, – согласился Адамек.

– Мы начали депортации в начале лета, – продолжал Гиммлер, – но, поскольку у нас есть этот список, нам известно, что мы поймали не всех евреев. О некоторых говорят, что они уехали за границу, но, если свериться с документами пограничных органов, мы обнаружили, что это не может быть правдой. Иными словами, если только они не переплыли через Северное море, то они все еще там, где-то в городе, в надежде, что когда-нибудь мы снова исчезнем. – Он сжал кулак, жест внезапно вспыхнувшей ярости. – Но мы уже не исчезнем. Мы пришли, чтобы остаться на тысячи лет.

После этой внезапной вспышки рейхсфюрера воцарилось немое молчание. Никто не шевелился, никто не говорил. Все не отрываясь следили за количеством процентов на экране, которое медленно приближалось к 100.

Затем все исчезло и появился список.

Две первые строчки гласили:

Гис – 6710 калорий в сутки на человека.

Ван Вейк – 5870 калорий в сутки на человека.

– В яблочко, – сказал в тишине Леттке.

Гиммлер встал.

– Что это значит?

– Эти люди покупают почти в три раза больше продовольственных товаров, чем могут потребить самостоятельно, – пояснил Адамек. – Фройляйн Боденкамп, записи из таблицы домочадцев, пожалуйста.

Хелена почувствовала, как на нее навалился какой-то чудовищный, невидимый груз, настолько тяжкий, что она едва могла дышать. Но ее руки, эти предатели, продолжали работать, набирая необходимые команды с неутихающей ловкостью, и изображение на проекционном экране расширилось, чтобы отобразить информацию о лицах, скрывавшихся под этими фамилиями.

В первой строке упоминалась бездетная пара, Ян Гис и Мип Гис-Зантрушитц. Даты рождения, места рождения – жена была родом из Австрии, – место жительства, место работы.

За второй строкой тоже скрывалась семейная пара, Кор ван Вейк и Элизабет ван Вейк-Фоскейл. Тоже без детей.

– Четыре человека, которые в общей сложности употребляют более 25 000 калорий в сутки, – резюмировал Адамек, обладавший легендарными умственными способностями. – Это соответствует потреблению пищи десятерыми или более людьми.

– Обе женщины работают в одной компании, – обнаружил Добришовский.

– Что это за компания? – спросил Адамек, обращаясь к Хелене.

Пальцы снова заплясали по клавиатуре. Компания называлась «Опекта», располагалась по адресу Принсенграхт, 263, занималась торговлей пряностями и принадлежала Йоханнесу Клейману и Виктору Куглеру.

– Прежде всего, у нее сменился владелец в декабре 41-го, то есть после оккупации, – вставил Леттке. – Это может указывать на притворную сделку. Кто был предыдущим владельцем?

Руки Хелены запросили соответствующие данные.

– Отто Франк.

Добришовский покачал головой.

– Это голландское имя?

Дальше, дальше, дальше. Ее руки танцевали по кнопкам, все дальше выхватывая данные из хранилищ. Отто Франк, гласили они, на самом деле был не голландцем, а немецким евреем, эмигрировавшим в Нидерланды в феврале 1934 года.

– Типичный еврей, – высказал свое мнение Гиммлер. – Приезжает никем в чужую страну, а уже через несколько лет он богат и заставляет местных жителей работать на себя.

Отто Франк, гласили дальнейшие данные, жил со своей семьей на Мерведеплейн, 37, но его видели там в последний раз 5 июля 1942 года. В отчете спецотряда по депортации было отмечено, что семья, согласно слухам, бежала в Швейцарию.

– Или нет, – произнес Гиммлер и вытащил из кармана свой телефон.

Хелена невольно вздрогнула, заметив это движение. Ею овладело смутное замешательство, ведь проносить портативные телефоны в служебные помещения было строго запрещено.

Но, разумеется, никому бы не пришло в голову приказать рейхсфюреру СС сдать его телефон на хранение при входе, хотя это было обязательной процедурой для всех остальных.

– Шульц? – резко произнес Гиммлер. – Мы здесь только что обнаружили данные о евреях, скрывающихся в Амстердаме. Отправьте поисковый отряд по адресу Принсенграхт, 263, и обыщите здание сверху донизу. Да, 263. Кроме того, направьте поисковые отряды по следующим адресам, записывайте. – Он зачитал мужчине из Амстердама адреса супружеских пар Гис и ван Вейк и адреса Йоханнеса Клеймана и Виктора Куглера. – Выполняйте немедленно, как можно скорее. И незамедлительно доложите мне.

Он отнял телефон от уха и произнес:

– Теперь остается ждать.

Его телефон, заметила Хелена, отливал золотом и мог складываться, так что это определенно был не «Фолькстелефон». Вероятно, это была одна из люксовых моделей, которые выпустил «Сименс» незадолго до начала войны.

И так они ждали. Сидели, смотрели в пустоту, а время все текло. Кирст зажег одну из своих сигарет «Оверштольц». Адамек покусывал костяшку большого пальца правой руки. Леттке подкручивал кончик своих несуразных усов. Гиммлер удалился со своим адъютантом в заднюю часть зала и тихо отдал ему несколько распоряжений. Пока машинально действующий эсэсовец ускользал из зала, Гиммлер вернулся к своему стулу и шумно уселся обратно.

Наконец, сотню лет спустя, как показалось Хелене, зазвонил телефон рейхсфюрера.

– Да? – нетерпеливо прорычал он, прислушался. Затем произнес: – По адресу ван Вейков результат отрицательный.

– А как они объяснили свои покупки продуктовых товаров? – спросил Адамек.

Гиммлер уставился на него исподлобья.

– Вы были невнимательны? Об этом я не сообщил своим людям, так почему же они должны были их об этом спрашивать?

– Вы правы, – тотчас согласился Адамек. – Прошу прощения, рейхсфюрер.

– Если это сработает, – сказал Гиммлер, – черта с два я кому-нибудь разглашу, как мы находим залегших на дно.

Адамек кивнул:

– Это, безусловно, целесообразно.

Гиммлер бросил свирепый взгляд в пустоту.

– Да как это вообще возможно, чтобы кто-то на оккупированной территории мог купить столько продуктов! Наверное, нам следует на всё установить норму выдачи. Тогда никто не сможет тайно кормить всяких евреев, не умерев голодной смертью…

Снова зазвонил его телефон. На этот раз речь шла об обыске в доме Куглера, также оказавшемся безрезультатным.

Так продолжалось и далее, один адрес за другим. В последнюю очередь с ним связался поисковый отряд, проводивший обыск по адресу Принсенграхт, 263.

– Они обыскали здание сверху донизу, – сообщил Гиммлер, прижимая телефон к груди.

– И? – спросил Адамек.

– Ничего, – мрачно произнес рейхсфюрер СС. – Они ничего не обнаружили. Абсолютно ничего.

Хелена увидела, как мужчины от ужаса вытаращили глаза. Наверняка никто не заметил, что она, напротив, вздохнула с облегчением.

* * *

– Минуточку, – произнес Леттке в испуганной тишине. Его самого удивило то, как четко и решительно звучал его голос. – Подождите, пожалуйста, минутку.

Затем он повернулся к программистке и спросил:

– Я полагаю, у нас также имеются данные территориальной поземельной книги Амстердама?

Девушка кивнула с широко раскрытыми глазами.

– Да. Разумеется.

– Покажите нам горизонтальную проекцию этого здания.

Он увидел, как Адамек одобрительно кивнул, и услышал, как тот произнес «хорошая идея». Он увидел, как Добришовский одернул воротник своей рубашки, увидел, как Кирст нервно вытащил очередную сигарету из своего серебряного футляра, увидел, как Мёллер втянул голову в плечи.

И он увидел взгляд Гиммлера, холодный как лед. Если и сейчас все пойдет коту под хвост, то его уже больше ничто не спасет.

Горизонтальная проекция здания появилась на экране. Это было многоэтажное здание и, что типично для Амстердама, где когда-то здания облагались налогами в зависимости от ширины фасада, очень узкое, но при этом вытянутое.

– Могу ли я лично поговорить с вашим штурмбаннфюрером? – спросил Леттке, опешив от собственной дерзости.

Гиммлер в нерешительности взвесил телефон в руке и казался не особенно благосклонным.

– Я могу подключить громкоговоритель, – предложил Добришовский. – Тогда мы все вместе сможем услышать разговор. Это дело нетрудное.

– Что ж, хорошо, – сказал Гиммлер.

Добришовский вытащил громоздкий кабель и подключил его к усилителю. В то время как старый ящик, потрескивая, заработал, он подсоединил другой конец к телефону рейхсфюрера.

– Вы нас слышите, штурмбаннфюрер? – прокричал он.

– Громко и отчетливо, – донеслось из скрытых в деревянной обшивке динамиков.

– Говорит Ойген Леттке, – крикнул Леттке. – Штурмбаннфюрер, опишите, пожалуйста, помещения, которые вы обнаружили на Принсенграхт, 263.

Человек на другом конце провода откашлялся, затем описал схему дома в той последовательности, в которой они его обыскивали. Все, что он говорил о первом этаже, совпадало с горизонтальной проекцией здания.

Теперь Леттке тоже бросило в жар, и он с большим усилием подавил порыв ослабить воротник своей рубашки.

– Поднявшись по лестнице, мы попали на второй этаж, – продолжал энергичный мужской голос. – По правую руку дверь, ведущая в складское помещение с уличной стороны, по диагонали от меня крутая лестница, ведет на второй этаж, прямо передо мной узкий коридор. Справа еще одна дверь, ведет в другое складское помещение, в конце коридора дверь, за которой расположена небольшая комнатка, в правой части этой комнатки есть два окна во двор, и, очевидно, она служит библиотекой. Я разворачиваюсь, чтобы отправиться на второй этаж.

– Стоп! – Леттке почувствовал, как его сердце бешено заколотилось. – Вернитесь еще раз в маленькую комнату. Что именно вы там видите?

– Большой книжный шкаф. Всякая всячина. Что-то вроде кладовки.

– И нет никакой двери, которая ведет дальше?

– Нет.

Они все это видели: на горизонтальной проекции первого этажа позади маленькой комнаты были изображены другие помещения.

Сработало. Невероятно. От эйфории, охватившей Леттке, у него почти перехватило дыхание.

– Штурмбаннфюрер, – закричал он, – опишите, где именно располагается книжный шкаф.

– У стены напротив двери.

– Проверьте, не скрывается ли за ним проход.

– Мы уже проверяли. Он плотно привинчен к стене.

– Исходите из предположения, что это отвлекающий маневр, и проверьте его еще раз.

– Хм, – протянул эсэсовец. – Ну, хорошо.

Было слышно, как на заднем плане он выкрикивает имена и отдает приказы, затем все стихло настолько, что были слышны только неясные шорохи.

Наконец он снова с шумом взял трубку.

– Вы оказались правы, – с явным недоумением произнес эсэсовец. – Шкаф вращается, а задвижка хорошо спрятана. И за всем этим действительно скрывается проход.

На заднем плане были слышны крики.

– Там скрывается несколько человек, – сообщил эсэсовец.

– Арестуйте всех, – приказал Гиммлер дребезжащим голосом. – Установите их личности.

– Слушаюсь, рейхсфюрер.

В течение некоторого времени доносились повелительный рев, рыдания женщин, плач детей, откуда-то издалека, едва уловимо. Затем штурмбаннфюрер доложил снова:

– Мы обнаружили в потайных помещениях в общей сложности восемь человек, все евреи. По предварительным сведениям, это Отто Франк, его жена Эдит Франк и двое детей Марго и Анна Франк, а также Герман ван Пелс, его жена Августа ван Пелс и сын Петер ван Пелс и некто Фриц Пфеффер.

Восемь евреев. Леттке позволил себе торжествующую улыбку. Тем самым, должно быть, они в достаточной степени доказали полезность НСА. И он внес существенный вклад! Если это не поможет продлить его бронь от призыва, то больше уже ничто не поможет.

– У одной из девочек, – продолжал эсэсовец, – мы изъяли дневник. Нам следует передать его на обработку?

Гиммлер с отвращением скривил лицо.

– Нет. Уничтожьте его. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он попал в руки наших врагов и был использован для пропаганды против нас.

– Так точно, рейхсфюрер.

Было слышно, как он крикнул в сторону:

– Шульц? Сожги это. Да, немедленно.

– Схваченных евреев незамедлительно отправить в Аушвиц, – отдал приказ Гиммлер. – И арестовать всех, кто замешан в заговоре и помогал им скрываться.

– Так точно, рейхсфюрер.

Гиммлер кивнул Добришовскому, указывая на кабель.

– Этого достаточно. Все остальное и без нас пойдет своим чередом.

Пока Добришовский отсоединял его телефон, Гиммлер беспокойно ходил взад-вперед, очевидно все еще находясь под впечатлением от того, что они все только что пережили. Никто не произносил ни слова. Без сомнения, не следовало прерывать ход мыслей рейхсфюрера.

– То, что наша отчизна, – наконец начал Гиммлер, – так позорно проиграла в конце той злополучной войны 1914–1917 годов, было связано, как мы теперь знаем, не с тем, что немецкие солдаты потерпели неудачу, это не так. Нет, война была проиграна, потому что вооруженным силам Германии был нанесен удар с тыла – предательскими элементами на родине, подстрекаемыми и управляемыми мировым еврейством. Немецкий народ, в сущности, оказался бы непобедим, если бы не совершил ошибки, слишком долго терпя вредителей, коварно высасывающих из него всю силу и моральный дух: евреев. Евреи прекрасно знают, что между ними и арийским народом существует естественная неприязнь, неприязнь, которую неизбежно следует искоренить в бою, который сможет пережить только один из двух народов. Этот бой, господа, происходит прямо сейчас, в эту минуту! И ариец не должен проиграть его, иначе это было бы равносильно погибели всего человечества, носителем культуры которого он является.

Он остановился перед столом, на котором лежал его телефон, взял его в руку.

– Мы находимся в опасной ситуации на востоке – вам это известно. Наша судьба находится на острие ножа. Но было бы неверно полагать, что это определяется только количеством имеющихся в нашем распоряжении танковых дивизий. Это всего лишь внешняя сторона нашей борьбы. Но у этой войны также есть внутренний фронт, и он не менее важный, не менее решающий, чем Восточный фронт, и этот фронт распространяется на наше освобождение от евреев. Нам необходимо добиться полного и всецелого освобождения немецкого народа от евреев и их губительного, тлетворного, выжимающего все соки влияния. Только когда нам это удастся, в конце концов мы и победим.

Он спрятал телефон в карман, поочередно посмотрел на каждого из них.

– Признаюсь, я приехал сюда с предубеждением, – произнес он. – Я ожидал обнаружить бесполезный пережиток жалкой республики, которая добилась бы окончательной гибели немецкого народа, если бы в решающий момент не появился фюрер. Но, господа, вам удалось меня убедить. Теперь я вижу, что вы тоже сражаетесь на фронте, который по значимости не уступает тому, что развернулся на поле брани. Да, мне кажется, жесткость и острота данных гораздо превосходит стальную. То, что я увидел здесь сегодня, дает мне уверенность в том, что отныне никто не сумеет скрыться от нас, никто и нигде. Господа, вы вносите свой вклад в создание Рейха, в котором отклоняющиеся, вредоносные формы мышления попросту перестанут существовать. Наша власть станет абсолютной в невиданном ранее смысле.

Казалось, все были под сильным впечатлением. Тем не менее Леттке рассматривал Гиммлера и задавался вопросом, который он уже задавал себе, когда впервые увидел его лицо по телевизору, а именно: откуда этот очкастый гном набрался наглости говорить за арийский народ? Кто вообще из руководителей, кроме, может быть, Гейдриха, начальника Главного управления имперской безопасности, был арийцем? Никто, даже сам Гитлер.

Собственно говоря, все это даже смешно.

Но теперь они были у власти, и оставалось только наблюдать, как они справляются.

Удивительно, что такой человек большого ума, как Адамек, казалось, даже никогда не задумывался обо всем этом. Он сидел в своем заржавевшем инвалидном кресле и обещал рейхсфюреру незамедлительно составить досье на всех остальных подозрительных лиц в Амстердаме и предоставить ему по электронной почте.

– Или в распечатанном виде, – добавил он. – Как пожелаете.

Гиммлер покачал головой.

– Уточните это у спецотряда по депортации, – произнес он. – Гораздо важнее, чтобы вы незамедлительно приступили к проведению аналогичного поиска в отношении всех немецких городов. Именно сейчас, когда судьба немецкого народа находится на острие ножа, жизненно важно полностью освободить нас от тлетворного еврейского яда.

– Разумеется, рейхсфюрер, – произнес Адамек.

Леттке опустился на стул, внезапно наполненный глубочайшей усталостью. Выпутался. Ему снова удалось выпутаться.

* * *

Они сопровождали рейхсфюрера и его окружение обратно к машинам, все, кроме Адамека, и наблюдали за тем, как черные автомобили плавно удалялись. Как только они исчезли, наполнявшее всех напряжение сменилось смехом и похлопываниями по плечу. Они сделали это, сделали, сделали! Их план сработал! НСА останется таким же, каким оно и было!

Хелена тоже получила свою долю похвалы: как хорошо она все сделала, и так быстро, без проволочек и без единой ошибки! Даже Фелькерс решилась на что-то вроде слов признательности, но даже их Хелена едва ли расслышала. Она только кивала, чувствуя, как на ее лице появляется улыбка, которую все ожидали увидеть, воспринимала похвалу подобающим образом. Но: разве все они не причастны к произошедшему?

Все, что она делала, она совершала автоматически, даже не задумываясь, ведь хорошее воспитание позволяло ей точно знать, что сказать и что сделать. Все было бы точно так же, да, даже если бы она могла задуматься над происходящим, но все, о чем она сейчас думала, было то, что именно она поспособствовала тому, чтобы обречь на верную смерть человека, которого любила больше всего на свете.

2

Сколько лет было Хелене, когда она впервые увидела компьютер? Лет восемь? Девять? Она уже не помнила это точно, помнила только, это произошло у дяди Зигмунда. Конечно, у дяди Зигмунда. Этого она никогда не забудет.

Они навестили его после того, как он вернулся из очередного путешествия. На этот раз – из Южной Америки. Он показывал им изображения умопомрачительных гор, это были Анды, пушистых лам, которые с любопытством заглядывали в камеру, перуанцев в забавных шляпах и пестрых нарядах. Он побывал в джунглях и в древнем заброшенном городе высоко в горах, построенном невероятно давно, но никто не знал, кем или даже как – как они подняли все эти огромные камни на такую высоту? И, наконец, он побывал в Рио-де-Жанейро. Это название очаровало Хелену. Звонкое «ж», с которого начиналось последнее слово, звучало так сказочно многообещающе. Еще он сделал фотографии на пляже, фотографии красивых женщин в купальниках, с бронзовым загаром, длинными черными кудрявыми волосами и темными глазами под длинными ресницами, которые соблазнительно смотрели и смеялись в камеру, и таких снимков он показывал довольно много, пока мама с негодованием не заметила, что уже достаточно.

Об этой поездке он тоже напишет репортаж, как всегда. От также сообщил, что этот репортаж должен появиться везде, но названия журналов ни о чем не говорили Хелене.

Она любила посещать дядю Зигмунда. Ей нравилось находиться в его затхлом маленьком домике, таинственно темном и сумрачном, пахнущем табаком и Востоком. На каждой стене висели памятные вещи со всего мира, по которому дядя бесстрашно разъезжал, – резные маски из черного дерева, привезенные из Африки и изображавшие жуткие лица, устрашающе длинные ножи и копья, привезенные дядей Зигмундом с далеких островов, изящно расписанная фарфоровая посуда из Японии, роскошные красно-золотые китайские веера из рисовой соломки или шкуры животных, от которых исходили посторонние запахи: запах крови, смерти и опасности. Весь дом был – нет, не музеем, чем-то больше, словно, передвигаясь по комнатам, можно было одновременно проделать путь по воспоминаниям дяди Зигмунда о его путешествиях.

Ее брат Армин не пошел вместе с ними. У него нет желания слушать, что происходило с другими людьми во время их путешествий, сказал он; и вообще, он бы предпочел сам когда-нибудь отправиться в путешествие по миру. Правда, Армин все равно терпеть не мог дядю Зигмунда, а Хелена не знала почему.

Так или иначе, но именно в тот день, показав им за кофе и ореховым пирогом фотографии из своего путешествия и рассказав о приключениях в далекой Южной Америке, дядя Зигмунд добавил:

– А еще я должен кое-что вам показать. В первую очередь это заинтересует тебя, Йоханн.

– Меня? – удивился отец Хелены. – Это почему же?

На что дядя Зигмунд заложил большие пальцы за крохотные карманы своего жилета и оглушительно засмеялся в свойственной ему манере.

– Я инвестировал часть своего гонорара в будущее. Пройдите и взгляните!

Затем все они встали и проследовали за ним в кабинет, в его святая святых, комнату с эркером на втором этаже, откуда открывался вид на весь город. И отец остановился в дверях и воскликнул:

– Компьютер! Ты купил себе компьютер!

– Точно, – произнес дядя Зигмунд. – Старая печатная машинка окончательно отслужила свой срок. На этом устройстве я могу писать свои тексты, перерабатывать и изменять их столько раз, сколько потребуется, и, только когда они готовы к печати, я их распечатываю. А многим редакторам даже этого не требуется, потому что многие газеты и журналы уже имеют компьютеры и подключены к глобальной сети. Я просто отправляю им текст по электронной почте.

«Устройство», о котором шла речь, представляло собой огромный предмет мебели из древесины дуба. Оно стояло у стены и выглядело как секретер, но не тот изящный секретер с узкими ножками, за которым мать Хелены отвечала на письма, а неуклюжий, угловатый предмет, весивший, казалось, тонну. Дядя Зигмунд открыл две деревянные дверные створки, за которыми появился экран, затем сдвинул назад часть столешницы: под ней находилась клавиатура, выглядевшая почти так же, как печатная машинка ее отца, с которой Хелене время от времени разрешалось играть. Когда дядя щелкнул потайной переключатель, за продолговатыми вентиляционными решетками на боковой части аппарата началось мощное жужжание и гудение. Хелена внимательно осмотрела предмет и обнаружила сбоку две украшенные резьбой секции: в одной лежала стопка белой бумаги, в другой – один листок с несколькими строчками текста.

– Печатное устройство, – пояснил дядя Зигмунд, обращаясь к отцу Хелены. – Причем, если бы мне пришлось сделать выбор еще раз, я бы предпочел модель с отдельным печатным устройством. Правда, в таком случае вокруг стола будет разбросан кабель и потребуется на одну розетку больше, но рядом с принтером постоянно что-нибудь находится, и каждый раз мне приходится все это отсюда вытаскивать, чтобы добраться до задней заслонки.

– Типичные мужчины, – произнесла мама. – Вечно должны обладать самыми новейшими игрушками.

– Напротив, дорогая сестра, – возразил дядя Зигмунд с напускной улыбкой. – Это не игрушка, это будущее. Через несколько лет компьютеры станут абсолютно привычными и будут повсюду в современном мире.

– Я даже и не знаю, для чего обычному человеку может понадобиться такое устройство.

– Например, чтобы попрактиковаться и расширить свои знания иностранного языка. В настоящее время почти в каждой западной стране существует так называемый форум, на котором можно обсудить с другими всевозможные темы с помощью компьютера. Таким образом, можно вступать в контакт с людьми по всему миру, а, учитывая то, что мы пережили, это только к лучшему. Только взаимопонимание между народами, причем на всех возможных уровнях, может обеспечить мир и предотвратить повторение столь ужасной войны.

Мама неодобрительно наблюдала за тем, как отец опустился на колени и через заслонку на боковой стороне устройства обследовал его внутренности.

– Это все хорошо, но мне не верится, что эти устройства войдут в обиход.

– О, это ведь несомненно, – возразил дядя Зигмунд. – Подумай о том, как быстро вошли в обиход портативные телефоны. И это притом, что необходимая технология была впервые разработана во время войны. Компьютеры существуют уже несколько десятилетий, но эта новая технология скоро сделает их доступными для всех.

Мама поморщилась. Хелена не любила это ее выражение лица, потому что так она выглядела некрасиво.

– Во-первых, я нахожу эти портативные телефоны ужасными, – возразила мама, – а во-вторых, они распространяются по всему миру так быстро только потому, что державы-победительницы украли после войны все наши патенты и теперь каждый может производить все, что изобрели немецкие техники.

Дядя Зигмунд невозмутимо пожал плечами.

– Возможно, но именно это и сделало их такими дешевыми. Это рыночная экономика. Почитай Адама Смита.

– Ты, конечно, снова заступаешься за американцев.

– Не за американцев. За здравый смысл.

Отец поднялся после осмотра, отряхнул пыль с колен и произнес:

– Я не ошибся? У тебя есть собственный накопитель данных на устройстве?

– Да. Самый большой из имеющихся в наличии.

– Разве подключение к хранилищу данных не значительно лучше? Безопаснее, прежде всего?

Дядя Зигмунд потеребил свою бороду.

– Честно говоря, я не доверяю этим службам. Да, возможно, они обеспечивают бо́льшую безопасность от потери данных. Но только то, что я храню в своем доме, принадлежит мне, и, кроме всего прочего, никто другой не сможет туда заглянуть. Не известно же, кто там все читает, в этом центре хранилища данных.

– Я даже и не знал, что ты склонен к мании преследования, – возразил отец. – Судя по тому, что я прочитал, преимущество службы хранилища…

– Йоханн! – прервала его мама. – Надеюсь, ты не собираешься обзаводиться такой ужасной машиной! Я не допущу появления подобного монстра в нашем доме – это я тебе сразу говорю.

Отец провел рукой по гладко зачесанным назад волосам.

– Ну, он стоял бы в моем кабинете, а не в жилой комнате…

Дальше Хелена не следила за дискуссией. Время от времени ей разрешали играть с пишущей машинкой отца, она даже печатала на ней письма своей бабушке. Сначала это была многочасовая работа, всегда в поисках нужной кнопки, но это доставляло ей какое-то удовольствие.

Но такой компьютер – он выглядел еще прекрасней! Теперь, когда у нее появилась возможность присмотреться к клавиатуре, она увидела, что на ней есть множество клавиш, о которых она и понятия не имела, для чего они предназначались. Ей очень хотелось нажать на них, но она не осмеливалась, поскольку дядя Зигмунд только недавно купил устройство и его можно было легко сломать.

К сожалению, мама добилась своего, и отец не обзавелся компьютером, даже в своем кабинете. К чему это, думала мама, в конце концов, у него есть фрау Винтербах, секретарша, выполнявшая в течение многих лет все, что нужно было сделать в кабинете хирурга.

* * *

Все свое детство Хелена слышала, что дела у всех плохи, но она так и не поняла, что же это значит, ведь у них, насколько она могла судить, всё в порядке? Они жили в большом красивом доме, окруженном великолепным садом, где цвело множество цветов и пели птицы, и у них был садовник, герр Хайнрих, который обо всем заботился и пил пиво всякий раз, когда ему казалось, что за ним никто не следит. Но Хелена очень хорошо его видела. У них была кухарка, Йоханна, которая изо дня в день хлопотала на кухне, вечно в своем синем фартуке в цветочек, и у нее всегда было что поесть, даже если голод настиг между приемами пищи. И у них была горничная, Берта, с широкими плечами и носом картошкой, немногословная, но она всегда держала все в чистоте и порядке. С ней внимательность подводила Хелену: она никогда не могла уследить, как и когда Берта делала то, что делала, именно поэтому Хелене представлялось настоящим чудом то, что квартира постоянно оставалась чистой, хоть и двигалась Берта медленно. Кроме того, никто никогда не знал, где ее встретит. Куда бы вы ни направлялись в доме, в любой момент могло случиться так, что Берта неожиданно выйдет из тени и загадочно взглянет на вас, неторопливо ступая своей дорогой.

Короче говоря, она наводила на Хелену ужас. Но больше не было ничего особенного, на что ей можно было бы пожаловаться.

Отец иногда жаловался на свою работу в клинике и на своего начальника, профессора доктора Фройденбергера, который иногда критиковал его работу. Однажды Хелена услышала, как отец сказал матери: «Теперь Фройденбергер назначил моим руководителем Ландау, хотя была моя очередь продвижения по службе. Если дело касается выгоды, жиды всегда держатся вместе».

Но даже если отец порой раздражался и иногда жаловался, тем не менее дела у него были не так уж и плохи.

Впрочем, уж кому на самом деле было плохо, так это его пациентам. И притом им было плохо не просто потому, что они были больны, а потому, что они часто не могли заплатить за свое лечение. Хелена не понимала всех подробностей, но, так или иначе, у отца часто возникали трудности с получением денег, причитающихся ему за работу, и тогда она нередко слышала, как он говорил, что наступили тяжелые времена. Иногда он говорил, что совершенно несправедливо Германия теперь является самой бедной страной в мире, и только потому, что проиграла в крупной войне. В конце концов, остальные так же виноваты, что война вообще разразилась.

Мать часто бранилась из-за того, что отец все-таки лечил больных, соглашаясь на уплату в рассрочку, бартерные сделки и прочее, а порой и вообще отказывался от гонорара. По словам матери, это стоит ему не только рабочего времени, но также и материалов, необходимых для проведения операций, и уж эти затраты в любом случае ложились на них. А они не могут решить проблемы Германии в одиночку.

Когда Хелена спросила отца, зачем он это делает и лечит больных бесплатно, он объяснил ей клятву Гиппократа, которую должен дать каждый врач, прежде чем ему разрешат практиковать, и что его долг – облегчить страдания, когда это в его власти, и эти слова внушили Хелене большое уважение.

Вскоре после этого Хелена нашла в саду птицу со сломанным крылом, дрозда, и, подумав о клятве Гиппократа, она взяла птицу и понесла ее в дом, потому что знала, что в противном случае ее съест очередная кошка, которой птица попадется на пути. Это было в воскресенье, отец как раз был дома и помог ей наложить на сломанное крыло шину, чтобы оно срасталось как следует. Затем они взяли из книжного шкафа «Жизнь животных» Брема и проверили, чем следует кормить животное, пока оно находится на попечении Хелены. Когда они рассказывали об этом за ужином, отец произнес:

– Быть может, наша Хелена станет ветеринаром, кто знает? – и было видно, что эта мысль не казалась ему плохой.

Мама, которая во второй половине дня была приглашена на чашку кофе к одной из своих многочисленных подруг и потому не была свидетелем последних волнительных часов, кисло улыбнулась, когда отец сказал это, и по ней было видно, что эта идея ей не понравилась.

Хелена нарекла птицу именем Чип, потому как ей показалось, что правильнее выбрать имя, которое птица могла бы произнести сама. Чип действительно выздоровел и через несколько недель был выпущен на свободу. Но он не обратился в бегство, а долгое время оставался поблизости, то и дело появлялся перед окном Хелены и что-то щебетал ей, и Хелена была убеждена, что таким образом он хочет выразить ей свою благодарность за то, что она для него сделала. Но со временем эти визиты случались все реже, а в какой-то момент и вовсе прекратились. Наверное, сказала она себе, просто пришло время Чипу двигаться дальше.

Некоторое время спустя Хелена нашла в саду другое раненое животное, на сей раз это был кролик. У него были серьезные раны от укуса на спине, отсутствовала часть меха, и он даже не пытался убежать, когда Хелена подняла его с земли, чтобы отнести в дом.

Но на этот раз дома была мама, и она твердо сказала:

– Нет, об этом не может быть и речи. Это не ветеринарная клиника, и ты ее здесь не откроешь. Отнеси его туда же, где ты его нашла.

– Но тогда он умрет! – запротестовала Хелена.

– Так бывает в природе, – невозмутимо возразила мама.

Хелена снова подняла дрожащий окровавленный комок меха, но не понесла его обратно в сад, а прокралась на чердак и спрятала его в ящике, набитом старыми тряпками. Она поставила перед животным крышку, полную воды, чтобы оно могло пить оттуда без особых усилий, а затем убежала к Рут, своей лучшей подруге.

Они с Рут Мельцер дружили с первого школьного дня, а также сидели за одной партой, хотя учителям не нравилось, когда подруги сидели вместе. Рут, конечно, тоже была знакома с Чипом, но причина, по которой Хелена побежала к ней, заключалась в том, что отцу Рут принадлежала придворная аптека в городе, представлявшаяся Хелене единственной надеждой получить необходимые для лечения кролика дезинфицирующие средства.

Рут мгновенно заинтересовалась, когда Хелена рассказала ей о кролике, его серебристо-сером мехе и больших, наполненных страхом глазах, которыми зверек смотрел на нее. Вместе они спустились в завораживающие, пахнущие химией комнаты, где располагались полки со стеклянными бутылками, наполненными таинственными жидкостями, и выпросили у отца Рут, худощавого мужчины с жидкими волосами, маленький флакон с дезинфицирующим средством и несколько бинтов.

– У них была повреждена упаковка, я все равно не смогу их продать, – сказал он. – Но для кролика они могут пригодиться.

Когда они со своей добычей добрались до чердака, кролик уже выпил всю воду и больше не дрожал. Дезинфекция ран, несомненно, причинила ему боль, хорошо, что Рут была рядом и удерживала животное, пока Хелена вытирала кровь, устраняла налипшую на рану грязь, дезинфицировала ее и, наконец, перевязывала. После этого кролик был настолько измотан, что заснул.

– Как ты его назовешь? – спросила Рут, пока они вместе смотрели на спящее, тяжело дышащее животное.

– Я не знаю, – ответила Хелена. Она еще не задумывалась над этим.

– Как по мне, так он выглядит как майстер Лампе, – сказала Рут. – Так называли зайцев в старых немецких стихотворениях. И у Гёте тоже.

Это было типично для нее. Рут была маленькой и коренастой, ее темные волосы были заплетены в две толстые косички, она больше походила на крестьянскую девочку, но на самом деле никогда не уезжала из города и любила стихотворения. Она их не только любила, она могла прочесть наизусть кучу стихов и знала все о поэтах, которые их написали. Ее любимым поэтом был Рильке, но Гете, как она говорила, был «тоже довольно хорош». Кроме того, у нее был самый красивый почерк в классе, и всякий раз, когда нужно было что-нибудь красиво написать – например, плакат, – это поручали Рут.

– Но ведь на самом деле это не заяц, – отметила Хелена, – а кролик.

– Тогда назови его Лампик.

Поскольку Гете вряд ли мог возразить, да и, с другой стороны, это был вовсе не заяц, то с тех пор кролика звали Лампик, а они обе прокрадывались к нему всякий раз, когда им это удавалось.

Однажды брат Хелены разузнал, чем они занимаются, и начал насмехаться над ними.

– Было бы лучше, если бы вы оставили его умирать, – считал он. – Слабый должен умереть, чтобы выжил сильнейший. Таков закон природы. Только сила дает право на жизнь.

– Хелена проявила сострадание, – произнесла Рут, пока Хелена была слишком напугана, чтобы сразу ответить.

Он донесет обо всем маме – это Хелена знала точно. Они с Армином с раннего детства были как кошка с собакой и ссорились по любому поводу, и всякий раз это заканчивалось тем, что Хелена чувствовала себя маленькой и глупой.

– Сострадание! – презрительно повторил Армин. – Сострадание – это тоже слабость.

У Хелены промелькнула спасительная мысль.

– Если ты расскажешь маме о кролике, – решительно заявила она, – то я сообщу ей, что ты втихаря куришь.

Армин испугался.

– Ты этого не сделаешь! – рассердился он. Ему было известно, что отец был против того, чтобы его дети курили, так как считал курение вредным для здоровья. Отец очень красочно рассказывал обо всех почерневших легких, которые ему приходилось видеть в своей жизни.

Хелена стойко выдержала яростный взгляд своего брата.

– Хочешь поспорить?

– Она тебе не поверит.

– Я знаю, где ты прячешь свои сигареты.

– Я легко спрячу их в другом месте.

– Мне также известно, где ты их покупаешь, – возразила Хелена. – И герр Пфеффер наверняка не станет врать, выгораживая тебя, когда она его спросит.

На это Армин ничего не ответил. Потом, поразмышляв какое-то время, он заявил:

– Мне плевать на вашего тупого кролика. Делайте, что хотите.

Затем он исчез.

Он не выдал ее тайну, но мама все равно узнала и сильно рассердилась из-за того, что Хелена не повиновалась ее указаниям.

– Я просто хочу, чтобы было кого любить! – запротестовала Хелена.

– Но не животное же! – воскликнула мама.

В конце концов мама согласилась на сделку: Хелене разрешили держать животное дома и ухаживать за ним еще четыре недели, но после этого его увезут в лес без всякой дополнительной отсрочки.

Но этого не случилось. Лампик умер еще до конца второй недели, и никто не знал почему, ведь казалось, что он постепенно выздоравливает. Почему-то Хелена была уверена, что он бы выжил, если бы остался необнаруженным, и она роптала на судьбу, потому что у нее не было дома, где она могла бы делать всё, что захочется.

* * *

Потом началась напряженная пора вступительных экзаменов в гимназию. Напряженной она была в меньшей степени из-за Хелены, которая постоянно получала хорошие оценки в школе, не прилагая особых усилий, так что никто не сомневался в ее пригодности к гимназии, а скорее из-за Рут, испытывавшей при всех своих прочих талантах ужасные сложности в арифметике. Но ей удалось сдать соответствующий экзамен с горем пополам, и так вышло, что в мае 1931 года обе девочки впервые поднимались вместе по старинной лестнице Луизеншуле, единственной женской гимназии в Веймаре.

Но старинная не значит старомодная, отметила Хелена, когда они обратились в секретариат, чтоб зарегистрироваться, и увидели, что там используют компьютер. Это было более изящно и современно выглядящее устройство, чем то, которое она в свое время видела у дяди Зигмунда. Но, как бы там ни было, устройство знало их имена и семейные данные и одним нажатием кнопки выплюнуло их ученические удостоверения.

Как и следовало ожидать, Рут в кратчайший срок стала любимой ученицей их учителя немецкого языка, профессора Вольтерса, мужчины с седой эспаньолкой и внушительным брюшком, который всегда казался несколько погруженным в свои мысли, но, если предоставить ему правильные реплики, мог забыться в декламации стихов или даже целых отрывков из пьес. В такие моменты он казался актером, ошибившимся сценой, и то, что все школьницы смеялись над ним, от него ускользало.

При этом Рут никогда не смеялась. Она боготворила профессора Вольтерса так же, как и он ее, и, ко всеобщему веселью, защищала его от насмешек класса.

И если она была обречена на одни пятерки по немецкому, то математика стала для нее ежедневным кошмаром, ведь теперь уже одной арифметики было недостаточно и нужно было понимать и разбираться в более сложных взаимосвязях. Что касается математики, Рут целиком и полностью зависела от помощи Хелены, от того, чтобы списывать у нее домашние задания, получать необходимые разъяснения и в чрезвычайной ситуации, то есть на экзаменах, получать от Хелены подсказки с правильными ответами. Несмотря на все старания подруг, оценки Рут по математике оставались настоящей катастрофой. Отец Рут регулярно заламывал руки над головой. Как же она сможет перенять аптеку, если она не освоила даже исчисление процентов?

– Мне придется выйти замуж за математика, – поделилась Рут, единственный ребенок своих родителей, с Хеленой одной идеей о том, как разрешить эту дилемму.

Возможно, высказала свое мнение Хелена, стало бы лучше, если бы у них в следующем году появился другой учитель. По ее мнению, бо́льшая часть страданий Рут была связана с тем, что профессор Касперский, говоривший с русским акцентом и смотревший пронизывающим взглядом, просто не умел хорошо объяснять предмет. Он быстро терял терпение, если кто-то переспрашивал, и, казалось, совершенно забыл, каково это – чего-то не знать.

И это произошло. После первого учебного года Рут с горем пополам перешла во второй класс, и у них появилась новая учительница по математике, фрау Перльман, которая умела спокойно и наглядно объяснять, и оценки Рут стали лучше, впрочем, это еще долго не означало, что они стали хорошими.

Во время пасхальных каникул Хелена снова нашла нуждающееся в помощи животное: подброшенного котенка, которому было всего несколько дней от роду. Она сразу же принесла его к Рут, ведь ее мама не возражала против их попыток позаботиться о нем вместе. На этот раз им это удалось: котенок выжил и остался в доме Мельцеров, красивый, ласковый зверек с элегантной бело-серой тигриной окраской, отзывавшийся на кличку Найденыш.

Хелена боялась язвительных замечаний брата по поводу ее перевода в гимназию. Сам он провалил экзамен, а впоследствии заявил, что не хочет ходить в школу дольше, чем это необходимо в обязательном порядке. Но когда она принесла домой табель успеваемости, он, к ее удивлению, поздравил ее и со всей серьезностью заявил, что гордится ею.

– Может быть, ты и в самом деле станешь ветеринаром, – сказал он. – Папа, во всяком случае, был бы в восторге, я думаю.

Его собственные амбиции были сосредоточены исключительно на спорте. Он плавал, присоединился к гандбольной команде, ездил на велосипеде и только что начал стрелять из лука. Со своей командой по гандболу он занял второе место на соревновании, принес домой серебряную медаль и рассказывал о желании стать профессиональным спортсменом – намерении, встретившем ожесточенное сопротивление со стороны родителей.

Для Хелены и Рут даже спустя год гимназия все еще оставалась миром, в которым они недостаточно хорошо разбирались. Старшие говорили о вещах, которых они не понимали, да и вообще не общались с теми, кто еще не перешел хотя бы в четвертый класс, по крайней мере серьезно.

Однажды из старого громкоговорителя, пищащего и свистевшего хуже, чем на вокзале, по гимназии раздалось сообщение ректора, согласно которому ученицам гимназии «запрещались любые политические высказывания под угрозой отчисления».

Что бы это могло значить, спросила Хелена свою подругу.

– Речь идет о краснорубашечниках против коричневорубашечников.

– А это что значит? – переспросила Хелена.

Но Рут знала так же мало, как и она, и они не нашли никого, кто разъяснил бы им это.

* * *

Однажды, когда Хелена вернулась из школы домой, у них в гостях был дядя Зигмунд, он сидел вместе с отцом и матерью в столовой.

– И что это значит – Немецкий форум? – спрашивала мама как раз в тот момент, когда Хелена вошла в дом.

– Это форум для дискуссий в глобальной сети, – пояснил отец. – Стать участником может каждый, кто обладает гражданством Германии. Необходимо по почте подать заявку на доступ, затем получить персональный гражданский номер и пароль для доступа, а потом можно написать всё, что захочешь, или прокомментировать то, что уже написали другие. Дискуссия, но в письменной форме. Это называется коллективное средство массовой информации.

– Причем теперь это можно назвать еще и электронной стеной общественного туалета, – посетовал дядя Зигмунд. – Раньше для доступа требовался компьютер, а компьютеры были в университетах или библиотеках или же стоили кучу денег, и это обеспечивало предварительный отбор собеседников. Но с тех пор, как доступ к форуму стал открыт с любого телефона, то присоединиться может любой идиот, и не только может, но и делает это. Многим безработным, похоже, больше нечем заняться, кроме как в кратчайшие сроки опустить любую длительную дискуссию до уровня полупьяной застольной болтовни или еще ниже.

– Но, – спросила мама с тревогой, такой нетипичной для нее, как показалось Хелене, – как они могут причинить тебе вред?

Хелена тихо сняла свой школьный портфель и тихо подошла к двери столовой, сомневаясь, следует ли ей сообщать о своем возвращении: вдруг тем самым она прервет важный разговор взрослых?

– Там есть некоторые, кто регулярно объединяется против каждого, чьи взгляды их не устраивают, – объяснил дядя Зигмунд. – Таких называют БНЧ, «бойцы за немецкую честь», иронично, разумеется. Ничто не чуждо этим типам настолько, как честь. Но они договариваются, пишут сотнями моему редактору и очерняют меня дичайшими обвинениями, которые только можно придумать. Звонит мне вчера редактор «Берлинской иллюстрированной газеты» и со всей серьезностью спрашивает, не потому ли я так часто ездил в Африку, что поддерживал там отношения с негритянками!

– Вот это да, – услышала Хелена, как возмущенно воскликнул отец.

Пожалуй, это был не самый подходящий момент, чтобы поприветствовать дядю.

Но и просто уйти она сейчас тоже не могла.

– Возмутительно, что он тебя вообще об этом спрашивает, – сказала мама.

– Audacter calumniare, semper aliquid haeret – это знали еще древние римляне, – произнес дядя Зигмунд. Хелена знала, что это значит: «Клевещи смело, всегда что-нибудь да останется». – Где те времена, в которые Вольтер говорил: «Мне ненавистны ваши убеждения, но я готов отдать жизнь за ваше право высказывать их»? В настоящее время свобода выражения мнений, по-видимому, означает свободу преследовать каждого, кто придерживается другого мнения. Для такого рода кампаний есть название: смыть кого-то в унитаз. Как раз это они пытаются провернуть со мной.

– Но зачем? – хотела узнать мама.

– Итак, представь себе дискуссию, в которой речь идет о будущем Германии, содержательную, интересную, оживленную дискуссию с самыми разными точками зрения. И вдруг появляется некто и самым примитивным образом нападает на евреев, да попросту поливает всех антисемитскими помоями. Все, что я сделал, так это задержался на его высказывании, а именно, что евреи виноваты в том, что Германия проиграла войну. Я привел несколько цифр о том, сколько немецких евреев были солдатами на войне, сколько из них пало, сколько было награждено орденами и так далее, – словом, доказал, что в таких утверждениях нет ни единой искорки правды. Н-да, и затем они накинулись на меня. «Симпатизирующий евреям» – вот как они меня прозвали, нет, вы только представьте! Таким образом стало ясно, откуда ветер дует: это была банда нацистов в глобальной сети. Их больше, чем штурмовых отрядов по пути в Берлин.

Возникла пауза, во время которой никто ничего не говорил, но казалось, что настроение в доме каким-то образом изменилось.

Наконец мама произнесла совершенно изменившимся голосом:

– Не кажется ли тебе несколько опрометчивым обвинять Гитлера в поведении каждого отдельного члена его движения? – Эти слова прозвучали так, словно она с отвращением поморщилась в отношении чего-то, что вызывало недовольство.

Хелена услышала вздох дяди Зигмунда, этот глубочайший вздох, при котором невольно становится страшно, что его дородное тело сдуется как воздушный шар, из которого спустили воздух.

– Ну, заступись еще за него, – произнес он, – за этого ефрейтора с усами Чарли Чаплина.

– Возможно, – возразил отец, – тебе стоит спросить себя, каким образом ты сам помог навлечь на себя столько негодования. Ничего против твоего мнения, на которое, конечно, ты имеешь полное право, но ты весьма неуважительно относишься к политику, который все-таки представляет значительную часть населения и в то же время выступает только за благосостояние Германии.

Грохот, донесшийся из столовой, заставил вздрогнуть Хелену снаружи, в коридоре. Что это было? Кто-то опрокинул стул? Как бы то ни было, она услышала, как дядя Зигмунд крикнул:

– Я не могу поверить, что вы оба действительно попались на этот крючок! Адольф Гитлер – кто это? Человек появляется ниоткуда! Он уже находился в заключении за попытку государственного переворота – путча против того самого государства, в правительство которого он сейчас хочет попасть! Да это неслыханно!

Кто-то, предположительно ее отец, невнятно пробормотал что-то, чего Хелена не расслышала. Затем она услышала, как дядя возразил:

– Это только потому, что Гитлер – первый политик, который догадался использовать телевидение для своей пропаганды. То есть вообще-то это придумал Геббельс, он в этом отношении ни перед чем не остановится.

– Может быть, это и так, – сказал отец, – но именно поэтому он прав во многом, что говорит. Я имею в виду, что состояние в империи на самом деле катастрофическое. Одна только безработица… в Германии, которая когда-то была мировой державой, лидером в области науки и техники! А сегодня весь мир жалостливо смотрит на нас свысока. Так просто не может продолжаться. Сколько еще Германия должна ползать на брюхе перед остальным миром только потому, что проиграла войну, в которой другие были так же виноваты? Германия нуждается в обновлении – для меня это очевидно, и если Гитлер – единственный, кто совершит эти обновления, то он получит мой голос.

Дядя Зигмунд фыркнул. Хелена могла представить его хорошенько: лицо покраснело, глаза блестят, ноздри яростно раздуваются. Его редко можно было увидеть таким, но, увидев, забыть было уже невозможно.

– А ты, Гертруда? – спросил он.

– Я думаю так же, как Йоханн.

– Моя родная сестра! – Снова это фырканье, но уже несколько сдержанное. – Неужели вы не читали его книгу? «Моя борьба»? В ней он совершенно ясно говорит, чего он хочет: войну. Ужасно скучное чтение, но он в мельчайших подробностях описывает то, что задумал. И ничто из этого мне не нравится.

– Перед выборами политики всегда говорят одно, а потом делают что-то другое, – высказал свое мнение отец. – Таков ход вещей при демократии. В отличие от короля избранные правители должны нравиться простому народу.

Возникла долгая пауза, затем дядя Зигмунд устало произнес:

– Да. Возможно, так оно и есть. Возможно, это я недостаточно простой.

– Ну что ж, Зигмунд… – начала мама.

– Но несмотря на все это я не позволю затыкать мне рот, – воскликнул дядя. – В том числе на Немецком форуме. Даже если бабенки оттуда, которые волочатся за этим Гитлером, забросают меня дерьмом.

– Теперь ты говоришь, что я…

– Нет, не ты, сестренка. Но некоторые… впрочем, не важно. Знаешь, что касается форума, то я просто не могу позволить себе не появляться там. Сейчас это попросту ярмарка мнений и важная пропаганда. Чем больше людей прочитает и оценит мои статьи, тем лучше, потому что редакторы газет, конечно же, это учитывают. Того, кто спросил меня про Африку, я проигнорирую. Вместо него я легко найду двух других, которые что-нибудь напечатают из моего.

Шум заставил Хелену развернуться. Позади нее стояла Берта, словно по мановению волшебной палочки, и смотрела на нее без выражения. Кто знает, как долго она так простояла. Она ничего не говорила, и Хелена тоже ничего не сказала, а просто ушла, прошла в свою комнату и попыталась понять смысл услышанного.

3

«Ты – сын героя войны» – таково было дословное название молитвы, которую мать Ойгена Леттке не уставала повторять все его детство.

Это была фраза, часто совпадающая с требованиями «ты не должен с этим мириться» или даже «тебе нельзя с этим мириться», фраза, которая порождала иногда особые права, иногда особые обязанности, в первую очередь долг соответствовать своему невидимому, сверхчеловеческому отцу, тому лейтенанту Хайнцу Леттке, который во время Мировой войны сбил 32 французских бомбардировщика, прежде чем его постигла судьба героя, тому лейтенанту Хайнцу Леттке, чей портрет висел дома в рамке на стене рядом со всеми его орденами, к тому же это был цветной фотоснимок из тех времен, когда цветные фотографии были не в порядке вещей, а чем-то особенным.

«Ты – сын героя войны» – эта фраза была одновременно подбадриванием и защитным заклинанием, к тому же фразой, в которой заключался почти такой же контраст, как в утверждении: «У меня остался только ты. Ты теперь единственный мужчина в доме».

С этой ношей, которая, как он думал позднее, была слишком тяжелая для плеч ребенка, никогда не видевшего своего отца, он и вырос. Они жили в Берлине в районе Шарлоттенбург, в маленькой квартире посреди достаточно больших, населенных настоящими семьями, в то время как у них дома на стене висела только фотография его отца. Он никогда не видел свою мать иначе чем в черном платье, потому что она никогда не предпринимала попыток аннулировать свою пенсию вдовы участника войны, назначенную еще императором, повторным замужеством.

Самыми ранними воспоминаниями Ойгена Леттке были воспоминания о заднем дворе, где стояли два по большей степени голых, но удобных для того, чтобы взбираться на них, дерева. Все соседские дети играли здесь. Девочки безустанно устраивали свои диковинные игры в классики, во время которых нужно было перепрыгивать из одной сложной фигуры, нарисованной мелом на асфальте, в другую и при этом толкать перед собой камень, всегда из одного поля в другое и преимущественно на одной ноге. Мальчики боролись или играли в футбол или в догонялки, а иногда кто-нибудь приносил оловянных солдатиков или деревянный корабль, и тогда они играли в войну или в пиратов. Некоторые дети говорили на иностранных языках, в основном на английском, и нужно было быстро соображать, чтобы изъясняться с ними, но тогда это не было проблемой.

И в этой обстановке однажды случилось так, что Ойген нашел кольцо, дешевое маленькое кольцо, достаточно большое для пальца маленькой девочки, но с блестящим красивым бирюзовым камнем в форме сердца, причем название цвета он узнал много позже, но всегда ассоциировал с этим камнем.

Это кольцо он носил с собой на протяжении десяти дней, потому что оно было очень красивым кольцом, настоящей ценной находкой, как он говорил себе. Причина, по которой он так долго носил его с собой, была не в том, что он не знал, что с ним делать: напротив, это-то он знал совершенно точно.

Но он не мог осмелиться.

Через десять дней он набрался смелости и подошел к одной девочке, совершенно определенной девочке, которую, насколько он знал, звали Эльза, у нее были длинные светлые косички и ангельское личико, самая красивая девочка, которую он когда-либо встречал. Он протянул ей найденное кольцо и произнес: «Дарю его тебе».

С его стороны это был акт чистейшей любви. Эльза очаровала его с того самого момента, когда он увидел ее в самый первый раз, и с тех самых пор он вновь и вновь поглядывал в ее сторону, но, разумеется, только тогда, когда был уверен, что ни один другой мальчик не сможет его в этом уличить.

В любом случае, она ему нравилась, и на этом всё. Больше он ничего от нее не хотел, он еще даже и не знал, чего может хотеть мальчик от девочки. Он был не из тех, кого называют «осведомленным». Девочки были для него представительницами таинственного чуждого вида, не имевшего ничего общего с мальчиками и даже не подходившего им.

Тем не менее ему хотелось, чтобы это прекрасное кольцо принадлежало ей, просто потому, что он не представлял себе для него никакого другого применения.

Но Эльза отпрянула назад. Она внимательно посмотрела на кольцо, затем на него и произнесла: «Оставь меня в покое».

Для Ойгена эти слова были как пощечина и удар в живот одновременно. Он даже и не мог вообразить себе подобной реакции, и, пока сказанное медленно просачивалось в его сознание, а мир вокруг него рушился, он все еще протягивал ей кольцо. Ему было понятно, что она не принимает его как личность, но при чем здесь кольцо? Как уже было сказано, он не смог придумать ничего другого, кроме как отдать его ей, и то, что она отказалась от кольца, ввергло его в замешательство.

Но она не взяла кольцо. Она отвернулась, оставила Ойгена одного и ушла.

Ойген наконец покинул двор и по пути домой швырнул кольцо в мусорный бак. Он не заплакал, он даже и виду не подал.

В конце концов, он был сыном героя войны.

А сыну героя войны не пристало позволять себе такое.

4

Вскоре после наступления нового, 1933 года воцарилось всеобщее беспокойство. Взрослые неустанно говорили о политике и о том, что имперское правительство должно быть переформировано. Что же в этом такого волнующего, Хелена не понимала: разве это не случается постоянно? Но ей было только двенадцать лет, и она не надеялась это понять и потому слушала вполуха, когда родители обсуждали, должен ли фон Шлейхер уйти в отставку, что сказал фон Папен и на что решится Гинденбург.

Разумеется, имя Адольфа Гитлера звучало снова и снова. Этот человек в некотором смысле нравился ее родителям, и тем временем Хелена тоже к этому привыкла.

Но затем произошло нечто досадное. В понедельник 30 января вечером по телевизору должны были показать художественный фильм «Победитель» с Хансом Альберсом, которого Хелена считала потрясающим. Поскольку ей обычно не разрешалось смотреть телевизор по вечерам, она просила разрешения до тех пор, пока ее мама не уступила и не произнесла: «Ну хорошо, но только в порядке исключения!»

Но именно в тот вечер, которого Хелена с нетерпением ожидала всю неделю, появилась новость, что это случилось: Гинденбург дал согласие на реорганизацию правительства и собирается назначить Гитлера новым рейхсканцлером. По словам диктора, запланированная на вечернее время трансляция художественного фильма отменена в пользу внеочередной трансляции о текущей ситуации в Берлине.

– Это безобразно! – заревела Хелена. – Этот дурацкий Гитлер!

– Дитя! – строго произнесла мать. – Это что еще за тон?

– А теперь помолчи, плакса, – грубо сказал ее брат Армин. – И так ничего не понятно.

Обиженно нахмурившись, Хелена забилась в дальний угол дивана, в то время как остальные взволнованно слушали доклад репортера, который сообщал о событиях, связанных с рейхсканцелярией. Мало что было видно, преимущественно только толпу людей на едва освещенной фонарями улице. Снова и снова показывали высокое окно, за которым угадывались неопределенные движения, но дальше ничего не происходило.

Дурацкий Гитлер! Что могло быть в нем такого важного, раз из-за него пришлось отменить показ фильма, о котором в школе каждый, кто уже посмотрел его в кинотеатре, отзывался с величайшей похвалой?

Наконец открылось окно. Маленький человек с боковым пробором и усами под носом выглянул наружу, поднял руку в знак приветствия, и в ответ толпа стала приветствовать его ликующими возгласами.

– Итак, наконец произошло то, что давно уже должно было случиться, – сказал репортер. – Национальные партии протянули друг другу руки для совместной работы по восстановлению немецкого Отечества, а Адольф Гитлер был назначен новым рейхсканцлером.

– Превосходно, – произнес Армин. Это было его новое любимое словечко для всего, что ему нравилось.

– Теперь, надеюсь, наконец что-то да тронется с места, – сказал отец. – Было ошибкой просто-напросто игнорировать такое мощное движение. Не удивительно, что ничего не продвигалось вперед.

Затем в Берлине началось крупное факельное шествие. Под окнами рейхсканцелярии прошли торжественным маршем приверженцы партии: факелы в одной руке, другая – под углом вытянута вверх. Все они шли нога в ногу, словно они были армией. Возможно, они ею и были.

Репортер, вещавший с места событий, время от времени приглашал к камере других политиков, при этом дискуссии велись на фоне шума и то и дело разражающегося ликования. Не было ли это рискованно – выбрать председателя радикальной партии на высшую правительственную должность, хотел он узнать у бородатого мужчины, которого Хелена не знала.

– В конце концов, – заметил репортер, – десять лет назад Гитлер предпринял попытку государственного переворота. Не боитесь ли вы, что теперь он может попробовать совершить изнутри то, что тогда ему не удалось осуществить извне?

– Я понимаю подобные опасения, – ответил другой со снисходительной улыбкой, – но я их не разделяю. Видите ли, помимо Гитлера в новом правительстве есть только два других представителя НСДАП. Все остальные посты занимают хорошо зарекомендовавшие себя представители политического центра. Мы, так сказать, ограничиваем Гитлера и его партию. Он может и должен принести в политику свежий ветер, но, за счет того, что он окружен сдерживающими силами, дела гарантированно не выйдут из-под контроля.

– Большое спасибо за такую оценку, – произнес репортер и приложил руку к правому уху, в котором находился узкий наушник. – Я только что услышал, что новый рейхсканцлер собирается сделать первое заявление. Мы переходим в пресс-центр рейхсканцелярии.

Картинка сменилась, показывая зал, в котором было установлено множество флагов: черно-красно-золотые, старые черно-бело-красные флаги с имперским орлом, а также одинокий флаг со свастикой. Вошел Адольф Гитлер, окруженный другими мужчинами, которые выглядели так, словно внимательно следили за каждым его шагом.

Репортеры выхватили свои камеры и защелкали, на свежеиспеченного канцлера обрушилось большое количество вспышек. Гитлер явно нервничал, беспрестанно вертел и переворачивал лист бумаги, на котором, вероятно, было написано то, что он собирался зачитать. Он не обращал внимания ни на репортеров с фотоаппаратами, ни на тех, кто держал в руках только блокноты и ручки; его взгляд все время был неотрывно устремлен на телекамеру.

Наконец он подошел к трибуне с микрофонами и произнес:

– Прошло более 14 лет с того злополучного дня, когда введенный в заблуждение внутренними и внешними обещаниями немецкий народ забыл о высших благах нашего прошлого, империи, своей чести и своей свободе, потеряв при этом все. С тех дней предательства Всемогущий лишил наш народ своего благословения. Раздор и ненависть торжественно вступили в свои права.

Было необычно видеть его говорящим. До сих пор Хелена видела только его фотографии, но никогда не слышала его речь. Он говорил причудливо картавя, и она не понимала почти ничего из сказанного, но ей все время казалось, что жесткий взгляд его глаз пронзает ее насквозь, словно он говорит с ней лично, с ней одной, и она почти пожалела, что ничего не понимает.

Но только совсем ненадолго. Как бы то ни было, она определенно предпочла бы увидеть Ханса Альберса.

– Это хорошо для Германии, – позднее высказал свое мнение отец. – Гитлер выступает за то, что немецкий народ желает вновь обрести себя. Вполне естественно, что народ хочет заявить о себе, это выражение его воли к жизни. Каждый врач знает, что воля к жизни – это самое важное и решающее в процессе выздоровления. Если воля к жизни отсутствует, ни один врач в мире не сможет поспособствовать исцелению. Но если есть воля к жизни и она сильна, иногда почти не имеет значения, что делает врач, а пациент выздоравливает. У немецкого народа больна душа, но он должен поправиться – речь об этом. Политика сама по себе не может на это повлиять; необходимо что-то большее.

Это показалось Хелене убедительным, несмотря на то, что она все еще оплакивала упущенную возможность увидеть художественный фильм. Каким-то образом для папы было характерно рассматривать все в медицинских категориях!

* * *

Некоторое время спустя у них было занятие по немецкому языку, связанное с газетами. Домашнее задание заключалось в том, чтобы вырезать заголовки из ежедневных газет, которые читали дома, наклеить на каждый лист в тетради и написать своими словами, о чем идет речь в соответствующей статье. Те, чьи родители обладали компьютерами, были подключены к глобальной сети и получали новости по электронной почте, должны были распечатывать их и в остальном делать то же самое. На уроке они обсуждали, что такое заголовок, для чего он нужен, что представляет собой сообщение и что такое комментарий, и чем различаются эти два типа текста.

Как по заказу профессора Вольтерса, именно в эту неделю произошло невероятно много событий. Горел Рейхстаг, в Берлине царили настоящие волнения, был задержан мужчина, подозреваемый в совершении поджога.

– Управление национальной безопасности, – услышала Хелена сообщение взволнованного радиодиктора, – вычислило данные о перемещении злоумышленника и затем безошибочно установило, что в решающий момент он находился в здании Рейхстага.

Это был первый раз, когда Хелена услышала о существовании Управления национальной безопасности. Не подозревая о том, что на протяжении длительного времени она о нем больше ни разу не услышит, она спросила у своего отца, что это такое – Управление национальной безопасности?

– Понятия не имею, я о нем тоже впервые слышу, – признался он после недолгих размышлений. – Судя по названию, это некое учреждение, которое заботится о нашей безопасности. Приятно слышать, что такое учреждение существует.

Теперь, когда она уже начала читать газеты и происходили крайне драматичные события, Хелена не прекратила следить за ними даже после того, как профессор Вольтерс обратился к другим темам. В течение нескольких недель после поджога Рейхстага Гитлер велел арестовать многих коммунистов, в том числе тех, кто заседал в Рейхстаге.

Отец считал, что это хорошо.

– Все они враги государства. Хотели бы установить коммунистическую диктатуру чем скорее, тем лучше. Эту партию давно надо было запретить.

И даже принятый вскоре закон «О предоставлении чрезвычайных полномочий» получил его одобрение:

– Это похоже на то, как если бы на моем операционном столе оказалась жертва несчастного случая с бесчисленными кровоточащими ранами. Тогда нет времени на дискуссии, и прежде всего необходимо остановить кровотечение. В противном случае пациент просто-напросто умрет. Точно так же и здесь. Наше Отечество находится в кризисе, и в таком кризисе должен быть один – и только один, – кто скажет, что делать. Потому что в условиях кризиса у вас нет времени долго обсуждать каждый свой шаг. К слову, так же поступали древние римляне, вы еще будете изучать это в школе.

Хелена не сказала ему, что они уже почти прошли историю Римской империи. И это они действительно изучали: когда Рим оказывался в опасной ситуации, римляне выбирали того, кому они на полгода передавали абсолютные командные полномочия, чтобы он вывел их из кризиса. И такого человека они называли диктатором.

* * *

В школе тоже все изменилось: над входом развевались флаги со свастикой, а в каждом классе развесили фотографии фюрера и рейхсканцлера Адольфа Гитлера в рамке.

Вскоре у них появилась новая учительница по немецкому языку, высокая, пышнотелая, мускулистая блондинка, она напомнила Хелене метательницу копья, которую как раз недавно показывали по телевизору, только та не носила очков. Она сообщила, что ее зовут Эмма Линдауэр и отныне она будет вести уроки немецкого языка. Потому что профессор Вольтерс был отправлен в отставку.

– Кроме того, с сегодняшнего дня действуют несколько новых правил, – продолжила она и достала список из папки, с которой вошла в класс. – По распоряжению Министерства образования впредь еврейские школьницы должны сидеть в конце класса, отдельно от остальных. Помимо всего прочего, с завтрашнего дня становится обязательным приветствовать учителя при входе в класс жестом немецкого приветствия. Еврейским ученицам, напротив, запрещается использовать это приветствие.

– Что такое немецкое приветствие? – спросила Брунхильда Мюллер, которая всегда все схватывала последней.

Фрау Линдауэр посмотрела на нее с поднятыми бровями, взяла список в левую руку, подняла правую руку под углом вверх, щелкнула каблуками своих туфель и отрывисто произнесла: «Хайль Гитлер!» Затем она снова опустила руку и добавила:

– Это немецкое приветствие.

– Ах вот оно что, – сказала Брунхильда.

Фрау Линдауэр сделала глубокий вдох, затем подняла свой список и произнесла:

– Сейчас я зачитаю имена тех, к кому это относится, и мы соответствующим образом изменим рассадку в классе. Этот новый порядок рассадки необходимо сохранять и на всех других школьных предметах без исключения.

Хелена уставилась на женщину, исполненная ужаса, о котором она и сама не смогла бы сказать, откуда он взялся. Отделить еврейских девочек от остальных? Это звучало как злая шутка. Отец всегда говорил, что не следует серьезно относиться к тому, что кто-то из правительства плохо отзывается о евреях, это всего лишь своего рода предвыборная кампания. Сейчас среди населения существуют определенные антисемитские тенденции, и многие партии так или иначе пытаются преобразовать их в избирательные голоса.

– Эстер Коэн, – зачитала она вслух, и Эстер, худощавая маленькая девочка с пышными черными кудрями, со вздохом собрала свои вещи и послушно поплелась к задней стене.

– Леа Финкельшайн, – продолжила она. – Сара Леви. Рут Мельцер…

– Что? – подскочила Рут. – Почему я?

Фрау Линдауэр окинула ее взглядом поверх очков.

– Это ты? Рут Мельцер?

– Да, – ответила Рут. – Но я евангелического вероисповедания!

– Это, – холодно произнесла фрау Линдауэр, – в данном случае не имеет значения. Ты еврейского происхождения – вот ключевой момент. Так что давай пересаживайся назад.

Рут повиновалась, начала собирать свои вещи движениями, похожими на движения лунатика. В ее глазах были слезы.

– Этого не может быть, – заступилась за подругу Хелена. – Тут, должно быть, какая-то ошибка.

– Я так не думаю, – произнесла фрау Линдауэр. – А если и так, пусть ее отец придет в канцелярию ректора и представит необходимые документы, чтобы можно было исправить ошибку. Но пока ее имя в этом списке, она должна сидеть сзади.

– Оставь, – тихо произнесла Рут и закрыла свою сумку. – Я уже ухожу.

На занятиях не допускались разговоры с еврейскими девочками, но во время большой перемены можно было поговорить с кем угодно, по крайней мере пока.

– Но ты же евангелистка! – заявила Хелена, все еще шокированная тем, что произошло сегодня утром. – Мы обе записаны на подготовительные занятия к конфирмации, мы уже бывали вместе в церкви…

– Я тоже не понимаю, – высказалась Рут. – Может быть, это из-за моего имени. Рут, или Руфь, – это имя из Ветхого Завета. Так зовут многих еврейских женщин.

– Но это не может быть причиной!

Рут вздохнула.

– Я скажу своему папе. Он должен знать, что делать.

Когда на следующее утро они встретились перед зданием школы, Рут выглядела так, словно у нее на шее повис невидимый груз.

– Мы действительно евреи, – тихо сообщила она Хелене. – Просто я этого не знала. Но мы асси… ассилли… ассимилированные евреи. Папа рассказал, что его отец, то есть мой дедушка, принял решение отказаться от иудейской веры и стать настоящим немцем.

У Хелены словно гора упала с плеч. Ну, или по крайней мере – камушек.

– Это должно быть где-то записано, – произнесла она. – Я имею в виду, твой отец тоже ведь воевал.

– Да, – сказала Рут. – Он хочет в ближайшее время пойти к ректору и позаботиться о том, чтобы там исправили ошибку.

– А до тех пор ты должна сидеть сзади.

Рут пожала плечами:

– Бывает и хуже.

В этом она оказалась права. Потому что ее отец после обстоятельного наведения справок вовсе не пошел к ректору, а предпринял совершенно иные меры.

– Мы уезжаем, – поведала своей подруге Рут с покрасневшими глазами от всех слез, выплаканных в предыдущие дни.

– Что? – Эта новость огорошила Хелену. – С какой это стати?

– Папа говорит, что если так начинается, то и продолжится, а если продолжится, то будет становиться только хуже. По всей вероятности, евреи здесь уже не будут в безопасности на протяжении всей своей жизни. И в таком случае, говорит он, лучше уехать, причем как можно раньше.

Хелена почувствовала, как подступают слезы.

– Но… но куда вы хотите уехать?

– В Америку, – сказала Рут. – У нас есть родственники в Нью-Йорке, которые примут нас на первое время. А там посмотрим, говорит папа.

– А как же ваша аптека?

– Он ее продает.

Давящий комок поднялся к горлу Хелены.

– Ты же не можешь просто уехать! И что мне без тебя делать?

Рут смущенно посмотрела в сторону и тихо произнесла:

– Для тебя будет лучше не иметь еврейку в подругах.

– Для меня это не имеет никакого значения…

– Но не для остальных, – сказала Рут своим точным, убедительным голосом. – Для них это имеет значение.

И тут, к сожалению, Рут была права: в последние дни иногда на Хелену косо смотрели, спрашивали, почему она возится с «этой».

– Евреи – враги нашего народа, – сказала ей одна девочка из седьмого класса, когда она, как обычно, поднималась по лестнице после длинной перемены.

Хелена остановилась и напустилась на нее со словами:

– Это моя подруга!

Но та всего лишь произнесла: «Будь осторожна» – и невозмутимо пошла дальше.

Разлука произошла быстрее, чем ожидалось, потому что уже на следующий день Рут больше не пришла на занятия. Но ведь Рут не уехала бы не попрощавшись, не так ли? Наверняка она всего лишь заболела. После обеда Хелена позвонила Мельцерам, но никто не подошел к телефону. Недолго думая, Хелена запрыгнула на велосипед и поехала в город, но, когда она добралась до аптеки, на двери висела табличка: «Закрыто на неопределенный срок. Обратитесь, пожалуйста, в Львиную аптеку на Карлсплац». И на окнах квартиры больше не висели занавески.

Хелена стояла там, согнувшись над рулем своего велосипеда, не в силах поверить в то, что она видела. Уехали. Они уехали.

Из-за угла появилась полосатая кошка и остановилась, как только увидела Хелену. У нее была черно-серая шерсть с красивыми тигровыми полосками.

– Подкидыш! – закричала Хелена и на одно безумное мгновение ей показалось, что кошка расскажет ей о том, что произошло.

Но Подкидыш, который еще неделю назад доверчиво залезал к ней на колени, когда она приходила в гости к Рут, всего лишь непостижимо присматривался к ней, словно даже с упреком. Во всяком случае, так показалось Хелене.

– Что же мне теперь делать? – беспомощно спросила она.

Подкидыш, казалось, задумался над этим вопросом, но, разумеется, так и не придумал ответа, а развернулся и скрылся.

Хелена довольно долго простояла, глядя пристально на пустой дом и пытаясь понять, что же произошло.

Несомненно, что-то плохое.

И это еще не конец.

5

Благодаря достаточно хорошим оценкам и дополнительному преимуществу для единственных сыновей вдов участников войны Ойгена приняли в гимназию, и таким образом у него больше не оставалось времени для игр на заднем дворе. В школе ему досталось место рядом с мальчиком по имени Феликс – выходцем из пользующегося дурной репутацией округа Шпандау.

Они быстро подружились, и Феликс отвел Ойгена с собой в окрестности, которые он называл своим «участком». Там он знал великое множество окольных путей и укрытий, что было очень полезно, если кто-то вроде Феликса время от времени похищает бумажники у мужчин или дамские сумочки и потому вынужден быстро исчезнуть из поля зрения. Также он знал людей, у которых можно было реализовать похищенные вещи, такие, как украшения, часы или кожаные кошельки. С деньгами в кармане, в свою очередь, даже школьнику становились доступными многие занимательные вещи, например курение сигарет, распитие алкоголя или просмотр в кинотеатрах фильмов, для которых они были еще слишком юны.

Ойген был смышленым учеником. Он научился у Феликса, как попрошайничать (лучшим способом было попросить у прохожих пару монет на трамвай, сославшись на потерю денег и отсутствие возможности вернуться домой; если произвести достаточно отчаянное впечатление, то многие давали денег на полную стоимость проезда), как кого-то обчистить на пару (один врезается в человека, другой в тот же момент вытаскивает у него кошелек из брюк) и как получить сигареты без вопросов о возрасте (собственно говоря, из автоматов, установленных на нижних этажах хороших отелей).

Однако кража кошельков была слишком нервной для Ойгена и, учитывая прибыль, не стоила усилий и риска. От алкоголя ему становилось плохо, от сигарет – нет, хотя Феликс утверждал, что от этого всем поначалу становится плохо, пока не привыкнешь. А попрошайничество… честно говоря, это было прибыльно, и можно было узнать много нового о людях и о том, как заставить их сделать то, чего хочешь. И все же это было, скажем так, унизительно. Не то, что подходит сыну героя войны.

Постепенно Ойген знакомился с кликой, к которой принадлежал Феликс. Другие мальчики не выдали ему своих настоящих имен, а отзывались на такие клички, как Короб, Дятел или Биток, но в конце концов взяли его с собой, когда речь зашла о том, чтобы незаметно обчистить квартиру, которая, насколько им было известно, в течение дня оставалась пустой.

Это событие показалось Ойгену предельно увлекательным, причем его интересовала не столько сама добыча, а опыт проникновения в чужую квартиру, а вместе с тем и в жизнь другого человека, возможность обшарить все его владения и раскрыть все его маленькие секреты: какого фасона трусы он носит, кому и о чем пишет письма, сколько у него денег на счету и так далее. Именно этот акт проникновения волновал Ойгена в высшей степени, а также тот факт, что этот человек понятия не имеет о том, что он прямо сейчас роется в самом сокровенном его имуществе. Пока Феликс и остальные искали деньги, оборачивали тряпками и распихивали по своим курткам столовое серебро или загребали драгоценности, Ойген изучал лекарства в ванной, содержимое ящика прикроватной тумбочки и фотографии в деревянной шкатулке.

Все случилось слишком быстро. Со словами «Если ты ничего не понесешь, то и не получишь доли добычи» Феликс сунул ему в руки два тяжелых свертка, которые Ойген послушно запихнул в карманы своей куртки, и затем они скрылись. Не прошло и часа, как они вышли из лавки скупщика и у каждого из них в кармане было по тридцать рейхсмарок!

Это было неплохо, и, в конце концов, деньги вполне могли ему понадобиться, ведь он был единственным мужчиной в доме. Ему оставалось только придумать хорошую историю о том, откуда у него появились деньги, но это не составило для него труда. («Мужчина в меховой шубе поднялся из-за стола уличного кафе и забыл на соседнем стуле свой портфель. Я взял его и догнал мужчину, а он дал мне тридцать марок в качестве вознаграждения, потому что в портфеле были очень важные документы».)

Он не мог дождаться момента, чтобы повторить это дело. Остальные тоже, разузнал он, но проблема заключалась в том, чтобы подыскать квартиры, в которых можно было бы быть уверенным, что им ничто не помешает.

Ойген не понимал, в чем тут заключается проблема. Поэтому он сам начал смотреть во все глаза, и в кратчайшие сроки превратился в эксперта. Кто обратит внимание на грязного белобрысого мальчугана в дешевой одежде, слоняющегося на обочине? Ойген бродил кругами, подслушивал разговоры, следил за людьми, чтобы узнать, где они работают или каковы их привычки, и вскоре у него в голове возникла точная картина каждого квартала: он знал, кто где живет, когда уходит из дома, куда и к какому часу направляется и в какое время возвращается. Взрослые, обнаружил он, удивительно часто жили настолько упорядоченной жизнью, что, глядя на них, можно было сверять часы. В одно и то же время они ходили не только на работу, но и обедать в недорогие рестораны или на встречи за чашкой кофе. У них были регулярные записи к врачу, они шли развлекаться в одни и те же вечера недели или совершали прогулки в определенное время дня.

Когда грабительские налеты, совершенные на основании раздобытой Ойгеном информации, попали на заголовок ежедневной газеты, которую его мать получила от соседа, как только тот ее прочитал («Серия краж со взломом в Шарлоттенбурге – полиция подозревает цыган»), Ойген счел благоразумным выйти из дела. Тем временем он научился у Короба взламывать большинство обычных замков, не оставляя следов, и больше не зависел от клики Феликса. Он переместил свою шпионскую деятельность в другие, лучшие районы города, потому что квартиры, которые достаточно долго оставались пустыми, чтобы все там спокойно осмотреть, были повсюду.

Короб был недоволен тем, что Ойген больше не высматривает адреса, но, побурчав, в конце концов смирился с этим. Остальные полагали, что, возможно, будет лучше хотя бы ненадолго затаиться.

Ойген больше ничего не крал, а если такое и случалось, то только мелочи, пропажу которых хозяева, вероятно, зачастую вообще не замечали. Ему было достаточно просто проникать в квартиру, в жизнь незнакомого мужчины или незнакомой женщины, и рыться там в выдвижных ящиках, перебирать корреспонденцию и банковские выписки, обследовать шкафы, полки и кладовки. Некоторые люди, замечал он, вели себя как бедные, но были втайне богаты, другие казались богатыми, но в действительности у них были одни сплошные долги.

У некоторых женщин было огромное количество нижнего белья, тончайшие предметы одежды со шнуровкой и иной раз отверстиями в причудливых местах. Многие мужчины держали в ящиках своих прикроватных тумбочек потрепанные брошюрки, полные фотографий, на которых голые женщины делали странные вещи с голыми мужчинами, фотографии, которые Ойген находил столь же странными, сколь и захватывающими, и каждую из которых он изучал чрезвычайно внимательно. Забрать их он не осмеливался, ведь что было бы, если бы его мать обнаружила их у него?

В квартире одного мужчины, который работал официантом в кафе «Кранцлер», Ойген нашел внушительную коллекцию тяжелых кофейников из чистого серебра. Когда он однажды с небольшого расстояния наблюдал за кафе, когда кто-то заказал кофе на террасе, он увидел, что здесь используются точно такие же кофейники.

Ойген подкараулил мужчину в темном месте, когда тот направлялся домой, и сказал:

– Я видел, как вы украли в кафе серебряный кофейник. И не один раз.

Мужчина, производивший впечатление чахоточного субъекта с невыразительными волосами, вздрогнул.

– Что? – воскликнул он. – Откуда ты знаешь?

Затем он осознал, что тем самым уже выдал себя, и спросил:

– Что тебе надо?

– Сто марок, – смело сказал Ойген. – В противном случае я расскажу об этом вашему начальнику.

На самом деле он бы не осмелился, потому что тот обязательно позвонил бы в полицию, а они захотели бы точно знать, как он узнал об этом, когда и где он заметил, как мужчина крадет, и все это было слишком рискованно. Но мужчина этого не знал.

– Сто марок? – повторил мужчина. – Так много у меня нет. – Он пошарил по карманам, извлек купюры. – Вот. Могу дать тебе пятьдесят.

– Ладно, – произнес Ойген и выхватил деньги. Затем он посоветовал горемыке: – Идите с таким кофейником к Зелигману на железнодорожной станции Шпандау. Он хорошо заплатит.

– Что?

Мужчина озадаченно взглянул на него, и, поскольку Ойгену не хотелось, чтобы тот внимательно его рассмотрел, он решил оставить все, как есть, развернулся и убежал.

Пятьдесят рейхсмарок! Знание, понял он, – это сила.

* * *

Однажды Феликс рассказал ему, что с недавних пор клика время от времени собирается с группой девушек-сверстниц для игры в «покер на раздевание», как назвал это Феликс: они играют в карты, и тот, кто проиграл кон, должен снять предмет одежды.

– Так игра становится увлекательнее, если речь заходит о подобных вещах, – заявил он. – И играть с девчонками на деньги было бы глупо.

– И девочки принимают в этом участие? – скептически спросил Ойген.

– Еще как, – отвечал Феликс. – Они от такого без ума.

Ойген, которому понравилась возможность увидеть настоящих девушек более или менее раздетыми, хотел узнать, может ли он сыграть вместе с ними.

Феликс поморщился.

– Хм, – многозначительно хмыкнул он. – Сначала мне нужно спросить у остальных.

Он несколько недель держал Ойгена в напряжении, а затем наконец взял его с собой. Он взял с него священные клятвы сохранить в тайне место встречи и строго внушил ему, что не разрешается уходить до окончания игры.

– А когда она заканчивается? – спросил Ойген.

– Это же ясно: когда кому-то станет уже нечего снимать, – пояснил Феликс и ухмыльнулся.

Местом встречи был чердак с кучей разложенных старых ковров в шестиэтажном многоквартирном жилом доме. Через окно на крыше проникал яркий солнечный свет, в котором плясали пылинки, и они расселись вокруг этого пятна света: вместе с ним – пять парней и четыре девушки. Дятел начал раздавать карты, и Ойген проиграл первый же кон. Он снял куртку и списал проигрыш на то, что ему достались довольно скверные карты.

Теперь раздачей занялась одна из девушек. Этот кон Ойген тоже проиграл. Он пожертвовал ботинок.

Дальше шло все так же. Другой ботинок. Носок. Еще один носок. Наконец проиграла одна девушка и под одобрительные возгласы должна была сбросить свою курточку, но затем снова проиграл Ойген: настала очередь его свитера.

– У меня все время скверные карты, – пожаловался он.

– Бывает, – высказался Феликс, раздавая карты.

И снова он оказался проигравшим. Ему пришлось снять рубашку. Майки на нем не было. Девчонки насмешливо улыбались и хихикали.

– Дурацкая игра, – проворчал Ойген.

Феликс назидательно взглянул на него, и он кивнул в знак того, что помнит правило, согласно которому нельзя уходить до конца игры.

Кроме того, должна же была когда-то закончиться эта полоса его неудач! Прямо напротив него сидела пышнотелая девушка с буйными кудрями и внушительным размером груди: ему бы хотелось увидеть ее одетой так же легко, как и он сейчас.

Следующий кон. Снова провал. Теперь это были уже брюки, отправившиеся в стопку прочих предметов одежды.

– Чертова невезуха, да? – ухмыляясь, заметил Короб.

– Действительно, – согласился с ним Биток.

– Сдавай уже, – язвительно произнес Ойген. К счастью, здесь, наверху, было тепло от солнца, палящего над крышей.

Карты были розданы. Ойген еще раз глубоко вдохнул, прежде чем взять свои карты. Выглядит не так уж и плохо – но почему-то он никогда не доходил до взятки и снова остался последним.

– Трусы, если позволите, – сказал Феликс. Остальные взревели от смеха.

Ойген почувствовал, как его лицо заливалось яркой краской, пока он, сидя, неловко пытался снять свои трусы и бросил их в стопку с одеждой.

– Что теперь? – спросил он, плотно сжав бедра и положив между ними руки, чтобы не чувствовать себя таким голым.

– Теперь, – объяснил Феликс, – мы сыграем еще один заключительный кон, и победитель сможет потребовать от тебя что-то сделать, чтобы ты смог вернуть свои пожитки. – Он ухмыльнулся. – Ты, разумеется, больше не играешь. Да и не сможешь, судя по твоему виду.

Этого еще не хватало! Ойген сидел неподвижно, наблюдал и спрашивал себя, что же от него потребуют. Наверняка что-то еще более унизительное. Об этом правиле Феликс ему ничего не рассказывал.

Странно, теперь в игре были другие карты? Только что это были карты с синей рубашкой, а теперь с красной. Когда определился победитель – им оказался Короб, – Ойген задал вопрос, после которого все окончательно покатились со смеху.

– Мы всегда так делаем, когда приходит кто-то новенький, – сказал Феликс, когда смог снова свободно вздохнуть, взял в руки другие карты и признался: – Эти крапленые.

– Крапленые? – повторил Ойген и почувствовал себя словно в дурном сне. Сидеть голым на ковре под крышей и проигрывать в карточной игре: такое могло произойти только в дурном сне!

– Да. Мы тебя обхитрили. Погоди, я тебе сейчас покажу.

Он продемонстрировал Ойгену пометки с обратной стороны карт, по которым можно было определить, у кого какие на руках карты, и объяснил ему, как с их помощью можно направлять игру так, как хочется. Это было удивительно просто, если знать, на что следует обратить внимание, и самым постыдным во всей ситуации Ойгену показалось вот что: он не заметил этого раньше.

– Но, – заключил Феликс, – проигрыш есть проигрыш, и теперь Короб может определить, что тебе нужно сделать, чтобы получить обратно свои вещи.

– Он должен нам станцевать! – хихикая, выкрикнула одна из девчонок, толстуха.

– Нет, он должен показать нам, как он… ну вы поняли… – воскликнула другая, со стрижкой под мальчика, сделав к тому же рукой движение вверх-вниз. Ойген понятия не имел, что она имела в виду.

Рыжеволосая взвизгнула, размахивая старой щеткой:

– Он должен воткнуть себе в зад черенок, бегать туда-сюда и лаять как собака!

Она прокричала это так решительно, что Ойген действительно испугался. Ведь не могли они требовать от него этого всерьез, не так ли? О таком и речи не может идти!

А четвертая девчонка, самая маленькая и скучная из всех, крикнула:

– Мы выбросим его вещи из окна на улицу, а он должен будет голышом спуститься по лестнице, если захочет их вернуть!

Ойген сидел как парализованный, крепко сжав бедра и прикрывая рукой свой пенис, и был уверен, что сейчас умрет от стыда.

Короб решительным движением руки призвал девушек замолчать.

– Я победил, – произнес он. – И потому я решаю, что ему сделать.

Ойген заметил, как его начало трясти. Точнее говоря, это его тело стало дрожать само по себе, и он ничего не мог с этим поделать.

– Я требую, – продолжал Короб с задумчивым видом, – от тебя адрес. Я не верю, что ты больше не знаешь адресов. Я думаю, ты струсил, когда мы попали в газету.

В этом он, конечно, был прав, но Ойген в этом бы не признался. Положив руки на детородный орган, который, как он чувствовал, только что сжался до микроскопических размеров, чтобы вскоре скрыться в нижней части живота, он пристально посмотрел на Короба и задумался.

– У меня есть еще один адрес, – произнес он наконец. – Песталоцциштрассе, 86, четвертый этаж направо. Профессор Альтгассен. Он на пенсии и много времени проводит дома, но каждую среду он уходит к двум часам на встречу с друзьями и никогда не возвращается раньше пяти.

– Превосходно, – сказал Короб и перебросил ему одежду. – Значит, в следующую среду в два часа. Мне срочно нужны деньги.

Ойген ничего не ответил, а оделся так быстро, как только смог. Кто-то предложил сыграть по второму кругу, на этот раз нормальными картами, но Дятел сказал, что ему нужно домой, и две девчонки заметили, что им тоже пора.

После этого клика собралась в среду чуть раньше двух часов недалеко от дома, в котором проживал профессор, – только Ойген не появился.

– Думаю, он заболел, – сказал Феликс, – ему уже сегодня утром было плохо в школе.

– Нам больше достанется, – пренебрежительно бросил Короб.

Через некоторое время открылась входная дверь и вышел профессор, старик с цилиндром, моноклем и тростью, он лишь раз мимолетно оглянулся, а затем стремительно зашагал прочь, не подозревая, что четыре пары юношеских глаз следили за каждым его шагом, пока он не скрылся за углом. Четверо подождали еще некоторое время, затем пересекли улицу и проскользнули в дом.

На самом деле Ойген не болел, он только с утра делал вид, что ему плохо. И он тоже пришел, притом прилично опередив остальных, и наблюдал за всем, спрятавшись за углом дома на некотором расстоянии. Когда клика, поставившая его в дурацкое положение, скрылась в доме, он еще немного подождал, мысленно был с ними, следил, как они крадутся по лестнице, как Короб взламывает замок и как они входят в квартиру. Он видел все это достаточно часто, чтобы оценить, сколько времени это займет.

Затем он быстро подошел к ближайшей телефонной будке, вызвал полицию и как можно более низким голосом сообщил, что на четвертом этаже по адресу Песталоцциштрассе, 86, район Шарлоттенбург, судя по всему, только что была совершена кража со взломом.

Полиция приехала удивительно быстро: очевидно, серия краж со взломом еще не была забыта. Ойген едва успел вернуться на свой наблюдательный пост, как перед домом остановился воронок и из него выскочили полицейские с поднятыми дубинками. Вскоре оттуда вывели четверых мальчишек со связанными за спиной руками.

Ойген хладнокровно наблюдал, пока полиция не уехала и все не закончилось.

Он был сыном героя войны. Он не должен был мириться со всем.

* * *

На следующее утро в класс пришел ректор и, чрезвычайно уязвленный, сообщил, что, к огромному сожалению, ученик Феликс Далльман угодил в плохую компанию, даже в очень плохую компанию, из-за чего теперь находится под арестом, и, судя по тому, как обстоят дела, он, вероятно, проведет там долгие годы вместе с той плохой компанией, в которую он попал. В любом случае на его гимназической карьере можно поставить крест, заключил ректор и добавил: «Пусть для вас это станет предупреждением».

Поскольку было известно, что Ойген дружил с Феликсом, его допрашивала полиция, но он отрицал, что ему хоть что-то было известно или доводилось участвовать в каких-то нечистых делах; вместе с Феликсом они всего лишь готовились к контрольным работам. Это было занесено в протокол, после чего для Ойгена все было улажено; больше он ничего не слышал о деле и даже не был вызван в суд. О том, что «четверо берлинских домушников» были приговорены к длительному тюремному заключению для малолетних правонарушителей, он узнал позднее из газеты.

Затем он отправился на поиски девчонок. Это было не так просто, потому что он не знал ни одного имени. Он часто подолгу бродил по участку в надежде встретить кого-нибудь из них, но безрезультатно. Наконец ему пришла в голову идея вести наблюдения рядом со школами, которые посещают девчонки их возраста: в конце концов, должны же они ходить в какую-то школу.

Это оказалось нелегко, потому что ему требовалось веское оправдание, почему он по утрам так часто опаздывает в свою собственную школу, но уже в пятой школе – Луизенштадтской гимназии в районе Пренцлауэр-Берг – он нашел, что искал: туда ходила пышнотелая, которая сидела прямо напротив него и требовала, чтобы он станцевал голышом.

Он подкарауливал ее в обеденное время, незаметно следовал за ней и мало-помалу узнавал о ней всякое разное, например то, что ее звали Дерте. И что одним из ее излюбленных развлечений было ездить на трамвае в город и бродить по тамошним универмагам, особенно по КаДеВе[3].

Когда он разузнал достаточно всего и разработал свой план, то однажды днем застиг ее врасплох, когда она вышла из дома и как раз направлялась к трамвайной остановке. Он преградил ей путь и сказал:

– Привет, Дерте.

Это ее шокировало, потому что она его, конечно, узнала.

– О, – пробормотала она. – Привет, эм… Ойген, так ведь?

Он кивнул и пронзил ее сверлящим взглядом глаза в глаза, отчего ей явно стало не по себе.

– Вот мы и встретились снова, – произнес он, и, вероятно, это прозвучало довольно угрожающе. Вот и хорошо.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – нервно спросила она.

– О, – промолвил Ойген, – я многое знаю о тебе. Не только, как тебя зовут. Еще я знаю, в какую школу ты ходишь. И чем обычно занимаешься днем.

– И чем же? – дерзко возразила она. – Чем же я занимаюсь?

– Ты едешь в район Шенеберг шляться по КаДеВе, – сказал Ойген. – Позавчера ты стащила оттуда губную помаду, а вчера – платье. Ты надела его в раздевалке под то, которое было на тебе.

– Ну и что? – возразила она и надула губы.

– Твой отец состоит в церковном совете, – продолжал Ойген. – Он бы явно не пришел в восторг, если бы узнал о таком. А это было дорогое платье. Действительно дорогое.

От него не скрылось, как она вздрогнула, когда он это произнес, как и то, что ее голос сразу зазвучал очень жалобно, когда она возразила:

– Ты не сможешь это доказать.

– Смогу, – сказал Ойген и вытащил миниатюрную камеру «Минокс», которую украл, вскрыв чью-то квартиру. – Я сделал фотографии. Мне нужно всего лишь проявить пленку.

Это была ложь. Он понятия не имел, что было на пленке. Но она этого не знала. А благодаря рекламе каждому было известно, что такое «Минокс»: самая маленькая в мире камера и излюбленный шпионский аксессуар.

– Чего ты хочешь? – прошептала она.

– У меня есть вполне справедливое предложение, – сказал Ойген. – Мы сыграем в покер на раздевание. Только ты и я. Если победишь, сможешь загадать желание. Например, чтобы я вытащил из камеры непроявленную пленку и тем самым уничтожил снимки.

– А если победишь ты?

– Тогда я смогу загадать желание, – ответил Ойген. – Ты же знаешь правила.

Она беспомощно огляделась по сторонам, разумеется напрасно, потому что не было никого, кто мог бы поспешить ей на помощь или выручить, если она обратится в бегство.

– Послушай, – наконец сказала она, нервно покусывая нижнюю губу между фразами. – Тогда с покером на раздевание все затеял Короб. Он пообещал денег мне и остальным, если мы присоединимся. Потому что, ну, я обычно не вожусь с такими парнями, понимаешь?

– М-м-м, – протянул Ойген, но и только.

Когда кто-то нервничает и говорит, то лучше всего молчать, ведь для большинства в таком случае не останется другого выхода, кроме как продолжить говорить. Дерте так и поступила.

– Он пообещал, что никому из нас не придется по-настоящему раздеваться, может быть, только снять одну вещь, чтобы все выглядело более реалистично. Он объяснил нам, как раздаст карты и как нам следует играть, чтобы ты проиграл. Честно говоря, я не хотела, чтобы все зашло так далеко.

Ойген поднял брови.

– Ах, так ты не хотела!..

– Сначала нет. – Она отвернулась от смущения. – Но когда все так далеко зашло, я позволила себе увлечься и присоединиться…

– Точно, – сказал Ойген и взмахнул камерой «Минокс». – А теперь ты просто присоединишься еще раз.

Она сдалась.

– Ну хорошо, – со вздохом сказала она. – Где и когда?

– Можем прямо сейчас, – предложил Ойген. – У нас еще полдня впереди. И я знаю местечко, где нам никто не помешает.

Она пошла с ним, что же ей еще оставалось делать? Он привел ее на чердак, напоминавший тот, где они обвели его вокруг пальца и смеялись над ним, а она – громче всех. Крыша была немного ниже, комната меньше, но он точно так же раздобыл и расстелил старые ковры, а ключ от навесного замка, который он приделал, постоянно носил с собой.

Они молча сели, и он начал раздавать карты.

Конечно же, он использовал крапленые карты, только крапление отличалось от того, о котором она знала. Он сделал так, чтобы все выглядело как настоящая игра, позволял ей побеждать снова и снова, притворялся рассерженным, когда казалось, что у него наступила полоса неудач, но, конечно, в конце концов именно она проиграла и сидела голая, пока на нем еще оставались трусы. Что не имело никакого значения – скорее, даже наоборот.

– Ну хорошо, – произнесла она, полная дурных предчувствий, – что я должна делать?

Он объяснил ей.

Она посмотрела на него с нескрываемым ужасом.

– Этого… этого я не сделаю! Я не из таких!

Ойген поднял «Минокс».

– Есть только два варианта. Один из них – ты это сделаешь, а затем получишь пленку. Другой – ты этого не сделаешь, я проявлю пленку, и твой отец получит снимки. И в КаДеВе тоже. Вместе с твоим адресом.

Ее нижняя челюсть задрожала.

– Ты жульничал. Карты были каким-то образом помечены.

– Проигрыш есть проигрыш, – невозмутимо произнес Ойген.

Все закончилось тем, что он откинулся спиной к перекладине, а она встала перед ним на колени и делала с его членом именно то, что он от нее требовал, и все это было настолько волнующе и ощущалось неизмеримо лучше, чем он представлял в самых смелых мечтах, и даже не имело значения то, что она при этом ревела. Наоборот, это делало все только еще более волнующим.

Остальных трех девушек, поклялся он себе, он тоже получит.

6

Хелена долго ждала весточки от Рут. Не могла же подруга исчезнуть, даже не написав ей прощального письма? Не оставив хотя бы адреса, по которому с ней можно было бы связаться? Но ничего подобного не происходило. Рут исчезла из ее жизни и осталась в прошлом.

В школе теперь в начале каждого урока они кричали «Хайль Гитлер!», а классы становились все меньше и меньше, потому что другие еврейские ученицы тоже постепенно перестали приходить в школу. Всеобщее воодушевление вызвал министерский приказ нового правительства о продлении пасхальных каникул до 30 апреля. А то, что 20 апреля день рождения нового канцлера отмечался факельным шествием, на котором обязательно должны были присутствовать все школьники города, было воспринято как незначительная плата за каникулы, тем более это стало настоящим праздником, в котором также приняли участие пожарные части, спортивные клубы и Союз бывших фронтовиков.

Когда в мае начался новый учебный год, прежние три четвертых класса были объединены в два, и у Хелены появилась новая соседка по парте, по имени Вероника, прямо-таки неземной красоты и с уже впечатляющей грудью, которую она гордо демонстрировала во время переодевания перед уроками физкультуры. Хелене она казалась принцессой, которая выпрыгнула прямо из сказки братьев Гримм, и она не знала, о чем с ней заговорить, как бы ни старалась придумать.

24 июня был еще один крупный праздник, на этот раз отмечали прошедшее в предыдущую среду солнцестояние. Снова нужно было участвовать в длинном торжественном шествии, заканчивавшемся на большой площади, где разожгли громадный костер. Пока пылал огонь до небес, Хелена с остальными пела песню «Пламя вверх». Потом ректор гимназии для мальчиков рассказывал о значении праздника солнцестояния в стародавние времена и в новое время, которое теперь началось, но Хелена слушала вполуха. Так или иначе, он закончил словами «Ура! Ура! Ура нашему рейхсканцлеру Адольфу Гитлеру! Ура нашему рейхспрезиденту фон Гинденбургу!», затем пели «Песнь немцев» и песню Хорста Весселя, и уже потом им разрешили пойти домой.

Большой переполох в то время вызвала предстоящая отмена наличных денег. Ни о чем не спорили так много, как об этом, и большинству людей казалась довольно жуткой мысль, что скоро у них не будет никаких денежных купюр и монет, а только нечто вроде удостоверения. По телевизору, казалось, уже несколько недель шли одни только передачи на эту тему. «Это чересчур ранние и опрометчивые меры, система еще не проработана и на практике приведет к большим проблемам», – предупреждали критики. Были даже представители правительства, которые признавали: да, следует ожидать первоначальные проблемы, будет сделано все, чтобы их устранить, но это необходимо сделать, потому что только таким образом коррупцию и организованную преступность можно действительно искоренить и, самое главное, это единственный способ для Германии освободиться от опасных хитросплетений международного крупного капитала и еврейского процентного рабства.

– Крупные еврейские банкиры, втайне контролирующие мировую политику, разумеется, стараются сделать все возможное, чтобы помешать нам избавиться от их жадных когтей, – сказал помощник министра финансов во время дискуссии на высшем уровне. – Бо́льшая часть пропаганды, направленной против отмены наличных денег, исходит из этих кругов, и честный немец не должен доверять таким аргументам, нужно не дать сбить себя с толку и активно способствовать тому, чтобы новая система достигла успеха. В долгосрочной перспективе это окажется верным шагом, который к тому же сделает жизнь значительно более удобной. Больше никакой мелочи в кошельке, никаких хлопот со сдачей – впредь все ваши деньги всегда будут при вас и никто не сможет их украсть!

Так и случилось. К первому июля нужно было отдать все наличные деньги в банк, где затем их зачисляли на личный счет, а для тех, у кого еще не было счета, теперь его открывали, даже детям. Когда Хелена разбила свою копилку в виде свиньи, которую она уже много лет кормила монетами, а временами и купюрами, внутри оказалось ни много ни мало 217 рейхсмарок! Ей очень хотелось сохранить хотя бы одну монету на память, но отец предостерег, что это строго запрещено: с июля начнутся проверки, и если у кого-то обнаружат монеты или купюры, то им придется ожидать суровых наказаний, возможно, даже тюрьмы.

В тюрьму Хелена, разумеется, не собиралась, поэтому послушно понесла свои сокровища в банк. Там всё еще раз пересчитали, затем она получила карточку из лакированного картона, на которой были напечатаны ее паспортная фотография и имя: «ФРОЙЛЯЙН ХЕЛЕНА БОДЕНКАМП». «Родилась 2 февраля 1921 года» было написано ниже, и, наконец, еще ниже – очень длинный номер: ее собственный, абсолютно личный счет! Теперь она внезапно почувствовала себя почти взрослой. А свои карманные деньги она теперь будет получать переводом, точно так же, как выплачивают зарплаты!

Между тем во всех магазинах установили оборудование для оплаты этой картой; там также можно было в любое время проверить баланс своего счета. Первого июля Хелена сразу же отправилась в булочную и купила себе улитку из теста, чтобы увидеть, как это работает. Выпечка стоила пять пфеннигов, и действительно, Хелене нужно было только вставить карту в щель считывающего устройства, ввести секретный пароль и нажать «Подтвердить», и вот она уже заплатила! Это действительно было очень удобно. Другие люди тоже так считали, только у одной старой сгорбленной старушки возникли трудности: снова и снова она вводила неверный пароль, пока после третьей попытки карта не была заблокирована, и жене пекаря пришлось позвонить в банк, чтобы ее разблокировали.

– Глупости все это, – бранилась старуха. – А если захочешь сделать подаяние нищему, то как же его сделать? Разве у него есть с собой такой же аппарат?

– В новой Германии, – наставлял ее мужчина из выстроившейся за ней очереди, – больше нет нищих.

А одна женщина, услышала Хелена, шепнула своей спутнице:

– Словно она когда-нибудь подавала нищему!

Родители Хелены приобрели себе по одному из тех портативных телефонов, которые становились все дешевле и дешевле; поговаривали, что в ближайшее время на рынке появится доступный каждому телефон, так называемый «Фолькстелефон». С помощью такого телефона можно будет и расплачиваться, причем даже проще, чем картой, и отец в какой-то момент согласился:

– Это действительно довольно удобно. Теперь я удивляюсь, как я вообще раньше обходился без этих вещей.

На самом деле у отца теперь было больше дел, чем раньше, потому что, согласно новому закону, врачам-евреям разрешалось лечить только евреев, а поскольку в Веймаре было довольно много врачей-евреев, то остальным врачам приходилось выполнять больше работы. Кроме того, по той же причине отца продвинули по службе в клинике: его начальник, доктор Ландау, был евреем, и потому его уволили из клиники, как и доктора Фройденбергера, главного врача.

Однажды Вероника без всякой видимой причины повернулась к Хелене и сказала:

– Между прочим, ты не выйдешь замуж.

– Что? – сказала Хелена, смущенная не только этим утверждением, но главным образом тем, что соседка по парте вообще с ней заговорила. – Почему нет?

– Потому что ты недостаточно красива.

С этими словами Хелене словно воткнули нож в спину, но она не подала виду и возразила:

– Это не единственное, что имеет значение.

– Наоборот, – коротко возразила Вероника. – Мой отец говорит, что скоро начнется война. Другого пути нет, нам нужно жизненное пространство. Но на войне многие мужчины погибнут, и потом женщин будет больше, чем мужчин. Так что у мужчин будет выбор. А когда у мужчин есть выбор, они выбирают красивых женщин.

* * *

Потом это случилось с дядей Зигмундом.

Был сияющий прекрасный летний день в начале августа. В окрестностях стоял раскаленный воздух, небо сияло безупречной синевой, и Хелена решила отправиться после обеда в открытый бассейн. Она не бывала там с тех пор, как перед кассами повесили вывеску с надписью: «Евреям вход запрещен», от вида которой ее охватывал ужас. Но такие вывески теперь можно было увидеть все чаще: в кино, на скамейках в парке, перед магазинами; видимо, ей придется к этому привыкнуть.

Они как раз обедали – отварной говяжьей грудинкой в подливке с хреном, отварным картофелем и красной свеклой, – когда зазвонил мамин телефон.

Отец, пришедший из клиники исключительно потому, что было слишком жарко для проведения операции, недовольно поднял глаза.

– Кто же звонит в такое время?

– Пускай звонит, – сказал Армин. – Если что-то важное, позвонят снова.

Он выглядел равнодушным, но Хелена знала, что он ничего так сильно не хотел, как собственный телефон.

Мама все-таки встала и вышла в коридор, где ее телефон был подсоединен к зарядному устройству.

– Зигмунд? Что?.. – услышали они ее возглас, затем настала пауза. Все еще держа телефон у уха, мама появилась в дверях столовой и сказала: – Но это же невозможно!

Теперь уже никто не ел. Хелена, Армин и отец сидели со столовыми приборами в руках и смотрели, как лицо матери все больше мрачнеет.

– Что случилось? – наконец резко спросил отец.

Мама отняла от уха телефон и сказала:

– На Зигмунда завели дело о разжигании ненависти.

– Разжигание ненависти? – повторил отец. – Что еще за разжигание ненависти?

– Какие-то критические высказывания о фюрере, которые он когда-то писал на Немецком форуме. Но много лет тому назад, говорит он. – Мама покачала головой. – Я этого не понимаю.

Отец опустил нож с вилкой и вздохнул.

– Что тут непонятного? Все, что когда-либо было написано на форуме, находится все еще там. Это где-то сохраняется. И теперь они роют ему яму.

– А что об этом говорит твой адвокат? – крикнула мама в трубку. Всякий раз, когда она была взволнованна, она говорила по телефону громче, словно хотела помочь технике преодолеть расстояние. Она внимательно слушала. – Вот как. Понимаю. Да, конечно, приезжай, когда захочешь. В пять часов нормально. Я не знаю, вернется ли к тому времени Йоханн, но я в любом случае…

– Я тоже, – крикнул отец. – Сегодня после обеда я могу закончить пораньше.

– Значит, Йоханн тоже будет. Да. До встречи. – Она прервала соединение и сказала: – Его прежний адвокат был евреем, и у него больше нет лицензии.

– Доктор Вагнер? – удивился отец. – Это же не еврейская фамилия.

– Его мать еврейка, говорит Зигмунд. Этого уже достаточно. Он полуеврей. – Мама отложила телефон в сторону. – В любом случае, Зигмунд придет в пять.

Отец сморщил лоб.

– Полуеврей? Я не знаю. Разве это не преувеличение?

– Может, ты попросишь доктора Крегера взяться за дело Зигмунда?

Доктор Крегер был адвокатом семьи, знала Хелена.

– Да, посмотрим. Я позвоню ему позже. – Отец снова взял в руки нож с вилкой. – Теперь давайте поедим. Я должен вернуться в клинику к двум часам.

Все это звучало довольно тревожно. Хелена все равно отправилась купаться, потому что иначе жару было не вынести. Она попыталась оказаться дома в пять часов, но была очень измотана, и ей пришлось ехать на велосипеде в гору, поэтому дорога заняла намного больше времени и она приехала, только когда дядя Зигмунд уже собирался попрощаться.

– …чтобы кто-то позаботился о моем доме, – говорил он маме в тот момент, когда Хелена слезала с велосипеда. – В худшем случае. Как обычно, когда я нахожусь в поездках. Просто на сей раз это такая поездка, которую я предпочел бы не совершать.

Мама встревоженно окинула взглядом старшего брата.

– Ой, наверняка ты чересчур сильно переживаешь. Все хорошо разрешится.

– Будем на это надеяться, – подавленно сказал дядя Зигмунд. – Когда я думаю о том, что этот закон был принят канцлером СДПГ для борьбы именно с такими экстремистами, которые теперь…

Он остановился, когда заметил Хелену, тяжело вздохнул и снова сказал: «Будем на это надеяться». Потом он ласково потрепал Хелену по щеке, с рассеянной улыбкой сел в свою машину и уехал.

Разрешилось все нехорошо. Зигмунд Греф был приговорен судом за многократное разжигание ненависти и антигосударственные взгляды к пребыванию в исправительном лагере, и долгое время Хелена его не видела.

7

Коричневорубашечники становились все многочисленнее, и все чаще Ойген вступал в диалог с кем-то из них. Они рассказывали ему о национал-социализме, своем фюрере Адольфе Гитлере и о том, что хотят вернуть Германии былое величие, снова сделать ее такой, какой она была до Мировой войны, а именно – мировой державой.

Величие Германии Ойгену Леттке было в высшей степени безразлично, и против евреев он тоже ничего не имел. Конечно, некоторые из них были безумно богаты, но ведь были и люди безумно богатые и не евреи. Антисемитизм, которого придерживались коричневорубашечники, казался ему завистью малообеспеченных, ведь, по его наблюдениям, евреи были попросту в среднем смышленее других, что, по его мнению, являлось истинной причиной, почему их не любили так же, как ботаников в школе. Идея мирового еврейского заговора казалась ему смехотворной: если он существует, почему же тогда большинству евреев живется так плохо? Вероятно, говорил он себе, партия использовала широко распространенный антисемитизм только для того, чтобы таким образом набрать голоса. Все остальное, что они делали – эти факельные шествия, маршевые песни и то, как разговаривал их фюрер, – было в конечном счете не менее примитивно.

Тем не менее коричневорубашечники как-то очаровали его, потому что это движение в своей совокупности излучало нечто подобное тому, что он ощутил, когда заставлял девушку покориться его воле. Мысль, что самым важным является воля, нравилась ему. Единственным законом, которому можно было подчиниться, был закон природы, а она – жестокая богиня, ибо она считает, что право на жизнь имеет сильный, а не слабый. Сила была его собственным аргументом и собственным оправданием, ибо силен тот, кто смог взять, что пожелал, и сумел навязать миру свою волю: это происходило от великой жестокости и в то же время было так просто, что, в сущности, даже не нуждалось в обсуждении. Обсуждения были лишь отвлекающими маневрами слабых, которые не хотели, чтобы сильные узнали правду, а именно то, что природе было угодно, чтобы сильный выжил, а слабый умер, – другими словами, чтобы мир принадлежал сильным.

Так в феврале 1930 года Ойген Леттке вопреки всем предостережениям вступил в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию.

Он не был особо покладистым членом партии. Он не любил привычных товарищеских пьянок, равно как и петь на них в состоянии полного опьянения дурацкие боевые песни. Он носил такую же коричневую рубашку, как и остальные, такой же ремень, брюки чуть ниже колен и такую же красную боевую повязку со свастикой, но все равно он излучал нечто такое, что не позволяло большинству товарищей даже ожидать, что он станет участвовать в чем-то, к чему он не испытывал ни малейшего желания.

Маршировать вместе – в этом, вероятно, что-то было. Видеть, как прохожие втягивают головы в плечи или вздрагивают, потому что чувствуют силу, о которой им сообщал строевой шаг. Идти ночью с факелом в руке и ощущать архаичный страх, который они вызывают.

Но, в конечном счете, это тоже не было истинной причиной его поступка, он делал то же, что и всегда: снова шел своим путем.

* * *

Затем произошел захват власти. Теперь пришло время навести порядок, другими словами, изгнать всех коммунистов и социалистов, которые все еще стояли на пути его партии. В этом отношении у них в большей или меньшей степени была свобода действий. Инициатива была востребована и особенно приветствовалась.

Тогда Ойген Леттке однажды решил: «У меня есть план».

Он сказал это четырем товарищам, которые, как он знал, считали его тем, у кого может быть план.

– Это пустая трата времени – просто избивать парней, – продолжал Леттке. – После такого они снова встают и продолжают действовать дальше.

– Что это значит? – спросил один из них, Людвиг, парень с бычьей шеей и кривым лицом. – Неужели мы должны их сразу убивать?

– У меня есть идея получше, – заявил Леттке. – Идемте со мной.

Они отправились в путь. Уже начало темнеть, и к тому времени, когда они достигли своей цели – запущенного переулка на востоке Берлина, была уже ночь. Они заняли позицию напротив пивнушки, известной как место сбора красных. Сегодня там проходила лекция о какой-то чепухе, которую Фридрих Энгельс когда-то сказанул об угнетенных массах и об их освобождении.

Они надели куртки поверх коричневых рубашек и хорошо укрылись, поскольку последнее, что им было нужно, так это быть узнанными, а затем преследуемыми ордой коммунистических головорезов.

Наконец лекция закончилась, и собравшиеся вышли, все достаточно молодые люди, они громко переговаривались и наполняли ночной переулок своим воодушевлением, похлопывали друг друга по плечам, иной раз целовали друг друга в щеки, потом поднимали сжатые кулаки в знак коммунистического приветствия и расходились в разных направлениях.

– Этот, – прошептал Леттке, указывая на тощего парня с всклокоченными курчавыми волосами. На нем было поношенное пальто, воротник поднят от холода.

Они тихо и незаметно следовали за ним до самого дома. Он жил в большом, старом, ветхом многоквартирном жилом доме, и, когда он отпер входную дверь, вошел и хотел запереть ее за собой, они нанесли удар. Просунули ногу в дверь и уже через мгновение взяли верх над ним.

– Где ты живешь? – прикрикнул Людвиг на парня.

– Кто вы? – завизжал тот. – Что вы хоти… о. – Он, должно быть, заметил свастику на воротнике рубашки Людвига. – Вы от меня ничего не узнаете.

Леттке мигом отнял у него связку ключей.

– Мы просто переберем все двери, – произнес он, затем обратился к своим товарищам: – Начнем с самого верха. Это безопаснее всего.

Никто не высказал возражений, хотя можно было высказать одно: почему он так уверен, что нужно начать сверху? На самом деле Леттке сказал так, поскольку точно знал, что парень живет наверху слева. К слову, его звали Юстус Геррман, он работал кладовщиком на трикотажной фабрике, был членом Коммунистической партии Германии и крайне активен на Немецком форуме. Только из его сообщений на политические темы можно составить толстую книгу.

Леттке попробовал открыть дверь наверху справа, к которой ключи не подошли, затем слева, и с удивлением отметил:

– Ну, кто-то сомневался? Это не заняло много времени.

За дверью находилась каморка: своего рода жилая рабочая кухня с древней мебелью, замызганной посудой и помятыми кастрюлями – всё под наклонной крышей, полной водяных пятен. Но… в углу стоял компьютер, укомплектованный принтером, одно из самых современных существующих устройств, который стоил никак не меньше восьми тысяч рейхсмарок. На стене висели эскизы листовок, на которых крупно и жирно красовались типичные лозунги: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и «Долой Гитлера и его коричневое отребье!». А рядом стоял стеллаж, битком набитый книгами Маркса, Энгельса, Ленина и других.

– Превосходно, – сказал Леттке. – Это же настоящая машина для разжигания межнациональной розни.

Сначала они опрокинули стеллаж и разорвали книги в клочья, собрали их в кучу, чтобы на нее помочиться. Затем они начали громить компьютер, что уже требовало настоящих усилий. А двоим из них приходилось удерживать парня.

Они только-только раскололи толстый деревянный корпус, и перед ними оказались внутренности машины, когда раздвинулся занавес в проходе, на который они вообще не обратили внимания. Вошла девушка, заспанная, с распухшим лицом, и спросила:

– Что тут происходит? Юстус? Что?..

Но тут она, вероятно, поняла, что здесь проходит не разбор лекции, и испуганно плотнее закуталась в заношенный зеленый халат, в который была одета.

Приятели были напуганы ее появлением по меньшей мере так же, как и она сама, и на мгновение все застыли. Тогда Леттке сказал:

– Людвиг, держи ее!

Людвиг повиновался, отступил от компьютера и схватил ее за руку.

Леттке был единственным, кто не испугался, наоборот. Он знал, что Юстус Геррман живет с подругой, а также то, что у нее всегда утренние смены в большой мясной лавке, и ей приходится упаковывать свежее мясо. Он рассчитывал застать ее здесь спящей. На что он не рассчитывал, так это на то, что его глупым товарищам даже не придет в голову посмотреть, что находится за занавеской: спальня.

Что ж, тем лучше. Его восхищало то, насколько хорошо сработал его план.

– Взгляни на него еще разок, на своего симпатичного дружка, – язвительно сказал Леттке. – Когда мы закончим с компьютером, мы и с ним разберемся, после чего он наверняка уже не будет таким симпатичным.

Приятели грязно рассмеялись.

– Нет! – вскрикнула она. У нее были длинные каштановые волосы и темные глаза с длинными ресницами. – Пожалуйста, не надо.

– Твой Юстус отравляет немецкий народ своими коммунистическими лозунгами. Назови мне вескую причину, почему мы не должны его наказывать.

– Пожалуйста, – умоляла она. – Я сделаю все, что вы хотите, но пощадите его…

Леттке подошел к ней, жестом попросил Людвига отпустить ее, сам схватил ее за руку и спросил:

– Так? Значит, ты всё сделаешь?

Ее глаза расширились от ужаса, когда до нее дошло, что может заключать в себе это «всё».

– Юстус… не совсем здоров, – прошептала она, пока ее взгляд испытующе изучал лицо Леттке. – А я… я люблю его. Я не хочу, чтобы с ним что-нибудь случилось. Я боюсь, вдруг он умрет.

– Жеральдина! – закричал Юстус. – Нет!..

– Должно быть, это настоящая любовь, – произнес Леттке и усмехнулся, потому что надеялся именно на такой поворот. – Ну ладно. По рукам. – Своим товарищам он приказал: – Держите парня покрепче!

Затем свободной рукой он смел все с кухонного стола – посуду, столовые приборы – все, что там было, полетело на пол. Вслед за этим он схватил девушку, поднял ее на стол, распахнул халат, раздвинул ее бедра и придвинулся к ним.

В тот момент, когда он расстегнул свои штаны, она его узнала:

– Ойген?

Она была той девочкой, которая хотела посмотреть, как он мастурбирует перед ними, чтобы вернуть обратно свою одежду. Тогда, когда он был еще слишком молод, чтобы вообще понять, о чем идет речь.

– Вот мы и встретились снова, – ответил Леттке и взял ее.

Юстус взвыл как загнанный бык, зарычал, извивался так, что четверым приятелям пришлось приложить усилия, чтобы удержать его. Они сунули ему в рот кухонное полотенце, настолько плотно, что у него чуть глаза на лоб не полезли, пока Леттке занимался его подругой. Он взял ее резко, заставил кричать, и ему было все равно, кричала она от боли или от удовольствия. В любом случае это звучало одинаково.

Когда с ней было покончено, он выпустил ее, оставил лежать на кухонном столе, ревущий, дрожащий комок, застегнул брюки и спросил:

– Итак, кто следующий?

Но никто из них не осмеливался, только смущенно смотрели на него.

– Ну, значит никто, – небрежно бросил Леттке. – Тогда уходим.

– Но…

– Никаких «но». Мы пообещали даме, что пощадим ее любовника, если она сделает все, что мы хотим. И немец держит свое слово, не так ли? – Он кивнул в сторону коммуниста с кухонным полотенцем во рту, который неподвижно глядел перед собой. – Отпустите его. А потом уходим.

* * *

Когда они вышли из многоквартирного дома, Ойгену Леттке показалось, что мир преобразился, словно за всеми этими камнями и сталью, асфальтом и пустым черным ночным небом стала видна вторая реальность, лихорадочная, пульсирующая, пьянящая действительность, истинная природа бытия. Он шел пружинящим шагом, несся, почти парил, а остальные изо всех сил пытались не отставать от него.

– Ах ты, сукин сын, – выдохнул Людвиг с восхищением. – Что ты сделал с этой… как ты ее удовлетворил!..

– Ты тоже мог бы, – отозвался Ойген и засмеялся, звук его смеха взлетел к жаркому черному небу над ними и прикончил звезду.

Людвиг что-то пробормотал о том, что кто-то должен был это сделать, но не каждый так устроен и так далее. Слова как пузыри, как пена, скапливающиеся в грязном желобе.

– Ты знаешь, что случилось? – спросил Ойген.

– Нет. И что же?

– Теперь я совершенно испорчен для брака.

8

С момента исчезновения Рут Хелена чувствовала себя одинокой, и иногда она предпочитала проводить школьные перемены в туалете, а не во дворе, чтобы избавить себя от необходимости торчать там в одиночестве. Но теперь этому настал конец, потому что она вступила в Союз немецких девушек (СНД), под давлением родителей, которые считали, что там она завяжет знакомства и все в таком духе. Не говоря уже о том, что рано или поздно это все равно станет обязательным для всех подростков; этого хотел фюрер.

В поисках униформы, которую нужно было надевать на все мероприятия СНД, она обегала весь город, потому что для ее матери все было недостаточно хорошо. Рекомендованной белой блузке следовало не только хорошо выглядеть и быть выполненной из хорошей ткани, но и иметь пуговицы на талии, к которым можно было пристегнуть также предписанную темно-синюю юбку, чтобы та не сползала, например, во время маршировки. Потому что маршировать она будет много, предполагала мама, маршировать и петь веселые песни. И то и другое пойдет ей на пользу – никаких сомнений.

Худо-бедно один только черный треугольный шарф, который следовало носить на шее, нашли быстро; была только одна модель с кожаным узлом в комплекте, через который протягивались передние концы. Для всего остального тоже были предписания, целый информационный листок: никаких туфель на высоком каблуке, никаких шелковых чулок, из украшений допускались только кольца и наручные часы, но никаких ожерелий, сережек, никаких брошей и так далее. Как бы то ни было, гольфы и туфли можно было выбирать самостоятельно. Но Хелена выбрала белые гольфы, которые носило большинство, просто потому, что они выглядели лучше всего.

Они на самом деле много маршировали. Нога в ногу по городу, следуя за древком с флагом, нести который было особой честью. Эту честь Хелена еще не заслужила, маршировали с рюкзаком на природе, что больше напоминало поход, который часто заканчивался костром и совместным приготовлением пищи. Умение готовить было крайне важно; немецкой женщине полагалось быть способной создать для своего мужа уют в доме, придающий ему сил быть героем для своего отечества. Примерно так написали в журнале «Немецкая девушка», Хелена теперь регулярно его получала.

И пели они тоже действительно много. Хелене пришлось выучить много песен, таких, как «Мы маршируем по германской земле», «Верная любовь до гроба» или «Дикие гуси шумят ночью». Была целая книжка, полная песен, которую из-за переплета можно было перепутать со сборником церковных песнопений. Они занимались ритмической гимнастикой на открытом воздухе под руководством неуклюжей учительницы по фамилии Леммле, которая постоянно кричала: «Гармония! Грация! Покой в ваших телах!» Зимой устраивались вечера поделок и рукоделия, к неудовольствию Хелены, она быстро теряла терпение ко всему, где требовались умелые пальцы. «И это дочь хирурга?» – не раз слышала она.

Настолько идиллически, как это звучало вначале, в любом случае не было. Да, теперь она много времени проводила с другими девушками, и да, бывала на свежем воздухе чаще, чем раньше, но многие групповые встречи все же были бесполезной тратой времени, особенно когда на улице шел дождь. Тогда все сидели в каком-нибудь пустом помещении, бесконечно занимались сбором членских взносов или заполнением каких-либо списков, а затем читали вслух одну из книг фюрера, и при обсуждении, следовавшем за чтением, никто не знал, что сказать. Но посещение собраний было обязательным; отсутствующие должны были приносить письменные извинения, и слишком часто болеть тоже было нельзя, потому что фюреру нужны здоровые, энергичные, грациозные женщины!

Да, теперь она много времени проводила с другими – так много, что Хелена уже давно затосковала по часам одиночества!

Ее тело начало меняться. «Теперь ты становишься женщиной», – сказала ее мать, а отец с медицинской точностью объяснил ей, что происходит в ее теле и для чего все это нужно.

– Твое тело, – подытожил он, – готовится к тому, чтобы ты стала матерью.

Матерью? Она? Хелена теперь часто критически рассматривала себя в зеркале после душа. Хоть она и пыталась судить беспристрастно, но все же каждый раз приходила к выводу, что ее глупая соседка по парте Вероника была права: она не была красивой, и она никогда ею не станет. Она была серой мышкой со скучным, невыразительным лицом, тонкими волосами и худощавым, удивительно неженственным телом.

Подтверждения этому она находила и в школе. У большинства других девушек уже были какие-то ухажеры, поджидавшие их у школьных ворот, или же они могли похвастаться, как дорожные рабочие или торговцы на рынках свистели им вслед. Ей, Хелене, никто не свистел вслед, и она была уверена, что это никогда не произойдет.

И вот, на ее четырнадцатый день рождения – сюрприз: у нее появился свой собственный телефон! Всего лишь обычный «Фолькстелефон», «Фотель», как его называли, у Армина уже давно был такой, но этот – ее собственный! Как он поблескивал, когда она бережно развернула его из папиросной бумаги! Передняя панель и кнопки были из алюминия, и, насколько она знала по телефону брата, они скоро поцарапаются, но сейчас все еще безупречно блестели. Задняя панель была выполнена из белого бакелита из-за встроенной внутрь антенны, как ей объяснил Армин; посередине изображена свастика. Она провела счастливые часы над руководством по эксплуатации, пытаясь разобраться, что означают все эти кнопки и эти символы на маленьком черно-белом экране, как писать текст, использовать календарь, устанавливать будильники и так далее. Теперь она могла в любое время запросить баланс своего счета! И, конечно же, расплачиваться своим «Фотелем».

Сделать это она попробовала на следующий же день. Отправилась в лавку колониальных товаров у автобусной остановки, над входом в которую гигантская вывеска предупреждала: «Входят немцы в магазин – говорить: „Хайль Гитлер“ им», купила плитку шоколада «Милка», и действительно, когда она гордо протянула свой «Фотель» к кассовому аппарату и подтвердила указанную сумму, все уже было оплачено.

Вскоре после этого с почты ей принесли письмо, адресованное фройляйн Хелене Боденкамп, Веймар, Свен-Хедин-штрассе, 19, с ее персональным гражданским номером и запечатанным паролем для доступа к Немецкому форуму. Пароль представлял собой бессмысленную последовательность букв и цифр, начинавшуюся с 3F2D-45C0 и так далее, которую вы никогда не сможете запомнить! Но когда она впервые кропотливо набрала их, ей так или иначе надлежало изменить пароль на любой по своему усмотрению. Она попробовала ввести «однажды-большая-любовь», и тут же появилось сообщение: «Пароль принят». В некотором смысле ей это понравилось.

Впрочем, пароль ей в любом случае понадобился бы только в том случае, если бы она однажды вышла в глобальную сеть с компьютера; со своего телефона она в любой момент имела доступ к Немецкому форуму. Там, насколько она знала, у ее школы свой собственный раздел, и у ее класса тоже, а также у СНД и его местного подразделения, и таким образом можно поддерживать со всеми связь и всегда узнавать, что происходит.

Не то же самое, что иметь лучшую подругу, но все же лучше, чем быть совсем одной.

Тем не менее она уже не чувствовала себя так неуютно в СНД, не считая невыносимо частых проявлений преданности фюреру, которую полагалось выражать при каждом удобном случае. Теперь они часто посещали театральные постановки или театр марионеток, разучивали старинные народные танцы, играли на флейтах и многом другом, а летом они ходили в походы под полной луной и ночевали в стогах сена. И вместе они пошли на показ фильма «Золото» с Хансом Альберсом в главной роли, когда кинотеатр устроил специальный показ только для СНД. Вот это было событие! У Хелены мурашки пробежали по спине, когда профессору Ахенбаху и его коллеге, сыгранному Хансом Альберсом инженеру Хольку, удалось с помощью расщепления атома превратить свинец в золото. Как все грохотало и сверкало! Но, конечно, сразу же появились негодяи, которые присвоили себе это сенсационное изобретение, чтобы использовать его в своих гнусных целях. И все же белокурому инженеру после многих весьма драматических событий удалось положить конец их проискам, и, мало того, он даже сопротивлялся соблазнам очаровательной Флоренс и преданно вернулся в объятия своей невесты Маргит, которая была не так красива и не так элегантна, но имела доброе сердце и искренне любила его. Хелена была счастлива, когда вышла из кинотеатра.

В это время ее родители отправились в путешествие на Мадейру от объединения «Сила через радость», на корабле «Немец», а позже отец превозносил национальное единство, царившее на борту.

– Такой круизный лайнер – в самом деле почти плавучий город, – говорил он. – Город, объединивший людей из всех регионов и всех слоев, Бавария рядом с Вестфалией, берлинцы рядом с вюртембержцами, рабочие рядом с академиками – но на борту все были просто немцами!

По телевизору даже появился репортаж об этой поездке. Показывали, как корабль вспенивает и рассекает волны, людей, играющих на борту или сходящих на берег, раз за разом множество флагов со свастикой, и дважды Хелена разглядела лица своих родителей на заднем плане, смеющиеся и необычайно расслабленные.

– То, что другие обещали и не выполнили, национал-социализм осуществил, – пояснил на камеру д-р Лей, рейхслейтер Германского трудового фронта, который основал организацию «Сила через радость» по поручению фюрера. – Не так называемые «верхние десять тысяч», а немецкие рабочие сегодня являются представителями нации. Лицо новой Германии – это сияющее, счастливое лицо немецкого рабочего!

После чего отец кашлянул и сказал:

– Вообще-то, между нами говоря, на борту было не так много рабочих. К тому же поездка даже со всеми льготами была слишком дорогой.

На следующий год в Берлине проходили Олимпийские игры, и отцу удалось раздобыть билеты, так что они могли поехать хотя бы на день. Это было восхитительно! Большой город! Множество людей со всего мира прогуливались по широким улицам и разговаривали на всевозможных языках! Огромный стадион, все эти флаги, гордо веющие на ветру! Соревнования… церемонии награждения победителей… громкая музыка и драматично звучащие объявления… – и все это под восхитительным голубым небом, словно сам фюрер заставил погоду представить величайшие Олимпийские игры, которые когда-либо видел мир. Ее брат Армин, конечно, тоже был в восторге, хотя уже с некоторых пор он хотел стать не спортсменом, а солдатом.

– Это было удивительное событие, – сказала мама по дороге домой. – Этими играми фюрер показал, какова Германия на самом деле – миролюбивая и открытая миру.

Все они согласились с ней, но Хелена вдруг вспомнила, что ее дядя Зигмунд все еще находится в Дахау. Время от времени мама получала от него электронные письма, но те становились все короче, все бессодержательнее и приходили все реже. Ей было стыдно себе в этом признаться, но, в сущности, она о нем почти забыла. За все время, что они провели в Берлине, она ни разу не подумала о нем.

9

Для Ойгена Леттке тоже, наконец, началась военная подготовка. Он маршировал на многокилометровые расстояния с тяжелым снаряжением по гнетущей жаре, и это ему не нравилось. Он часами стоял по стойке смирно, и это ему не нравилось. Он ползал по-пластунски по грязи и слякоти, и это ему не нравилось. Он вскакивал с постели посреди ночи по сигналу тревоги, и это ему не нравилось.

Война, сделал он вывод, была не для него.

И тем не менее: он научился водить танк и он научился стрелять. В целом последнее казалось ему даже полезным. Только что делать с этой способностью, не вступая в конфликт с законом и чтобы впоследствии не попасть в тюрьму? Ничего. Умение стрелять было полезно только в том случае, если человек шел на войну и убивал от имени государства, а война была не для него.

В отличие от остальных, которые спасались на экзаменах при помощи полученных от предшественников шпаргалок, Ойген Леттке действительно прочитал «Мою борьбу» Гитлера от первой до последней страницы. Учитывая ужасную тоску и скуку, исходящую от этого текста, он считал это значительным достижением, едва ли менее изнурительным, чем тридцатикилометровый марш-бросок с последующим ночным дежурством, но гораздо более выгодным.

После этого он знал, что хоть война и не для него, но она все равно наступит. Все те, кто верил, что Гитлер стремится к миру, просто-напросто не читали его книгу.

Его последующие усилия были сосредоточены на чтении различных военных предписаний, коих было немало. После всего того, что ему удалось для себя уяснить, его положение стало очевидным: как сын героя Мировой войны и как единственный сын его вдовы, которая к тому же нуждалась в помощи или, по крайней мере, легко могла выдать себя за нуждающуюся в помощи, он имел право на бронь, означающую освобождение от военной службы. Другими словами, если наступит война, она будет проходить без него.

Однако вопрос заключался в том, насколько надежной была эта бронь. В первые же месяцы существования новой Германии он усвоил, что новым правителям не составляло труда изменять, аннулировать или просто-напросто нарушать правила, которые раньше считались священными и неприкасаемыми, чтобы впоследствии их можно было привести в соответствие со своими собственными действиями. Тому, кто собирался вести войну против остального мира, в какой-то момент понадобится каждый солдат, которого можно достать, и в случае сомнения черт с ними, с правилами, свидетельствами и законными правами.

Другими словами, его бронь не защитит его навсегда.

Поэтому он начал искать альтернативы. Он должен, сказал он себе, найти способ стать в военном отношении значимым для Рейха в месте, отличном от окопов или танка, а значит, стать более значимым, чем обычный солдат.

И деятельность в таком месте в идеале должна вестись за удобным письменным столом.

Когда в рамках этого поиска он наткнулся на спецслужбы, то сразу понял, что нашел решение, по крайней мере теоретически. Во-первых, деятельность, связанная со шпионажем за другими людьми, была в целом ему по вкусу, и даже очень. Во-вторых, учитывая его личную историю, он, вероятно, мог бы привнести в нее определенный природный талант.

И, в-третьих, подобная деятельность могла предоставить ему возможность успешно завершить его доселе безуспешные поиски последних двух девушек.

Существовали две секретные службы: тайная государственная полиция, гестапо, и СД, Служба безопасности рейхсфюрера СС. У обеих организаций был один и тот же недостаток: они подчинялись Рейнхарду Гейдриху, и нужно было быть членом СС, чтобы иметь возможность кем-то там стать.

Пока он соображал, стоит ли того это членство или грозило попасть из огня да в полымя, он каким-то образом наткнулся на секретную службу старой республики и на тот удивительный факт, что она все еще существовала. Управление национальной безопасности по-прежнему оставалось гражданской организацией и, казалось, мастерски держалось в стороне от дел: идеально. Даже если Гейдрих приберет НСА к рукам, то он, Ойген Леттке, если ему к тому моменту удастся занять более или менее важную должность, сможет сохранить ее или получит равноценную.

Так он в свою очередь начал разузнавать о шпионах НСА. Когда вскоре появилось объявление о приеме на работу, требовался человек с хорошим знанием английского языка, а он этому требованию соответствовал, то Ойген ни минуты не колебался. Он подал заявление, получил работу и сразу же переехал в Веймар. Мать, которой совсем не понравился такой поворот событий, он забрал с собой.

10

Требования в школе становились прямо на глазах все более строгими, потому что по воле фюрера отныне получать высшее образование должны были уже не все женщины. Только лучшим девушкам надлежало сдавать экзамен на аттестат зрелости, остальные были обязаны следовать своему природному предназначению женщины и воспитывать здоровых немецких детей.

Это означало стараться изо всех сил, если не видишь шансов на замужество.

Это также означало внимательно следить, что говоришь. Однажды совершенно внезапно в классной комнате появились люди из государственной полиции и забрали с урока одну ученицу, Ирмгард Ребайн, которая вообще не знала, что случилось. На следующий день классная руководительница сказала им, что Ирмгард шутила над фюрером на Немецком форуме и потому была исключена из школы. Больше они никогда ее не видели.

И, наконец, это также означало то, что закрывалось все больше и больше школ для девочек. Когда Хелена перешла в шестой класс гимназии, в Луизеншуле пришли ученицы расформированной католической женской гимназии. В результате у Хелены появилась новая соседка по парте, коренастая девочка с постоянно немного растрепанными темно-русыми кудрями. Ее звали Мари Шольц, она была дочерью фермера, у которого было свое подворье за пределами Веймара. Они с Хеленой сразу подружились.

Мари приходилось каждое утро очень рано вставать и садиться на автобус до Веймара, без конца объезжающий все деревни, но она не имела ничего против, потому что считала, что ей как крестьянке нужно привыкать к ранним подъемам. К тому же в автобусе всегда были свободные места и возможность вздремнуть. К удивлению Хелены, Мари не состояла в Союзе немецких девушек – она была католичкой, а католические девушки, считала она, не могут петь песни, обязательные в СНД.

На самом деле она была слишком католичкой: она носила цепочку с бросающимся в глаза крестиком, молилась перед едой и каждое воскресенье ходила в церковь.

А по утрам, спустя некоторое время заметила Хелена, Мари говорила что-то иное, чем «Хайль Гитлер», когда учитель или учительница входили в класс.

– Я просто говорю «дай литр», – тихо призналась Мари.

– А почему? – удивилась Хелена.

– Потому что «хайль» можно произносить только в молитвах, – серьезно ответила Мари, – а именно в отношении Спасителя.

Она казалась Хелене чересчур набожной, но сама фраза ей понравилась, и с тех пор она тоже говорила каждое утро «Дай литр!» и тихонечко ухмылялась. Если произнести достаточно невнятно, то никто не заметит разницы.

Отец был в восторге от Мари, когда Хелена впервые привела ее домой.

– Настоящая немецкая девушка, – сказал он позднее с блеском в глазах. – Действительно чувствуется, как тесно она связана с немецкой родной землей.

Мать кивнула в ответ, но Хелена отчетливо заметила, насколько ей не понравилось, что ее дочь общается с обычной сельской девочкой. Почему «такие» вообще ходят в гимназию, спрашивала она позже, она же ведь не собирается продолжать обучение?

Мари действительно не собиралась. У нее было два старших брата, старший из которых как раз изучал сельское хозяйство в техникуме и собирался принять хозяйство на отцовской ферме. Другой учился на слесаря. А еще у нее был младший брат по имени Фриц, настоящий озорник десяти лет от роду, который постоянно замышлял шалости.

– Я просто хочу как можно больше научиться всему, – ответила Мари, когда однажды Хелена спросила ее о дальнейших планах. – А когда мне исполнится 18, мы с Отто поженимся, и тогда я перееду на его ферму и нарожаю детей.

Отто был ее другом, причем другом детства. Вскоре Хелена с ним тоже познакомилась. Отто Ашенбреннер был высоким, у него были широкие плечи и угловатый подбородок, и выглядел он довольно бесстрашным. Он был на два года старше Мари и бросил рано школу, потому что нужно было вести хозяйство на ферме отца, который больше не мог после инсульта. Мари и Отто на первый взгляд были своеобразной парой, но через некоторое время становилось очевидно, что они хорошо друг друга понимают, почти без слов. Часто Отто начинал фразу, а Мари ее заканчивала, или наоборот.

В такие моменты Хелена завидовала своей подруге, и очень сильно. По крайней мере, у Мари кто-то был. И было четкое представление, как должна выглядеть ее жизнь.

У Хелены ничего из этого не было. Конечно, она собиралась сдавать экзамен на аттестат зрелости, но что потом? Она не знала. Во всяком случае, не медицина, хоть для ее отца это было бы приятнее всего.

Ну, до экзамена на аттестат зрелости еще оставалось какое-то время. А к тому моменту она наверняка поймет, чего хочет.

А прежде всего надо было вообще сдать экзамен.

* * *

С некоторых пор ввели правило, что все городские девушки из СНД, которые еще учились в школе, должны были хотя бы раз пройти на летних каникулах так называемую сельскую службу. Это означало в течение шести недель оказывать помощь на ферме и познакомиться с сельской жизнью.

– Просто приезжай к нам, – предложила Мари. – Это было бы чудесно! Ты проведешь у нас шесть недель. А много работы на этот период для тебя все равно не найдется. На самом деле для большинства фермеров сельская служба обременительна, просто они об этом не говорят.

Шесть недель вдали от дома! Идея была одновременно пугающей и заманчивой. И, разумеется, Хелена предпочла бы провести это время у своей подруги, чем на какой-то ферме у людей, которых она никогда раньше не видела. Она уже слышала довольно омерзительные истории, и на Немецком форуме тоже ходили байки.

Отец предложил помочь ей с этим, но Хелена хотела сначала попробовать справиться самостоятельно, и вот все оказалось не так сложно. Она позвонила в компетентную инстанцию, и через день у нее в телефоне было согласие на прохождение службы на ферме Шольцев.

Следовало упаковывать вещи, как только начались каникулы. Отец предложил отвезти ее, но Хелена настояла на том, чтобы поехать на автобусе: если уж и быть самостоятельной, то полностью.

– Моя дочь стала взрослой, – прокомментировал отец. – Это значит, что я старею.

В больнице ее отец принадлежал к высшему руководству и работал вместе со знаменитым исследователем рас, доктором Астелем. Это очень интересно, говорил отец, правда, есть еще много открытых вопросов и требуются дальнейшие исследования. Это все не так просто, как представляют себе высокопоставленные политики, но все привыкли к тому, что политики стараются все излишне упрощать.

Когда Хелена приехала в дом Шольцев, на кухне за столом сидел полный мужчина с эспаньолкой и говорил в тот момент:

– …ну, говорю, раз ты такой криворукий, чтоб заборы строить, то и овец держать не сможешь. Тогда заведи коров, те от тебя не сбегут. Или коз. Козы умные. Они таки пролезут под забором, но и назад вернутся, куда ж им еще идти?

Все засмеялись. Хелена не знала, над чем; она стояла как вкопанная, уставившись на мужчину, у которого на голове была небольшая шапочка, как у евреев, и вообще он выглядел почти как карикатуры в журнале «Штурмовик», и поняла, что перед ней действительно и в самом деле был настоящий еврей! Непроизвольно ей стало не по себе: разве не были они напастью для немцев? Как родители ее подруги могут сидеть с ним за одним столом? Так ведь не поступают. «Немцы, сопротивляйтесь! Не покупайте у евреев!» Сколько раз она видела подобные плакаты?

– Здравствуй, Хелена, – сказал другой мужчина за столом, отец Мари, крепкого, угловатого телосложения, с водянистыми глазами. Он встал, протянул ей руку. – Мари сейчас с коровами; у нас есть одна беременная, и за ней нужно регулярно следить. – Он указал на гостя за столом: – А это герр Штерн, наш прежний скототорговец.

– Авраам Штерн, – произнес полный мужчина и улыбнулся. Вообще-то он не был похож на карикатуры в «Штурмовике». – Мы с Германом знаем друг друга целую вечность. И в горе, и в радости, как говорится.

– Добрый день, – смущенно сказала Хелена.

Герр Штерн не собирался протягивать ей руку, а вытащил из кармана свой телефон и посмотрел на индикатор времени.

– Мне пора, – произнес он. Он сделал последний глоток из стоящей перед ним кофейной чашки и начал поднимать свою могучую фигуру со скамейки.

– Приходите к нам снова, – сказала мама Мари, у нее были почти такие же волосы, как и у дочери. – Если получится.

– Ну, – произнес мужчина, – в том-то и дело. Поглядим.

– Ты, во всяком случае, осведомлен, – сказал герр Шольц.

– Да-да, – резко ответил тот.

Хелена не понимала, о чем шла речь, но у нее было отчетливое ощущение, что она вообще-то и не должна ничего понимать. И разве ее это касалось? В конце концов, Шольцы вольны принимать у себя кого угодно.

Герр Шольц проводил гостя до двери, и, как только они вышли из кухни, со внутреннего двора вошла Мари. Она была пропитана потом, одета в старую грязную одежду и, тяжело дыша, сказала:

– Привет, Хелена! – Затем она сразу обратилась к матери: – Кажется, началось. Думаю, тебе следует немедленно позвонить ветеринару.

Мать наморщила лоб и, вытаскивая телефон из синего передника, произнесла:

– Ну вот, опять. Это животное в конце концов обойдется нам дороже, чем мы от него получаем.

Герр Штерн, как позднее Мари объяснила Хелене, раньше был скототорговцем в окрестностях, и у фермеров он пользовался большей популярностью, чем государственный кооператив Имперского земельного сословия, которому теперь они должны были продавать все, что производили, по твердо установленным ценам – другими словами, за меньшие деньги.

Сельская служба Хелены сразу началась с приключения. Это были тяжелые роды, затянувшиеся до раннего утра, но в конце концов все закончилось благополучно: теленок, премилый малютка, уже через час после рождения попробовал совершить первые неловкие шаги.

За эти недели Хелена научилась доить корову, собирать куриные яйца без повреждений, различным работам на огороде и многому другому. Но, в общем и целом, это все равно был больше отдых, чем работа. Они с Мари часто бродили по окрестностям, лежали на лугу, глядели на облака и говорили, говорили, говорили, о своих мечтах, своих желаниях, своих надеждах. Они купались в озере, смеялись над дурацкими шутками, защищались от проделок младшего брата Мари, Фрица.

Это было замечательное время, которое пролетело слишком быстро. У Хелены было тяжело на сердце, когда ей пришлось попрощаться с фермой Шольцев и ехать назад к своим родителям, но ничего не поделаешь, скоро снова возобновлялись занятия в школе.

Как раз в тот день, когда она вернулась домой, вернулся и дядя Зигмунд! Не было ни сообщения, ни телефонного звонка, ни электронного письма – он просто сидел в столовой, когда она пришла, в том же сером костюме с жилетом, который был на нем, когда она видела его в последний раз.

Только вот пуговицы на его жилете больше не были натянуты. Наоборот, ткань прямо-таки болталась вокруг его тощей фигуры. Он был очень бледный, как человек, долгое время не бывавший на солнце и свежем воздухе, а на его лице были глубокие морщины.

Когда его спросили о том, что же произошло, он лишь утомленно ответил:

– Тут нечего рассказывать. Они заперли меня и в какой-то момент снова освободили. Вот и все.

От дальнейших вопросов он уклонился.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – попросил он.

Но его очень интересовало, что случилось за это время, и они рассказали ему все, что он пропустил за прошедшие годы.

– Большая ты стала, Хелена, – отметил он; это, пожалуй, было неминуемое замечание.

– А тебя, Гертруда, – прощаясь, сказал он, сгорбленный, больной на вид человек, тень самого себя, – благодарю за письма и фотографии, которые ты мне отправляла. Ты и не подозреваешь, насколько светлыми были эти моменты.

После того как он ушел, весь вечер царила гнетущая атмосфера.

– Они плохо с ним обращались, – раз за разом повторяла мама. – Я не могу поверить, что это соответствует замыслу фюрера. Фюрер желает нам только блага!

11

В НСА он сразу же получил работу своей мечты.

Первый день его изрядно озадачил. Хотя об Управлении национальной безопасности никому не было известно, оно было достаточно большим. Оно располагалось в огромном здании в духе классицизма, с бесконечными пустыми коридорами, в которых можно было заблудиться ввиду отсутствия указателей: казалось, даже названия отделов и указатели в коридоре надлежало хранить в тайне. Возможно, подумал Ойген Леттке в какой-то момент в этот день, это было даже своего рода показателем качества, если секретной службе удается быть настолько большой и все равно в некотором роде несуществующей.

Главным начальником управления был худощавый мужчина в инвалидном кресле, чье имя также было засекречено: его называли просто «А.». Он не упустил возможности самолично взглянуть на новичка и проверить его, задав несколько вопросов, смысл которых раскрыть Леттке не удалось. Часть этой почти двадцатиминутной беседы они провели на английском языке, которым А. владел по меньшей мере так же хорошо, как и Леттке. Тем не менее, казалось, он выдержал испытание, потому что в заключение А. пожелал ему успехов на новом рабочем месте и отпустил его.

Когда же Леттке наконец нашел упомянутое новое рабочее место после одиссеи по безымянным коридорам, то неуклюжий старый сотрудник по фамилии Мюллер объяснил ему, что к чему: много лет назад, еще во времена Республики, НСА через фиктивную компанию в Англии распространила программу, которая была доступна на всех основных языках и потому теперь пользовалась огромной популярностью во всем цивилизованном мире. Эта программа называлась коротко и просто «Дневник», работала на всех распространенных типах компьютеров, а также на большинстве портативных телефонов и выполняла единственную незамысловатую задачу: собственно говоря, вести дневник. Необходимо было ввести пароль, прежде чем читать или добавлять в него записи, чтобы обеспечить пользователю ощущение защищенности, а на деле пароль мог помешать прочитать дневник любопытным родителям или другим членам семьи. Но в остальном эта защита была чистым очковтирательством: сами тексты хранились в незашифрованном виде, да к тому же в хранилище данных, которое находилось здесь, в Веймаре, в подвале здания.

Тем временем сей факт был хорошо известен соответствующим специалистам в других странах, и они неоднократно предостерегали пользователей программы, но эти предупреждения до сих пор не оказали заметного эффекта. К тому же программа была чересчур популярна, с ее приятным оформлением, возможностью добавлять забавные символы в текст дневника и так далее. И кроме того, отказаться от программы означало бы попрощаться со своим дневником, который вел все это время, потому что возможность извлечь тексты из программы намеренно не была предусмотрена.

Задача Ойгена Леттке состояла в поиске в дневниковых записях сыновей, дочерей, жен и любовниц известных и влиятельных английских и американских политиков или военных (соответствующие списки лиц, разумеется, имелись в наличии) информации, которая могла оказаться значимой для Германии в военном, экономическом или политическом отношении.

Самым потрясающим в этой задаче было то, что он имел доступ не только к англоязычным дневникам, но ко всем дневникам.

Настолько прекрасно, что в это было почти трудно поверить.

По его спине пробежали настоящие мурашки восхищения, но все же он не забывал о предосторожности. Это могла быть чья-то оплошность. Он сначала подождет и посмотрит, не изменится ли что-то в настройках доступа.

Но ничего не происходило. В последующие дни он не мог дождаться утра, чтобы прийти на работу, но все оставалось по-прежнему.

Следующий вопрос, требовавший уточнения, заключался в том, могло ли вестись наблюдение за его работой. Следил ли кто-то за тем, что он читает.

Выяснить это можно было лишь прочитав что-то, к чему он на самом деле не имел отношения, и дождаться реакции. И он решил сразу так сделать, пока при необходимости он еще мог сослаться на неопытность новичка.

И Ойген Леттке прочитал несколько немецкоязычных дневников. Он читал описания мечтаний, гневные высказывания о начальстве, соседях и супругах, грезы влюбленных девочек-подростков. Последние особенно привели его в изумление: что за бесконечные тексты писали некоторые девушки, и все это с помощью крошечных телефонных кнопок? У девчонок явно было чересчур много времени.

Он читал о сексуальных проблемах. Он читал рассказы о недугах и душевных состояниях, о дефекации, задержке мочи, приступах кашля и боли в колене. И вдруг – он наткнулся на несколько, скажем так, более чем неподобающих высказываний о фюрере и рейхсканцлере всех немцев, Адольфе Гитлере.

И это пришлось весьма кстати. Он составил небольшой отчет и передал его вместе с убедительным замечанием, что ему известно, что это не входит в его должностные обязанности, но он еще только входит в курс дела, и поскольку он натолкнулся на три прилагаемых замечания, то счел своим долгом сообщить о них.

Их было больше трех, но трех было достаточно для его цели. Теперь кто-то должен был разъяснить положение вещей.

Разъяснение пришло в форме вызова на беседу с А. Беседа проходила с глазу на глаз, А. объяснил ему, что они изучают убеждения только по прямому указанию государственной полиции. Так как подобных указаний не поступало, значит, время и энергию сотрудников следовало использовать в других, более важных видах деятельности.

С этими словами А. отправил отчет Леттке в уничтожитель бумаг и отправил его обратно за работу.

Ойген Леттке был очень доволен таким исходом. Никто не сказал, что ему запрещено читать немецкоязычные дневники, а только это ему и требовалось узнать.

С этого момента он решил, что будет работать сверхурочно. Много-много сверхурочных часов, которые он использует для поисков двух последних девушек из своего списка.

12

В седьмом классе гимназии у них появилась новая учительница по домоводству, которая, в отличие от предыдущей, больше не закрывала глаза на неуклюжесть Хелены. Ее оценки становились все хуже, и спасения не предвиделось, поскольку требования росли и росли! Если так и дальше пойдет, то из-за домоводства она останется на второй год, а это означало бы, что ей уже не придется тревожиться о своих планах после сдачи экзамена на аттестат зрелости, потому как в таком случае она его уже не сдаст.

Единственной возможностью, которой она могла воспользоваться, оставалось выбрать во втором семестре вместо домоводства другой предмет для девочек, например сестринское дело или программирование.

Ничто из этого Хелену не прельщало.

– Тебе бы подошло сестринское дело, – сказала ей классная руководительница, не хотевшая так легко потерять Хелену, ведь в остальном у той были хорошие оценки. – В конце концов, ты же из семьи медиков.

Это было непросто. Мысль о смене окровавленных повязок и опорожнении подкладных суден была Хелене неприятна, по крайней мере, так же, как и мысль о том, чтобы резать людей.

А программирование?.. Время от времени ей разрешалось пользоваться компьютером, который отец в конце концов все-таки приобрел, потому что по-другому теперь было нельзя, и с компьютером она более или менее справлялась. Еще она неплохо печатала.

Но самой создавать такие программы, которые она использовала на компьютере? У нее не было ни малейшего представления, как это делается. Что, если она запишется на программирование, а потом с позором потерпит неудачу? В сестринском деле она хотя бы не провалится. Она будет испытывать отвращение, да, но она справится со всем, что потребуется.

Самое главное, от нее не ускользнуло, что программирование хоть и считалось женской работой, но в первую очередь для женщин, которые не могли заполучить мужчину. Ей казалось, что тем самым она окончательно распрощается со всеми надеждами на лучшую судьбу.

Наконец, когда между ней и окончательным решением оставались последние выходные, она отправилась к дяде Зигмунду за советом.

Он был безмерно рад ее визиту и, когда она поведала ему, какой повод привел ее сюда, казалось, был очень польщен.

– Подожди, – сказал он. – Я сварю нам кофе, а потом мы сядем в гостиной и всё обсудим. Или ты предпочитаешь чай? Ты вообще пьешь кофе?

– Да, – с некоторым смущением призналась Хелена. – То есть просто злаковый кофе.

– Ну а другого все равно нет.

Кофе уже много лет было трудно раздобыть из-за каких-то политических конфликтов, и он стал очень дорогим.

Она наблюдала, как дядя суетился на кухне, поставил кипятиться воду, поставил на поднос кофе, чашки и блюдца, достал сахар и молоко. Он принюхался к молоку и вылил его.

– К сожалению, прокисло. Я его почти не пью.

– Ничего страшного.

Через четверть часа они сидели в гостиной за круглым столом у окна, которое она помнила с детства. Казалось, все стало меньше. Меньше и запыленнее. Дядя Зигмунд разлил им кофе, затем уселся в свое плетеное кресло, сувенир из какого-то путешествия, добавил в кофе два кусочка сахара, сделал первый глоток, поморщился и сказал:

– Так что же тебя беспокоит?

Хелена объяснила ему. И о своем выборе. Что она была слишком неловкой для высшего домоводства. Что она испытывает отвращение к сестринскому делу. И что программирование наводит на нее ужас.

– Так что я просто не знаю, что мне теперь делать!

Дядя Зигмунд улыбнулся.

– Рад, что ты пришла с этим ко мне. Полагаю, ты знаешь, что тебе посоветуют твои родители?

Хелена пригубила кофе. Он был ужасно крепким, крепким и горьким, горьким, как и ее положение дел.

– Папа скажет: «Конечно же сестринское дело, ты же, в конце концов, моя дочь!» Мама скажет: «Конечно же ты продолжишь изучать домоводство, это самое важное для молодой девушки. Просто прикладывай побольше усилий».

Дядя рассмеялся, вероятно, потому, что она невольно копировала тон своих родителей.

– И потому, что оба ответа тебе не нравятся, ты пришла ко мне. Другими словами, ты хочешь, чтобы я тебе посоветовал древнее искусство набора программ, не правда ли?

– Но я не умею ни набирать, ни выбирать! – воскликнула Хелена. – В этом-то и проблема.

– Это же скорее иносказательное выражение. О том, что для программирования не нужны умелые ручки, тебе известно, я полагаю. Достаточно просто попадать по клавишам, ведь ты же добралась до четвертого класса женской гимназии. Сообразительность – вот то, что тебе нужно. Но ты хорошо разбираешься в математике, так что не стоит беспокоиться. Кроме того, требуется тщательность, самоотдача и ясный язык… исключительно женские качества, не правда ли? Итак, почему ты думаешь, что у тебя с этим могут возникнуть проблемы?

«Потому что я не чувствую себя достаточно женственной, – хотелось воскликнуть Хелене. – Потому что я недостаточно женственна даже для того, чтобы привлечь внимание прыщавых мальчишек!»

Но она оставила это при себе. Она только пожала плечами и ответила:

– Просто у меня недоброе предчувствие.

– Недоброе предчувствие. Хм, хм. – Ее дядя взял в руки чашку, откинулся назад, посмотрел на нее и задумался. Затем он спросил: – Что тебе известно об истории компьютера?

Хелена снова пожала плечами.

– Ну, обычные вещи. Его изобрел англичанин, лет сто назад или около того. Первые устройства работали на пару́.

– А знаешь, как его звали?

Она задумалась, уже собиралась покачать головой, но вспомнила:

– Бэббидж. Сэр Чарльз Бэббидж.

– Точно. Но он создал не тот компьютер, которым мы пользуемся сегодня, – это сделать ему бы не удалось, потому что в то время еще недостаточно хорошо овладели электричеством, – а механическое устройство, которое он назвал аналитической машиной. Устройство было невероятно сложным, настоящим чудом техники. Машина, которая умела считать! Тогда это было сенсацией. А именно то, что можно было запрограммировать такую машину. Управление осуществлялось при помощи перфорированных карт, таких же, как и в случае управления автоматическими ткацкими станками того времени. Сама машина была универсальной, она могла выполнять любые вычисления, могла сохранять полученные результаты и использовать в дальнейших расчетах. Именно перфорированные карты определяли то, что фактически делала машина.

Его взгляд устремился в окно, затерялся в отдалении, не имеющем ничего общего с видом города по ту сторону стекол.

– Я однажды видел оригинальную аналитическую машину. Она выставлена в Британском музее в Лондоне и до сих пор исправна. По крайней мере, была в то время. Два раза в день подавали пар, вставляли перфорированные карты, а потом она совершала расчеты. Грифели начинали ходить туда и сюда, они сделаны из латуни, но блестят как золото! А как жужжали и щелкали бесчисленные шестеренки, настоящая симфония машинных звуков! Бесподобное устройство. Вершина механического искусства. Беббидж строил его на протяжении двадцати лет, нанимал лучших в мире специалистов по точной механике и часовщиков, а его инвесторы и меценаты едва не обанкротились из-за проекта. Но в один прекрасный день машина была готова. И она осталась не единственной. Она требовалась ученым, прежде всего астрономам. Затем банкам и страховым компаниям. Британская империя не стала бы тем, чем стала, если бы не аналитическая машина.

Хелена рассматривала чучело головы антилопы, висевшее на стене над дядей, пыльное и с паутиной между ушами, и тихо сказала:

– Теперь у меня еще больше опасений, чем прежде.

Дядя Зигмунд улыбнулся. Это была не абсолютно веселая улыбка, которую она помнила, а почти веселая. Он постарел в тюрьме, постарел, похудел и поседел.

– Значит, мне пора рассказать тебе о том, что называется классическим разделением рабочего процесса при обработке информации. Ведь Чарльз Бэббидж не в одиночку предпринял этот грандиозный проект, а у него была партнерша.

– Леди Ада. – Хелена кивнула. Это она тоже знала.

– Точно. Леди Ада Августа, графиня Лавлейс. Она была дочерью знаменитого поэта лорда Байрона и уже прославилась как математик, когда вступила в контакт с Бэббиджем. И пока он возился с механикой аналитической машины, леди Ада раздумывала, как же управлять машиной, если она когда-нибудь будет закончена, чтобы получить приемлемые результаты. Именно она придумала для этого слово «программировать», опираясь на программы концертов, которые управляют ходом концерта, устанавливая порядок исполняемых музыкальных произведений. – Дядя Зигмунд сделал еще один глоток кофе и снова поморщился. – Так само собой сложилось то, что с тех пор воспринимается как оптимальное разделение рабочего процесса: мужчина строит машину, то есть создает технические основы, а женщина определяет, как лучше всего управлять этой машиной, то есть создает непосредственную пользу. Ни одна из двух областей не будет иметь смысла без другой, ни одна из них не важнее другой. – Он поставил чашку на место. – Леди Ада так никогда и не увидела готовую аналитическую машину, она умерла в молодом возрасте, задолго до того, как аппарат был завершен. Но программы, которые она создала, все заработали с первой попытки. Она разработала все основные методы программирования, в одиночку и без возможности протестировать свои программы. Это огромное достижение. Неудивительно, что сегодня она является чем-то вроде покровительницы всех наборщиц программ.

– А мужчины действительно не умеют программировать? – удивилась Хелена.

Дядя Зигмунд покачал головой.

– Ну… не совсем. Есть некоторые, кто этим занимается. Но говорят… в общем, люди, которые что-то в этом понимают, говорят, что по программе видно, когда ее написал мужчина. Что в ней чувствуется своего рода демонстративная поза, потому что мужчины не могут держаться в стороне достаточно далеко. Так что выполнение такой задачи дается им с трудом.

– Но ведь мужчины становятся солдатами, – возразила Хелена. – Разве солдаты не должны тоже подчиняться?

– Хм. – Дядя некоторое время размышлял над этим аргументом, затем всплеснул руками. – Ах, видишь ли, вероятно, это просто вопрос предубеждений. В принципе, мужчины также могут и мыть посуду, и готовить, и пеленать детей, но они этого не делают. Почему? Потому что они боятся утратить свою мужественность, когда делают что-то, что считается типично женским. Наверное, в этом и кроется настоящая причина. Подожди, я тут кое о чем вспомнил…

Он поднялся с заметным усилием, зашаркал в соседнюю комнату и вскоре вернулся оттуда с толстой книгой и вручил ее Хелене. «Введение в программирование» – гласило название, ниже было написано: «С особым вниманием к языку структурированных запросов». Обложка выдержана в розовых тонах и украшена цветочным орнаментом в стиле немецкого модерна, составила книгу проф. д-р Элена Кролль.

– Книга немного староватая, но, полагаю, она по-прежнему считается фундаментальным трудом, – пояснил дядя Зигмунд. – Я купил ее давно, вскоре после того, как обзавелся компьютером, но так и не прочел ее основательно. Сначала у меня было слишком много дел, а потом… Ну, ты и так знаешь. Кажется, я вообще открывал ее один-единственный раз. Возьми с собой, почитай. Надеюсь, это поможет тебе принять решение, а может быть, и потом.

– Спасибо, – застенчиво сказала Хелена, прижимая книгу к себе.

– Это направление, в котором развивается мир, – задумчиво произнес дядя Зигмунд. – Те, кто умеет обращаться с компьютерами, в конечном итоге определяют то, что происходит, к ним стекается вся информация. Это придает им влияния, даже силы. А сила – то, что необходимо. Или, скажем так, куда лучше, если сила есть у тебя, чем у другого. – Он вздохнул. – Я это недооценивал.

Хелена посмотрела на него и внезапно почувствовала себя такой эгоистичной.

– Что же ты собираешься теперь делать? Путешествовать тебе ведь больше не разрешат, верно?

Дядя Зигмунд покачал головой, устремив взгляд в окно.

– Я пока не знаю. Путешествовать? Нет, конечно, нет. Мне все еще запрещено публиковаться. Посмотрим, возможно, смогу заниматься переводами. Все-таки я знаю несколько языков, которыми мало кто владеет. Или буду вычитывать корректуру, тоже было бы неплохо. Посмотрим.

Тут он повернулся к ней и тихо сказал:

– Раньше у взрослых был свободный доступ к форумам других стран, ты об этом знала? Американский форум, французский, русский… Все кончено. Во всех местах, где кабель пересекает границу, они расставили компьютеры, которые контролируют и отфильтровывают все, что не одобряет правительство, и таким образом до мельчайших подробностей регулируют зарубежный доступ. – Он заговорил еще тише, почти шепотом: – Я не единственный, кого держали взаперти. Нас всех держат взаперти. Даже тебя.

13

Кабинет, в котором работал Ойген Леттке, был запоздало разделен перегородкой и потому казался больше тесным, чем высоким. Только изображение фюрера украшало голые стены, мебель определенно осталась со времен кайзеровской империи, а достаточно современными были одни только компьютеры. Но даже это были неуклюжие послевоенные модели, с клавиатурами, издающими адский шум.

Этот кабинет он делил с ворчливым уроженцем Вильгельмсхафена по имени Пит Ханзен, который был не очень разговорчив и, кроме того, иногда переходил на нижненемецкий диалект, что мешало Леттке понять, чего тот хочет. Впрочем, чаще всего он ничего не хотел, а только отрешенно сидел перед своим экраном, уставившись на какие-то списки, и задумчиво поглаживал свой партийный значок, который носил на свитере.

Ежедневная рутина предусматривала, что по утрам в десять часов они проводили совещание с программистками, находящимися у них в подчинении. Их было тоже две: одна старая уроженка Берлина, которая при каждом удобном случае сообщала, что это она самолично училась у фрау профессора Кролль. Ее звали фрау Штайн, она не была замужем и старше того возраста, когда что-то еще можно было бы изменить. У нее были седые волосы, собранные в пучок, и чаще всего она носила подходящие к цвету волос серые бриджи, которые ее тоже вполне устраивали. Ее вальсирующий шаг был слышен уже издалека.

Другую звали фройляйн Брунхильда, это была робкая девушка из Франконии, с женской стрижкой под мальчика и очками в толстой черной оправе. Ее уши были словно из папиросной бумаги, и она имела роковую склонность к темным платьям свободного кроя.

Утром они объясняли этим двум женщинам, какие им требуются расчеты, и, как правило, получали их в течение дня по внутренней защищенной электронной почте. Чаще всего это были относительно длинные списки, которые им приходилось читать на экране. Их, конечно, можно было распечатать, но это не приветствовалось. «Бумага выдается согласно норме выдачи» – гласило одно из распоряжений, отданных А.; но даже если пока это было не так, все равно неизбежно в ближайшем будущем.

Но эти меры были ему только на руку, когда он, после того как весь день читал дневники американских и английских подростков и жен, по вечерам преследовал собственные цели.

О двух девушках, которых еще предстояло наказать, он знал только, что их звали Цецилия и Вера – это выдала ему Дерте в обмен на совершенно бесполезную пленку «Минокс». Больше она ничего не знала, и, глядя на то, как она тряслась и уверяла его, совершенно голая и полная страха, что он потребует от нее еще чего-то большего, он все-таки решил, что она говорит правду.

Но как искать девушку, если знаешь только ее имя?

Даже если бы он знал фамилию, это было бы сложно. К тому же обе девушки также выросли, возможно, вышли замуж, сменили фамилии и считай, что исчезли.

Сколько бы он ни размышлял, он не представлял, с чего ему начать.

Однажды, когда Пит заболел и кабинет оказался полностью в его распоряжении, он решил кое-что попробовать. Он позвонил в отдел программирования и сказал, что, поскольку сегодня он один, ему понадобится только фройляйн Брунхильда. Та послушно пришла семенящими шажками одна, и, когда она села с блокнотом за стол переговоров, он объяснил ей, что ему нужен список всех женщин, родившихся в Берлине между 1913 и 1917 годами с именем Цецилия.

– Это всё? – спросила фройляйн Брунхильда.

– Да, – ответил он. – А что?

– Я могу сделать это прямо здесь, если хотите. Это простая команда запроса.

– Раз так, – сказал Леттке, – то делайте.

С любопытством он освободил стул и предоставил ей свой компьютер. Но он остался стоять позади нее, потому что хотел увидеть сам, как она это делает.

Она открыла программу под названием СЯЗ. Затем набрала команды:

ВЫБОР ИЗ Жители

ВСЕ (Имя, Фамилия, Улица, Город, ДатРожд)

ДЛЯ (

ДатРожд: год >= 1913

ДатРожд: год <= 1917

И

МестРожд = «Берлин»

И

имя = «Цецилия»)

Потом она нажала на кнопку, и текст исчез. На экране появилось сообщение: «СЯЗ – выполняется».

– Что означает СЯЗ? – спросил Леттке, чувствуя себя неловко, затрагивая вещи, которые его не касаются.

– Это аббревиатура от «Структурированный язык запросов», – ответила она, глядя на него так, словно он должен был это знать. – Так быстрее получить результат для запросов, необходимых на один раз.

– Понимаю, – произнес Леттке, хотя ничего не понял. Как связана скорость компьютера с тем, как часто требуется результат? В любом случае, от одного вида ее командных строк у него мозги плавятся. Он понял только, что речь идет о запросе из таблицы жителей, но все, что после, было для него слишком сложно. Женские штучки, вот именно. Для мужчины это такая же загадка, как содержимое женской сумочки.

Он уставился на экран, на котором по-прежнему оставалось одно только сообщение.

– Сколько времени это займет? – спросил он.

Фройляйн Брунхильда робко поднялась и сказала:

– Трудно сказать. Таблица жителей очень большая… может быть, час. Но затем результат будет сразу на вашем компьютере.

– Спасибо, – озадаченно произнес Леттке. А потом, когда она собралась снова сесть за свой блокнот, он добавил: – Это всё на сегодня.

– Хорошо. – Она быстро схватила свои вещи, прошептала «Хайль Гитлер» и выскользнула из его кабинета.

После этого он сидел перед компьютером и не мог ничего сделать, потому что это сообщение все заблокировало. Или он может параллельно пользоваться другой программой, пока не будет получен результат? Ему казалось, что такая возможность должна быть, он просто не знал, как это сделать. Он вытащил книгу с инструкциями, истрепанную, пожелтевшую и напечатанную готическим шрифтом времен Вильгельма II, которая пролежала на полке, вероятно, уже лет десять. Не мешало бы воспользоваться вынужденной паузой, чтобы немного подучиться пользоваться компьютером.

Когда он пролистал вводные главы и попытался выяснить, что означает клавиша «СИСТЕМА», сообщение исчезло и на экране появился список. Одни только Цецилии, их было 27, с фамилиями, адресами и датами рождения.

Его руки стали влажными от волнения. Одна из них должна быть той, которую он ищет!

Стоит ли ему рискнуть и распечатать список? Лучше не надо. Кто-нибудь мог случайно взять его в комнате для печати, прежде чем он туда придет. Сохранять их он не хотел и подавно.

Наконец он взял в руки лист бумаги и ручку и просто переписал список. Он быстро справился. И все-таки двадцать семь Цецилий за пять лет – это было больше, чем он ожидал.

Когда он закончил, он удалил список результатов и посмотрел на свою запись. Кто же из них та, кого он искал? Одна из тех, кто еще живет в Берлине? Это не было сказано, а даже если бы и было, то кто из них – она?

Была ли вообще Цецилия, которую он ищет, в этом списке? Что, если он неправильно определил ее возраст? Что, если Дерте неверно поняла имя? Она заверяла, что не была знакома с девочками. Или что, если имя писалось по-другому, например, по-французски – Сесиль?

Он вызвал программу ИД – «Инспекция Дневника» – и сравнил свой список со списком участников. По крайней мере, шестеро Цецилий из его списка использовали программу «Дневник». Может быть, он найдет там.

Несмотря на то, что у него могли бы возникнуть огромные неприятности, если кто-то обнаружит, что он не уделяет внимания задачам, ради которых его наняли, Ойген Леттке не мог не провести остаток дня за чтением дневниковых записей этих шести женщин, в поисках хоть какой-то зацепки.

Конечно, безрезультатно. Одна записывала только свои эротические фантазии, где каждая третья была связана с Адольфом Гитлером. Другая писала в основном о своем младенце, отслеживала его вес, сколько он пил и как долго спал. У третьей были любовные интрижки с женщинами, и она фиксировала все свои мысли в ожидании телефонных звонков: мысли, снова и снова вращавшиеся по кругу.

Собственно говоря, он понял это сразу. Девушки, которые тогда там были и принимали участие в том, чтобы его подставить и обнажить в прямом смысле этого слова, наверняка давно уже не думали об этом. Не говоря уже о том, чтобы изображать это в своих фантазиях.

В течение нескольких дней ему уже не так хотелось идти на работу. Несколько дней он действительно делал только то, что было его непосредственной задачей: он копался в дневниках иностранцев. В обстановке предстоящих Олимпийских игр актуальным вопросом было то, как Германский рейх воспринимается за рубежом, особенно в Америке, и прежде всего принимая во внимание их политику в отношении евреев. Поэтому он ввел ключевые слова germany[4] и jews[5] в функцию поиска, которую, к счастью, можно было использовать без ввода сложных команд, а дальше читал найденное в источниках. Время от времени ему приходилось искать английские термины в словаре, потому что его английский был не так хорош, как хотелось бы, но он справлялся.

А потом он наткнулся на запись, в ней говорилось: «Сегодня снова пришло хорошее старомодное письмо от моей старой подруги Алисы Фришмут из Веймара. Как всегда, она сильно ругает Гитлера».

Алиса Фришмут из Веймара? Что-то интересное. Леттке переключился на хранилище данных с немецкоязычными дневниками и стал искать по этому имени. И нашел. Одна Алиса Фришмут пользовалась программой на компьютере почтового отделения, где, по ее собственному утверждению, она тогда работала. Однако вскоре после прихода национал-социалистов к власти она перестала пользоваться программой. Последняя запись была сделана 1 февраля 1933 года и звучала так: «Это случилось».

Интересно, интересно.

Он просмотрел записи в обратном порядке. Большая часть ее дневника была о том, сделает ли наконец некий Винфрид долгожданное предложение руки и сердца, но потом он наткнулся на запись от октября 1930 года: «Гитлер снова в Веймаре. Вокруг отеля „Элефант“ люди ведут себя как полчища пьяных обезьян, радуясь этому человеку, чья голова похожа на мешок, наполненный экскрементами. Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь застрелил его, лучше сегодня, чем завтра».

С этим, сказал себе Ойген Леттке, уже можно что-то сделать.

* * *

Сотрудникам Управления национальной безопасности категорически запрещалось использовать данные, к которым они имели доступ, для частных изысканий и расследований – так было написано не только в его трудовом договоре, ему потребовалось подписать еще и отдельную соответствующую инструкцию.

Другими словами, ему ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы его уличили в том, что он собирался предпринять.

И, конечно же, ему нельзя было обратиться за помощью к фройляйн Брунхильде.

Вопрос заключался в том, как далеко он сумеет продвинуться своими силами.

С нарастающим волнением Ойген Леттке взялся за работу. Тот факт, что речь шла о конкретном человеке, существенно облегчало дело. У него был доступ почти ко всем хранилищам данных, у него была функция поиска – так что найти Алису Фришмут было делом нескольких минут. Она родилась в августе 1912 года, то есть на два года старше него. Звучало многообещающе.

Он переключился на другое хранилище данных. Согласно данным бюро прописки, она все еще жила в Веймаре, но в октябре 1933 года вышла замуж за некоего Винфрида Кемпфа. Тот работал водителем грузовика для дальних перевозок, а именно в экспедиционной конторе Хефлингера. Супружеская пара снимала жилье на юге Веймара, детей у них не было, а Алиса Кемпф по-прежнему работала на центральном почтамте.

Леттке довольно долго сидел перед этими сведениями, дул сквозь сложенные у рта руки и размышлял. Затем он продолжил поиски и узнал, что экспедиционная контора Хефлингера, как и большинство компаний, доверила информацию службе хранилища данных предположительно потому, что это было самым простым решением для доступа к ней из нескольких офисов.

НСА, разумеется, также имело доступ к этим данным. И среди прочего там находилось личное дело Винфрида Кемпфа: документы об образовании, медицинские справки, данные водительского удостоверения, производственный план на данный момент и окладной лист.

Великолепно. Леттке показалось, словно по всему его телу пробежал электрический ток, когда он записал нужные ему сведения. Затем он очистил экран и журнал.

Тем временем был уже поздний вечер. В здании стало тихо, не было слышно ни стука в дверь, ни скрипа подошв ботинок по линолеумному полу коридора. Ойген Леттке еще раз открыл уже известную дневниковую запись и запустил команду печати.

Потом он тут же вскочил и помчался по коридору в комнату для печати, хотя это было и не нужно, – там в это время действительно никого не было. Машина работала, стучала, гремела и распространяла едкий химический запах, который заполнял всю комнату, вызывая головную боль, и наконец выплюнула напечатанный листок.

* * *

На следующий день он вышел днем пораньше и отправился в центральный почтамт. Почти все окошки были заняты, в основном там сидели женщины, среди них было много молодых, но он нигде не видел табличек с фамилиями. Что теперь?

Он делал вид, что заполняет регистрационную форму, размышляя и наблюдая за деловым оборотом в почтовом зале. Ему помог случай: служащий в окошке, который уже довольно долго обсуждал что-то с толстяком, собиравшимся отправить большую посылку, прокричал: «Фрау Кемпф? Не могли бы вы подойти?»

Тут же из кабинета появилась молодая, поразительно элегантно одетая женщина, она двигалась с энергичной самоуверенностью и ее дикие, с золотистым отливом роскошные локоны были легко собраны заколкой для волос. Леттке следил за тем, как она выслушала проблему, возникшую у мужчин, быстро и четко приняла решение, заставившее мужчину перед окошком удовлетворенно кивнуть, а служащего покорно развести руками, затем она снова скрылась.

Такая молодая и уже начальница отдела? Всё лучше и лучше.

Он вышел из почты и ждал в кафе напротив, пока не увидел, как она выходит. Затем он последовал за ней на приличной дистанции, сел в тот же автобус, что и она, вышел на той же остановке. Он не беспокоился о том, что потеряет ее из виду; в конце концов, ему было известно, где она живет.

Когда она подошла к входной двери – Кемпфы жили на верхнем этаже четырехэтажного серого многоквартирного дома, – он заговорил с ней:

– Фрау Кемпф?

Она удивленно обернулась.

– Да?

– Можете уделить мне минутку?

Она сделала шаг назад, оглядела его сверху донизу.

– По какому вопросу?

– По такому, – ответил Ойген Леттке и протянул ей распечатку.

Она прочитала текст. Ее глаза нервно засверкали.

– Откуда у вас это?

– У меня это есть, – просто сказал он. – Этого достаточно. – Он указал на дверь. – Я бы предпочел обсудить остальное в вашей квартире.

– Вы из полиции? – поинтересовалась она.

– Нет, – ответил он. – Я хочу вам помочь.

В ее взгляде отражались недоверие и нарастающая паника. Наконец она пришла к единственно возможному заключению, а именно, что у нее нет другого выхода, и сказала:

– Ну хорошо. Проходите.

Она отперла дверь, впустила его и начала подниматься по лестнице впереди него. Леттке наблюдал за ее задницей, которая отчетливо выделялась под тонким пальто, и позволил себе некоторое предвкушение. До сих пор все шло по плану.

Она снова замешкалась, прежде чем отпереть дверь квартиры. Она открыла ее и крикнула:

– Винфрид? Ты уже здесь? – а поскольку по-прежнему было тихо, сказала: – Мой муж вернется домой с минуты на минуту.

– Угу, – ответил Леттке, подождал, пока она освободит путь, и вошел.

Это была небольшая квартира: кухня, спальня, приличная гостиная и туалет. Ванная комната, заметил он, находилась на промежуточном этаже, и они делили ее с жильцами трех других квартир.

– Тогда говорилось, что все записи в дневнике будут защищены моим паролем и никто другой не сможет их прочитать, – сказала она, снимая пальто. Она все еще тяжело дышала после подъема по лестнице.

– Никто, кроме органов государственной безопасности, – ответил Леттке.

Она издала стонущий звук.

– Это… подло. – Она еще раз пробежала глазами текст. – Кроме того, прошло много лет с тех пор, как я это написала!

– Тогда это не было проблемой, – неторопливо сказал он. Ему нравилось постепенно загонять ее в угол. – Но не теперь. Теперь человек, чья голова похожа на мешок, наполненный экскрементами, стал рейхсканцлером и фюрером немецкого народа, и чрезвычайно ранимым по отношению к подобным высказываниям.

– Выискивают нечто подобное? – В ее глазах читался неприкрытый страх.

– Действительно, выискивают нечто подобное. И людей уже отправляли в лагеря из-за более безобидных оскорблений.

Она прислонилась к обрамлению дверного проема, ведущего в гостиную.

– Но что же мне теперь делать? Я думала, что если удалю программу, то все будет стерто автоматически. И если я сейчас снова зарегистрируюсь, это тоже не поможет, не так ли? Я больше не смогу получить доступ к своим старым записям. Во всяком случае, так было, когда я удаляла регистрацию.

– Даже если бы вы это не сделали, вы не смогли бы удалить или изменить запись, – объяснил он. – Записи в дневнике могут быть изменены только в тот день, когда они сделаны, – в этом вся соль программы. Впоследствии их можно только читать. – Он положил руку на грудь и сделал реверанс. – Это означает, что я могу их изменить. Или даже удалить.

В ее лице загорелась надежда.

– О! – воскликнула она. – Вы могли бы это сделать?

– Вот почему я здесь. Чтобы предложить вам это.

– О, это же… это очень мило с вашей стороны, – пробормотала она. Затем подскочила и встряхнулась. – Ну что я за хозяйка! Проходите, садитесь. Могу я вам что-нибудь предложить?

– Да, с удовольствием, – сказал Леттке и проследовал за ее приглашающим жестом в гостиную.

– Кофе? Чай?

– Нет, спасибо. Я предпочел бы… встречную услугу.

Она приостановилась.

– Как вы сказали?

– Я должен что-то для вас сделать, не так ли? – пояснил Леттке. – Что-то, чего я, в сущности, не имею права делать. Не кажется ли вам, что это стоит встречной услуги?

– Ну что вы, конечно, я имею в виду… Но если вы хотите денег, боюсь, мы не сможем предложить вам много…

– Деньги меня не интересуют, – сказал Леттке, выдвинул из-за стола один из стульев и сел. – Но вы – женщина. А я – мужчина. Я предпочел взять это за отправную точку.

Следить за изменениями на ее лице уже стоило всей этой затеи. Как вся надежда и благодарность исчезли, уступив место бурлящей ярости! Как она нахохлилась, словно была готова наброситься на него и разорвать в клочья!

– Так вы один из них! – фыркнула она. – Ну, тогда подождите, пока мой муж вернется домой!..

– Ваш муж, – невозмутимо возразил Леттке, – сегодня находится на пути в Вену. Скорее всего, сейчас он на подъезде к Зальцбургу и вернется не раньше чем послезавтра. – Он сладострастно улыбнулся. – Так что у нас много времени.

Ее гнев испарился, сменившись полным отчаянием. Она вся осела.

– Нет, – прошептала она. – Вы не можете меня принуждать.

– Кто говорит о принуждении? Я делаю вам одолжение, а вы делаете одолжение мне, не более того. Это мое предложение. Вы можете его принять или можете его отклонить. – Леттке расслабил узел своего галстука. Время устроиться поудобнее. – Но дело в том, что если я сталкиваюсь с чем-то подобным – с оскорблением фюрера, – то должен сообщать об этом. Того требует закон против разжигания ненависти. Поэтому, если вы меня прогоните, все пойдет своим чередом. Чтобы это предотвратить, я должен нарушить закон. Подвергнуться риску. Поставить на кон свою должность…

– У меня действительно нет выбора, не так ли? – с горечью констатировала она.

Леттке кивнул:

– Я так это вижу.

Ее наполнила ненависть. Бесподобно. Ненависть заполняла ее, но ей все равно придется ему повиноваться.

Алиса Кемпф ничего не говорила. Просто стояла, глядя на него, тяжело дышала.

– Предлагаю, – сказал Леттке, – начать с того, что вы разденетесь. И очень медленно, если позволите. Не то я потеряю интерес и сделаю по-своему.

14

Хелена забрала домой книгу, которую отдал ей дядя Зигмунд, и провела остаток выходных за чтением.

Что такое программирование, автор объясняла на примере простого рецепта:

Просейте в миску 250 г муки.

В серединке сделайте небольшую ямку.

Добавьте в ямку 1 щепотку соли.

Отмерьте 500 мл холодного молока.

Налейте в ямку немного молока и смешайте с мукой.

В миску разбейте 2–3 яйца и смешайте с содержимым.

Медленно добавьте оставшееся молоко, постоянно помешивая.

Размешивайте, пока не образуется однородное достаточно жидкое тесто, которое стекает с ложки.

Поставьте на плиту сковороду и прогрейте на большом огне.

Поставьте тарелку в теплую духовку.

Повторяйте следующие шаги, пока все жидкое тесто не будет израсходовано:

– Разогрейте в сковороде 10 г топленого масла.

– Налейте половником тесто в сковороду.

– Наклоняйте сковороду в разные стороны, чтобы тесто равномерно распределилось по дну.

– Как только тесто подрумянилось, переверните его на другую сторону.

– Дайте блинчику немного подрумяниться с другой стороны.

– Выложите готовый блинчик на разогретую тарелку.

Рецепт, писала она, представляет собой перечисление простых инструкций, которые, если выполнять их именно в таком порядке, дадут точно прогнозируемый результат: в данном случае 10–12 блинчиков. То же самое представляет собой компьютерная программа.

«В этом мы также можем увидеть причину, почему программирование является исключительно женским занятием, – писала она далее. – Женщина, чьей естественной задачей является забота о семье, должна выполнять множество повторяющихся задач, и чем лучше ей удается организовать их должным образом, тем больше она облегчает себе повседневную жизнь. Поэтому каждая домохозяйка и мать семейства по своей природе является программисткой, только зачастую она этого не осознает, потому что программирует не компьютер, а, скорее, саму себя.

В отличие от мужчины, который по природе своей является охотником или создателем: такую деятельность невозможно организовать в виде постоянно повторяющихся процессов, она, скорее, сводится к постоянной бдительности, умению предвосхищать опасности и возможности, умело избегать опасности и столь же умело использовать возможности. Мышление программами было бы при этом скорее препятствием, могло бы даже быть опасным, и потому не удивительно, что такой тип мышления тяжело дается мужчинам и, в сущности, всегда остается им чуждым».

Это убедило Хелену. Она подчеркнула предложения красным карандашом и в понедельник записалась на программирование.

В результате выяснилось, что все ее опасения оказались напрасными. Этот предмет давался ей легче, чем все остальные. Она схватывала все на лету, задавала вопросы, приводившие учительницу в замешательство, и очень скоро стала лучшей ученицей.

В это время состоялось включение Австрии в состав Германии, первая кампания, в которой ее брат Армин принимал участие в качестве новоиспеченного солдата и из которой он вернулся сияющим героем, вне себя от восторга, потому что он видел фюрера с близкого расстояния.

– Настолько близко ко мне, – повторял он снова и снова, показывая расстояние около двух метров. – И он посмотрел на меня, посмотрел мне прямо в глаза!

Хелена приняла участие в конкурсе по программированию для всех немецких гимназий и заняла второе место. Вместе с одиннадцатью другими победительницами она отправилась в Берлин, где, среди прочего, им разрешили осмотреть главные компьютеры глобальной сети, которые по-прежнему находились в безопасных подвалах университета, охраняемые сотрудниками СС. Кроме того, они встретились с самой Эленой Кролль, она рассказала им, над чем сейчас работает, – новый метод обработки данных, ориентирующийся на то, как соединяются нервные клетки мозга, – но у Хелены сложилось впечатление, что остальным от этого рассказа стало довольно скучно. Сама она понимала не более половины сказанного, но признала идею в высшей степени увлекательной.

Теперь, когда она была чем-то вроде звезды Луизеншуле, ей было разрешено проходить углубленные курсы для учениц выпускного класса во второй половине дня. Однажды – было начало декабря, а ранняя зима уже в течение нескольких недель прочно сковывала страну снегом и льдом – она ломала голову над сложной программой сортировки, когда ее телефон негромким звуковым сигналом оповестил о входящем сообщении. На самом деле, конечно, нужно было отключать телефоны, но никто этого не делал.

Хелена отложила карандаш в сторону и вытащила телефон. В тот вечер, к счастью, ей не нужно было в группу СНД, и они договорились встретиться с Мари, которая еще должна была сообщить ей, на каком автобусе она приедет в Веймар, чтобы Хелена могла ее встретить.

Сообщение действительно было от Мари, но оно гласило:

(Мари) Не могу приехать. Объясню позже.

Хелена нахмурила брови. Это звучало совсем не хорошо. Она торопливо набрала текст:

(Хелена) Что-то случилось?

Она ждала. Может, Мари уже выключила телефон? Хелена положила телефон рядом с блокнотом, попыталась сконцентрироваться на программе.

Затем новый звуковой сигнал.

(Мари) Фриц катался на коньках и провалился, чуть не утонул. Везем его в больницу.

* * *

Дорога в больницу была Хелене известна; она часто там бывала, когда что-то приносила отцу или заходила за ним по дороге домой. Но сегодня дорога туда показалась ей мрачной и гнетущей. Не потому ли, что все было погребено под снегом и льдом, а местность исчезала в бледно-желтых сумерках? Даже когда она наконец миновала ворота и вошла в тепло, в огромный вестибюль с двумя статуями Йозефа Торака справа и слева, огромными и обнаженными, изображающими во всех анатомических подробностях здорового мужчину и здоровую женщину, то прохладное величие и химический запах дезинфицирующего средства легли тяжестью ей на сердце. Всегда ли каждый ее шаг отдавался эхом в этих помещениях? А когда говоришь, то будто реверберирующая комната поглощает каждое слово?

Женщина в приемном отделении знала Хелену и подсказала ей, где найти семью Шольцев: в реанимационном отделении, как она и предполагала.

Мари была там, вышла к ней навстречу заплаканная. Хелена обняла ее, при этом чувствуя себя неловко, непривычно, потому что в ее семье физические контакты были не приняты. У Фрица, узнала она, была высокая температура, очень высокая, и следовало опасаться воспаления легких.

Хелена испугалась. Воспаление легких почти всегда было смертным приговором, насколько она знала. Это знали все, даже Шольцы, которые показались Хелене необычайно спокойными.

– Его жизнь в руках Божьих, – сказал герр Шольц. – Как и жизнь каждого, но в его случае это особенно очевидно.

Мать Мари явно воспринимала это куда менее фаталистически.

– Что бы ни случилось, мы должны засыпать это озеро, – считала она. – Это должны были сделать еще твои родители, когда в нем утонула твоя сестра.

– Озеро было им нужно, – сказал отец Мари. – Они разводили там карпов.

– Да, но мы их уже давно не разводим.

Так они и ждали вместе, и всякий раз, когда тяжелая дверь из матового стекла отворялась и выходил кто-то в белом халате, они поднимали головы, в основном в ожидании известия о смерти Фрица.

К удивлению Хелены, в какой-то момент из-за этой двери вышел ее отец. Но почему? Он ведь был хирургом, какое отношение он имел к этому случаю?

Отец сочувственно пожал всем руки, затем сказал герру Шольцу:

– Я не могу сильно вас обнадеживать. По нашему опыту, было бы чудом, если бы ваш сын пережил эту ночь за счет собственных сил. Но есть кое-что, что мы могли бы попробовать и, на мой взгляд, должны попробовать, если вы согласитесь. Это новейший препарат, способный убивать бактерии с беспрецедентной эффективностью. Он называется пенициллин. Его открыл один британский ученый по имени Флеминг. В самой Англии препарат все еще находится на стадии испытаний, а также держится в строжайшем секрете, но одна из наших секретных служб узнала рецепт, и компании «И. Г. Фарбен» удалось изготовить пенициллин. Если мы дадим его Фрицу, то, конечно, есть определенные риски, вы должны это понимать. Тем не менее я убежден, что в этом случае нам нечего терять, но у нас есть все шансы на победу.

В какой-то ужасный момент, пока Хелена наблюдала, как герр и фрау Шольц обмениваются долгими взглядами, она испугалась, что они могут отказаться, потому что они были так набожны и убеждены, что всё в любом случае в руках Божьих. Но тут герр Шольц сказал:

– Попробуйте. Если на то Божья воля, то этот пенициллин, возможно, появился как раз в нужный момент.

Итак, через несколько минут Фриц получил первую инъекцию препарата, а через несколько часов – вторую.

Это был долгий вечер. Хелена, конечно, тоже осталась с ними и задремала на жесткой, неудобной деревянной скамье. Глубокой ночью пришел врач, которого она никогда не видела раньше, и тихо сказал:

– Лихорадка спадает. Насколько можно судить, ваш сын вне опасности. Вы можете пойти домой, мы будем держать вас в курсе по телефону.

Когда на следующий день они приехали в больницу, Фриц уже был в сознании, хотя еще очень усталым и сонным. Через день он был уже почти таким же озорным, как и всегда. Он много кашлял, у него было много мокроты, которую ему приходилось выплевывать, и ему казалось:

– Я постепенно выплевываю свой мозг. Вот и всё со школой.

Через две недели, как раз к Рождеству, он снова вернулся домой, и его надежда на то, что со школой покончено, не оправдалась. Естественно, он может вернуться на занятия, как только они начнутся, сказал доктор.

В преддверии Рождества отец протянул Хелене тонкую папку.

– Я подумал, что это может тебя заинтересовать, – сказал он. – Речь идет о препарате, который спас брата твоей подруги.

Хелена раскрыла папку. В нее был вложен густо напечатанный сброшюрованный отчет объемом около десяти страниц. «Случай приема пенициллина (бактерицидное вещество)» было написано на первой странице.

– Вы получаете много подобных отчетов? – спросила она, продолжая листать.

– Время от времени, – ответил он. – Они, конечно, строго конфиденциальные. Никому о них не рассказывай. Даже своей подруге.

Хелена кивнула. То, что отчет строго конфиденциальный, было написано на каждой странице, в верхней строке и еще раз в нижней. Кроме того, на каждой странице стояло: «Управление национальной безопасности, отдел экономического просвещения/медицины». Хелена смутно вспомнила, что уже когда-то слышала об этом учреждении, но не знала, где и когда, но это не показалось ей столь важным.

15

Начиная с его первой авантюры, с этой Алисой… какая там у нее была фамилия? Он никак не мог вспомнить. Неважно, в любом случае, с тех пор Ойген Леттке привык отсыпаться на следующее утро. Выключать будильник, просыпаться самостоятельно, оставаться в постели и в этом восхитительном полусне между пробуждением и сном еще раз вспоминать приключения предыдущего вечера, переживать все еще раз, не спеша, не беспокоясь, все ли пойдет по плану. Еще раз вызывать в памяти возбуждение, которое он испытывал, восхитительное чувство власти – власти, которой его наделяло знание, точно так, как и было написано над входным порталом управления! Потому что он знал, что может принуждать женщин, может потребовать от них всего, а они должны ему повиноваться, даже если не хотели этого!

Ха, вчера! Он перевернулся с отрадной улыбкой. Когда все было в самом разгаре, у нее зазвонил телефон. Ее муж, коммивояжер, в тот момент был в Аахене. Леттке приказал ей ответить на звонок и поговорить с мужем, пока он брал ее сзади. Горе, если она выдаст тайну, настойчиво внушил он ей. Тогда она попадет в лагерь раньше, чем ее муж успеет вернуться! Она изо всех сил старалась не выдать, что происходит, не дышать тяжело и тому подобное, и, чтобы сделать действие еще более захватывающим, он как следует шлепал ее, да так громко, что ее муж услышал и спросил, что происходит. И ей действительно пришла в голову отговорка, а именно, что ей необходимо выстирать скатерть, причем срочно, прежде чем пятно, которое она посадила, успеет впитаться.

Вот это забава!

Он потянулся, наслаждаясь тяжестью, переполнявшей его тело. Эта которая по счету? Он не знал. Он мог бы пересчитать, потому что хранил каждую распечатку с соответствующим изобличающим текстом в папке, спрятанной в глубине платяного шкафа. Просто на память. Некоторые женщины беспокоились, что он может вернуться и потребовать большего, но, конечно, он этого не делал. Он ведь был человеком чести, правда, по-своему. Он действительно удалял фрагменты текста, которые могли быть опасными для женщин, как обещал и договаривался.

Ну а благодаря тому, что он хранил их в печатном виде, теоретически он в любой момент мог бы снова их вставить. Если бы он не был человеком чести.

Ах, в сущности, не имело значения, сколько их было. Женщины нескоро закончатся. У каждого человека есть свои скелеты в шкафу, каждому есть что скрывать.

Гораздо сложнее было выбрать соответствующих женщин. Найти пригодных для удовлетворения его страсти. Например, три недели назад у него была одна, похожая на монашку, вся серая и одетая в серое, наглухо застегнутая, без макияжа… но она практически не оказывала ему сопротивления, за исключением незначительного колебания вначале. Затем она начала принимать участие чуть ли не с воодушевлением, даже между делом спросила его, не могут ли они встречаться чаще! От этого ему стало так противно, что он остановился посередине и ушел. Ее дневниковую запись он, конечно же, оставил без изменений.

Пора вставать. Он отбросил перину, в пижаме зашаркал на кухню. Его мать стояла, как всегда, у плиты, маленькая, высохшая женщина, вся в черном. Вечно в черном, похожая на большого жука. Он еще никогда не видел ее другой, ни разу за всю свою жизнь, если бы она надела что-то другое, возможно, он бы ее даже и не узнал.

– Ты встал, – сказала она с нескрываемым неодобрением. Она не сказала «наконец», но было отчетливо слышно, что она это имела в виду. Когда он долго спал, она была убеждена, что ее сын пренебрегает своим долгом, и это было почти невыносимо для нее. Так сыновья героев войны не поступают!

– Вчера поздно вернулся, – спокойно ответил Ойген Леттке, и тут у него перед глазами снова возникла картина того, как он оставил женщину. Как она лежала обнаженная на приведенном в беспорядок супружеском ложе, отвернув лицо, ее дыхание было изнуренным рыданием, и как она, когда он сказал, что теперь уходит, пробормотала: «Надеюсь, ты сломаешь себе шею».

И теперь он, невредимый, стоял здесь, почесывая волосатую грудь под пижамой. Великолепно.

– Я приготовлю тебе завтрак, – сказала мать. Он приучил ее в такие утра оставлять его в покое, а не будить в панике, как раньше, в школьные годы. Это было не так уж и сложно, ему нужно было просто пригрозить, что в противном случае он переедет. Чего он, конечно, не собирался делать – это было бы довольно глупо. Неужели он должен тратить свое время на обременительные домашние дела, если быть такого не должно?

Он пошел в ванную комнату, залез в ванну, задернул занавеску и начал принимать душ. Вода была чуть теплой, а потом быстро остыла, но немецкий мужчина не должен был этого замечать.

Когда он вернулся на кухню, вымытый, выбритый и одетый во все свежее, завтрак уже стоял на столе: злаковый кофе, хлеб, повидло и даже масло. Очень хорошо. Какое-то время был дефицит снабжения. Совсем недавно он принимал участие в совещании, на нем Алоис Франкенбергер, руководитель отдела экономической статистики, изложил нынешнюю ситуацию: Германия стала теперь второй сильнейшей индустриальной страной в мире, немного отставая от Соединенных Штатов, но имея лишь одну треть их населения и небольшую часть их ресурсов – в сущности, это почти чудо и объяснимо только хорошо продуманным использованием компьютеров, которое позволило более плотное, рациональное производство и более детальное планирование. Без компьютеров, коротко и ясно сказал Франкенбергер, ситуация со снабжением была бы гораздо более напряженной, и, вероятно, давным-давно следовало бы прибегнуть к нормированию продуктов.

Пока Леттке толстым слоем намазывал масло на хлеб, он не мог не усмехнуться. Без компьютеров, подумал он, плохо было бы со снабжением и для него, и для его пристрастия!

Пока он завтракал, подошла мать со своим телефоном. Она все еще держала его в руках как инородное тело, нажимала на кнопки так нерешительно, словно боялась, что устройство в ее руке взорвется, если она нажмет не на ту кнопку.

– Ойген, ты должен еще раз показать, как мне записаться на прием к врачу.

В общем, он показал ей еще раз. Вернее, он просто давал ей инструкции и велел сделать определенные действия – так она, возможно, когда-нибудь поймет и запомнит. Это был «Фотель», который он купил ей больше года назад, но она долго отказывалась им пользоваться. Тем временем она периодически брала его с собой, когда уходила из дома, но чаще всего все равно оплачивала покупки карточкой.

– А теперь я записана на прием? – поинтересовалась она, когда пришло соответствующее уведомление. Она смотрела на экран сверху вниз как на врага.

– Да, – ответил он. – В понедельник после обеда, в три часа.

Она презрительно поморщилась, не сводя глаз с экрана. – Я не понимаю, почему я не могу просто позвонить туда. Как раньше.

– Потому что у твоего доктора Моля, – объяснил Ойген Леттке, – больше нет помощницы. И сам он не может ответить на звонок, если в данный момент лечит пациента. А это он делает практически все время.

– Но почему у него больше нет помощницы?

– Потому что Рейху куда больше нужна ее работоспособность в каком-то другом месте, полагаю.

Его мать вздохнула.

– Там была такая хорошенькая, Рози. И такая усердная. Всегда обо всем помнила.

Он пожал плечами.

– Вот видишь? Такие люди везде нужны.

– Ну ладно, – со вздохом произнесла мать. – Это же новое время.

Она отвернулась и выдвинула большой кухонный ящик, который скрипел с незапамятных времен и где она хранила всякие безделушки, положила туда телефон и достала что-то еще, чего он не смог разглядеть.

– Объясни мне, а что с этим делать, – сказала она, положив что-то на стол перед ним.

Когда он увидел, что это такое, Ойген Леттке поперхнулся, закашлял и быстро налил себе кофе, чтобы не подавиться хлебными крошками.

– Мама! – выкрикнул он. – Ты с ума сошла?

То, что лежало перед ним, было стопкой наличных денег, определенно более тысячи рейхсмарок!

* * *

– Как ты разговариваешь со своей матерью? – возмутилась она.

Леттке отодвинул в сторону кофейную чашку и тарелку, взял деньги, пересчитал.

– Тысяча триста семьдесят рейхсмарок. Мама, это больше любой суммы, на которую власти могут закрыть глаза! Если бы сейчас в дверь вошел полицейский, он бы немедленно забрал тебя и ты бы попала в тюрьму как минимум на два года.

– Но я одному тебе показала, – невозмутимо произнесла она.

– Почему ты не отнесла тогда деньги в банк, как было предписано?

Она вскинула тощие руки.

– Боже милостивый! Я просто забыла! Это деньги, отложенные на черный день, я спрятала их в вещах твоего отца. Вчера я снова нашла их.

В старом хламе, который она хранила, словно это была святыня.

– Черт! – сказал Леттке, потянувшись за кофейной чашкой, но снова поставил ее на место. У него пропал аппетит. – Вот же дерьмо!

– Там же теперь везде эта реклама, что нужно пожертвовать одежду, для зимней помощи, для общественного благосостояния… – начала рассказывать мать, словно он ничего не ответил.

– Да кому нужно это допотопное тряпье? – прорычал он.

Наличные деньги были настоящей проблемой. Вообще отмена наличных денег. Тогда это так хорошо звучало – борьба с организованной преступностью, нелегальной трудовой деятельностью, коррупцией и так далее. Но ничего из этого не сработало. Преступники просто переключились на другие способы оплаты, на доллары, фунты или сразу на золото, а что касается коррупции и нелегальной трудовой деятельности, то теперь тому, кто принимал наличные деньги, не оставалось практически ничего другого, кроме как подкупить кого-то или заплатить за нелегальную работу. Таким образом, государственные меры создали только особенно хорошо функционирующий черный рынок, на котором, согласно документам Рейхсбанка, в обращении по-прежнему находилось более миллиарда рейхсмарок.

Только то, что за денежные вклады в банке никто больше не получал еврейских процентов, а должен был еще и оплачивать комиссию за хранение денежных средств, – вот это сработало.

– Будет лучше, если ты сожжешь все деньги в духовке, – сказал он, но, когда его мать начала ловить ртом воздух, будто задыхаясь, он поспешно собрал купюры, взял с собой и сказал: – Ладно. Я посмотрю, что можно придумать.

* * *

Несмотря на все преимущества, которые давала ему должность в НСА, у нее также были свои недостатки, и это ему стало ясно только сейчас, когда он обратился в банк и потребовал позвать директора: никто не слышал о таком ведомстве! Если бы он пришел из тайной государственной полиции, все двери для него были бы открыты; когда он предъявлял свое удостоверение НСА, в ответ его одаривали только скептическими взглядами. По какому вопросу он желает поговорить с герром директором? Он не может этого сказать, речь идет о конфиденциальном вопросе. Хм, ну, в таком случае ему лучше всего обратиться в секретариат герра директора по электронной почте или по телефону и договориться о встрече, по-другому ничего не выйдет, он должен это понять. Герр директор очень занят.

В конце концов он оказался в кабинете какого-то начальника отдела, пытавшегося заставить его почувствовать, какая это необычайная милость с его стороны, что он готов посвятить ему несколько минут своего драгоценного времени.

– Меня зовут Ойген Леттке, НСА, – начал беседу Леттке, вытащил банкноты и положил их на стол перед мужчиной. – И я нахожусь здесь по причине забытых наличных денег, которые были неожиданно обнаружены.

Мужчина по другую сторону стола немного отодвинулся в кресле, словно хотел как можно больше дистанцироваться от старых купюр рейхсмарок. Трудно было поверить, что когда-то его карьера вне сомнения начиналась с обработки таких же купюр.

– Это проблема, – произнес он.

– Именно поэтому я здесь, – сказал Леттке. – Чтобы ее решить.

Мужчина, довольно худосочный и с осунувшимся лицом, зачитал правила, применимые в таком случае и, по существу, сводившиеся к тому, что после установленной даты все предоставленные наличные средства должны быть изъяты, а о предъявителе надлежало сообщить в полицию.

– Но у человека с вашей должностью, безусловно, есть определенная свобода действий, – сказал Леттке, когда тот отбубнил свою лекцию. – Если вы решите зачислить деньги, которые вдова героя войны обнаружила в его вещах, на ее счет, то кто вас остановит?

Мужчина уставился на него широко раскрытыми глазами.

– Что ж, послушайте, это не так просто, как вы себе представляете…

– Вы, несомненно, правы, – возразил Леттке, вытаскивая блокнот и карандаш. – Но разве все мы, занимающие высокие должности, не имеем свободы принятия решения по собственному усмотрению? Управление национальной безопасности, например, в котором я работаю, контролирует все массивы данных рейха – в том числе, разумеется, платежные данные. Например, я на свое усмотрение могу распорядиться, чтобы все платежи, совершенные или полученные любым лицом, были проверены на наличие нарушений. Это сделает компьютер, то есть сделает очень быстро, и если есть движения денежных средств, о которых, скажем, не должна ничего знать жена, или компания упомянутого лица, или органы власти, то эти данные гарантированно всплывут… – Он наклонился, осмотрел латунную табличку с именем, которая стояла перед ним на столе, и записал выгравированное имя в блокнот. – Э. Шнайдер, что означает Э., если не секрет?

– Эрнст, – ответил его собеседник и сглотнул.

– Эрнст Шнайдер, – повторил Леттке, продолжая записывать: – Кредитный отдел.

Они пришли к соглашению. Потребовалось несколько бланков, которые Ойген Леттке должен был подписать, и десяток форм ввода данных, их следовало заполнить, затем найденные деньги были зачислены на счет фрау Евсевии Леттке, а банкноты подлежали утилизации надлежащим образом.

Когда Леттке покидал банк, одновременно с ним вышла чрезвычайно элегантная и изысканно одетая дама, она не удостоила его ни единым взглядом, даже когда он придержал для нее дверь. С телефоном у уха она самоуверенно прошла мимо него, спустилась по лестнице и замахала рукой, подзывая такси. У нее были ярко-рыжие волосы и аристократическая бледная кожа, на ней были дорогие украшения, и то, что она не скрывала свои длинные ноги, заслуживало особого внимания. Вся ее снисходительная манера разговаривать с таксистом и ждать, пока он откроет ей дверь, делала ее похожей на аристократку.

Леттке остановился на обочине и смотрел вслед уезжающему автомобилю. Вот бы с такой бабенкой переспать! Такую бы видеть стонущим, вспотевшим свертком перед собой, под собой! Сама идея возбуждала его. Он посмотрел на себя сверху вниз. Хорошо, что на нем было пальто.

– А, в сущности, почему бы и нет? – пробормотал он. Идея оживила его. Хорошо было ставить себе более высокие цели!

Он обдумал возможные варианты. Первым делом, конечно же, нужно было незаметно узнать, кто эта женщина. Это, опять-таки, сказал он себе, легко: она вышла из банка в определенное время – он быстро посмотрел на часы: они показывали 11 часов 26 минут – и разговаривала по телефону. Это означало, что ее телефон активен и зарегистрирован ближайшей к банку радиовышкой, кроме того, в это время должно было состояться телефонное соединение с кем-то еще. Затем она села в такси: это повлекло движение денежных средств, а это также зафиксируется.

Другими словами, женщину однозначно можно было найти.

Он сразу поспешил на работу.

Как только он вошел, его охватило странное беспокойство.

– Что случилось? – спросил он у Ханзена. – Кто-то умер?

Пит Ханзен покачал головой.

– Не. Но тебе надо пойти к начальнику.

– К начальнику? Леттке почувствовал легкий испуг, но не показал это. – К А.?

– Не. Не к главному начальнику. К нашему начальнику.

– К Кенитцеру?

– Ага.

Леттке повесил свое пальто на крючок.

– Так бы сразу и сказал.

Вилли Кенитцер был руководителем его отдела, жилистый мужчина возрастом около сорока, которого все считали резким, напористым парнем, пока он в первый раз не открывал рот и своим шепчущим голосом не разрушал энергичное впечатление. До сих пор Леттке с ним практически не пересекался; бо́льшую часть времени Кенитцер коротал в своем кабинете, позволяя своим людям хозяйничать по своему усмотрению.

Что Леттке вполне устраивало.

– Вы очень часто просыпаете в последнее время, – вкрадчиво произнес Кенитцер, когда тот усаживался напротив него.

Отрицать это было невозможно. У Кенитцера на экране было его, Леттке, время прихода и ухода.

– Да, мне очень неловко, – согласился Леттке, стараясь выглядеть подавленным. – Мне, должно быть, срочно нужно купить новый будильник. К тому же сегодня у моей мамы возникла серьезная проблема, из-за чего мне пришлось отправиться в банк.

– Что за проблема, позвольте поинтересоваться?

– Она нашла крупную сумму наличными в вещах моего покойного отца. – Время от времени приходилось говорить правду, на тот случай, если за ним тоже кто-то следил. Зачисление крупной суммы на счет его матери могло обратить на себя внимание и вызвать вопросы, которых лучше избегать. Поэтому он вкратце рассказал, в чем дело.

– Ах, – сказал Кенитцер, знающе кивая головой. – Хлопотливое дело. Хорошо, что вам удалось с ним разобраться. – Он сложил руки, собрался с мыслями. – Есть еще одно непростое дело. Поэтому я и вызвал вас сюда. Чтобы вы смогли и с ним разобраться.

– Я внимательно слушаю, – произнес Леттке, с облегчением осознав, что ему, судя по всему, не собираются устраивать нагоняй.

– Как известно, у главного управления СД есть агенты в США, – начал Кенитцер. – Этим агентам сегодня ночью посчастливилось подключиться к важному хранилищу данных в Вашингтоне, через которое, по-видимому, проходит бо́льшая часть электронных писем на Восточном побережье. Мы вовлечены в эту кампанию, поскольку у нас есть приказ из Берлина как можно скорее и как можно незаметнее копировать данные и документы, которые становятся доступными. Кроме того, мы должны получать появляющиеся данные, пока сохраняется доступ, а также отслеживать и анализировать электронные письма.

– Ух! – сказал Леттке. Это было непростое дело!

– Тайхман и Фелькерс уже сидят и вместе обдумывают, как действовать дальше. Поскольку вы лучше говорите по-английски, я хочу, чтобы вы приняли участие в работе над этим делом. – Кенитцер откашлялся. – Надеюсь, мне не нужно отдельно подчеркивать, что все это имеет первостепенную важность.

– Нет, это понятно, – ответил Леттке.

Стояла поздняя ночь, когда они наконец были готовы приступить к копированию данных, и, пока они замерев смотрели на экраны, надеясь, что обмен данными по трансатлантическим линиям действительно останется незамеченным, Леттке задался вопросом: съел ли он хоть что-нибудь за день. Он не мог вспомнить. С другой стороны, кругом стояли пустые тарелки, выглядевшие точно так же, как те, на которых в столовой подавали бутерброды.

Но это не имело значения.

– Работает, – хриплым голосом констатировала Розмари Фелькерс.

– Да, – подтвердил Пауль Тайхман, специалист по технике связи. – Теперь нам остается только ждать и скрестить пальцы, чтоб так и оставалось.

– Нам? – Начальница отдела программирования встала. – Это ваша задача. Моя сделана, программы работают. Спокойной ночи. – Сказала это и засеменила прочь.

Леттке написал свой номер телефона на листе бумаги и пододвинул его к Тайхману.

– Позвоните мне, если что-нибудь случится. Я оставлю свой телефон включенным на ночь.

Но он не ушел сразу, а вернулся в свой кабинет, снова включил компьютер. Рыжая аристократка никак не шла у него из головы, да и ему нравилось упражняться. Он запросил телефонные данные, затем банковские данные, листал их взад-вперед, изменял опции поиска…

Но в конце концов ему пришлось сдаться. Независимо от того, как бы сильно он ни ограничивал данные, их всегда оставалось слишком много, чтобы можно было идентифицировать женщину вручную. Чтобы выяснить, с кем он сегодня столкнулся, требовался запрос, сопоставивший бы владельцев всех телефонов, которые сегодня в 11:26 совершали вызовы в районе банка, со всеми платежами, поступившими на счет веймарской службы такси в течение определенного периода времени после этого. А создать подобный запрос могла только наборщица программ.

Та, которая не задавала бы лишних вопросов. Такая, как фройляйн Брунхильда. Только ее больше не было в ведомстве. Некоторое время назад она вышла замуж в Кельне и теперь работала в находящейся там страховой компании.

Любой другой программистке ему бы пришлось рассказывать правдоподобную историю о том, почему ему нужно найти именно эту женщину. А ему не хотелось придумывать такую историю.

Вздохнув, он выключил компьютер, закрыл лицо руками и оставался сидеть так некоторое время. Позволил событиям еще раз промчаться перед своим внутренним взором: как женщина проплыла мимо него, огненно-рыжие волосы ярко вспыхнули в лучах солнца, проникавших в зал через одно из окон над главным входом… ее элегантные ноги в сверкающих чулках и туфлях на высоком каблуке…

А если бы он этому научился? Он выпрямился, посмотрел на темный экран перед собой и внезапно преисполнился дикой решимости. Почему, упрямо подумал он, считается, что только женщины могут программировать как следует? Это же наверняка какой-то дурацкий предрассудок!

По-другому ведь тоже бывало: есть же женщины, которые зарекомендовали себя в областях, считавшихся исключительно мужскими. Совсем недавно он прочитал статью о летчицах, о Ханне Райч, первой в мире женщине – командире экипажа, и Мелитте Шенк, графине фон Штауффенберг, работавшей бортинженером. Или Лени Рифеншталь, которая не только закрепилась в мире кино, где было особенно много мужчин, но и считалась самым важным телевизионным продюсером. Итак, почему же искусство программирования должно было, наоборот, остаться для него закрытым только из-за того, что он был мужчиной?

Ему оставалось придумать, как все устроить, чтобы никто об этом не узнал.

Во-первых, потому, что тогда возник бы вопрос, для чего ему это нужно.

А во-вторых… в общем, не нужно, чтобы коллеги начали сомневаться в его мужественности.

16

Хелена и Мари никогда не пропускали Майский праздник, причем инициатива совместных начинаний всегда исходила от Мари, которая время от времени с удовольствием бродила по окрестностям. Хелена, напротив, чувствовала, что становится все более нелюдимой. Почему она никогда не замечала, что где-то устраивалась вечеринка? Впоследствии она всегда вспоминала, что читала об этом в своем новостном потоке, но каким-то образом, казалось, она была склонна упускать такие вещи из виду.

При этом она любила, когда Мари предлагала куда-нибудь сходить, потому что это почти всегда было занимательно.

Так было и в то майское воскресенье. Духовая музыка разносилась над поляной, где проходило народное гулянье, небо было безоблачно-голубым и сотни гордых флагов развевались на теплом устойчивом ветру. Пахло жареными колбасками, гороховой похлебкой, жареным миндалем и, конечно же, пивом. Чтобы отпраздновать то, как фюрер вернул Богемию и Моравию в империю, а Пльзень, родина пивоварения, теперь был немецким, на пиво сегодня была назначена специальная цена.

И так много людей! Суматоха, толкотня, давка между длинными столами, половина из которых стояла под легкими палатками. Пиво чудесно сверкало в стеклянных кувшинах, и настроение было исполнено энтузиазма: наконец-то дела Германии идут в гору! Фюрер доказал, что способен творить настоящие чудеса. Разве не водил он за нос мнимые великие державы как танцующего медведя на манеже?

В отличие от Хелены, Мари было легко начинать беседы с незнакомцами, и поэтому Хелене тоже иногда приходилось заговаривать с кем-то, кого она еще не знала. Правда, не так, как Мари, которая иногда казалась кокетливой – обманчивое впечатление, конечно, она ни на секунду не задумывалась о том, чтобы стать неверной своему Отто. Между тем они были помолвлены, и свадебные планы тоже были определены: через неделю после восемнадцатилетия Мари они пойдут к алтарю.

Кстати, Отто собирался присоединиться к ним позже, самое позднее к началу танцев. У него еще были кое-какие дела на ферме, и, когда он позвонил сообщить об этом, Мари сказала ему, что все в порядке, значит, у них будет еще один девичий день.

День начался с того, что они раздобыли себе по бокальчику пива – здесь никто не спрашивал их о возрасте, да и своих родителей Хелена тут не встретит, – а потом стали искать свободное местечко.

Хелена заметила один совершенно свободный столик, из-за которого только что встала группа людей.

– Глупости, – высказала свое мнение Мари. – Там мы будем сидеть совсем одни.

Сказала это и направилась к столу, где сидела группа веселых молодых людей в студенческой одежде. Она спросила, найдется ли местечко для двух девушек, на что мужчины охотно подвинулись, чтобы они смогли протиснуться. Студенты смеялись, но при этом смотрели только на Мари, она сегодня была лучезарно красива и выглядела в глазах Хелены как сама Мать-Земля.

Что же они изучают, поинтересовалась Мари. Историю, ответили студенты, в Йене. Они не были однокурсниками, но все они были призваны на военную службу и праздновали свои «последние дни как мирные жители», как выразился один из них.

Светловолосый парень с эспаньолкой возразил:

– Последние дни перед нашим переходом в героическое бытие!

– Могли бы спокойно дать мне еще три месяца, – произнес третий, долговязый молодой человек с яркими лавандово-голубыми глазами, у которого были блестящие черные волосы, завязанные резинкой в крошечный хвостик: он был не длиннее чем мизинец, но придавал незаурядности его внешнему виду.

– Почему? – переспросила Мари. – Что бы ты сделал за эти три месяца?

– Завершил свою выпускную работу, – ответил он, поднял свой бокал с пивом и, обращаясь к ним, произнес: – За жемчужину познания, которая теперь остается наполовину законченной на моем компьютере и, если я, Артур Фрай, погибну героической смертью, останется незавершенной и, таким образом, скрытой от человечества.

Его товарищи тоже подняли бокалы, хором издали печально-зловещий вопль и выпили – очевидно, некий ритуал, о котором Хелена никогда не слышала. Они с Мари тоже подняли свои бокалы, выпили по глоточку, потом Мари спросила:

– А о чем твоя работа?

Хелена всегда удивлялась, как ей это удается. Просто брала и спрашивала, без какой-либо стеснительности, но никто не чувствовал себя как на допросе. Напротив, казалось, большинству нравилось рассказывать о себе и открывать Мари свои самые личные вещи.

Это всегда были такие простые, такие очевидные вопросы. И все же они ни за что на свете не пришли бы в голову Хелене.

– Моя работа, – объяснил Артур с франтовским конским хвостиком, – это то, что называется «спекулятивной историей». Основная идея такого рода работ заключается в том, что единственный способ по-настоящему оценить значение того или иного исторического события – это выяснить, что произошло бы, если бы оно никогда не случилось. Метод, не лишенный споров среди ученых, но, если вы меня спросите, большинство ученых в любом случае являются закостенелыми чиновниками без единой искры воображения.

Мари нахмурилась, как делала всегда, когда задумывалась.

– Это значит, ты размышляешь, что было бы, если бы, например, Колумб не открыл Америку?

Артур кивнул.

– Да, только сейчас об этой теме, во-первых, уже много написано, а во-вторых, она бесполезная. Я имею в виду, что Америка уже была там, если бы Колумб остался в порту, ее обнаружил бы кто-нибудь другой. Это мало что дает. Интересны только такие события, значение которых большинство людей недооценивает.

– И ты такое нашел?

– Конечно, – ответил он и сделал глубокий глоток.

Мари взглянула на Хелену и спросила с притворной серьезностью:

– А, собственно, хотим ли мы узнать, что это за событие?

Они играли в такую игру не в первый раз. Хелена надула щеки, пожала плечами и ответила:

– Я даже и не знаю…

– Действительно? – Она наклонилась к нему и заявила: – Вам не нужно рассказывать нам, что это такое. По-моему, нас это нисколечко не интересует.

Артур усмехнулся. Его товарищи тоже.

– Я еще не пощадил никого, кто об этом спрашивал, так что теперь вам придется встать и убежать, чтобы я вам не рассказывал.

– Ах, – со вздохом промолвила Мари. – Если бы не было так сложно найти другое место… Ну, ладно. Расскажи нам. Мы отважно выдержим.

– Ну что ж, – начал Артур, отодвигая пивной бокал, чтобы освободить место и по-профессорски сложить руки. – Я задал себе следующий вопрос: что было бы, если бы сэр Чарльз Бэббидж не построил свою аналитическую машину? Каким был бы мир сегодня?

Мари подняла брови.

– И?.. Каким?

Хелена была удивлена. Мари всегда быстро отвлекалась, когда Хелена рассказывала о программировании или компьютерах.

– Да, каким бы он был? – начал Артур. – Большинство людей не осознает, что наличие аналитической машины повлекло множество других разработок, не только научных, но и технических и даже политических. Смогла бы Британская империя превратиться в мировую державу без всех вычислительных машин в британских банках и страховых компаниях? Трудно сказать. В конце концов, у них было превосходство в Мировом океане. Вероятно, империя все равно бы возникла, но у нее был бы гораздо более выраженный военный отпечаток. Были бы у нас сегодня компьютеры? Конечно же нет. Вероятно, у нас не было бы даже телевизоров.

– Но почему бы ему было ее не построить? – вставила свое замечание Хелена.

Артур посмотрел на нее, словно только теперь заметил ее присутствие.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, Бэббидж был выдающимся ученым своего времени, – перечисляла Хелена. – И у него возникла такая идея. Почему он не должен был ее осуществить?

– О, он мог бы потерпеть крах из-за денег, – отметил Артур. – Я наткнулся на информацию, что проект был на грани в 1842 году. Предшественника аналитической машины, разностную машину, Бэббидж построил за свой счет между 1820 и 1822 годами, но только для того, чтобы добиться от правительства одобрения на финансирование более крупной разностной машины.

– И ему это удалось.

– Да. Но в 1837 году у него возникла идея гораздо более универсальной машины, аналитической машины, и он забросил проект разностной машины. Возник конфликт с правительством, которое уже вложило немало денег – миллионы марок по сегодняшним меркам – и не получило никакого результата. И вот в 1842 году состоялось голосование по поводу прекращения финансирования. Решение было вынесено в пользу Бэббиджа, но с небольшим отрывом. Что было бы, спрашиваю я, если бы все вышло иначе?

– Тогда ее построил бы кто-то другой. Так же, как кто-то другой открыл бы Америку, если бы это не сделал Колумб.

– Машину, состоявшую из пятидесяти пяти тысяч высокоточных деталей, высотой три метра, а длиной девятнадцать?

– Были же и другие люди, которые строили разностные машины, основываясь на концепциях Бэббиджа. – Какая-то часть Хелены была поражена тем, насколько быстро она может выйти из себя, но эта часть была недостаточно сильна, чтобы остановить ее. – Это витало в воздухе, я уверена. Об этом свидетельствует одно то, что леди Ада разработала основные принципы программирования, как только вступила в контакт с Бэббиджем и он объяснил ей принцип построения. Ей даже не понадобилась работающая машина, а ее программа вычисления чисел Бернулли все равно заработала сразу. – Она энергично покачала головой. – Это было неизбежно. Эпоха компьютера должна была начаться именно тогда.

– А я это оспариваю, – возразил ей Артур.

– И все остальное должно было произойти, – добавила Хелена. – Как уже писал Бэббидж в автобиографии: «Как только появилась аналитическая машина, она обязательно должна была указать науке будущее направление». Потому что существовала концепция. Этого уже было достаточно, чтобы, например, каждый, кто каким-то образом занимался проблемами электричества, сразу же задался вопросом, как это позволит усовершенствовать аналитическую машину. Другими словами, компьютер.

Она забыла обо всем вокруг – о празднике, о Мари, о других студентах, о солнечном свете – обо всем. Остались только она и этот Артур с его утверждениями, которые она просто не могла оставить без внимания.

– Ты права, – согласился он. – Но именно поэтому важен вопрос, что было бы, если. Если бы Бэббидж потерпел неудачу, не важно, по какой причине. Я думаю, что сейчас все было бы забыто…

– Научные работы не предают просто так забвению!

– Но не в то время. И, как я уже сказал, ученые быстро костенеют. Они могли бы счесть идею об аналитической машине неосуществимой, прямо как вечный двигатель, и больше не возвращаться к ней.

Кто-то потряс Хелену за плечо. Это была Мари, и Отто внезапно тоже оказался рядом, и играла музыка. Мари произнесла:

– Мы пойдем потанцуем?

– Да, конечно, – рассеянно ответила Хелена. – Идите.

– Всего один пример, – сказал Артур, когда они ушли. – Наибольший импульс развития компьютер, как известно, получил во время Мировой войны. Раньше большинство устройств были просто забавой, они безнадежно уступали механическим аналитическим машинам, а глобальная сеть была всего лишь лабораторным экспериментом некоторых особенно помешанных университетов. Потом началась война, мать всех вещей, компьютеры приспособили для управления оружием, для шифрованной связи, для оптимизации производства оружия и так далее, а когда война закончилась, компьютеры, по сути, были уже теми высокопроизводительными устройствами, какими мы их знаем сегодня. Им можно было поручить выполнение той работы, которую до войны могли выполнять только люди. Результат? Чудовищная безработица, приводящая к обнищанию, недовольству и так далее и тому подобное. – Он склонился над столом и прошептал ей на ухо: – Если бы не компьютеры, возможно, Гитлер бы никогда не пришел к власти. Что ты на это скажешь?

Хелена посмотрела на него, совершенно застигнутая врасплох мужским ароматом, исходившим от него.

– Что? – спросила она.

Он снова сел, пожал плечами. Его голубые глаза таинственно сияли.

– Довольно смелое утверждение, я это понимаю. И не из тех, которые следует записывать. Но в этом что-то есть, как мне кажется. Чарльз Бэббидж как основоположник.

– У безработицы в Республике были и другие причины, – сказала Хелена. – Она была следствием Великой депрессии.

– Конечно, компьютеры на биржах были совершенно невинны.

Хелена была озадачена. Над этим она еще никогда не задумывалась. И она недостаточно подробно знала недавнюю историю, чтобы приводить доводы.

В этот момент товарищи Артура вернулись с танцплощадки, смеясь и подняв суматоху за столом, и рассказали о мужчине, который был настолько пьян, что не мог поднять свою денежную карту, упавшую на землю. Затем они напомнили, что им пора отправиться на какую-то встречу, о которой они договаривались, на что Артур ответил: «Ах да», опустошил свою кружку пива и встал.

Все кончено. Хелена осела, снова стала невидимой, той незначительной второстепенной фигурой, какой она чувствовала себя с незапамятных времен.

Но вдруг – студенты уже выходили из палатки – Артур еще раз обернулся, вернулся к ней и сказал, опираясь на столешницу перед ней:

– Я ведь даже не спросил – хотелось бы знать, с кем я имел удовольствие вести столь увлекательную беседу?

– Хелена, – ответила она совершенно растерянно. – Хелена Боденкамп.

– Боденкамп? Ты родственница знаменитого хирурга?

– Он мой отец.

– Ах, – он улыбнулся, выпрямился, изобразил своего рода жеманный реверанс и сказал: – Фрай. Артур Фрай. Было очень приятно.

«Мне тоже», – хотела сказать Хелена, но он уже отвернулся и поспешил за своими сокурсниками.

Она не сводила глаз с места, где он исчез, не в силах пошевелиться. Как будто случится что-то плохое, если она отведет взгляд. Как будто все окажется сном. Или исчезнет воспоминание об этом.

Наконец вернулись Мари и Отто, и она больше не могла смотреть в одно и то же место. Отто коротко поздоровался с ней, затем сразу пошел дальше, пожать руку другим знакомым. Мари села напротив, посмотрела на нее и спросила:

– Что с тобой?

– Я не понимаю, как устроена жизнь, – призналась Хелена. – Сейчас я так долго и так яростно спорила с этим студентом… при этом я больше никогда его не увижу. Тогда какой смысл был в этой нашей встрече?

Мари нахмурилась, слегка наклонилась вперед и пристально посмотрела на Хелену.

– Может быть, ты просто влюбилась?

– Ах, ерунда! – резко возразила Хелена, но в глубине души она точно знала, что Мари была права.

Так вот как это было.

Ужасно.

17

Их проникновение в американское хранилище данных фактически осталось незамеченным, и они скопировали такое количество материалов, что их оценка стала настоящей проблемой. Им потребовались бы сотни людей с хорошим знанием английского языка, чтобы получить хотя бы первоначальные сведения и худо-бедно отделить зерна от плевел – но, к сожалению, в их распоряжении, наоборот, оставалось все меньше и меньше людей, потому как по мере обострения политического кризиса с Польшей личный состав ведомства продолжал сокращаться из-за призывов в вермахт.

Леттке был встревожен, наблюдая за тем, как постепенно пустеют коридоры управления, исчезают таблички на дверях, а столовая становится все более пустой во время обеденного перерыва. Он представлял себе это совершенно иначе. Фактически работа в НСА не считалась автоматически важной для войны по той простой причине, что она была классифицирована как работа в гражданском ведомстве, а не в военном.

Поэтому ему нужно доказать, что здесь он полезнее для рейха и фюрера, чем на фронте.

И это будет нелегко.

В последующие недели он неутомимо читал тысячи электронных писем и других документов, составлял списки, составлял докладные записки и как можно больше протокольных записей, приходил утром пораньше и дольше оставался по вечерам и даже пренебрег своей страстью. Ну, как минимум большей частью. Только однажды, не выдержав, он вытащил из своей секретной папки неиспользованную распечатку и отправился в Эрфурт, где проживала указанная в ней женщина. Но на следующее утро он снова сидел за письменным столом!

Но, несмотря на все эти усилия, на его столе однажды появилась повестка. Явиться лично к большому начальнику.

К тому же безотлагательно. У него еще было время зайти перед этим в туалет, куда ему срочно понадобилось, еще раз пригладить перед зеркалом волосы и проверить, как сидит галстук, – тогда можно идти. Он не произнес ни слова, когда секретарша махнула ему проходить, и его рука дрожала, когда он нажал на ручку массивной двери кабинета. Он был готов сразу услышать такие слова, как: «К сожалению, мы вынуждены…», но не был уверен, что сможет спокойно на них отреагировать. Хотелось бы надеяться.

Но, открыв дверь, он увидел, что был не единственным, кого вызвал к себе А. За круглым столом переговоров уже сидели трое мужчин, которых он знал в лицо, и они смотрели на него с такими же напряженными выражениями лиц, как, наверное, и он на них.

Они представились.

– Добришовский.

– Мёллер.

– Кирст.

– Леттке, – сказал он, пожимая холодные влажные руки других. – Ойген Леттке.

И нет, никто из них не знал, о чем пойдет речь.

Как только Леттке сел на последнее остававшееся свободным кресло, открылась другая дверь и появился начальник в своем инвалидном кресле, которым он управлял так же совершенно, как велосипедист своим велосипедом.

– Господа, – произнес он, окидывая каждого из них коротким, но напряженным взглядом своих сине-зеленых глаз. – От вас это не скрылось – наше управление обескровлено. Целые коридоры опустошаются, и это именно сейчас, когда наша работа важнее для рейха, чем когда-либо.

Все кивнули. Леттке тоже, исполненный осторожной надежды. Это прозвучало не как начало увольнения.

– В этой ситуации, – продолжал худощавый мужчина в инвалидном кресле, – настало время положить конец преувеличенному стремлению к секретности. Вы знаете меня только как «А.», так вот: мое настоящее имя Август Адамек. Я родился в 1889 году, во время Мировой войны служил в Первой компьютерной дивизии и принимал участие в создании радиосети для портативной телефонии, особенно той части, которую поляки после войны использовали для своей собственной телефонной сети. А что касается этой штуки, вокруг которой ходит так много диких слухов, – он постучал по инвалидному креслу, – то подлинная история крайне банальна: несчастный случай на лыжной трассе в январе 1928 года. Меня предупреждали, но я не слушал. Таким образом я научился дорожить ценностью обоснованных предупреждений.

Они все смотрели на него, отчасти смущенные множеством личных подробностей, которые их начальник, до сих пор овеянный тайной, раскрывал перед ними, отчасти недоумевая: к чему все это?

– Теперь перейдем к вам. Этот круг здесь – вы, я, все здесь сидящие – состоит из опытных людей, которые, по всей вероятности, останутся в НСА. Людей, которым я доверяю руководить другими. Поэтому отныне вы будете тем внутренним кругом, вокруг которого я намерен организовать то, что осталось от нашего ведомства. – Он вздохнул. – Кто еще с нами останется, будет видно. Мы, конечно, сохраним нашего доброго Энгельбрехта, для телефонной службы и в качестве правой руки. Техническую службу я буду защищать зубами и когтями как можно дольше, но в долгосрочной перспективе в безопасности, наверное, только трое старших, потому что в полевых условиях потребуются именно компьютерные техники. То же самое относится к безопасности. Что касается женщин… Пожалуй, количество наборщиц программ, конечно, тоже уменьшится, если там возникнет нехватка аналитиков, чтобы справиться со всей работой. Станет пусто, ужасно пусто. Мы должны будем нести свою службу Отечеству как дом с привидениями.

Он сложил руки на коленях, сосредоточенно глядя перед собой.

– Теперь, раз уж мы решили беспощадно прояснить наше положение, давайте также рассмотрим положение, в котором находится рейх. В течение ближайших недель начнется война. Фюрер полон решимости разрешить конфликт в Польше с применением силы. Его высказывания последних недель и месяцев, направленные на переговорные решения, следует понимать как политическую тактику, чтобы замаскировать свои намерения и самому определить время наступления. На самом деле фюрер всегда преследовал цель присоединить бо́льшую часть территории Польши к Германии и изгнать оттуда польское население, чтобы обеспечить германскому народу столь необходимое жизненное пространство. Другими словами, он хочет не просто одержать верх над Польшей – он хочет ее уничтожить.

Адамек поднял взор, по очереди окидывая их взглядом.

– Все это, конечно же, чрезвычайно секретная информация. Полагаю, что это само собой разумеется?

Они кивнули. Один только Добришовский произнес охрипшим голосом: «Разумеется».

Леттке был не в состоянии вымолвить ни слова. Он понял, что это было не увольнение, а продвижение по службе!

– Англия, – продолжал Адамек, – объявит нам войну, как только мы нападем на Польшу. По крайней мере, это тот вариант, к которому я собираюсь подготовиться. Если Гитлер окажется прав и западные державы закроют глаза на еще одну военную интервенцию, тем лучше. Но согласно всей имеющейся у нас информации – разумеется, я направил соответствующую оценку в рейхсканцелярию, – вторжение в Польшу перегнет палку.

Он развернулся на месте, подъехал к продольной стенке своего кабинета и потянул за шнур, после чего позади него вниз соскользнула карта мира.

– Польша не может дать отпор немецким вооруженным силам, и у нее нет географических препятствий. Так что война закончится довольно быстро, я предполагаю, задолго до Рождества. С Советским Союзом заключен пакт о ненападении с дополнительным секретным пунктом о разделе польской территории между двумя державами. Таким образом, положение на востоке вначале будет улажено, так что все силы можно будет свободно перебросить на Западный фронт. Здесь мы должны исходить из того, что Англия и Франция к тому времени уже предпримут контрмеры.

Он потянулся за длинной указкой.

– Франция сосредоточилась на обороне, в отношении Германии прежде всего на усовершенствовании линии Мажино, но у нее есть явные недостатки в наступательном вооружении. Следовательно, предполагая состояние войны с западными державами, Франция, по логике вещей, станет следующим противником, который также должен быть разгромлен как можно скорее.

Указка двинулась вверх по Ла-Маншу.

– Англия – другой, более сложный случай. С одной стороны, она защищена своим островным расположением, но, с другой стороны – изолирована. Поэтому ключевой мерой будет блокада всех английских торговых путей нашим подводным флотом. Соответствующие маршруты движения уже давно определены внешней разведкой Главного управления СД. Мы также можем внести свой вклад с помощью расшифровки телефонных разговоров, сообщений, электронных писем и тому подобного, которые мы стараемся собрать по всему миру.

Адамек посмотрел на крепкого, почти лысого мужчину, сидевшего рядом с Леттке.

– Это будет ваша сфера ответственности, Добришовский.

Добришовский кивнул.

– Решающее значение, – добавил Адамек, – при этом, конечно же, имеют защита наших технологий шифрования и взлом чужих ключей. Это уже ваша работа, Кирст, вашей же и останется.

Упомянутый худощавый мужчина, пальцы которого в это время продолжали блуждать по нагрудному карману, куда он сунул пачку сигарет, тоже кивнул.

– Еще одна важная цель – как можно дольше отсрочить вступление в войну Соединенных Штатов Америки. – Адамек переместил указку через Атлантику. – Министр финансов рейха, граф фон Крозиг, еще год назад предупреждал, что американская экономика переживает кризис, из которого ее не могут вывести даже действия Рузвельта, так что многие видят выход только в большой европейской войне. Американская промышленность в настоящее время задействует только четверть своих мощностей, если бы США вступили в новую большую войну, из неиспользованных резервов сформировалась бы военная промышленность беспрецедентной эффективности.

Он предупреждающе постучал по карте.

– Чтобы предотвратить это, первым делом нужно поддержать те голоса американской общественности, которые выступают против участия в войне. Сами американцы так или иначе склонны к изоляционизму, к тому же многие американские семьи потеряли мужей и сыновей в Мировой войне и, конечно, задаются вопросом, ради чего. Тот аргумент, что кровь американцев не должна снова проливаться в европейских войнах, скорее всего, встретит серьезную поддержку.

Указка постучала по карте.

– Это будет ваша сфера ответственности, Леттке. Через подставную фирму в Нью-Йорке у нас есть доступ к американской части глобальной сети, так что наш доступ к американским форумам из Германии невозможно отследить. Поскольку в США нет как таковой службы связи и регистрации, то там, в принципе, легко войти в систему как пользователь, личность не проверяется. Поэтому вы можете создать столько личностей, сколько вам необходимо, чтобы выступать в дискуссиях с достаточным перевесом.

Взгляд Адамека устремился на последнего мужчину примерно тридцати пяти лет, оставшегося без задания, Мёллера, молчаливого, в очках с толстыми стеклами.

– Но мы также должны принять меры предосторожности в том случае, если США все-таки вступят в войну. По опыту Мировой войны 1914–1917 годов, опасность представляют не столько американские солдаты, сколько американские заводы. Здесь важно начать. Американские заводы тоже управляются компьютерами. Если мы выведем их из строя, мы выведем из строя и производство. Это будет ваш проект, Мёллер. Он будет носить кодовое название «Летучий песок», и если возникнут проблемы с шифрованием, то Кирст вам поможет.

Он оглядел присутствующих.

– Еще вопросы?

Леттке нерешительно поднял руку.

– Вы говорили об американских форумах – это значит, что их несколько?

Адамек кивнул.

– Нам известно о трех крупных, сопоставимых с Немецким форумом, и о многочисленных небольших. Я предоставлю вам соответствующий список.

– Ему понадобятся люди, хорошо знающие английский, – произнес Добришовский. – Их не хватает.

– Да, к сожалению, – признал Адамек и посмотрел на Леттке. – Вы получите всех, кто у нас есть. Некоторые программистки тоже обладают хорошими знаниями английского языка – многие основные работы по компьютерной технике были написаны еще на английском языке, не в последнюю очередь оригинальные сочинения лорда Бэббиджа и леди Лавлейс. Пусть эти женщины тоже поработают на вас. Важно, чтобы вы контролировали сообщения: не все из них имеют опыт общения на политических форумах. Кроме того, я хочу нанять еще кого-нибудь, чтобы помочь вам проанализировать настроения американской общественности и найти правильные аргументы.

– Хорошо, – сказал Леттке.

Не уволили, повысили! Он один из тех, кто был в безопасности в НСА! Облегчение было настолько ошеломляющим, что он едва ли не дрожал.

– Цель фюрера, – подытожил Адамек, – проста и ясна: необходимо как можно скорее разгромить Англию и упрочить власть на континенте. Испания и Италия – наши союзники, остальные будут под контролем Германии. Как только цель будет достигнута, Соединенным Штатам станет слишком поздно объявлять нам войну, потому что тогда Европа, Великий германский рейх, станет неукротимым гигантом как с точки зрения военной силы, так и с точки зрения промышленного потенциала. – Он сделал движение рукой в сторону затемненных окон. – Миллионы мужчин будут бороться там, на фронте, чтобы этого достичь. Но у современного мира есть внутренняя сторона, состоящая из компьютеров и глобальной сети, и это наше поле битвы. Надпись над нашим порталом каждый день напоминает нам: SCIENTIA POTENTIA EST, знание – это сила. Вполне возможно, то, что один из нас совершит или не совершит, будет значить больше, чем кровь миллионов солдат там, на фронте. Давайте всегда осознавать эту ответственность.

18

В мае 1939 года Хелена перешла в выпускной класс гимназии, но без Мари, потому что та ушла из гимназии после предпоследнего класса, чтобы в июне, через неделю после своего 18-летия, выйти замуж за Отто.

Хелена была свидетельницей на свадьбе, и, когда регистратор обратился к ней со словами: «Поставьте, пожалуйста, здесь свою подпись, фройляйн Боденкамп», она впервые по-настоящему осознала, что теперь она действительно стала взрослой и у нее впереди целая жизнь. Жизнь, что делать с которой она не знала до сих пор.

Из приветственной речи регистратора она не расслышала практически ничего, только как он вручил молодоженам экземпляр книги Гитлера «Моя борьба», которую назвал «библией национал-социализма». Хелена заметила, как Мари с трудом не поморщилась от этих слов.

Затем в церкви стало очень торжественно, совсем не так, как до этого на репетициях. Неф был полон людей. Казалось, собралась вся деревня, к тому же и у Мари, и у Отто было довольно много родственников, и потому поздравлениям не было конца. Многие мужчины пришли в форме; они образовали живой коридор и приветствовали молодоженов поднятыми руками, когда Мари и Отто выходили из церкви.

Позднее, на свадебном ужине, Хелена чувствовала себя одинокой и потерянной. Она ведь никого не знала, а Мари была слишком занята, чтобы они смогли обменяться друг с другом больше чем парой слов. Так что она немного побеседовала с другим свидетелем, другом Отто по имени Фридер, у которого были забавные оттопыренные уши. Впрочем, общаться с ним было далеко не так забавно; он был довольно неразговорчив и, пожалуй, даже немного закомплексован.

Сама еда оказалась на удивление изобильной. Здесь было все – это преимущество того, что праздник устраивают две крестьянские фермы, шепнул ей Отто с заговорщицкой усмешкой. В магазинах было трудно достать некоторые продукты, с тех пор как некоторые страны ввели эмбарго против Германии, они обиделись на Гитлера за то, что в марте он вернул в империю Мемельланд, а затем Чехословакию. Тем самым, как сказал отец, фюрер лишь восстанавливал исторически правильные границы, потому что Богемия и Моравия, конечно, принадлежали Германии, кроме того, людям там скоро станет лучше, чем когда-либо, и тогда вся критика стихнет.

Хелена не могла судить, так ли это. Ей становилось все жутче и жутче от этого все более и более агрессивного тона в вечерних новостях.

И в довершение всего она теперь снова осталась в школе одна.

Теоретически она могла бы полностью сосредоточиться на обучении, что, безусловно, хорошо отразилось бы на ее оценках. Действительно, хорошие оценки у нее были только по программированию, по остальным предметам она отставала. Особенно слабая успеваемость у нее была по расоведению и генетике, потому что у нее было внутреннее сопротивление к этому предмету. Во-первых, сам материал – законы Менделя и все такое – были слишком близки к медицине, а медицину она ни за что не стала бы изучать. А во-вторых, она вовсе не хотела признавать все то, чему учило расоведение, – это было похоже на предательство по отношению к ее подруге Рут.

С другой стороны, разве Рут не предала ее тоже? Хорошо, она не знала адреса электронной почты Хелены, возможно, в Штатах не было никакой возможности его узнать – но обычные письма, они ведь все еще существовали, даже в Америке! Но Рут ни разу не написала ей, ни разу за все эти годы.

В этот выпускной год Хелена сделала то же, что делала годами ранее: она полностью погрузилась в программирование. Компьютер больше, чем когда-либо, казался ей местом пристанища, как могущественная крепость, защищающая от всего, что ее тревожило. Компьютер был у нее под контролем. Ее жизнь – нет, напротив. Та делала все, что хотела.

* * *

Например, умер дядя Зигмунд, совершенно внезапно. Еще двумя днями ранее он был у них на кофе, похвалил яблочный пирог Йоханны и рассказывал о курсе лечения, который собирался проходить. Но потом уборщица, регулярно приходившая к нему помогать по хозяйству, нашла его мертвым в любимом кресле с альбомом с фотографиями из его путешествий на коленях и бокалом красного вина рядом на столе. Он выглядел совсем умиротворенным, взволнованно рассказывала она, совсем умиротворенным.

Это были небольшие, печальные похороны, на которые почти никто не пришел. Самым грустным было наблюдать, как распадалась любимая коллекция дяди Зигмунда и все сувениры, привезенные им из дальних стран, были вынесены из дома, по большей части для того, чтобы оказаться на свалке. Но ничего не поделаешь, нужно было продавать дом, и мама не понимала, зачем ей хранить «уродливые вонючие вещи», как она их называла, к которым она не имела никакого отношения.

В своем завещании дядя Зигмунд указал, что оставляет Хелене свой компьютер, что вызвало у нее радостное удивление, но, к сожалению, она не получила наследство: незадолго до этого был принят закон, запрещающий частное владение накопителями данных, если они превышали определенный размер – теперь владельцы компьютеров должны были в целях безопасности хранить свои данные в службах хранилища данных, – и поскольку несъемный накопитель данных в компьютере дяди Зигмунда намного превышал допустимое значение и его нельзя было извлечь, то нужно было сдать все устройство. Поскольку он уже давно не был последним словом техники, Хелена получила только компенсацию в размере ста рейхсмарок: печальное наследство.

* * *

Через некоторое время Хелена привыкла к тому, что, отвечая на звонки, ее подруга представлялась фамилией Ашенбреннер. Все-таки путь до фермы Ашенбреннеров был не таким далеким, как до Шольцев; на велосипеде она добиралась туда за добрых полчаса, и, если у Мари было немного времени, ферма походила на убежище в то время, когда мир, казалось, вот-вот выйдет из-под контроля. Когда они вместе с Мари что-нибудь выпекали, большая политика забывалась и все было в порядке.

За исключением тех случаев, когда Хелена пыталась самостоятельно разбить яйца.

– А ты не стала более ловкой, – смеялась Мари, и тогда они вместе вылавливали кусочки яичной скорлупы, которые у Хелены оказывались в муке.

Но дома и в школе политические дискуссии в течение лета становились все более и более важными. По телевизору почти ничего больше не показывали.

Примерно в это же время начались и обязательные занятия по противовоздушной обороне. Всем домовладельцам было приказано оборудовать в своих домах бомбоубежища подвального типа, приобрести противогазы и другие инструменты и запастись предметами первой необходимости. В школе каждые несколько недель проводилась учебная тревога: надо было бросить все на месте, как только раздавалась сирена, и как можно скорее – но в то же время «благовоспитанно и спокойно» – отправиться в бомбоубежища, которые были совсем недавно отремонтированы и все еще пахли краской.

Означает ли это, что скоро будет война, спросила Хелена отца.

– Фюрер, безусловно, хочет мира, – ответил отец, – но для мира нужны двое, а для войны достаточно одного. А у Великого германского рейха теперь есть могущественные враги, прежде всего Англия. Никогда не знаешь, что они задумали.

– Англия хочет навязать Германии войну, – сказал Армин, когда он, теперь уже доблестный немецкий мужчина, приехал навестить их в своем обтягивающем мундире со значком 14-й танковой дивизии. – Фюрер делает им одно мирное предложение за другим, но они отвергают их все. И непрерывно наращивают вооружение. Понятно же, что это значит.

– Чемберлен хочет мира, но многие в его правительстве и английском парламенте с ним не согласны, – считал отец. – Вот почему они срывают все усилия по урегулированию спора с Польшей вокруг Польского коридора.

– Германия становится для них слишком опасной, – сказал Армин. – Теперь мы являемся конкурентами за власть на континенте. Англия предпочла бы снова видеть нас на коленях, как это было после 1917 года. – Он сжал кулак. – Но они еще удивятся!

В августе в Берлине было создано «Справочное бюро вермахта о военных потерях и военнопленных» и введена система нормированного распределения некоторых продуктов питания. Владельцам «Фолькстелефона» это не добавило лишних забот; квота условных пунктов зачислялась на семейный счет, с которого они автоматически списывались при совершении покупки, а затем вы получали сведения о том, сколько пунктов осталось в распоряжении до конца месяца. Тем, у кого не было телефона, нужно было подавать заявление на получение талонов и вклеивать специальные марки; если перед вами на кассе оказывался такой человек, это могло занять много времени.

23 августа от Армина пришло сообщение:

(Армин) Сестренка, наверное, в эти выходные я не приеду домой. Мы получили приказ о готовности.

У Хелен как раз был обеденный перерыв, и ей сразу расхотелось есть густую гороховую похлебку. Нервничая, она написала в ответ:

(Хелена) Жаль, я так хотела увидеть тебя снова. Надеюсь, это не значит ничего плохого???

Она положила телефон рядом с тарелкой, ей пришлось неотрывно следить за ним во время еды. Наконец пришел ответ.

(Армин) По-моему, это всего лишь меры предосторожности. Там, в Польше, подняли шум, и мы должны показать силу, чтобы они оставались в здравом уме. – ВП, ВНСКТС.

ВП, ВНСКТС означало «вынужден прерваться, выйду на связь, как только смогу». Армин любил сокращения такого рода с тех пор, как оказался в вермахте.

На следующий день пришло:

(Армин) Возможно, все сложится с выходными. Посмотрим.

Затем в пятницу:

(Армин) К сожалению, не получится. Домой никого не отпускают. Ешь за меня и думай обо мне, пока я защищаю Рейх!

Она написала в ответ:

(Хелена) Хочешь, чтобы я стала толстой?

(Армин) Тебе не помешает стать чуточку округлее, сестренка. ВП, ВНСКТС.

Это замечание ее уязвило, хотя она и знала, что брат сказал это не всерьез. Неужели ей действительно не хватало округлостей в нужных местах? Ей было восемнадцать лет, и уже три года она носила бюстгальтер, но она всерьез задавалась вопросом, а, собственно, для чего он ей.

Телевизионные новости в эти дни были сплошной суматохой, ужасно взволнованным жужжанием, которого Хелена избегала, насколько это было возможно. Затем, в четверг следующей недели, ее брат наконец снова дал о себе знать.

(Армин) Сестренка, по-моему, поляк хочет убедиться. В любой момент наши телефоны могут полностью заблокировать.

Внезапно Хелена почувствовала комок в животе. Уже довольно давно с солдатами нельзя было созвониться по телефону, а если написать им сообщение, которое не являлось ответным, то всегда приходило уведомление, что доставка не может быть гарантирована.

Она быстро ответила:

(Хелена) Береги себя! У меня всего 1 брат.

(Армин) Не волнуйся. Настроение хорошее, фронтовое товарищество лучшее. Наша воля неукротима, и это в конечном итоге имеет решающее значение. ВП.

Хелена написала еще:

(Хелена) Я люблю тебя, братец, и горжусь тобой.

Но тут же пришло: «Сообщение не может быть доставлено из-за военного запрета на передачу сообщений и будет удалено».

На следующее утро, первого сентября, повсюду была эта новость – по телевизору, на радио, в новостном потоке телефона: «Фюрер: До 5:45 утра мы отвечали огнем. – Немецкий Вермахт отвечает на польскую агрессию со всей необходимой твердостью».

Это была война. И на ней был ее брат Армин.

* * *

В десять часов утра Адольф Гитлер выступил в Рейхстаге с речью, которая транслировалась в прямом эфире и много раз повторялась в течение дня. Отрывки из нее продолжали появляться в новостном потоке, и сегодня в школе никто больше не соблюдал предписания выключать телефоны во время занятий.

1.9.1939 10:22 – Фюрер: Я решил прибегнуть к языку, который в разговоре с нами поляки употребляют в течение последних месяцев.

1.9.1939 10:38 – Фюрер: До 5:45 утра мы отвечали огнем, теперь бомбам мы противопоставим бомбы.

Когда в обед Хелена вернулась из школы домой, ее мать сидела перед телевизором, а не за обеденным столом.

– Вы знаете о предложениях, которые я делал для восстановления германского суверенитета над немецкими территориями. Вы знаете о моих бесконечных попытках, которые я предпринимал для мирного урегулирования вопросов с Австрией, потом с Судетской областью, Богемией и Моравией, – говорил Гитлер в этот момент. – Все они оказались напрасны. Невозможно требовать, чтобы это невозможное положение было исправлено мирным путем, и в то же время постоянно отклонять предложения о мире.

Раздались бурные аплодисменты. Мама покусывала костяшку большого пальца.

– Это просто немыслимо, как они к нам относятся, – пробормотала она, едва заметив возвращение Хелены.

– В течение четырех месяцев я молча наблюдал за событиями, хотя и не прекращал делать предупреждения, – уверял Гитлер. Монтажный переход, затем: – Два дня кряду я сидел со своим правительством и ждал, сочтет ли возможным правительство Польши послать полномочного представителя или не сочтет.

«Тьфу! – послышался чей-то возглас, и: – Неслыханно!»

– Вчера вечером они не прислали нам полномочного представителя, а вместо этого проинформировали нас через польского посла, что всё еще раздумывают, подходят ли для них британские предложения. Польское правительство также сказало, что сообщит Англии свое решение. – Фюрер говорил все более яростно. – Однако неправ окажется тот, кто станет расценивать мою любовь к миру и мое терпение как слабость или даже трусость!

– Верно, – пробормотала мама.

По телевизору показывали депутатов, которые громко кричали «браво!».

– Поэтому я принял решение и вчера вечером проинформировал британское правительство, что в этих обстоятельствах я не вижу готовности со стороны польского правительства вести серьезные переговоры с нами, – добавил фюрер. – Эти предложения о посредничестве потерпели неудачу.

Хелена стояла неподвижно. Это было так, словно происходило что-то чрезвычайно великое, словно свершалось что-то чрезвычайно значительное. Ты встал с постели, как и в любой обычный день своей жизни, и вдруг все изменилось, и ты знал, что теперь ляжешь спать в совершенно изменившемся мире.

– Вся моя жизнь принадлежит моему народу – более чем когда-либо! – возбужденно воскликнул Гитлер. – Отныне я – первый солдат Германского рейха.

Было видно, как депутаты поднялись и разразились бурными криками «Хайль Гитлер!».

– Я снова надел форму, которая была для меня дорога и священна, – крикнул им фюрер, – и я не сниму ее до тех пор, пока не будет одержана победа.

Началось настоящее волнение.

Руки были вытянуты для немецкого приветствия, из-за громких криков «Хайль! Хайль! Хайль!» больше не было понятно ни слова. Доклад обрывался последними словами речи Гитлера: «Германия – слава победе!»

После чего ликованию не было предела.

Мать выключила телевизор, взглянула на Хелену и произнесла:

– Наверное, так и должно быть.

В последующие дни и часы телевидение, радио и новостные потоки передавали почти исключительно одни только сообщения о победах. Немецкие вооруженные силы, значительно превосходившие польские как технически, так и численно, прорвались без заметного сопротивления. Уже в первые же часы целенаправленные удары по компьютерным центрам польской армии сделали ее руководство практически слепым и немым и помешали нормальной работе противовоздушной обороны. В течение двух последующих дней более полутора тысяч современных немецких бомбардировщиков практически полностью уничтожили устаревшие польские военно-воздушные силы. Пятьдесят шесть дивизий, шесть из которых были танковыми, прорвали польский коридор, разгромили безнадежно отсталую польскую кавалерию и окружили польские войска под Варшавой. Спустя всего две недели польская армия практически прекратила свое существование, а 27 сентября война закончилась капитуляцией Польши.

– Возможно, Армин теперь сможет снова выйти на связь, – все чаще говорила мама, на что отец отвечал, что в целях безопасности необходимо ограничить частное общение солдат, находящихся в строю.

– Да, хорошо, – наконец сказала мама, когда пришло известие о победе над Польшей, – но я просто хотела бы узнать, как он поживает.

Они узнали об этом 30 сентября, и притом из электронного письма отцу:

«От: Капитан: Эвальд: Алеццер::Вермахт

Кому: Д-р: Йоханн: Боденкамп::Веймар

Тема: Ефр. Армин Боденкамп, 14 ТД

Уважаемый герр доктор Боденкамп,

уважаемая фрау Боденкамп,

мой скорбный долг сегодня сообщить Вам, что Ваш сын, ефрейтор Армин Боденкамп, 5.9.1939, около двух часов дня пал в бою под Петркувом. Он отдал свою жизнь в героической борьбе за немецкое Отечество.

С выражением глубочайшего сочувствия,

Алеццер,

капитан и командир роты».

19

Так началось время, когда Леттке совсем ничего не успевал, даже и думать о сексе, тем более после того, как война действительно началась. Когда он на рассвете возвращался домой, то просто падал в постель, чтобы поспать пару часов, прежде чем снова уйти.

Вместе с группой людей, отданных ему под начало, он переехал в один из больших кабинетов, где они могли сидеть все вместе и действовать по первому требованию. Поскольку они должны были работать в то время, когда были активны люди в Америке, их день начинался вскоре после полудня, когда просыпались люди на американском Восточном побережье, и редко заканчивался раньше семи-восьми утра, когда жители Западного побережья наконец ложились спать.

Американские форумы действительно представляли собой полную неразбериху. Было три крупных форума: первоначальный Американский форум, а также Республиканский форум и Демократический форум, изначально ориентированные на две крупнейшие партии страны. Но еще в США были электронные газеты, полезный инструмент в такой большой стране, где люди иной раз жили за много километров друг от друга, а почта и службы доставки не обязательно работали ежедневно, зато везде были телефонные линии; и у каждой из этих газет был свой собственный форум.

Зарегистрироваться на этих форумах было действительно легко. Не было никакого центрального ведомства, где требовалось удостоверить свою личность. Можно было просто зарегистрироваться под любым именем прямо на соответствующем форуме и сразу участвовать в дискуссиях. Леттке создал сотни псевдонимов, которые он называл «куклами для чревовещания», так много, что через некоторое время стало трудно отличать их друг от друга, а в дискуссиях заставлять их говорить своими голосами. Он составил большой список с именами, соответствующими паролями, основными сведениями о придуманных особенностях и тому подобном и повесил его на стену так, чтобы всем было видно. Каждый, кто представлял одну из «кукол» в дискуссии, отмечал это цветными флажками.

В начале их кампании к ним пришел некий Якоб Яррендорф из «Немецкого союза Фихте», чтобы обучить их иностранной пропаганде, которую они вели по поручению рейхсминистерства народного просвещения и пропаганды в отношении Америки.

– Прежде всего, следует отметить, что в Соединенных Штатах живет очень много евреев, – начал свою лекцию худощавый мужчина ростом более двух метров. – Как и везде, где это имеет место, евреи не могут не настроить против себя остальную часть населения, а это приводит к тому, что в Америке существует широко распространенная враждебность к евреям, на которой могут основываться наши действия. Кроме того, среди американского населения существует сильное пацифистско-изоляционистское движение, которое мы, конечно же, также поддерживаем. Множество ведущих членов этого движения учились в Германии, многие из них положительно относятся к национал-социализму, по крайней мере признают его правильным для Германии путем. Что для нас не проблема. Вы ведь знаете, что сказал фюрер: национал-социализм – это не товар для экспорта.

Он принес с собой диапроектор и вывел на экран изображение многочисленных имен и подписей.

– Со дня захвата власти мы придерживались стратегии привлечения американских журналистов на нашу сторону. С этой целью были созданы многочисленные организации, институты, объединения и прочие учреждения, такие как «Атлантическая ось», Маттерхорнский институт, Немецкий институт американских исследований или Немецкий фонд имени Мольтке, в рамках которых посредством организации круглых столов, повышения квалификации, лекций и прочего мы пытаемся привлечь на нашу сторону высокопоставленных американских журналистов, оказывающих значительное влияние на общественное мнение. Еще мы поддерживаем другие, уже существующие организации, которые также служат этой цели, например Международное евгеническое общество или Boston Peace Conference, ежегодную мирную конференцию, проходящую в Бостоне.

На следующем снимке были показаны две обложки одной и той же американской газеты: на первой обложке главенствовала карикатура, изображавшая немецкого солдата кровожадным гунном. На второй обложке была помещена большая, относительно привлекательная фотография Адольфа Гитлера под флагом со свастикой.

– Психология, по сути, простая, – объяснил Яррендорф, у него была раздражающая манера морщить нос на каждой второй фразе. – Если, скажем, мы приглашаем влиятельного американского журналиста выступить с лекцией перед небольшим избранным кругом и выплачиваем ему за это изрядный гонорар, который он нигде больше не получит, то он, даже если раньше распускал о нас довольно отвратительные либеральные и демократические слухи, впоследствии неизбежно взвешивал их, особенно если нам удавалось изложить ему нашу точку зрения в дискуссии так, чтобы он действительно ее понял. В большинстве случаев все заканчивается тем, что он говорит «we agree to disagree», что, конечно, смешно, но мы оставляем это в покое и наблюдаем, как впоследствии он, по крайней мере, воздерживается от дешевой эффектной пропаганды, которая на самом деле оказывает наибольшее влияние на массы. И наша цель именно в этом. Если в небольших, академических кругах ведутся различные дискуссии, то нас это не интересует, потому что это не имеет никакого отношения к общественному мнению.

Следующее изображение: карта Америки, заполненная маленькими флажками со свастикой.

– Таким образом, мы проникли в американские СМИ с помощью людей, считающих, что они служат миру, действуя в нашу пользу, – продолжил Яррендорф. – Что именно они делают? Большинство людей не привыкли формировать собственное суждение; им вполне достаточно, если они могут поверить во что-то сами, в то время как на самом деле они как попугаи повторяют мысли, которые где-то подхватили. Поэтому крайне важно убедиться, что они улавливают мысли, которые нам нравятся. Что касается СМИ в глобальной сети, прежде всего форумов, наши друзья тщательно фильтруют все комментарии, говорящие о вступлении Америки в войну, и в основном оставляют только пацифистские комментарии. В крайнем случае можно иногда оставлять несогласное мнение, но такое, которое, по возможности, опровергнет себя определенной абсурдностью. То же самое происходит и в газетных колонках писем читателей, и, конечно, многие газетные статьи тоже сформулированы с нужным нам смыслом. Таким образом, мы достигаем своего рода пацифистского непрерывного звучания американской общественности и препятствуем распространению аргументов сторонников войны.

Он выключил диапроектор.

– Еще одна вещь важна на форумах, – добавил он. – Все комментарии, в которых жалуются на удаление, должны быть тоже удалены. Как раз следует избегать того впечатления, что существует цензура, скорее, все должно выглядеть так, словно совокупность комментариев отражает общественное мнение. Американец в гораздо большей степени, чем европеец, ориентируется на то, что думают и чего хотят массы; он хочет думать и хотеть так же, как и все остальные. Если он думает, что никто в Америке не хочет войны, то он тоже не хочет войны.

– Все это звучит довольно хорошо, – сказал Леттке. – Что еще нам предстоит сделать?

Яррендорф мрачно взглянул на него.

– Проблема заключается в следующем: то, что в Америке никто не хочет войны, не соответствует действительности. Многие хотят войны, пусть даже только потому, что она сулит деловую выгоду. Наши, скажем так, друзья могут удалять нежелательные комментарии, но они не могут аргументированно вмешиваться в дискуссии – не потому, что это технически невозможно, а потому, что это не соответствует их профессиональному имиджу. Они видят себя в роли арбитров, а арбитр не участвует в соревновании. Здесь вступаете в игру вы. У вас, как мне сказали, есть техническая возможность выдавать себя за американских участников в американской части глобальной сети. Это открывает интересные возможности. Я здесь для того, чтобы совместно с вами разработать стратегии воздействия на общественные дискуссии в Штатах в нужном нам смысле.

И этим они занимались в последующие дни.

Одной из стратегий было начать обсуждение с несколькими «куклами» одновременно. Одна из «кукол» выдвигала основные аргументы, после чего сразу же следовало одобрение со стороны других «кукол»: было ясно, что американцы еще больше, чем европейцы, придают значение тому, чтобы относиться к большинству, потому как этот маневр регулярно приводил к изменению собственного мнения у многих реальных участников дискуссии.

Другая стратегия заключалась в том, чтобы две «куклы» спорили друг с другом, причем одна «кукла», которая изначально высказывалась за участие США в войне, постепенно «позволяла убедить» себя и в конце концов признавала правоту другой стороны. Это тоже производило хорошее впечатление.

Через некоторое время они начали использовать компьютеры для поиска сообщений на форумах по определенным ключевым словам и отфильтровывали дискуссии для вмешательства. Так они смогли работать еще эффективнее.

Кроме того, каждую неделю проводилась встреча с двумя учеными. Один из них был американистом, прожившим долгое время в Соединенных Штатах и хорошо понимавшим американскую психологию, другой был специалистом по пропаганде из штаба Геббельса. Вместе они прорабатывали аргументы сторонников войны, которые группа Леттке собирала на протяжении недели, и искали способы их оспорить и стратегии для опровержения.

– Американец живет с ощущением, что ему не нужен остальной мир, – снова и снова заявлял американист. – Он знает, что Америка слишком велика, чтобы когда-либо стать завоеванной, поэтому ему нечего бояться, если он никуда не станет вмешиваться. Это то, за что нам следует зацепиться.

– Неужели Америка действительно настолько велика, что ее невозможно завоевать? – удивленно спросил Леттке.

– Чепуха, – с презрительной усмешкой ответил специалист по пропаганде. – Вспомните историю. Те же завоевания Чингисхана. Это были значительно большие, значительно более пустынные территории. Любую страну можно завоевать.

– Американцы этого не знают, – добавил его коллега. – Для них история началась всего сто пятьдесят лет назад.

Леттке именно так и показалось. Через упомянутую подставную фирму они подписались на некоторые американские электронные газеты, чтобы быть в курсе, что обычные американцы узнаю́т из новостей, и постоянно удивлялись тому, насколько мало освещались события, происходившие за пределами Америки. Польская кампания закончилась раньше, чем американская общественность обратила на нее внимание, и даже оккупация Дании и Норвегии в марте и апреле 1940 года оставила большинство американцев равнодушными. Настроение изменилось только в мае, с началом французской кампании, особенно когда после Бельгии и Нидерландов пала и Франция.

Франция завоевана! Париж захвачен! Они отпраздновали это шампанским, которое кто-то из группы раздобыл потайными путями. Настроение в тот день было хорошее, веселье лилось через край, как напиток в бокалах. Несмотря на то что среди них были и женщины, разговор как-то дошел до овеянных тайной приютов организации «Лебенсборн»: один из мужчин рассказал о друге, утверждавшем, что бывал там для выполнения своего арийского репродуктивного долга.

Одна из женщин возразила, что это просто дикие истории. Приюты организации «Лебенсборн» предназначены только для того, чтобы незамужним матерям арийской крови позволить и облегчить вынашивание своих детей.

– Я слышал по-другому, – возразил рассказчик, тяжело ворочая языком. – Понятно, что фюреру необходимо здоровое потомство, и чем больше, тем лучше. Поэтому туда может заявиться мужчина, и если он пройдет тест на принадлежность к арийской расе, то ему предоставят девушку и – БАХ!

– С нашим герром Леттке они обойдутся даже без теста на принадлежность к арийской расе, – ухмыльнулся другой. – Это называется «пришел, увидел и… кончил».

Все громко захохотали, даже женщины.

Леттке бросило в жар, но, прежде чем он успел ответить, на его столе зазвонил телефон. Именно сейчас!

Он взял трубку. Это была его мать, которая, как обычно, страдальческим голосом произнесла:

– Мне кажется, пришла та посылка, которую ты ждал.

– Что? – Ему потребовалась пара мгновений, чтобы сообразить, о чем шла речь. – А, хорошо. Благодарю.

– Ты хотел, чтобы я сразу же дала тебе знать, – недовольно продолжила она.

– Да, – ответил он, вполуха прислушиваясь, как компания строила дикие догадки о его способности производить потомство.

– Мне нужно открыть ее сейчас?

– Нет!

– Но она адресована мне, – настаивала его мать. – Из книжного магазина издательства «Кнут и Риче». В Берлине.

– Это то, что я заказал, – сказал Леттке. – Просто положи ее ко мне.

– Там внутри книга, верно?

– Я же тебе говорил. – Разговор рядом с ним переключился с темы «Лебенсборна» на любовную жизнь католических монахинь. – Но тебя она не заинтересует.

– Послушай, как ты разговариваешь со своей матерью? Я пока еще сама решаю, что мне интересно, а что – нет.

Это снова был один из тех моментов, когда Ойген испытывал непреодолимый порыв просто повесить трубку, встать и уйти, просто уйти. Уехать из города, уехать в другой, как можно более отдаленный город, начать все заново под другим именем и больше никогда не возвращаться, больше никогда не выходить на связь, исчезнуть так же, как и его отец, – и быть свободным, наконец-то свободным.

Упоительная идея, которая одновременно заставляла его вздрагивать. Когда он так думал, ему всегда казалось, что он стоит на краю огромного водопада и смотрит в глубину, окутанную брызгами. Он знал, что никогда не сможет решиться и прыгнуть.

– Ну, если хочешь, можешь раскрыть, – устало произнес он.

– Я просто хотела сообщить тебе, – парировала она. – Потому что ты говорил, что я должна это сделать.

– Да. Хорошо. Спасибо. Но теперь мне нужно вернуться к работе.

– Ты опять вернешься только завтра утром?

Леттке закатил глаза.

– Скорее всего.

Он уже почти полгода приходил домой только утром!

Она пробормотала что-то, чего он не понял, затем повесила трубку. Еще какое-то время Леттке держал трубку в руке, пытаясь сообразить, что же на этот раз ей могло не понравиться. Он ненавидел подобные разговоры. Теперь ему снова придется весь остаток дня провести с мыслями о том, что в глазах своей матери он сделал не так, и он опять не сможет это понять. Он еще ни разу этого так и не понял.

Когда он повесил трубку, речь шла уже не о «Лебенсборне», а о французских женщинах и о том, обладают ли они особым обаянием – тема, заставившая присутствующих немецких женщин заметно разозлиться.

Но в какой-то момент шампанское наконец было выпито, и они снова принялись за работу. Или как минимум попытались. В этот день – и в эту ночь – они уже не будут действительно эффективными.

По этой причине, а еще из-за того, что мысль об ожидающей его посылке не давала ему покоя, Леттке освободился раньше обычного, переложив ответственность на своего заместителя, и пошел домой, как всегда с фонариком отыскивая дорогу по темным улицам Веймара. Правда, до сих пор ни один английский бомбардировщик не проникал так далеко вглубь страны, но все же это могло произойти.

Его мать еще не спала, удивилась, что он пришел, но ничего не сказала. Как обычно, она поставила перед ним еду, разогрев ее самостоятельно.

– Раз уж ты вернулся так рано, – проворчала она.

Она так и осталась сидеть за столом и смотрела, как он ест. Он едва ли ощущал вкус еды, да и в целом не был голоден, а ел только для того, чтобы успокоиться. Возможно, не мешало бы снабдить организм питательными веществами.

Затем, когда тарелка была пуста, мать поднялась, что-то пробормотала и легла спать, вся исполненная немого упрека. И он наконец остался один на один с посылкой. Мать ее так и не открыла.

Он поднял ее, осмотрел со всех сторон. Адресована Евсевии Леттке, он совершил заказ от ее имени, с ее телефона. Она же и оплатила посылку – это она могла сделать совершенно спокойно, ведь все еще оставались тысяча триста рейхсмарок, которые он для нее спас! Самое главное, что нигде не должно было остаться следов, ведущих к нему.

Он разорвал упаковку, достал книгу. «Проф. д-р Элена Кролль, Введение в программирование. 7-е переработанное издание».

Обложка была ужасная: ярко-розовая, с черно-белым цветочным узором. И когда он открыл книгу, лучше не стало. Каждая глава была украшена цветочками, как будто это была книга с советами по макияжу или чем-то подобным. Невольно он начал дотрагиваться до страниц с опаской.

Он прочитал введение. Прежде всего там повторялась известная история о лорде Бэббидже и леди Лавлейс, в основном так же, как рассказывали в школе, только ее дополнили несколькими картинками. Затем шло долгое и развернутое рассуждение о том, почему программирование было женской работой…

Сейчас ему совсем не хотелось этого знать. Он сердито листал дальше, ища главу, в которой наконец-то переходили к делу. Программирование, прочитал он, было похоже на выпечку пирогов. Что, простите? Тогда почему это всегда называли набором программы? Об этом не говорилось. В общем, книга была написана ужасно неразборчиво, все объяснялось примерами из домашнего хозяйства, цветочными клумбами, хранением запасов, покупками, одеждой, кулинарными рецептами…

Он нетерпеливо продолжал листать. Единственное, что он понял сразу, так это то, что аббревиатура НЯП означает «немецкий язык программирования» и что он по принципу идентичен УЯП, или «универсальному языку программирования», основы которого восходили к леди Аде Лавлейс. Только НЯП использовал немецкие термины. Например, программа выглядела так:

ЕСЛИ (Год МОД 4 = 0 И Год МОД 100 <> 0) ИЛИ Год МОД 400 = 0

ТОГДА ВисокосныйГод <– ДА

КРОМЕ ВисокосныйГод <– НЕТ

Леттке уставился на эти строки, пытаясь понять, что они обозначают и как это связано с тем, что он только что прочитал, но ему это так и не удалось. МОД, как он выяснил, обозначало деление по модулю, то есть вычислительную операцию, в которой одно число делилось на другое, был интересен только остаток. Но почему скобки? И почему так? Его мозг чувствовал себя заблокированным, сплошь забитым цветочным грунтом, косметикой или кремом для рук.

Основными понятиями программирования были: во-первых, разветвление, проиллюстрированное рисунком, где была изображена ветка с листьями и цветами на ней, а во-вторых, цикл, иллюстрированный эскизом упакованного подарка. Затем следовали такие понятия, как «узлы», «корни» и «ответвления», с помощью которых обозначались какие-то «вложенные процессы»…

А?

Теперь наконец-то речь зашла о «наборе», о «схемах», которым можно было следовать при программировании, причем как «сверху вниз», так и «снизу вверх», и выбор зависел от формулировки задачи. Далее, в разделе под названием «Продвинутое программирование», без конца повторялись понятия «продолжение рода», «наследственность», «отношение отцов и детей»…

В этот момент Ойген Леттке резко захлопнул книжку, приобретенную с такими хлопотами, и оттолкнул ее от себя, словно ощутил пробуждение от ужасного приторного сна.

С трудом спасся. Таким было чувство, которое наполняло его: если бы он прочел еще хоть одну страницу, он бы безнадежно утонул в болоте. В изысканно пахнущем, но все же болоте.

Он ощутил порыв потрогать, не выросла ли у него от этого чтения грудь. Он встряхнулся и с отвращением отодвинул книгу подальше. Нет, это было не для него. Во всяком случае, он никогда не был тем парнем, который мог хорошо учиться по книгам. И эта книга определенно не поможет ему разобраться в программировании.

На мгновение он попытался снова подумать о своенравной рыжеволосой даме и о том, как она скрылась из вида. Но воспоминание о ее соблазнительных ягодицах уже потускнело.

Для некоторых вещей цена была слишком высока.

Он взял книгу и запрятал как можно глубже в шкафу для одежды, потом разорвал транспортировочную картонную коробку и счет в мелкие клочья. Это помогало хорошенько успокоиться.

20

Примерно через месяц после похорон Армина мать Хелены обратилась к ней со словами:

– В субботу вечером к нам придет гость. Я бы хотела, чтобы ты присутствовала на ужине и немного принарядилась.

Хелена, предполагавшая, что гостем будет важный коллега или даже начальник ее отца, покорно последовала совету, съездила в парикмахерскую и перед самим событием даже сделала макияж.

– Губные помады сейчас невероятно трудно достать, – сказала ее мама, протягивая ей тюбик.

Конечно, ведь идет война. Но этого она не добавила. О войне в доме Боденкампов теперь говорилось без былого воодушевления.

Хелена только пожала плечами. Она не пользовалась губной помадой, поэтому соответствующие проблемы с поставками обошли ее стороной. Она все равно старалась использовать ее как можно меньше, но даже пара тонких линий заставила ее почувствовать себя чересчур нарядной. Но ее мать была довольна, и Хелена подчинилась.

Однако гостем оказался совсем молодой врач, он был лишь немногим старше нее самой. Он принес цветы, и, к удивлению Хелены, вручил их не ее матери, а ей, пробормотав неловкий комплимент. И казалось, что мама восприняла это как должное!

Именно в этот момент она начала догадываться, что происходит.

Потом они направились к столу. Странно было вдруг снова увидеть кого-то сидящим на том месте, где обычно сидел ее брат, тем более кого-то примерно такого же возраста. Но этот молодой человек, его звали Ральф Кауфман, и, насколько поняла Хелена, он состоял в родстве с кем-то из верхушки партии, был, в отличие от Армина, чрезвычайно разговорчив.

За аперитивом разговор по-прежнему крутился вокруг политики. Они с отцом посмеивались над нерешительными действиями французов, собравшихся у Западного вала, чтобы… ничего не предпринимать. Тем временем конфликт называли «сидячей войной», и, когда о нем сообщали по телевизору, создавалось впечатление, что показывают всегда одни и те же кадры. Они говорили об объявлении войны Англией, ее воздушных атаках и нападениях немецких подводных лодок на английский флот, но едва были допиты бокалы, разговор перешел на медицинские темы.

И становился все более «неаппетитным». Во время первого блюда, светлого куриного бульона, их гость читал лекцию о различных видах мокроты при кашле, во время основного блюда, когда подали жаркое с клецками, он объяснял процесс образования гноя, а за десертом с мороженым он описывал свой опыт работы с некрозами. Если бы она не была дочерью хирурга и не привыкла к подобному, то это вполне могло бы испортить Хелене аппетит. Мать постоянно предпринимала робкие попытки направить разговор в такое русло, которое касалось бы и ее, и Хелены, но молодой человек, казалось, стремился получить работу в институте отца, а не его дочь, во всяком случае, не реагировал на эти попытки.

Хелена вздохнула с облегчением, когда наконец-то все закончилось и он ушел.

– Ну? – спросила она отца. – Примешь его на работу?

Отец поморщился:

– Вообще-то вопрос так не стоял…

– Значит, вы действительно хотите меня сосватать, – констатировала Хелена, не зная, смеяться ей, плакать или сдаться.

Мать издала один из своих театральных вздохов, как она делала всегда, когда видела, что ее неправильно поняли.

– Мы просто хотим тебе немного помочь расширить круг общения.

– С доктором Франкенштейном? Ну, большое спасибо.

– Хелена, – серьезно сказал отец, – дело в том, что после жертвы, которую принес Армин, ты единственная, кто может продолжить наш род. Это ответственность перед нашим народом и Отечеством, и мы должны осознавать эту ответственность.

Хелена растерянно посмотрела на отца.

– Другими словами, – наконец произнесла она, – ваш ответ: да. Да, вы хотите меня сосватать.

– Но ты же ни с кем не встречаешься, – упрекнула ее мать. – Когда ты не в школе, среди одних девочек, ты сидишь дома и зарываешься в свои школьные дела!

– Да, и что? – вспылила Хелена. – Так уж вышло, что мне нужно сдавать экзамен на аттестат зрелости! И представь себе, мне нужно готовиться!

Она действительно так делала: зарывалась в свои школьные предметы, даже в те, которые ей не нравились. Ей казалось настолько нереальным, что свирепствовала война, а по телевизору сообщали о бомбардировках таких городов, как Куксхафен и Вильгельмсхафен, а тем временем занятия продолжались, словно ничего не изменилось. Ее одноклассницы тем временем подсчитывали, сколько у них «еще осталось» недель до выпускных экзаменов, а все остальное было второстепенным.

Несмотря ни на что, ее родители продолжали устраивать сватовство, а Хелена просто не могла им отказать. Не в последнюю очередь потому, что ей действительно хотелось встретить мужчину, который полюбил бы ее.

Так она пережила вечер с высокопоставленным эсэсовцем, он очень хорошо выглядел и к тому же был чрезвычайно вежлив. Но общаться с ним было ужасно утомительно. Что-то не заладилось, и она не почувствовала ни малейшего интереса с его стороны. Зачем вообще он пришел? Ей казалось, что она могла бы раздеться перед ним догола, а он просто продолжал бы вежливо кивать и произносить односложные предложения. Возможно, правдой было то, что кто-то однажды сказал ей: многие мужчины в СС любили только мужчин, а не женщин? Она понятия не имела, как это происходит, но для себя решила, это был именно такой случай.

По крайней мере, такое объяснение было лучше, чем то, что она просто не вызывала ни малейшего эротического влечения.

После этого она убежала к Мари, которая всегда находила время для нее, даже теперь, когда наемных работников забрали в вермахт и дел у нее стало больше, чем когда-либо.

– Не позволяй им себя ни к чему принуждать, – сказала она после того, как Хелена ей выплакалась. – Ты найдешь того, кто подходит тебе и полюбит тебя. Непременно. Когда придет время, это случится.

– Мари, идет война! – всхлипнула Хелена. – Мужчины умирают. Скоро их не хватит на всех женщин!

Возразить на это Мари было нечего. Она просто обняла ее покрепче, и так они сидели, пока боль не затихла.

Вскоре наведался в гости гораздо более взрослый мужчина, офицер вермахта по имени Бодо ван Хофтен, демонстрировавший странную сальную ухмылку. То, чего не хватало эсэсовцу по части эротического интереса, у этого герра было с избытком. Во время разговора за столом он неотрывно мерил ее настолько жадными, похотливыми взглядами, что Хелена не могла перестать снова и снова ощупывать застежку своего платья, потому как не могла избавиться от подозрений, что у ее собеседника была способность раздевать женщин взглядами.

А еще у него были толстые, когтистые пальцы! Мысль о том, чтобы позволить им прикоснуться к себе, попросту приводила Хелену в ужас.

Но с кем только он не был знаком! С Богом, всем миром и самим фюрером. А насколько многочисленной и влиятельной была его семья! Хелена увидела, как загорались глаза ее матери от того, что мужчина из себя изображал.

– Он ведь совершенно очарователен, не так ли? – сказала мама потом.

Хелена закашлялась:

– Он разочаровал меня до отвращения.

Мать с негодованием посмотрела на нее:

– Ты могла бы быть чуточку более благодарной.

– А ты могла бы оставить меня чуточку в покое, – возразила Хелена и поспешила из комнаты, чтобы запереться в своей.

В апреле были совершены первые воздушные налеты британских Королевских военно-воздушных сил на Веймар, но ничего страшного не произошло. Несколько фугасных и зажигательных бомб упало недалеко от города, не нанеся серьезных повреждений.

Вскоре пришло время выпускных экзаменов, дней, полных волнений, словно выбитых из времени и пространства и повседневной политики. Они томились под запертыми дверями, потели над заданиями, пока часы тикали, а надзирающие учителя рыскали между рядами парт; они сравнивали ответы, злились, испытывали облегчение, отчаивались, находились в растерянности. Отвечали на вопросы перед суровыми комиссиями, у кого-то был полный отказ мозга, а у кого-то – неожиданная полоса везения.

И наконец получили аттестаты и узнали свои оценки.

Хелена взяла листок, пробежала его глазами, почувствовала подступившее разочарование, более внимательно изучила его, и разочарование усилилось. Оценки были неплохими, но и не очень хорошими. Недостаточно хорошими, чтобы иметь существенные шансы поступить в университет. Тем более потому, что женщинам отводилось не более десяти процентов учебных мест.

Что теперь? Как оглушенная, Хелена сложила вещи, огляделась еще раз – это ведь прощание с ее гимназией, пришло ей на ум! Но на большее, чем короткий прощальный взгляд, ее сил уже не хватило. Она лаконично попрощалась с остальными и ушла, уехала домой на том же автобусе, что и всегда, в последний раз, и не знала, что ей теперь делать.

Но как раз когда она стояла перед домом своих родителей, ее телефон в сумке сообщил о получении электронного письма с пометкой «ВАЖНОЕ».

Она вытащила аппарат и прочитала:

«От: Розмари: Фелькерс::нса

Кому: Хелена: Боденкамп::веймар

Тема: Предложение о работе

Уважаемая фройляйн Боденкамп,

мы с интересом следили за Вашим становлением с тех пор, как Вы заняли второе место в конкурсе по программированию для немецких гимназий в 1938 году. Теперь, насколько нам известно, Вы получили аттестат об окончании школы.

Если у Вас нет других планов, мы будем рады, если Вы рассмотрите возможность трудоустройства в нашем ведомстве.

Если Вы заинтересованы, просто ответьте на это электронное письмо.

Также я к Вашим услугам для ни к чему не обязывающего разговора.

Хайль Гитлер!

Розмари Фелькерс,

руководитель отдела программирования,

Управление национальной безопасности».

* * *

– Но, детка, тебе не нужно работать! – воскликнула мать, когда узнала об этом письме и о том, что Хелена уже ответила и назначила встречу.

– Но я хочу, – ответила Хелена и отправилась туда на следующий день, все осмотрела, не нашла ничего, что вызвало бы у нее возражения, и тут же подписала договор о приеме на работу и обязательство по неразглашению конфиденциальной и секретной информации.

21

Так началась работа Хелены в Управлении национальной безопасности.

Ведомство располагалось в огромном здании времен кайзеровской империи, истинных масштабов которого невозможно было представить снаружи, но в значительной мере казавшемся покинутым. Целые коридоры были без света, многие дверные таблички оставались пустыми, и половина столовой представляла собой пустой участок без столов, огражденный лентой.

Фрау Фелькерс, главная начальница, лично присматривала за ней. Она проводила ее, представила будущим коллегам и показала кабинет, в котором отныне ей предстояло работать. Фрау Фелькерс была худощавой, седые волосы носила собранными в пучок и с напряженной веселостью рассказывала о собственных начинаниях в качестве наборщицы программ: это было примерно в 1900 году, когда на Всемирной выставке в Париже электронные компьютеры экспонировались как сенсационная новинка.

– В школе у нас была только аналитическая машина, хоть и с электрическим приводом, но, конечно, все еще производившая механические вычисления. Из-за шума, который она издавала, мы назвали ее «швейной машиной».

Для начала она поручила Хелене простое задание: ей нужно было прогнать список ключевых слов по записям на Немецком форуме, особенно старым, сделанным до захвата власти, и затем составить список людей, которые использовали одно или несколько ключевых слов. Список ключевых слов содержал в основном огромное количество бранных слов (таких, как «предатель», «диктатор», «идиот», «сумасшедший», «маньяк» и т. д.) и агрессивных глаголов (например, «убить», «застрелить», «замочить», «устранить», «истребить» и т. д.), и результат поиска был действителен только тогда, когда фамилия Гитлер или выражение «фюрер» появлялось в том же предложении, что и одно из ключевых слов.

Изначально Хелена занималась созданием соответствующей поисковой программы. Каждую запись сначала нужно было разбить на отдельные предложения, только потом запустить поиск. Предложения, в которых не содержалось ни фамилии Гитлер, ни выражения «фюрер», по логике не следовало принимать во внимание.

Хелене показалось неправдоподобным, что такой программы поиска еще не существовало. Гораздо более вероятным ей казалось, что это задание было тестом, поэтому она прилагала соответствующие усилия, чтобы сделать программу безупречной и четкой, как их учили.

Столовая даже в обеденное время не заполнялась полностью, была чем-то вроде общего места встречи. Здесь Хелена постепенно ближе познакомилась со своими коллегами: с грубоватой, громогласной Хедвиг, которой после еды постоянно нужно было выйти покурить и которая жалела, что наборщицы больше не сидели втроем в одном кабинете, как раньше. С меланхоличной Фридлиндой, самой старшей среди них, которая любила рассказывать о своей молодости в Берлине в бурные двадцатые, особенно о том вечере, когда она сидела в баре рядом с Жозефиной Бейкер. И с несколько боязливой Уллой, которая всегда была сильно накрашена, чтобы скрыть проблемную кожу, и о которой поговаривали, что у нее неудачный роман с женатым мужчиной.

Женщины рассказали ей, что раньше в ведомстве было больше сотрудников, значительно больше. До войны. Но с тех пор почти все мужчины были призваны в вермахт, и многие программистки отправились в Берлин работать в Главном управлении имперской безопасности, у других появились дети, и они забросили свою профессию.

Задание Хелены включало вторую, гораздо более сложную часть: для каждого имени из ее списка она должна выяснить, с кем именно этот человек поддерживал более тесный контакт. С кем жил вместе, кто был по соседству? С кем он обменивался множеством сообщений или электронных писем или с кем много созванивался? С кем вместе работал? С кем был в родственных отношениях?

Все это можно было почерпнуть из имеющихся данных. У нее был доступ к реестру регистрации по месту жительства, поэтому она могла найти по имени соответствующий адрес, а также людей, зарегистрированных по тому же адресу или в непосредственной близости. Она могла получать доступ ко всем хранящимся сообщениям и электронным письмам, а также к списку всех телефонных звонков: узнать, что все сообщения и все электронные письма, которые когда-либо были написаны или получены, все еще хранятся в определенном хранилище, даже удаленные с индивидуальных устройств, было для Хелены немалым потрясением. Точно так же каждый телефонный звонок регистрировался с указанием даты, времени, продолжительности вызова и номеров собеседников: ужасно!

За первые несколько недель она узнала еще много вещей, о которых раньше никогда не догадывалась. Например, что можно точно определить местонахождение каждого портативного телефона. Изначально это была не мера слежения, а простая техническая необходимость, ведь чтобы связаться с конкретным собеседником, системе должно быть известно, где он находится. Поэтому каждый телефон, как только его включали, посылал сигнал наиболее доступной радиовышке. Если набрать чей-то номер, то компьютер, задачей которого было установить соединение, просматривал в соответствующем каталоге, через какую радиовышку доступен номер, а потом переадресовывал на нее звонок. Компьютер радиовышки напрямую посылал устройству радиосигнал и заставлял его зазвонить.

Правда, одной из мер слежения было хранение всех этих данных в огромных хранилищах данных НСА, чтобы в любой момент владельца телефона – а это был практически каждый – можно было отследить, где и когда тот находился.

Хелена также узнала, что все телефоны постоянно прослушиваются. В НСА был собственный отдел, занимавшийся этим по поручению полиции или тайной полиции. Владелец телефона ничего об этом не подозревал, да, его можно было подслушивать из НСА даже тогда, когда он думал, что отключил свой телефон! Если кто-то вызывал подозрения, все его телефонные разговоры записывались и даже эти записи никогда не удалялись, а все хранились в готовности к поиску. Был даже проект по прослушиванию телефонных звонков со специально разработанных компьютеров и проверке их на наличие определенных ключевых слов, но насколько далеко продвинулся этот проект, узнать не удалось.

Все эти возможности позволяли быстро составить сеть приближенных лиц для каждого имени, но, как только Хелена поняла принцип, эта работа ей быстро наскучила. Неужели все это нужно делать вручную? Она поразмышляла некоторое время, а потом принялась писать еще одну программу для автоматизации этого процесса. Она использовала список тех, кто когда-либо оскорбил фюрера (строго говоря, важны были не имена, а персональные гражданские номера, поскольку они однозначно идентифицировали их по всему Рейху; персональный гражданский номер никогда не присваивался дважды), в качестве входных данных для программы, которая автоматически искала взаимосвязи и, если находила, также проверяла их записи на Немецком форуме. Она проводила сравнение частотности слов, используемых этими людьми, с общей частотностью и таким образом извлекла список других ключевых слов, значительно чаще, чем обычно, встречавшихся в среде этих нарушителей спокойствия и поэтому подходивших для поиска проблемных людей, которые были слишком осторожны, чтобы открыто уничижительно высказываться о фюрере на форуме.

Итак, это была толстая кипа бумаг, которую Хелена предъявила своей начальнице три недели спустя.

– Я же вам говорила, что на бумагу установлена норма выдачи, – сразу же проворчала фрау Фелькерс. – Не нужно печатать списки имен, достаточно того, что они есть у нас на компьютере.

– Это не список имен, – возразила Хелена. – Это всего лишь каталог списка имен, который я создала. И предложение об уточнении списка поисковых запросов.

– Всего лишь каталог списка имен?..

Фрау Фелькерс с широко раскрытыми глазами перелистывала страницы. На самом деле, весь характер ее реакции был настолько бурным и неожиданным для Хелены, что она сжалась от страха: было ли ошибкой отклониться от поставленной задачи и написать программу?

Или… фрау Фелькерс почувствовала в ней соперницу?

До сих пор Хелена ни на секунду не задумывалась о такой возможности, но теперь, когда она могла почувствовать инстинктивный страх в реакции своего высшего начальства, ее, в свою очередь, охватило сильное беспокойство, что она переусердствовала с программированием.

Тем временем фрау Фелькерс приступила к чтению программы, с помощью которой Хелена отфильтровывала дополнительные ключевые слова. Ее глаза расширились еще больше, ее дыхание… она прямо-таки сопела.

– Мы… мы в выпускном классе обсуждали похожую проблему, – торопливо сказала Хелена. – Это навело меня на мысль поступить таким образом.

– Неужели? – произнесла фрау Фелькерс, не отрывая взгляда от текста программы. – Что же это была за проблема?

– Эм…

Ей не удалось придумать ни одной. Потому что то, что она сейчас сказала, было неправдой. Ей просто пришла в голову мысль так оправдаться.

К счастью, ее начальница не настаивала на ответе. Вместо этого она опустила распечатку программы перед собой на стол и сказала:

– Ну, вполне сносно. Жаль только бумагу. Мы не распечатываем здесь никаких программ, запомните это.

Затем она откашлялась, поправила воротник блузки и продолжила:

– Всё это, разумеется, было испытанием. Полагаю, вы и сами уже догадались. Нужно было выяснить, относитесь вы к тем, кто просто тупо следует инструкциям, или к тем, кто думает сам. Похоже, вы прошли это испытание.

– Спасибо, – сказала Хелена. В школе они обычно распечатывали готовую программу, чтобы учительница могла записать свои замечания и, конечно, поставить оценку за работу. – Я просто стараюсь служить рейху.

– Похвальное отношение, – сказала начальница и на долю секунды позволила себе улыбнуться. Затем она положила руку на стопку бумаги и продолжила: – Я передам это дальше. Теперь вы можете служить рейху, ознакомившись со структурой таблиц, в которых хранятся протоколы политической полиции. Сопоставьте, кто из ваших списков уже однажды привлекал ее внимание, пусть даже в мелочах.

– Да, – покорно ответила Хелена.

Изучение таблиц политических протоколов стало ее работой в течение следующих недель – и какой работой! Должно быть, структуру таблицы придумала либо садистка, либо сумасшедшая. Все это было невероятно сложной конструкцией, полной вложенных отношений, наполненных ссылками на ссылки на ссылки, а идентификаторы были похожи друг на друга и сбивали с толку. Посмотрев на программы, которые обращались к этой структуре, она обнаружила, что никто ни разу за десять лет не изменил их: неудивительно, поскольку даже самое маленькое дополнение потребовало бы изменений в десятках других мест. Никто в здравом уме не стал бы делать это без крайней необходимости.

В конце концов, ей и не нужно было этого делать. Она могла выполнить задачу, написав совершенно новую программу, совершенно не зависящую от существующей. И это было достаточно сложно. Она делала наброски, неразборчиво писала, чертила, вырывала листок за листком из своего блокнота, чтобы увидеть, как все устроено, прежде чем ввести первую строчку в машину, и не раз начинала сомневаться в себе. Может быть, она не была такой хорошей программисткой, как все постоянно утверждали?

Часто она забывала о времени и пространстве вокруг, приходила в себя только тогда, когда на улице уже давно стемнело. В первое время она всегда пыталась нащупать свой телефон, ожидая увидеть там тревожные сообщения от матери, но ее телефон, конечно, лежал у сторожа, как и было предписано.

В такие вечера она время от времени замечала, что у бокового входа стоял грузовик, из которого люди в комбинезонах выгружали новые компьютеры и вносили в здание большие машины, самые большие и мощные, которые производил «Сименс». В том, как происходила такая доставка, было что-то поразительно скрытное; наблюдать за этим было почти все равно что наблюдать за торговлей украденными товарами. Грузовик с выключенными фарами перемещался задним ходом к погрузочной платформе, люди в комбинезонах двигались сгорбившись и торопясь, а когда все было выгружено, спешили снова уехать. И грузовик никогда не включал фары до тех пор, пока не сворачивал на улицу.

Однажды во время такой доставки она увидела, как пришел мужчина, который показался ей необычайно знакомым. Он был стройным, с развевающейся белой шевелюрой, как у безумных дирижеров в фильмах, и, когда он вышел из темноты улицы и поднялся по лестнице на ярко освещенный прямоугольник погрузочной платформы, она увидела, что он одет в пиджак поверх клетчатой рубашки, а под мышкой нес потертый кожаный портфель.

Хелена неподвижно стояла у окна и смотрела, как он беседовал с мужчинами. Судя по их реакции, они знали его, и, что бы там ни происходило, он, казалось, был частью их коллектива, потому как потом он с величайшим самообладанием исчез внутри здания.

Она тоже знала этого человека, видела его раньше – только где?

Позже она вспомнила, но это еще больше запутало ситуацию: его звали д-р Бертгольд Данцер. Она неоднократно видела его в клинике, где работал ее отец, познакомилась с ним много лет назад.

Но д-р Данцер был медиком, точнее, исследователем мозга. Он не имел ни малейшего отношения к компьютерной технике.

Так что же он здесь делал?

22

Она только наполовину закончила свою программу, когда получила распоряжение явиться лично к герру Адамеку, руководителю НСА, о котором ходило множество слухов, но его она еще ни разу не видела в лицо.

Она заметно нервничала, когда открыла дверь его кабинета. Это был темный кабинет, пахло сигаретами и затхлым воздухом. Вероятно, проветривали помещение не часто, наоборот, на высоко расположенных окнах висели плотные серые шторы, которые могли быть белыми лет пятнадцать назад. На стене висела огромная карта Европы, где цветными клейкими лентами были отмечены нынешние линии фронта.

Герр Адамек сидел за массивным, старинным и почти пустым письменным столом и, действительно, как и рассказывали, был в инвалидном кресле.

– Добрый день, – сказала она. – Хелена Боденкамп. Мне сказали, что нужно зайти к вам.

– Добро пожаловать, – радушно сказал он. – Простите, что я не встаю.

Хелена не знала, что ей ответить.

– Конечно.

– Присаживайтесь. – Он указал на стул за письменным столом и наблюдал за ней, пока она повиновалась его приглашению. Затем он спросил: – Боденкамп… Возможно ли такое, что ваш отец является тем самым исследователем рас, который разработал тест на принадлежность к арийской расе?

– Эм… думаю, да, – ответила Хелена. Ее отец редко рассказывал дома о своей работе; но однажды у нее сложилось соответствующее впечатление.

– Во всяком случае, вы, очевидно, так же изобретательны, как и он. – Он вытащил из ящика стопку бумаги, в которой она узнала свой каталог списка имен. – Вы сами это придумали? Программу, которая может идентифицировать группы людей со схожими воззрениями?

– Эм… да. – Она слишком часто говорила «эм». И ей, наверное, лучше не важничать перед начальством. – То есть, что касается процесса, я вдохновилась схемой, называемой методом Эдит Кампфмюллер. В 1929 году она оптимизировала каналы распределения на фабрике в Левенкрузене.

– Эдит Кампфмюллер, – повторил Адамек, подняв брови.

Хелена с некоторым смущением втянула голову в плечи.

– Она скорее эдакая героиня среди программисток. Я не думаю, что это имя вам о чем-нибудь говорит.

Адамек улыбнулся:

– О, напротив.

Он развернул свое инвалидное кресло в сторону, где на приставном столике стоял его компьютер, включил устройство и вывел на экран программу.

Ее программу. Хелена сразу ее узнала.

– Вы удивлены, что я читаю программы? – спросил Адамек.

– Да, – призналась она.

– Я действительно их только читаю. Иногда приходится. Во время Мировой войны, когда мы создавали первую сеть для портативных телефонов, мне приходилось очень тесно сотрудничать с программистками. Необходимые программы должны были точно соответствовать схемам, поэтому важно было в точности понять, как программистки истрактовали мои предписания. И лучший способ узнать это – научиться читать программы.

– О, – вырвалось у Хелены.

Перед ее внутренним взором появились изображения деталей машин, масляных и массивных, антенн, электрических кабелей, предохранителей, керамических изоляторов и пучков проводов, а также коммутационных блоков, которые, с точки зрения программ, были просто доступными, удобными в использовании символами. Она видела подобные установки только один-единственный раз, когда была в Берлине вместе с другими победительницами конкурса по программированию, но тогда ее заворожило и до сих пор завораживало то, что массивной грозной техникой мужчин можно легко управлять с помощью слов, которые написала женщина.

Адамек пролистывал программу, и с каждой прочитанной страницей его лоб морщился все больше.

– Я не вижу, что вы тут переняли из схемы Кампфмюллер.

Хелена откашлялась.

– Это было всего лишь вдохновение. Я руководствовалась основной идеей того, как она устанавливает связи, а затем оценивает их. То же делаю и я. Если заглянете на шестую страницу, туда, где начинается цикл.

Он искоса бросил на нее взгляд.

– Такие вещи вы помните наизусть?

Хелена насторожилась.

– Конечно.

Безусловно, это была еще одна проверка. Как можно написать работающую программу, если не держать в голове основную структуру?

Он продолжал читать. При этом его губы шевелились, словно он разговаривал сам с собой. Хелена наблюдала за ним. Он был очень худой, как человек, которого заботило все, кроме еды. Бритье ему тоже не казалось особенно важным; вдоль подбородка он пропустил несколько похожих на тень участков бороды. Он также носил не костюм, как это было принято среди сотрудников-мужчин НСА, а только рубашку с открытым воротником, узорчатый шейный платок и вязаный жилет, видавший лучшие дни, да и то давным-давно.

– Я впечатлен, – неожиданно сказал он и повернулся к ней с внезапностью, заставившей Хелену вздрогнуть. Он поджал губы, на мгновение задумался, затем добавил: – Возможно, это не следует говорить, но я думаю, что вы одна из самых одаренных программисток, которых я когда-либо встречал.

– Спасибо, – прошептала Хелена. – Но вы наверняка преувеличиваете.

Возможно, он сказал это в качестве комплимента, но это был комплимент из разряда тех, что ложатся как груз, потому что пробуждают ожидания, которые она, безусловно, не сможет оправдать, ожидания настоящих чудес. Она боялась, что от нее будут ожидать слишком многого.

Адамек покачал головой.

– Как только вы увидите программы других, вы поймете, что я прав.

Хелена промолчала. Она уже видела чужие программы. И в глубине души она думала так же, как и он.

– В любом случае, – продолжил Адамек, – вы, безусловно, достаточно хороши, чтобы пропустить общепринятый испытательный срок. Мы находимся в состоянии войны и не можем позволить себе впустую растрачивать ресурсы. Я вызвал вас потому, что в дальнейшем хочу задействовать вас в проекте первостепенной важности. Об этом проекте вы не должны говорить ни с кем, кроме меня и непосредственных участников, вы не должны даже упоминать название этого проекта в разговорах с посторонними лицами.

– Но я и так не должна этого делать, – сказала Хелена. – Я подписала обязательство по неразглашению конфиденциальной и секретной информации.

– В этом проекте обязательства о неразглашении тайны расширяются. Они распространяются не только на посторонних, но и на других сотрудников НСА.

Хелена нерешительно кивнула:

– Я понимаю.

– Уверен, что это так, – произнес он. – Итак, отныне все строго засекречено. Ясно?

– Да.

– Кодовое название проекта – «Летучий песок». Какие ассоциации вызывает у вас это название?

Хелена пожала плечами.

– Летучий песок?.. – Она задумалась. – Пустыня, – нерешительно сказала она. – Песок в коробке передач. Лежат брошенные машины, утопающие в песке.

Она видела это на фотографиях, которые когда-то показывал дядя Зигмунд, и вдруг это пришло ей в голову.

– Точно. – Адамек казался в высшей степени довольным. – Песок в коробке передач – это именно то, о чем идет речь. Мы находимся в состоянии войны с Англией, тяжелым противником. Чтобы одержать победу, мы должны помешать англичанам сравняться с нами в отношении имеющейся в их распоряжении боевой техники. Например, в настоящее время около четырех немецких бомбардировщиков приходится на один английский, и в наших жизненно важных интересах сохранить это превосходство. Проблема заключается в том, что у британцев есть мощные союзники, прежде всего это Соединенные Штаты, которые, насколько нам известно, уже начали поставлять в Англию самолеты, оружие и боеприпасы – тайно и в обход Конгресса, потому что действующие законы вообще-то запрещают Рузвельту это делать.

– Я понимаю, – сказала Хелена, хотя на самом деле не понимала, к чему все это могло привести.

– Конечно, американский президент не станет этому препятствовать; он уже собирается просто изменить соответствующие законы. Возможно, он найдет способ убедить американский народ в том, что США должны вмешаться в войну. Но даже если он только снабжает Англию оружием, Америка с ее производственными мощностями представляет для нас проблему. Именно здесь должен вступить в работу проект «Летучий песок». Мы хотим позаботиться о том, чтобы на американских заводах остановились шестеренки. Или чтобы они производили брак. Чтобы оружие, которое они производят, не стреляло. Чтобы самолеты, которые они строят, не летали, корабли не плавали, а бомбы не…

– Манипулируя компьютерами, которые управляют их оборудованием! – вырвалось у Хелены, когда ей наконец стал ясен смысл всего сказанного.

Адамек улыбнулся.

– Точно. И не вызывая у них никаких подозрений.

– Это сложно. – Ее мысли начали разбегаться. – Для этого нужно хорошо знать программы, которые они используют, чтобы найти возможность в них вклиниться…

– Нам известны эти программы. Большинство американских компаний используют оборудование немецких компаний или оборудование, произведенное по немецким образцам. Наши патенты больше не действуют.

Хелена кивнула:

– Тогда должно получиться. Только как мы поместим измененные программы в оборудование?

– Это сделают агенты на местах. Мы не имеем к этому отношения.

– Хорошо.

Мужчина в инвалидном кресле наклонился вперед.

– Похоже, что эта задача вас заинтересовала. Или я ошибаюсь? И вы предпочли бы дальше нести службу обличителя? Готовить отчеты для диспетчерской?

Хелена резко покачала головой.

– Нет-нет. Проект меня очень заинтересовал.

– Я так и думал. – Он взял трубку рабочего телефона, набрал номер: – Герр Мёллер? Я сейчас пришлю ценное подкрепление для вашей рабочей группы…

* * *

В ночь на субботу, 17 августа 1940 года, английские самолеты подвергли бомбардировке центр города Веймара, несмотря на мощную противовоздушную оборону. На следующий день от телефона к телефону доносились новости о том, что при этом пострадал садовый домик, который некогда принадлежал лучшему из поэтов Иоганну Вольфгангу фон Гете, и Хелена была одной из тех, кто затем отправился к реке Ильм, чтобы оценить нанесенный ущерб.

Смотреть было особенно не на что. Любопытная толпа теснилась у забора, которым полиция оцепила территорию вокруг исторического здания, и увидеть можно было только то, что ремонтные работы уже начались.

– Крыша, – услышала Хелена чей-то голос. – Крыша повреждена. Вот почему они натянули на нее брезент.

Когда она взглянула на свой телефон, то увидела, что могла и не приезжать, – в новостном потоке уже мелькали кадры ремонтных работ. Кто-то из Государственной высшей школы строительного искусства в Веймаре сожалел, что удар пришелся на «прообраз немецкого жилого дома», за что получил десятки гневных комментариев, может, он подумает о людях, находившихся во временном госпитале, который тоже был поражен бомбами?

И пока она шагала, уткнувшись взглядом в свой телефон, она чуть не врезалась в мужчину, делающего то же самое, и этим мужчиной оказался не кто иной, как доктор Данцер.

– Здравствуйте, герр доктор, – сказала Хелена, протягивая ему руку в знак приветствия.

Он озадаченно посмотрел на нее.

– Извините, я чуть не… ах, разве вы не дочь доктора Боденкампа? Хелена, не так ли?

– Да, – ответила она.

Он просиял.

– Боже мой, так много времени прошло с тех пор, как я видел вас в последний раз. Тогда вы были такой маленькой… – Он сделал жест рукой на высоте бедра: такой маленькой тогда она уж точно не была. – Как ваши дела? Чем же вы сейчас занимаетесь?

– Хорошо, – сказала Хелена. – Я теперь тоже работаю в НСА. Так же, как и вы.

Вся его снисходительная приветливость мгновенно улетучилась.

– Я? Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Управление национальной безопасности, – повторила Хелена. – Недавно я видела, как вы входили в здание через погрузочную платформу.

– Должно быть, вы меня с кем-то перепутали, – холодно возразил он. Он нервно огляделся, затем произнес: – Прошу прощения, мне пора идти. Срочные дела, понимаете ли.

С этими словами он развернулся и удалился твердой походкой.

Хелена растерянно смотрела ему вслед. Казалось, его белая шевелюра развевалась как флаг на ветру. Что же это могло означать? Внешность у доктора Данцера была настолько запоминающейся, что спутать его с кем-то еще было практически невозможно.

Дома, за обедом, она рассказала об этой встрече в надежде получить объяснение странному поведению исследователя мозга, но ее отец лишь немногословно ответил:

– Пожалуй, будет лучше, если ты не станешь проявлять излишнее любопытство в этом вопросе.

* * *

Хелена вовсе не стала проявлять особого любопытства, поскольку ее работа требовала от нее погружения в глубины огромных программ управления, блуждания по архитектуре последовательных процессов и проникновения во взаимодействие и логику обращений, и всем этим она была настолько поглощена, что едва замечала, как проходили недели и месяцы.

Немецкие военно-воздушные силы нанесли удар по Англии, но потерпели неудачу в намерении уничтожить Королевские военно-воздушные силы, поэтому запланированное вторжение на Британские острова не могло состояться. Несмотря на величайшую нужду, изолированные и голодные, англичане отказались капитулировать.

Хелена узнавала об этом мимоходом. Она проводила дни, склонившись над огромными схемами и графиками, всегда в поисках места, где можно было бы скрыть свои наработки, чтобы они остались незамеченными другими программистками.

Первые программы проекта «Летучий песок» уже использовались. Адамек показал ей сообщение из газеты «Нью-Йорк таймс» о том, что многие пилоты Королевских ВВС теперь отказывались садиться в самолеты американского производства из-за множества неисправностей этих машин.

Но на этом ее работа не закончилась – наоборот. Постепенно стало понятно, в чем дело, и проект «Летучий песок» превратился в отдельную, секретную, необъявленную войну между ней и американскими программистками. Немецкие агенты постоянно доставали новые версии программ, которые следовало проанализировать и снова повредить, – гонка на время.

Вскоре использование агентов для похищения программ, а также скрытного внедрения измененных программ затруднилось, а затем и вовсе стало невозможным, – американская контрразведка выяснила, как это происходит. Но Кирст и люди из технической службы также нашли решение проблемы: специально для этого в защищенном подвале был установлен полностью изолированный от внутренней сети компьютер, который был подключен к глобальной сети через так называемое «скрытое соединение», и отныне здесь будет рабочее место Хелены.

Хелена хотела узнать, что это значит, и Кирст приложил все усилия, чтобы объяснить ей, но все, что он говорил, звучало как понятная одним мужчинам техника, так что вскоре она сдалась и просто кивала, пока он не закончил. В любом случае, это устройство позволяло через глобальную сеть подключаться напрямую к компьютеру в Америке, причем так, словно вы работали с компьютером не через глобальную сеть, а напрямую.

– Вот почему оно называется скрытым, – пояснил Кирст. – Потому что мы осуществляем соединение через целую цепочку взаимосвязанных компьютеров так, чтобы этого нельзя было заметить.

– А почему я не могу сделать это через компьютер в моем кабинете? – хотела узнать Хелена.

На что Кирст затушил сигарету и, вытаскивая следующую, ответил:

– Потому что всегда существует риск, что в Америке это кто-то заметит. И, возможно, попытается проникнуть к нам через то же соединение. А если ему удастся подключиться к нашему компьютеру, то у него появится доступ ко всем нашим данным.

В этом Хелена увидела смысл. Она воздержалась от дальнейших расспросов и с тех пор работала внизу, в подвале. Сперва, при поддержке Кирста, но вскоре и без него она выискивала важные компьютеры в Америке, получала к ним доступ, копировала необходимые программы, надлежащим образом изменяла их и возвращала измененные версии. Одна коллега, Фридлинда Йерш, тем временем собирала газетные сообщения, письма читателей и сообщения на форуме, в которых сообщалось об американском производственном браке, поломках машин, участившихся неисправностях и тому подобном, и составляла из них ежедневный отчет, который также получала и Хелена, чтобы увидеть, что ее работа на что-то влияет.

Между тем Гитлер приказал атаковать Советский Союз, и немецкие танковые подразделения колесили по бескрайним просторам русской степи. Отец Хелены был обеспокоен этим шагом, Адамек тоже: в советском производстве по-прежнему в основном применялся ручной труд; компьютеры почти не использовались, что не давало НСА возможности вмешиваться.

– Если Сталин перенесет свои оборонные предприятия на Урал, то наши ВВС не смогут до них добраться, – объяснил Адамек. – Наша единственная надежда заключается в том, что советские рабочие много чем славятся, но только не эффективной работой.

Взятие Москвы не удалось, равно как и взятие Лондона, а затем в ведомстве в одночасье все постоянно начали говорить о городе под названием Сталинград, причем шепотом. Но и это не заботило Хелену, потому что ее мысли с безжалостной исключительностью вертелись вокруг того, как незаметно управлять новыми программами.

23

Однажды утром Хелена, как обычно, пришла на работу, оставила свой телефон на входе и спустилась в мрачный подвал, где технические специалисты даже не подняли глаз, когда она вошла. Но когда она собиралась отпереть дверь в кабинет, в котором находился изолированный компьютер, та оказалась незапертой, а когда она с удивлением толкнула ее, внутри оказался мужчина в сером комбинезоне, занятый монтажом распределительного щита, прямо возле линии связи, ведущей в глобальную сеть. Из отверстия в стене свисало еще полдюжины других кабелей, пыльных и покрытых оболочкой.

– Что вы там делаете? – с негодованием спросила Хелена, интенсивность которого удивила ее саму. – И кто вы вообще такой?

Мужчина обернулся. У него были светло-серые, коротко подстриженные волосы и такие же светло-серые, почти белые глаза, и это выглядело жутко, как будто глаза у него были изо льда. Хелена никогда не видела его раньше – в этом она была абсолютно уверена: у него была не та внешность, которую легко можно было бы пропустить или вообще забыть.

– Всё в порядке, – сказал он с насмешливой улыбкой слегка хриплым голосом. – Можете спросить у фрау Фелькерс.

Хелена скептически посмотрела на него.

– Вы что-то меняете в моем соединении с Америкой?

– Что? – Казалось, вопрос ошеломил его. Он осмотрел кабели. – Нет. Линия ведет в Берлин.

– Почему в Берлин?

– В Берлинский университет, если быть точным. Научный эксперимент. – Он ненадолго задумался. – Представьте себе программу, предназначенную для того, чтобы узнать что-то о нас, людях. Что для этого понадобится такой программе? Конечно же, данные.

Хелена вспомнила о своей поездке в Берлин с другими победительницами конкурса.

– Это как-то связано с профессором Кролль?

Его брови взметнулись вверх.

– Вы об этом знаете?

– Она рассказывала нам об этом несколько лет назад. Она разрабатывала метод, который работает подобно тому, как соединяются между собой нервные клетки мозга.

– Да, именно, – ответил мужчина с глазами изо льда. – Пытаются научить программу читать. Вот почему необходим прямой доступ к сообщениям на Немецком форуме. – Он поднял с пола металлическую крышку, покрытую лаком, накрыл ею распределительный щит и быстро привинтил. – Так. Все готово. Не смею вас больше беспокоить.

С этими словами он вышел. Свистнул, проходя по подвальному коридору, держа в руке чемодан с инструментами. Хелена услышала, как он обменялся парой фраз с техническими специалистами, невнятное бормотание, перемежающееся с «да, в порядке» и коротким смехом, затем скрежет тяжелой бронированной двери, и воцарилась тишина.

На всякий случай, прежде, чем включить компьютер, Хелена позвонила фрау Фелькерс. Да-да, ответила та, техник из Берлина, всё в полном порядке.

– Я же ведь по этому поводу положила записку на ваш письменный стол? – с упреком добавила она.

– Я вчера вечером больше не возвращалась в свой кабинет, – сказала Хелена.

– А вам не мешало бы сделать это, – язвительно заметила Фелькерс, и в этот момент Хелена пожалела, что вообще спросила.

Теперь она сожалела, что так отделалась от мужчины с ледяными серыми глазами. Ведь, в конце концов, он был единственным, кто заговорил с ней, кто заметил ее.

Обычно она казалась невидимкой. Анализируя программы управления, Хелена работала с несколькими техническими специалистами, многие из которых были намного старше нее, но некоторые были достаточно молодыми и довольно привлекательными. Но даже те из них, кто не был женат, не воспринимали ее как женщину. Напротив, однажды она случайно подслушала, как один из них, тот, ради которого она даже тайно подсмотрела в хранилище данных НСА, не женат ли он – он оказался холостым, – как этот молодой человек сказал другому: «А ведь правы те, кто говорят, что программистки странные».

Хелена не подала виду, что услышала это, но с того момента еще больше сконцентрировалась исключительно на своей работе. Ничто в жизни, отметила она, не давало ей столь надежного чувства удовлетворения, как работа над сложными программами. Для ее душевного равновесия, несомненно, было лучше прислушаться к этому осознанию и не стремиться к невозможному.

Однако ее мать еще не отказалась от своих амбиций в этом отношении. Она постоянно критиковала то, как Хелена одевалась или красилась – или, точнее говоря, что она не красилась перед уходом на работу, – и ее неизменным призывом было: «Научись производить впечатление!»

Но Хелена этого не хотела. Потому что, если бы она это делала, появились бы надежды – надежды, которые рано или поздно разбились бы, а у нее и без этого было достаточно разочарований.

Но мать не переставала то и дело приглашать на ужин кандидатов в женихи, и в такие вечера Хелене не оставалось ничего, кроме как терпеливо сносить их общество. Она оставалась неразговорчивой и даже не запоминала имена более или менее молодых людей, которые были ей одинаково противны.

* * *

Затем наступила ужасно холодная зима. На уголь установили норму, и они больше не могли отапливать все комнаты в доме, которые обычно обогревали зимой. Между тем слово «Сталинград» было слышно и за пределами ведомства, но никто не знал ничего конкретного. Телефоны солдат оставались заблокированными, если там, где они находились, вообще существовала радиосеть. Лишь иногда по каким-то причинам и какими-то путями приходили известия и передавались слухи: под Сталинградом все плохо, немецкое продвижение остановлено русскими, положение принимает опасный оборот.

Почему-то в один из таких дней Хелене попалось сообщение в газете о том, что за 1941 год в Веймаре было 33 воздушные тревоги, но ни одного удара с воздуха. По этой причине, говорилось в статье, огневые позиции зенитной артиллерии, расположенные в окрестностях Веймара, будут перемещены в другие, более уязвимые места. Но в целом складывается впечатление, что мощь и сила английских военно-воздушных сил постепенно ослабевает.

Хелена подумала о том, какую роль в этом сыграло то, что она делает. Если английский летчик погиб во время аварийной посадки из-за двигателя, вышедшего из строя посреди полета, была ли в этом ее вина?

Да, сказала она себе. Это была странная мысль, что, сидя за своим письменным столом, она, возможно, убила больше вражеских солдат, чем ее брат Армин из своего танка.

Хорошо, что она не знала этого точно и никогда не узнает.

* * *

– Полагаю, вы все об этом слышали, – начал Адамек собрание внутреннего круга утром 9 декабря 1941 года, в холодный вторник, разукрасивший окна морозными узорами.

– Перл-Харбор, – почти автоматически сказал Леттке.

Он был в ведомстве с вечера воскресенья и следил за всеми новостями, поступавшими по разным каналам.

Кивнули все, кроме Кирста, который сидел с заложенным носом, красными глазами и носовым платком в руке на дальнем конце стола. Последние несколько дней он провел больным в постели.

– Перл-Харбор? Извините, я еще не в курсе.

– Японские военно-воздушные силы в воскресенье утром без всякого предупреждения атаковали американскую военно-морскую базу на Гавайях и затопили значительную часть американского флота, – объяснил Леттке по кивку Адамека. – Это произошло в семь часов утра по местному времени, по-нашему – в шесть часов вечера. Менее чем через час японские войска атаковали Британскую Малайю и в тот же день начали вторжение в Таиланд, Сингапур, Гуам, Гонконг и Уэйк. На Лусоне – самом крупном острове Филиппин, американской колонии с 1898 года, – они одним ударом уничтожили более ста бомбардировщиков военно-воздушных сил США.

– А вчера, – добавил Адамек, – американский президент выступил перед Конгрессом и потребовал объявить войну Японии. И Конгресс с одним-единственным голосом «против» последовал этому требованию. Таким образом, мы однозначно имеем дело со Второй мировой войной.

Кирст всхлипнул, немного призадумался:

– Один-единственный голос «против»?

– Женщина, – сказал Леттке. – Пацифистка Джанет Рэнкин.

– Женщина, – повторил Кирст и высморкался. – Вы только посмотрите.

– Что теперь будет делать фюрер? – поинтересовался Добришовский.

Адамек пожал плечами.

– Из Министерства иностранных дел слышно, что еще с прошлой недели, когда Советы начали свое контрнаступление, Гитлер уже не верил в возможность избежать войны с Америкой. И, похоже, он придает большое значение тому, чтобы мы объявили войну США, не наоборот. Во всяком случае, на послезавтра назначено заседание рейхстага, и он там выступит. Я предполагаю, что это будет объявление войны.

На протяжении ужасно долгого мгновения вдруг стало так тихо, что, казалось, будет слышно, как муха пролетит.

– Да уж, – наконец произнес Густав Мёллер, взял очки в толстой оправе и принялся протирать их своим галстуком. – Мы сделали все, что могли, но, боюсь, американцы все еще могут произвести чертовски большое количество оружия, несмотря на проект «Летучий песок».

– Нужно ли мне вообще продолжать? – спросил Леттке. – Следующие выборы в США состоятся не раньше 1944 года. До этого времени Рузвельт останется на своем посту, независимо от того, смогу я настроить людей против него или нет.

– Мы все продолжим, – распорядился Адамек. – Мы все делаем то, что сейчас должен исполнять каждый немец: свой долг.

Все серьезно закивали, даже Ойген Леттке, но про себя он подумал, что начальник выглядит таким смиренным, как никогда раньше. Другими словами, он словно уже считал войну проигранной.

Он думал об этом некоторое время, даже когда на следующий день действительно пришло известие, что Германия теперь находится в состоянии открытой войны с Америкой. Вечером он посмотрел выступление Гитлера по телевизору, – к счастью, там ограничились показом только важных выдержек из его полуторачасовой речи, – а затем решил вернуться к поиску рыжеволосой «графини» и найти ее, пока все окончательно не пошло прахом.

24

Зима 1941–1942 годов не хотела заканчиваться, простираясь грязно-серым в ту часть календаря, которая со всей справедливостью должна принадлежать весне. Казалось, что погода тоже участвует в войне, причем на вражеской стороне.

В столовой НСА теперь по понедельникам и четвергам были только так называемые «блюда полевой кухни», чаще всего это была густая похлебка или простое порционное блюдо. Все предприятия общественного питания в рейхе обязаны были поступать так же: Родина должна была питаться из того же котла, что и солдат на фронте. Кроме того, с конца октября удерживалось десять процентов заработной платы в соответствии с постановлением о «железной экономии», а с января работникам оборонной и угледобывающей промышленности приходилось работать еще больше смен, чем раньше.

Была создана организация «Ландвахт», состоявшая из членов СА, СС и других организаций, а также ветеранов Мировой войны, которую теперь все чаще называли Первой мировой. Англичане наносили бомбовые удары по Гамбургу, Любеку, Франкфурту и даже Берлину. Тем временем под страхом наказания было запрещено принимать иностранное телерадиовещание или подсоединяться через глобальную сеть к компьютерам, находящимся за границей: последнее в особенности легко отслеживалось, и с момента введения запрета было вынесено несколько громких смертных приговоров, даже несовершеннолетним.

Евреи между тем должны были носить так называемые «желтые звезды». Им приходилось сдавать свои телефоны и велосипеды, им больше не разрешалось держать домашних животных, выписывать журналы, посещать нееврейские парикмахерские, покупать мясо и молоко. И – им больше не разрешалось покидать Германский рейх.

Несмотря на это, они то и дело исчезали.

* * *

К концу апреля отец Хелены получил известие, что его наставник, профессор Вегнер, умер в преклонном возрасте. «Разумеется, мы не можем туда не поехать», – сказал он, поэтому 24 апреля, в ветреную, холодную пятницу, родители Хелены уехали в Линц, где ученый жил в последние годы жизни.

И вот, вернувшись в тот вечер из ведомства домой, Хелена впервые в жизни оказалась в доме одна. Горничная Берта две недели назад уехала во Франкфурт, чтобы позаботиться о своей умирающей матери; у кухарки сегодня вечером был выходной, и она собиралась провести его со своим новым поклонником, пожилым имперским полицейским, откомандированным на Украину, так что она наверняка вернется не раньше завтрашнего утра, а садовника им пришлось уволить уже более полугода назад – на него не хватало денег. «Война от всех требует жертв», – сказал отец.

Одна в доме! Как странно это было! Во всех комнатах темно и холодно, нигде нет ни звука, не слышно ничего, кроме жужжания холодильника на кухне. Насколько пустой казалась большая лестница, когда зажегся свет и было известно, что в доме никого нет! Даже знакомый скрип той или иной доски деревянного пола звучал поразительно чуждо, а что это там загремело? Наверное, холодный ветер, который дул снаружи, попадал в оконные ставни – но какой жуткий шорох он издавал!

Как всегда, первым делом Хелена отправилась в свою комнату, чтобы переодеться во что-то более уютное и подключить телефон к зарядному устройству. Затем она пошла на кухню. Йоханна пообещала приготовить ужин, который ей нужно было просто разогреть. Конечно, она так и сделала; кастрюля стояла в холодильнике, вместе с запиской, где настолько точно было расписано, что нужно сделать, словно Хелена никогда в жизни не видела плиту. Она ухмыльнулась. Для Йоханны она на всю жизнь останется маленькой девочкой, для которой у той всегда найдется угощение, когда она заходит на кухню.

Но это могло подождать, она еще не проголодалась. К тому же она хотела сначала растопить печь, а то дом довольно остыл! Когда она спустилась в котельную, там уже стояла порция угля, которую ей оставалось забросить в печь. Большинство радиаторов в доме все еще были выключены; кроме кухни и одной из ванных комнат, отапливалась только гостиная, туда поставили еще и обеденный стол.

Когда огонь разгорелся, Хелене захотелось пройтись по всем комнатам в доме, в полном спокойствии и уединении.

По-прежнему было слишком тихо, прямо-таки необычайно тихо, даже несмотря на тихое журчание труб отопления. Вообще дом был огромен, слишком большой для одной семьи. Ее отец унаследовал его от своего отца, Боденкампы жили здесь уже в третьем поколении, но у ее бабушки с дедушкой было значительно больше детей, а также больше прислуги. У отца было трое старших братьев, все трое тоже были врачами, как принято в семье. Все трое рано умерли: двое на войне, один от сепсиса, которым заразился.

Все такое огромное. Такое пустое. Такое одинокое. Такое же одинокое, какой она себя ощущала: эта мысль пришла ей в голову, когда она стояла в прежней комнате Армина, оставшейся нетронутой после его смерти. Он сам заправил постель, прежде чем отправился совершать новые подвиги. Чтобы больше не вернуться.

Она пошла дальше. Повсюду лежала пыль. Было заметно отсутствие Берты.

Она поднялась по узкой лестнице в комнаты, находившиеся под крышей. Когда она была здесь в последний раз? Она уже не помнила. Кто-нибудь еще поднимался сюда? Это была часть дома, исчезнувшая из памяти. В некоторых комнатах хранились какие-то вещи, накрытая мебель, коробки, полные вещей, и все в таком роде, но большинство комнат были просто пустыми. Раньше здесь размещалась прислуга, но теперь Берта и Йоханна жили в пристройке, которая была намного приятнее, современнее, почти как главное здание.

Но раз уж Хелена решилась на эту прогулку, то обошла и комнаты. Пахло пылью и довольно странно, но это были запахи, связывающие ее с детством. В одном углу она обнаружила насколько соломинок старого засушенного сена, остатки запаса, который она приготовила в тот раз для кролика. Лампика. Она растерла сено между пальцев, думая при этом о больших темных глазах животного, и заметила, как от этого воспоминания ее глаза стали влажными.

Она выглянула из узкого окна под наклонной частью потолка, подумала о том, как часто она сидела здесь, наблюдая за садом и мечтая о своем. Сейчас как раз начинало смеркаться, над землей нависли сказочные сумерки, в розовом небе плыли облака, похожие на рваную вату. Весь вечер был каким-то волшебным.

И только сейчас, подумав об этом, она увидела, что кто-то стоял перед воротами, солдат в военной форме, он выглядел необычайно нерешительным, словно не осмеливался подойти поближе. Почему-то он показался Хелене знакомым, и щемящей болью ее пронзила надежда, что это может быть Армин, Армин, которого ошибочно сочли мертвым из-за путаницы, который, может быть, все это время был только в плену, который освободился и добрался сюда, домой!

И хотя она сказала себе, что это невозможно, она развернулась и побежала вниз по лестнице ко входной двери и наружу, к воротам, а когда она добралась до них, она узнала мужчину, который стоял там, облаченный в мундир вермахта: это был Артур.

25

– О! – вырвалось у Хелены. – Привет, Артур.

– Привет, – робко отозвался солдат. – Хелена, верно?

– Да, – ответила она, довольная тем, что он вспомнил, и смущенная тем, что он не был точно уверен.

Но и она его почти не узнавала. Его черные волосы были по-военному короткие, как у всех солдат. Только глаза у него были все такие же голубые, как цветущая лаванда.

– Боденкамп, – торопливо добавил он. – Это я запомнил. Адрес я нашел в телефонной книге. Одна еще осталась на вокзале, 1934 года. По-моему, с тех пор их больше не печатали, верно?

– Думаю, да, – произнесла Хелена, обхватив себя руками. Ветер стал значительно холоднее теперь, когда солнце скрылось за горизонтом, а глаза Артура казались темнее.

– Прекрасно. – Он перевел взгляд с нее на газон, ставший коричневым за зиму, полный истлевших листьев. – Прекрасно здесь у вас. Когда придет весна…

– Которая сильно запаздывает в этом году, – сказала Хелена, потирая предплечья. Ох, не настолько же холодно. Нужно держаться. – Ты надолго в Веймаре?

Он рассеянно улыбнулся.

– У меня есть по крайней мере… – Он кивнул в сторону латунной таблички рядом с воротами. – Врач. Это благородная профессия. У твоего отца, я имею в виду. О нем часто говорят. Он начал использовать пенициллин. Сколько жизней это спасло… Должно быть, приятно знать, что помогаешь людям.

Хелена окончательно замерзла.

– Послушай, неужели ты не мерзнешь в своем тонком мундире? В общем, на улице ужасно холодно. Может, ты зайдешь на чашечку горячего чая или что-то в этом роде?

Он задумался, глядя в пустоту.

– Ах, знаешь… я так много мерз на фронте, внутри и снаружи…

– Это всего лишь предложение, – поспешно произнесла Хелена. – Я понимаю, если тебе нужно идти…

Он посмотрел на нее почти испуганно.

– Нет-нет, извини. Я просто задумался. Горячий чай на самом деле не помешает.

– Что же, тогда пойдем.

Она открыла ему, впустила, снова надежно заперла ворота, а потом молча пошла впереди, слушая его шаги по влажному асфальту позади себя. Мог ли он заметить, что она одна в доме? Она быстро подняла глаза и увидела, что весь свет горит там, где она его включала.

О, все было не так уж и плохо.

У входной двери он осторожно снял обувь, прежде чем войти. Хелена сразу провела его на кухню и сказала как бы между прочим:

– У нашей кухарки сегодня вечером выходной. Она вернется довольно поздно.

Потом поставила греться воду для чая.

Артур ничего не ответил, но сразу же направился к радиатору. Значит, ему все-таки было холодно!

Ее руки вели себя странно, не могли ухватиться за предметы, гремели чайной посудой, когда она ставила ее на стол. Сахарница чуть не выпала у нее из рук. Она нервничала? Да, она нервничала. Но ведь он же ничего ей не сделает, верно? Он же не воспользуется ситуацией и не станет приставать к ней? А даже если…

Необычное тянущее чувство в животе сопроводило удивительное осознание того, что она была бы не против, если он начнет приставать.

– Мои родители уехали, – быстро пробормотала она, пока смелость не испарилась. – На похороны.

– Вот как, – ответил он и серьезно кивнул. – В такую погоду. Она делает смерть еще более прискорбной.

Рука Хелены лежала на ручке чайника. От тепла, исходившего от печи, становилось хорошо.

– Они в Линце. Впрочем, там будет такая же погода, как и здесь, не так ли?

– Скорее всего. Примерно такая же.

– Наверное, они вернутся не раньше воскресенья.

– И все это время ты будешь одна?

– Я и не возражаю.

Хорошо, что она это сказала. Чайник начал свистеть. Она сняла паровой свисток, налила чай. Это был не очень хороший чай, смесь каких-то диких трав. Теперь у них был только такой, после наложения эмбарго союзными державами. «Немецкая Родина» было написано на упаковке.

Почему-то ей вдруг стало трудно вести с ним разговор. Он стоял у радиатора, смотрел на нее, но сам ничего не говорил.

– Значит, ты был на фронте, – сказала Хелена.

Кивок.

– Группа армий «Центр». В Вязьме.

– В последнее время мало что слышно о войне на востоке.

– Могу себе представить.

– И в большинстве из того, что слышно, нельзя быть полностью уверенным. Почему-то каждый доказывает что-то свое.

Он кашлянул:

– Да, это странно. Чем больше у нас источников информации, тем меньше мы знаем.

Может быть, все это из-за холода. Может быть, он просто собирался отогреться.

– Во всяком случае, – высказалась Хелена, – ты получил отпуск на родину.

Артур шумно вздохнул, потянулся, расправил плечи.

– Я хотел повидаться с сестрой. Но ее нет на месте.

– Это неприятно. А твои родители?

– В прошлом году они переехали во Фрайбург. Мой отец устроился там на работу.

– Фрайбург. Не близко.

– Угу.

Хелена почувствовала, как ее охватывает нетерпение, и ей больше не хотелось ждать, когда заварится чай. Она достала ситечко для чая и положила его в раковину. Лучше пить слабый чай, чем не знать, что сказать.

Она наполнила чашки, села за стол и сказала:

– Хочешь сахара?

Он покачал головой, сел напротив нее, обхватил руками горячую чашку, подул на нее, сделал глоток. Затем произнес:

– Да, хочу.

Хелена подвинула к нему сахарницу.

– Неприятный на вкус, да?

– В армии чай на вкус как заваренное сено. – Он пожал плечами. – Наверное, это оно и есть. А этот отличный по сравнению.

Он взял кусочек сахара, размешал его в своей чашке, и разговор как будто снова закончился.

– Если твоей сестры нет на месте, – вспомнила Хелена, – что же ты будешь делать? Имею в виду, куда ты тогда пойдешь?

– В этом-то и проблема, – признался он. Он сделал глубокий глоток, казалось, он действительно наслаждается напитком. Затем он пытливо посмотрел на нее и спросил: – Могу ли я кое в чем признаться тебе?

– В чем же? – удивленно поинтересовалась Хелена.

Артур отодвинул чашку в сторону, достал из нагрудного кармана листок, аккуратно развернул его и протянул через стол.

– Это отпускное удостоверение. Оно необходимо для того, чтобы солдаты могли совершать поездки.

Хелена наклонилась над бумагой и принялась читать. Формуляр свидетельствовал о том, что некоему Кристиану Хаккеру разрешается до 28 апреля отправиться в отпуск на родину в Мюнхен.

Она удивленно подняла глаза.

– Я думала, что тебя зовут Артур.

– Так и есть. – Он указал на бумагу. – Я украл его у товарища. Он нес караул всего два часа, когда в него попал русский. Отличный стрелок. У него не было шансов.

Хелена испуганно убрала руку с лежащего перед ней листа.

– Я помог захоронить его тело, – продолжил рассказывать Артур глухим голосом. – И когда мы положили его с другими погибшими, я задержался рядом с ним на минуту и подумал, что ему все равно больше не нужна эта бумага. – Он глубоко вздохнул. – Мы из одной казармы. У него была невеста в Мюнхене.

Хелена прокрутила в голове эту историю, то, что произошло, и то, что это означало.

– Это может доставить тебе неприятности, – отметила она наконец.

Артур засмеялся.

– Наверное, можно и так сказать. То, что я сделал, – это дезертирство. Оно карается смертной казнью. – Он сделал еще один глоток чая. – Но я просто не выдержал всего этого безумия. Я хотел укрыться у своей сестры, прятаться у нее, пока не закончится война. Но теперь я думаю, это была довольно глупая идея. Там они начнут искать меня в первую очередь.

Хелена снова склонилась над отпускным удостоверением и указала пальцем на пятнадцатизначный номер документа.

– Если бы кто-то остановил тебя по пути и ввел этот номер в компьютер, тебя бы сразу поймали.

– Да. Но этого никто не сделал. Тыл уже не так хорошо оснащен. – Он вытащил из кармана еще один потрепанный кусок картона. – Отпускное удостоверение и удостоверение личности, большего никто проверять не хотел. Нас с Кристианом часто путали. И это оказалось полезным.

Хелена посмотрела на него, пытаясь понять, что все это значит, и не знала, что еще сказать. Он тоже больше ничего не сказал. Наступила тишина, и ей казалось, будто весь дом внезапно обрушился на них, большой пустой дом, полный тишины, полный невысказанных слов.

– А теперь? – спросила она, сделав над собой усилие.

– Этого я не знаю. – Он уставился на столешницу. – Вернуться назад я не могу. И двигаться дальше тоже.

Хелена схватилась за свою чашку как за спасательный круг, сделала глубокий глоток чая, а потом, в какой-то умопомрачительный момент, она услышала, как говорит, и не могла поверить, что именно она это сказала:

– Я могу оставить тебя здесь до завтра. Но потом вернется кухарка. И горничная.

Та самая, которая обнаружила спрятанного кролика и доложила матери.

– И мои родители. И до этого нам нужно найти другое решение.

* * *

Хелена решила, что разместит его в комнате Армина. Так было проще всего. Кровать уже была заправлена, она просто перестелет ее утром.

– Ты голоден? – спросила она.

Артур замешкался, покачал головой.

– Совсем немного.

Так что она разогрела ему еду, приготовленную для нее Йоханной, густую овощную похлебку со шпиком, к тому же большую порцию, – кухарка считала Хелену слишком худощавой. Она поставила еду перед Артуром, и он проглотил все с такой жадностью, словно не ел уже несколько дней.

Так и было.

– Я ведь всю дорогу ничего не мог купить, – смущенно сказал он. – Если бы я где-нибудь воспользовался своей платежной картой, они бы сразу же узнали, где я нахожусь.

Хелена кивнула. Это была правда. И от взятой с собой платежной карты мертвого друга ему было мало пользы, потому что, во-первых, ее бы сразу же заблокировали, самое позднее – после того, как сообщение о смерти поступило бы в ЗАГС, – а во-вторых, даже если бы это и произошло не так быстро – что было вполне возможно в зоне военных действий, – то данные в любом случае сохранились бы и когда-нибудь благодаря этой карте можно было бы выяснить, в каком направлении исчез Артур.

Но, видимо, никому и в голову не пришло, что он может путешествовать с разрешением на отпуск погибшего. В противном случае достаточно было бы вписать его имя в поисковой строке.

– А твой телефон?

Он покачал головой.

– Оставил его там.

– Хорошо.

Она попыталась представить себе это. Вязьма находилась примерно в двухстах километрах от Москвы.

– Но ведь поездка на поезде, полагаю, длилась несколько дней. И все это время ты ничего не ел?

Артур пожал плечами.

– На вокзале одна лоточница подарила мне два яблока. А воду можно было пить бесплатно.

– Ты точно наелся? У нас есть еще хлеб, сыр и…

– Спасибо, – перебил он ее. – Всё в порядке. Если я съем что-то еще, мне точно станет плохо.

Хелена поднялась. Мысленно она уже составила список вещей, о которых ей теперь следовало позаботиться, в некотором смысле создавала последовательность, как в программировании, где также приходилось думать о тысяче вещей и все зависело от точного знания того, чего вы хотите достичь и чего избежать.

– Я покажу тебе, где находится душ, – сказала она, размышляя, достаточно ли долго работает отопление, чтобы появилась горячая вода. Да.

Он последовал за ней. Она вручила ему полотенце, показала ему ванну, затем комнату Армина, выдвинула ящики с нижним бельем.

– Ты можешь взять, что тебе подойдет.

– Кому принадлежат эти вещи?

– Моему брату. Но он погиб в Польше, вскоре после вторжения.

– О… Мне жаль.

Она задвинула ящик. Ей придется позаботиться о том, чтобы никто не обнаружил никаких следов Артура. Даже волоска в сливе душа. Нужно будет оставить полотенце в стирке, так же как и постельное белье. Тысяча дел. Программирование было проще. В жизни все постоянно шло наперекосяк.

– Вероятно, мне придется уйти, – произнесла она.

– Почему же?

– Найти другое решение.

В его взгляде она прочитала внезапное подозрение. И страх. Точно так же на нее смотрел кролик, когда она обнаружила его за забором, спрятавшегося под нависшими ветвями.

– Достаточно будет и того, если я смогу остаться переночевать, – сказал он. – Ты не должна из-за меня подвергать себя опасности. Если я смогу просто согреться, завтра я отправлюсь дальше.

– Но куда?

Он замешкался, видимо, не хотел думать об этом, по крайней мере в данный момент.

– Я все еще могу добраться до Мюнхена, ты же видела. А Мюнхен большой. Там уже я найду укрытие.

– А надолго ли?

– До тех пор, пока война не будет окончательно проиграна.

Хелена смотрела на него, как он стоял, измученный и невероятно истощенный, смотрела в его глаза, в которых за страхом и отчаянием поблескивало еще что-то от того ужаса, который, вероятно, им довелось увидеть.

– Просто отдохни, – сказала она. – Я посмотрю, что мне удастся сделать.

Он медлил, но наконец сдался.

– Тогда я пойду в душ. И… спасибо за все. Это уже больше, чем я мог надеяться.

Хелена дождалась, когда он скрылся в ванной, и услышала, как течет вода. Затем отправилась в свою комнату, отключила телефон от зарядного устройства, позвонила Мари и спросила, можно ли зайти к ней сегодня вечером, ненадолго.

– Твой голос звучит странно, – удивилась подруга.

– Мне нужна поддержка и совет, – сказала Хелена. – Где я могу их получить, если не у тебя?

Мари рассмеялась.

– Ну, тогда приходи. Я, наверное, еще долго не засну. Ребенок прямо-таки в футбол играет в моем животе; боюсь, мне не уснуть, пока не станет известен конечный счет.

Мари была на седьмом месяце беременности, и уже было очевидно, что это будет бойкий малыш.

– Спасибо, – поблагодарила Хелена. – Уже сажусь на велосипед.

Она положила трубку и снова поставила телефон заряжаться. Разумеется, она не будет брать его с собой.

Прежде чем уйти, она достала листок бумаги и авторучку, чтобы записать необходимые приготовления. Потом тепло оделась, обула меховые сапоги и вышла из дома.

Не прошло и получаса, как она оказалась на ферме Ашенбреннеров, слегка вспотевшая под пальто и с оледеневшими ушами, оставила свой велосипед и постучала. Ей открыла Мари, она стала еще полнее с тех пор, когда они виделись в последний раз, и еще красивее.

– Ты быстрая, – отметила она. – Заходи.

Хелена последовала за ней в дом, в уютное тепло, которым огонь поленьев в чугунной печке наполнял небольшие низкие комнаты квартиры. Было хорошо. Из гостиной доносились звуки включенного телевизора. Судя по патетическим голосам, шел художественный фильм.

– Надеюсь, я ни от чего тебя не отвлекаю, – сказала она, снимая пальто и вешая его на один из крючков в коридоре.

– Только от этого. – Мари взяла в руки вязанье, оставленное на комоде в коридоре, когда она открывала дверь; она начала вязать детский костюмчик из серой шерсти. – Ну, давай рассказывай. Звучит как серьезная драма, да?

– Можно и так сказать, – уклончиво ответила Хелена, затем предостерегающе приложила палец к губам и протянула Мари записку, которую написала заранее. В ней говорилось: «Нас прослушивают с помощью телефонов и телевизоров. Пожалуйста, скажи вслух, что тебе нужно зарядить телефон, а потом пойдем куда-нибудь, подальше от него».

Глаза Мари расширились.

– Ах, Хелена, – произнесла она. – Уверена, что все далеко не так плохо. – Затем она вытащила из кармана халата свой телефон. – Подожди, надо не забыть подключить эту вещицу к розетке. – Она подключила его к зарядному устройству, которое, как и большинство людей, держала на комоде в коридоре. – Что же, проходи, идем на кухню. Там теплее всего. А для разговоров о любовных томлениях никогда не бывает достаточно тепло.

Как только она закрыла за ними толстую кухонную дверь, сразу же взволнованно спросила:

– Это правда? Они прослушивают телефоны?

– Да, – ответила Хелена. – Фактически, это подслушивающие устройства, за которые мы сами платим и добровольно носим с собой. Они могут подслушивать нас через телефон, даже когда мы думаем, что они выключены.

Она скомкала записку с предостережением, открыла печную заслонку, бросила листок в огонь и подождала, пока она не загорится, и только потом закрыла заслонку.

– И что же это такое, – хотела узнать Мари, – чего не должен услышать никто, кроме меня?

Хелена глубоко вздохнула.

– Ты помнишь Артура?

– Того самого, с Майского праздника? Со смешным конским хвостиком?

– Сегодня вечером он внезапно оказался перед моим домом.

– И?

– И я его впустила. Выпила с ним чаю.

Мари нахмурилась.

– Разве он не говорил тогда, что его призывают на военную службу?

– Именно, – ответила Хелена.

Теперь ее подруга начала понимать:

– Вот как.

Хелена быстро рассказала ей все, а когда добралась до слова «дезертирство», произнесла его шепотом.

– И теперь я не знаю, что делать. Не могу же я бросить его на произвол судьбы! Но самое позднее завтра утром вернется наша кухарка, а послезавтра родители… А ты их знаешь. Они бы ни за что не спрятали дезертира! – Она сделала паузу, поднесла руки к лицу и со вздохом добавила: – Я даже не знаю, хочу ли я это сделать. Мари, я же работаю в Управлении национальной безопасности! Если выяснится, что я помогала дезертиру, то сама предстану перед военным трибуналом!

– Подожди, – серьезно произнесла Мари. – Я должна позвать Отто.

– Хорошо, – кивнула Хелена и поспешно добавила: – Пусть оставит включенным телевизор. Как шумовую кулису.

Пока она сидела на кухне, ее мысли мчались, взвешивая вероятности и опасности, вращаясь вокруг моральных аспектов и, наконец, куда более важных – практических: куда Артуру исчезнуть? Она смутно представляла, что каким-то образом замаскирует его, как он станет выглядеть старше своих лет или, возможно, даже инвалидом, непригодным для армии, как разместит его где-нибудь в качестве наемного работника. Возможно, Отто знал кого-то, кто нуждался в рабочей силе и не задавал бы лишних вопросов.

С другой стороны – для этого много чего требовалось. Слишком много на самом деле. Ей оставалось надеяться на то, что у Отто и Мари будут идеи получше, чем у нее.

Дверь открылась. Отто, казалось, не слишком обрадовался, что Мари оторвала его от просмотра фильма.

– С каких это пор я стал советчиком в вопросах о любовной тоске? – ворчал он.

Мари втянула его внутрь, захлопнула дверь и ответила:

– Речь вообще не о любовной тоске. Я сказала это просто так.

Затем она рассказала ему о прослушке. Было немного забавно наблюдать, как при этом у Отто округлились глаза.

– Они могут через телевизор подслушивать то, о чем мы говорим? – переспросил он и посмотрел на Хелену с таким возмущением, словно вся ответственность за это лежала на ней. – Но как?

– Так же, как и через телефон, – объяснила она. – По радиосвязи. Внутри где-то встроен крошечный микрофон, не больше игольной головки, а блок передатчика является частью всей схемы. Я не знаю всех технических подробностей, знаю только, что у нас в ведомстве хранится более двух миллионов часов записанных разговоров.

– Невероятно, – сказал Отто. Он нахмурил лоб. – Но почему?..

– …почему ты думаешь, что они нас подслушивают? – подхватила вопрос Мари. – Что такого мы сделали, что они нас в чем-то подозревают?

Хелена покачала головой.

– Ничего. Не обязательно быть подозрительным. Все контролируется компьютерами. Они произвольно подключаются к телефонам и проверяют, не слышно ли чего-то. Если да, то начинают записывать.

– Но два миллиона часов?.. – Эта цифра не давала Отто покоя. – Кто же все это слушает?

– Никто. Есть специальные компьютеры, которые осуществляют поиск по ключевым словам. Но самое главное, что эти записи есть. Если кого-нибудь когда-нибудь в чем-нибудь заподозрят, можно будет проверить, есть ли на него что-то. Даже если прошли годы.

Широко раскрытые глаза. Ужас. Хелена вспомнила момент, когда сама обо всем узнала. Ее это привело в такой же ужас.

– Но здесь нас сейчас никто не сможет прослушать, не так ли? – уточнила Мари.

– Поэтому я написала записку, – ответила Хелена, не зная, как объяснить Отто всю ситуацию.

Мари взяла дело в свои руки.

– Вышло так, – начала она, – что сейчас у Хелены дома солдат, которого мы оба знали раньше. Он был на Восточном фронте, но дезертировал.

– Ну и ну! – произнес Отто.

– Ее родители в отъезде, как и домашние работники, но только сегодня. Он должен исчезнуть не позднее завтрашнего утра.

– Понимаю, – сказал Отто.

– И я оторвала тебя от телевизора, чтобы узнать, что ты об этом думаешь, – заключила Мари.

Отто внимательно посмотрел на свою жену, потом на Хелену, потом снова на Мари.

– Солдат.

– Да, – ответила Мари, пожимая плечами.

Хелена внезапно ощутила, что больше не понимает, что тут происходит. Это было все равно что слушать разговор с двойным смыслом – как будто эти двое говорили о ней и ее проблеме и в то же время о чем-то еще, но она даже не подозревала, о чем именно.

Может быть, прийти сюда было ошибкой. Неправильно с ее стороны втягивать их в это дело.

Она просто не знала, к кому еще обратиться.

– Хелена, – серьезно произнес Отто, – думаю, тебе лучше вернуться домой прямо сейчас. Нам нужно сначала обдумать это дело.

– Мы найдем решение, – пообещала Мари.

– Мы дадим знать, – сказал Отто. – Не позднее завтрашнего утра.

* * *

Хелена поспешно попрощалась и ушла, поехала так быстро, как только могла. Просто прочь. Зачем она только все рассказала! Она должна найти решение сама. Наконец-то повзрослеть.

Она неслась сквозь темноту наступающей ночи. Холод окутывал ее, резкий ветер несся ей навстречу и жалил в лицо. Вокруг никого не было. Как будто весь город вымер и окрестности вместе с ним. Нигде не было света из-за обязательной светомаскировки, только слабый луч велосипедной фары перед ней на дороге, а над ней – рваные облака, полумесяц и несколько звезд. И все, что она слышала, было ее сбивающееся дыхание, скрежет шин по земле и гравию и скрип велосипедной цепи.

Найти решение. Ее мысли вращались по кругу как мельничное колесо. Она должна найти решение. Снова и снова она мысленно бродила по родительскому дому: такой огромный дом, но ни единой возможности кого-то в нем спрятать! Во всяком случае так, чтобы об этом никто не узнал и не пришлось спрашивать разрешения, а получить его она и не надеялась.

Старый дом садовника, который пустовал с тех пор, как герр Хайнрих перестал работать на ее родителей? Нет. Он, конечно, стоял в отдалении, но как обогреть его так, чтобы не было видно дыма из дымовой трубы?

Может, все-таки разместить его в одной из комнат под крышей? В некоторых даже установлены радиаторы. Но ей пришлось бы таскать туда еду, день за днем, годами, а Артуру пришлось бы вести себя совершенно тихо, да и мог ли кто-нибудь это выдержать?

Начало моросить. Влага покрыла ее щеки, так что она сама не могла бы сказать, плачет она или нет. Она должна найти решение, она должна! Только бы ее сердце не билось так сильно, только бы ее мысли не кружились так яростно, как торнадо! Ей так нужно было спокойствие, которое всегда помогало ей найти решение на работе, спокойствие и время…

Время. Да. И в данный момент это было самым важным вопросом: сколько времени было в ее распоряжении. Она никогда не найдет решения, пока ею движет страх, что в любую минуту кто-то может вернуться.

И на этот вопрос можно было получить ответ. Недолго думая, Хелена не стала сворачивать, как обычно, в жилой район, а поехала прямо, к центру города.

Спустя некоторое время она подъехала к НСА. Темное монументальное здание возвышалось над ней, когда она ставила свой велосипед под навес из гофрированной листовой стали, как делала обычно по утрам. Она никогда не приезжала сюда в такое время, разве что уезжала, и не без основания почувствовала себя слепой, пока поднималась по широкой лестнице, открыла дверь главного входа и вошла в приглушенное тепло, царившее внутри здания.

Вперед вышел ночной сторож, герр Берман, сгорбленный мужчина лет шестидесяти, у которого были такие пышные седые волосы, что Хелена всегда вспоминала изображения старого Бетховена.

– Фройляйн Боденкамп? – удивленно произнес он. – Вы здесь, и так поздно?

– Я забыла кое-что сделать, – поспешно сообщила Хелена. – Нечто очень срочное.

Он понимающе улыбнулся.

– Ах да. Забыли запятую. Ну, с кем не бывает.

Он протянул руку как обычно.

Хелена покачала головой.

– Телефон оставила дома.

– Ну, тогда удачи.

Он нажал на кнопку, освобождавшую путь через металлоискатель.

Никогда еще она не поднималась так поздно по ступенькам огромной лестницы, которая в это время была погружена в темноту и лишь тускло освещалась несколькими крошечными ночными лампочками. Еще было тревожно слышать в тишине отдаленный гул хранилищ данных: у нее впервые возникла мысль, что именно так должно звучать, когда вражеские бомбардировщики приближаются к городу.

Когда она добралась до своего кабинета, то зажгла свет только над своим письменным столом, включила компьютер, проверила затемняющую штору. Все было в порядке. Она села за клавиатуру и глубоко вздохнула.

То, что она собиралась сделать, было настрого запрещено. Использование данных НСА в личных целях, как было выделено жирным шрифтом в ее трудовом договоре, может привести не только к немедленному увольнению, но и к уголовному преследованию. А если бы выяснилось, что она нарушила этот запрет ради помощи дезертиру – преступнику! – ей бы светила тюрьма или даже исправительный лагерь.

Это была одна сторона вопроса. А на другой находился Артур. Артур, за которым она наблюдала, когда он жадно поглощал густую похлебку. Артур, который сильно похудел, стал просто тенью того молодого человека, с которым она спорила в течение чудесного часа на Майском празднике. Артур, который теперь сидел у нее дома, беспомощный, преследуемый, лишенный места, где он мог бы укрыться.

Такой была ситуация. Как, учитывая все эти факторы, она может принять хоть какое-то решение?

Она прикоснулась к кнопкам и напечатала:

СОЕДИНИТЬ ТАБЛИЦА РЕЙХСБАНКА: РЕЗЕРВИРОВАНИЕ МЕСТ

Спустя тридцать секунд она знала, что ее родители действительно приобрели обратные билеты на воскресное утро.

СОЕДИНИТЬ ТАБЛИЦА РЕЙХСБАНКА: ДВИЖЕНИЕ ДЕНЕЖНЫХ СРЕДСТВ

Это заняло немного больше времени. Ее отец заплатил за обед в вагоне-ресторане и за такси в Линце, а мать купила бутылку воды в поезде. На этом все. Никакого ужина.

Хелена взглянула на часы. Ну, вероятно, они поедят в гостинице, а в это время они все еще находятся за столом.

ОТКРЫТЬ СЛУЖБУ ХРАНИЛИЩА ДАННЫХ

ПОИСК: Гостиница Вайнцингер

Как она и предполагала, гостиница пользовалась службой хранилища данных, так что у нее был доступ ко всей информации. Для супружеской пары Боденкамп, люкс № 1, был зарезервирован стол в обеденном зале, на 19:30, кроме того, консьержу было дано поручение достать билеты в театр на субботний вечер, и это поручение уже отмечено как выполненное.

Хорошо. От похода в театр ее родители не откажутся – в этом можно было не сомневаться. Таким образом, они наверняка не станут переносить обратную поездку. Они вернутся в воскресенье днем, не раньше.

Оставались Берта и Йоханна.

Расходы Берты были доступны обозрению, и она не покупала обратного билета с тех пор, как отправилась во Франкфурт. Так что какое-то время она еще не вернется. Очень хорошо. Берта представляла наибольшую опасность для укрытий в доме.

А Йоханна… Как звали ее ухажера? Мориц, точно. Мориц Тролль.

СОЕДИНИТЬ ТАБЛИЦА ГРАЖДАН РЕЙХА

Хм. Было много Морицев Троллей, и многие из них по возрасту могли быть тем коренастым мужчиной с густыми усами, который с некоторых пор наносит визиты Йоханне.

Хелена отказалась от такого подхода. Гораздо проще было узнать, где находится Йоханна.

ОТКРЫТЬ ТЕЛЕФОННУЮ СЛУЖБУ

НАЧАТЬ ОПРЕДЕЛЕНИЕ МЕСТОНАХОЖДЕНИЯ ЛИЦА

Она ввела номер телефона Йоханны и выбрала формат данных для выдачи: Отметка на карте.

Ого. Йоханна находилась в Эрфурте, да притом еще и в гостинице «Франкфуртер Хоф»! Ну и щедрый этот герр Тролль.

Но что ей было известно о предполагаемом возвращении Йоханны? Хелена замешкалась. Она колебалась, потому что ей пришла в голову другая идея, идея из разряда «что, если бы я оказалась там», но идея была неприличная. В высшей степени неприличная.

И в то же время заманчивая.

Хелена подняла трубку своего телефонного аппарата, приложила ее к уху и напечатала:

ПРОСЛУШАТЬ

Она представила, как эта команда несется по телефонным проводам на радиовышку в Эрфурте, как оттуда по невидимым радиоволнам добирается до телефона Йоханны и в нем включается микрофон.

Затем она услышала резкий шорох и чьи-то громкие вздохи.

Хелена попыталась представить, что это значит. Возможно, Йоханна несла телефон в кармане и поднималась по высокой лестнице. Во всяком случае, никто не говорил.

А, нет. Теперь она услышала голоса: «Да. Да. О да. О… о… о…»

Теперь раздался второй голос, низкий мужской, но он издавал только нечленораздельные стоны. Раздался резкий писк, высокий голос издал пронзительный крик, затем стало тихо.

Потом голос, это был явно голос Йоханны, произнес:

– Когда я сказала, что голодная, я действительно имела в виду еду.

– Сейчас мы займемся и этим, – ответил мужской голос, в котором слышалось глубокое удовлетворение. – А после мы вернемся и повторим еще разок.

Йоханна хихикнула.

– Но сперва мне нужно одеться.

– Да, – подтвердил мужчина. – К сожалению, это необходимо.

Хелена поспешно набрала

ЗАВЕРШИТЬ ПРОСЛУШИВАНИЕ

и быстро повесила трубку. Потом она закрыла рот рукой, уверенная, что ее лицо стало ярко-красным. Боже мой! Она больше никогда не сможет смотреть Йоханне в глаза.

А самое неловкое заключалось в том, сколько времени ей потребовалось, чтобы понять, что же там на самом деле происходит!

Она поспешно очистила экран, но потом ей пришлось еще немного посидеть и успокоиться, подождать, пока утихнет бурлящий хаос ее мыслей.

В конце концов, теперь она знала то, что хотела узнать. Йоханна определенно вернется не раньше завтрашнего утра, возможно, даже не раньше полудня.

Наконец она встала и пошла в туалет, умыла лицо холодной водой, а после осмотрела себя в зеркале. Нет, она больше не краснела. Только внутри. Внутри она все еще слышала восторженные крики Йоханны, снова и снова, как эхо, которое не хотело стихать.

Она вздрогнула, когда дверь в туалет неожиданно открылась и вошла другая женщина, Хедвиг Шафмайстер из группы № 7.

– Ой, – произнесла она. – Привет, Хелена. Ты все еще здесь?

– Забыла запятую, – сказала Хелена, потому что ничего другого в голову ей не пришло.

Хедвиг рассмеялась. У нее было веснушчатое лицо и светло-каштановые кудри, целая копна волос.

– Мне это знакомо. Сидишь себе дома, и оно не дает тебе покоя. Все время думаешь: «А что, если завтра утром я забуду, что нужно изменить?» Ты этого точно не забудешь, но и спокойно заснуть не сможешь.

– Да, – осторожно сказала Хелена. – Примерно так. А ты?

– Ой, как обычно. – Хедвиг подошла к окну, отодвинула затемняющую штору, открыла окно из матового стекла и закурила сигарету. – Обработка данных, которая тянется часами, потому что затрагивает примерно все данные целого рейха, и, конечно же, это чрезвычайно срочно. – Она выпустила первое облако дыма, но оно и не думало скрыться в окне. – Еще полчаса, согласно моим подсчетам.

Хелена кивнула, ища способ закончить разговор.

– Думаю, мне стоит еще раз взглянуть на свою работу.

Хедвиг подняла руку с сигаретой.

– Газовая атака. Заставляет врага отступить.

И она громко захохотала.

Хелена выжала из себя улыбку и ушла. На самом деле это заставило ее содрогнуться от ужаса. Дядя Зигмунд рассказывал о газовых атаках во время Мировой войны. В этом не было ничего, над чем можно смеяться.

Она поспешила вернуться в свой кабинет, убедилась, что устранила все следы своих запросов, потом выключила компьютер, свет и пошла.

– А вы быстро управились, – сказал сторож.

– Это действительно была всего лишь запятая, – ответила Хелена.

Он улыбнулся:

– Знала где. Вот что важно-то.

– Конечно.

По дороге домой, проезжая по ночному темному городу, по пустым улицам, мимо всех мешков с песком, которые годами лежали перед окнами цокольных этажей, Хелена почувствовала, как напряжение постепенно спадает. У нее оставалась как минимум эта ночь, чтобы найти временное решение. Устроить убежище, где какое-то время Артур будет в безопасности – несколько дней, недель. До тех пор, пока она не найдет для него лучшего укрытия и способа доставить его туда.

Так что Хелена немного успокоилась, когда свернула на Свен-Хедин-штрассе – чтобы резко затормозить в последний момент.

Перед домом ее родителей стоял автомобиль, которого она раньше никогда не видела.

26

Хелена испуганно остановилась. Что это могло значить? Машина стояла прямо на подъездной дороге, перед закрытыми воротами, а значит, она не просто стояла, а ждала. Но кого?

Или это была та машина, на которой ездил друг Йоханны? Который привез ее обратно? Но этого не могло быть. Не прошло и пятнадцати минут, как они вдвоем… ну, в общем, прослушивались. Но ведь за это время невозможно доехать из Эрфурта в Веймар!

Теперь дверь открылась. Хелена стояла как вкопанная, наблюдая, как кто-то вышел. Мужчина, силуэт на фоне темной местности. Сердце Хелены бешено колотилось, она чувствовала, как запульсировало в руках, сжимавших руль.

Что, если это был военный розыск, прибывший по следам Артура? Или же… гестапо?

– Хелена? – крикнул мужчина. – Это ты?

Это был Отто!

– Да, – быстро прохрипела она.

Отто? Что он здесь делает? Она отпустила тормоз, позволив велосипеду медленно к нему подъехать.

– Наконец-то я могу успокоиться, – сказал Отто. – Где же ты была? Я волновался. Прошло уже больше часа с тех пор, как ты от нас уехала. Я пытался до тебя дозвониться, но…

– Мне пришлось заехать в ведомство, – выпалила Хелена, все еще задыхаясь от страха.

– В ведомство? – удивился Отто. – Но зачем?

Она уже собиралась автоматически произнести заученную отговорку о забытой запятой, но потом просто сказала:

– Неважно. Лучше скажи мне, что ты здесь делаешь? И что это за автомобиль?

– Он принадлежит доктору Лаузеру, врачу, который живет недалеко от нас. Мне нужно вернуть его как можно скорее, ведь его могут срочно вызвать в больницу. – Отто сделал нетерпеливое движение. – Ступай, приведи своего гостя.

– Моего гостя? – Хелена вообще ничего не понимала. – Но зачем?

Отто наклонился и прошептал:

– Ну, чтобы мы отвезли его в укромное место, конечно же. – Он снова выпрямился, ухватился за руль ее велосипеда. – Я потом тебе все объясню. Иди за ним. Я пока загружу твой велосипед.

– Да, хорошо…

– Я не знаю, смогу ли потом привезти тебя обратно, – добавил Отто. – Вот почему.

Хелена с усилием освободилась от охватившего ее оцепенения. Укромное место? Она понятия не имела, о чем говорил Отто. С другой стороны, это не имело значения, потому что лучшего плана у нее все равно не было. Так что она оставила велосипед Отто, шагнула за ворота и поспешила к дому, к этой огромной темной глыбе, где не было видно ни единого огонька.

Она поспешно отперла дверь, вошла и осторожно закрыла ее за собой, прежде чем крикнула:

– Ау! Это я!

Тишина. Так тихо, словно Артура здесь уже не было. Более того – словно его никогда здесь не было.

Хелена испугалась. Может, он просто ушел? Неужели он подумал, что должен это сделать, чтобы избавить ее от неприятностей и хлопот? Или он испугался, потому что она так долго не возвращалась, и сбежал?

Она дошла до середины прихожей и крикнула еще раз, так громко, как только могла:

– Ау! Есть здесь кто-нибудь?

Все, что она услышала, так это то, как ее оклик поглощают глубины дома.

– Артур!

Ничего. Дом выглядел совершенно пустым.

В отчаянии она бросилась вверх по лестнице. Может быть, он просто спал, спал глубоко и крепко, измученный всеми тяготами, которые лежали у него за спиной! Она найдет его. Она должна его найти!

Комната Армина. Пусто. Постель осталась нетронутой.

– Артур! – крикнула она. – Где ты?

Все усилия, все страхи и волнения – впустую? Это была мимолетная мысль, вспыхнувшая на мгновение, а затем утонувшая в какой-то боли, чувстве несчастья, печали об упущенном шансе, который гнал ее дальше.

Ванная. Тоже пусто, но по крайней мере там все еще висело мокрое полотенце. Доказательство того, что все это ей не приснилось. И царил какой-то мужской беспорядок, такой же беспорядок часто оставлял ее брат.

Вероятно, подумала Хелена, Артур искал укрытие где-нибудь в доме? Она вернулась в коридор, огляделась, соображая, с чего начать поиски.

В этот момент она услышала, как где-то раздался тихий деревянный скрип, и этот звук показался ей знакомым.

– Артур?

Потом она его увидела. Он шел со стороны лестницы, ведущей на крышу. Ну, конечно. Некоторые ступени скрипели, когда на них наступали.

– Привет, – сказал он странным смятенным голосом. – Я… Неожиданно зазвонили. А потом я увидел этот автомобиль перед домом и подумал, что мне лучше спрятаться. – Он указал на потолок: – Я был где-то там наверху. А потом, кажется, я заснул. – Он посмотрел на нее щурясь. – Это ты кричала, верно?

– Да, я, – с облегчением сказала Хелена. Если бы только время так не поджимало! – Эм… в общем, мы сейчас отвезем тебя в одно укромное место. Поедем, как только ты соберешь свои вещи.

Артур взглянул на нее, бледный и все еще не до конца проснувшийся.

– У меня нет вещей. Только то, что на мне. Но… что это за укромное место?

– Я пока сама не знаю, – поспешно ответила Хелена. – Но это друзья. Лучшие друзья, которые у меня есть. На них можно положиться.

Она еще раз забежала в комнату Армина, собрала кое-какие вещи, белье, носки, две пары брюк, две рубашки, два свитера, не слишком много, чтобы не привлекать внимания. Впрочем, кто станет их пересчитывать? Кто вообще знал, сколько кальсон было у Армина? Комната оставалась нетронутой два года. Она запихнула вещи в матерчатую сумку из гандбольного клуба Армина и сунула ее в руки Артуру.

– Идем! – поторопила она.

Когда они вышли из дома, машина стояла прямо перед ними. Отто открыл ворота и подъехал ко входу.

– Никто не должен увидеть, – шепнул он Хелене. Затем протянул руку Артуру. – Отто.

– Артур.

– Садитесь. Ты тоже, Хелена.

Хелена посмотрела через крышу машины на подъездную дорогу, на все деревья и кустарники, скрывавшие окрестные дома. Эта часть Свен-Хедин-штрассе всегда была жутковатой – здесь могло произойти все что угодно и никто этого бы не заметил.

Она снова повернулась к дому, этой темной глыбе на фоне беспокойного ночного неба. Заперла ли она дверь? Да. Хорошо. Она села в машину, затем вышла закрыть за машиной ворота, и Отто нажал на газ.

Сначала воцарилось молчание. Хелена заметила, что Отто едет окольными путями, но ничего не сказала. Ее успокоило, что он об этом подумал, но не удивило. Отто был хитрым лисом. Иначе Мари не вышла бы за него замуж.

Словно подслушав ее мысли, в эту же минуту Отто произнес:

– Мари говорит, ты знаешь герра Штерна?

– Герра Штерна?

Имя ей ни о чем не говорило.

– Бывшего скототорговца. С которым дружит ее отец.

– Ах вот как. Да. – Теперь она вспомнила довольно полного мужчину с эспаньолкой и в шапочке, но узнать его наверняка бы не смогла. – Но что значит «знаю»? Я видела его всего один раз.

– Неважно, – сказал Отто. – В любом случае, дело в том, что отец Мари попросил нас подготовить убежище для герра Штерна и его жены. На всякий случай. Штерны сначала не хотели уезжать, а когда решились, то не смогли собрать денег на переселенческий налог. И тогда Герман подумал… то есть отец Мари… он подумал, что лучше позаботиться об этом заранее, на всякий случай. Если преследования усилятся.

Хелена начала понимать.

– У вас уже есть убежище? А там есть место для Артура?

Отто неопределенно покачал головой.

– Да, но дело в том, что Штерны не пришли. Мы не знаем почему. Все было закончено к декабрю, и незадолго до того, как все евреи должны были сдать свои телефоны, Герман и Авраам созвонились, обменялись кодовыми словами… но после они не появились. Может, они все-таки нашли способ покинуть страну?

– Или их депортировали, – сказал Артур с заднего сиденья.

Хелена обернулась назад.

– Депортировали? Что это значит?

– На востоке, – ледяным голосом объяснил Артур, – создаются лагеря, куда отправляют евреев со всей Европы. Чтобы отделить их от других народов. Но там, предполагаю, творится ужас.

Некоторое время никто ничего не говорил, все они просто смотрели в ночь, освещаемую двумя бледными огнями от фар машины.

– Я знал, что ходят такие слухи, – наконец признался Отто. – Но я всегда думал, что это опять пропаганда англичан о якобы совершаемых зверствах. Как и в Мировую войну.

Хелена знала, что он имел в виду. В 1915 году англичане утверждали, что немецкие солдаты насилуют бельгийских женщин и отрубают руки их детям или насаживают их на штыки, и, хотя все инциденты были вымышленными, они заставили весь мир в это поверить. Ее отец всегда говорил, что именно поэтому Германия была так унижена после поражения, ведь правда стала известна только годы спустя.

Артур откашлялся.

– Я разговаривал с людьми, которые присутствовали при строительстве лагерей. Они говорили, лагеря слишком маленькие для большого числа людей, их плохо размещают, почти нет еды, и гигиенические условия катастрофические. Почти все заболевают, многие умирают. – Он помедлил, но потом добавил: – Кроме того, все лагеря контролируются СС. Это не может означать ничего хорошего.

– Ужасно, – сказал Отто. Через какое-то время он произнес сдавленным голосом: – Не говори об этом Мари. Или ее родителям. – Он вздохнул. – Во всяком случае, именно поэтому у нас есть скрытая комната. Просто нам нужно было сначала спросить у отца Мари, должны ли мы оставлять ее свободной. Вдруг он еще надеется, что Штерны объявятся. Боюсь, для троих она будет слишком мала.

– И что он сказал? – спросила Хелена.

– Он сказал, мы можем ею воспользоваться. – Отто попытался перехватить в зеркале заднего вида взгляд Артура. – Он думает то же, что Мари и я: раз уж так вышло, что вы появились именно в тот день, когда Хелена оказалась дома одна, что случается крайне редко…

– Никогда раньше не случалось, – вырвалось у Хелены. – Так вышло в первый раз!

– В любом случае, – продолжил Отто, – нам кажется, что это все воля Божья. А значит вы должны разместиться в этой комнате и оставаться там до тех пор, пока не закончится война.

– Спасибо, – сказал Артур с нескрываемым облегчением. Потом он вздохнул и произнес: – Я бы хотел, чтобы и у меня получалось. Верить в Бога.

Хелена испуганно вздохнула. О нет! Зачем Артур сделал такое замечание? Отто был очень набожный, как и Мари; чего доброго, он возьмет и…

Но Отто всего лишь беззаботно рассмеялся:

– Ну, это не вопрос. Судя по тому, как обстоят дела, Бог верит в вас.

* * *

Так Хелена во второй раз за этот вечер оказалась на ферме Ашенбреннеров.

– А как ты объяснил доктору, почему тебе вдруг понадобилась машина? – спросила она.

Ее мысли лихорадочно носились по кругу в попытке просчитать все непредвиденные обстоятельства, оценить опасности, выявить риски. Она мыслила процессами, краевыми условиями и мерами предосторожности, словно можно было запрограммировать жизнь.

– Никак, – недолго думая ответил Отто. – Он ничего не спрашивал.

Звучало так, словно Отто делал это уже много раз. Ну, хорошо. Хелена больше не спрашивала.

Мари уже поджидала их. Она стояла в тускло освещенном проеме входной двери, силуэт с отчетливо просматривающимся животом, наблюдая, как они свернули во двор и остановились прямо перед дверью.

Отто опустил окно.

– Доктор Лаузер звонил?

– Нет, – ответила Мари.

– Хорошо. – Он кивнул им головой. – Тогда всё в порядке.

– Но… – начала Хелена.

– Все телефоны в спальне, – сказала Мари. – А дверь в спальню закрыта. Кроме того, я повесила на телевизор покрывало.

Хорошо. Хелена вышла из автомобиля. Они вошли в дом, в тепло. Минута замешательства. Артур представился, но Мари сказала, что они уже встречались тогда, на Майском празднике. Ах да, точно, признал Артур. Но только мимоходом.

– Это тоже хорошо, – сказал Отто. – Потому что скоро гестапо заявится ко всем вашим знакомым.

– Вот как. – Артур печально кивнул. – Верно.

Хелену бросило в жар. Так и есть! Все это не было игрой. И они действительно рисковали своими жизнями, по меньшей мере – свободой. Особенно Отто и Мари. А виноватой будет она, если с ними что-то случится, – именно она вовлекла их в это дело!

Ужас был похож на кулак, сжимающий ее внутренности: она буквально видела их перед собой, перед ее взором мелькали изображения из отцовских книжек по медицине, которые она часто листала в детстве.

С другой стороны, эти двое были уже готовы спрятать супружескую пару евреев. Значит, в сущности, они уже приняли решение нарушить закон.

Кулак немного ослабил хватку.

– Предлагаю, – произнес Отто, – прямо сейчас начать осмотр замка.

Он заметно торопился, вероятно думая о машине, которую нужно вернуть.

Они последовали за ним по коридору вглубь дома, где справа была лестница, ведущая на верхний этаж, а по левую руку – дверь в сарай. Мари задержалась и позади них плотно втиснула дверь в раму.

Их окружили холод и резкий аромат сена, перемешанный с запахами бензина и навоза. Отто включил свет, две лампочки, светившие невероятно высоко над ними и с трудом освещавшие огромный сарай, этот павильон из дерева, черепицы и кое-где кирпичной кладки, но этот свет просачивался во многие темные уголки. Здесь стояли трактор, тележка для сена, небольшой прицеп, плуг. Борона висела на стеллаже под решетчатым настилом, который охватывал больше половины сарая, и на нем хранилось сено в большом количестве. Над сеном находился другой, еще более хрупкий на вид решетчатый настил, а на нем еще больше сена. Хелена видела все это и в прошлые разы, но еще никогда не бывала здесь ночью. Темнота придавала всему непривычный и зловещий вид.

Отто провел их мимо трактора на свободный участок у стены, в своего рода мастерскую с верстаком, где стояла канистра со смазочным маслом. Древние гаечные ключи висели на стене рядами, оконные стекла над ними были заклеены толстой окрашенной в черный цвет бумагой, которая продавалась для затемнения.

– Полагаю, это здесь, – произнес Артур, указывая на стену за верстаком, где за несколькими деревянными решетками можно было разглядеть дверь.

Отто усмехнулся.

– Похоже на то, не правда ли? Но это всего лишь отвлечение внимания. Действительно, там есть помещение, достаточно большое, но мы храним там только старые вещи. Несколько кос, бочка для масла, жестяная посуда, хомут для лошади – на каждой ферме найдется масса таких вещей, которые тебе уже и не нужны, но и расстаться с ними не можешь. Во-первых, они принадлежали родителям, бабушкам и дедушкам, а значит, это что-то вроде семейных реликвий, а во-вторых, потому, что никогда и ничего не знаешь наперед. Возможно, нам когда-нибудь снова придется делать масло вручную. Или пахать лошадьми. – Он вздрогнул. – Надеюсь, не придется.

– Понимаю, – сказал Артур. – Хитроумно. А где же настоящее убежище?..

– На самом деле всего в нескольких шагах, – пояснил Отто и с удовлетворенной улыбкой наблюдал, как они удивленно озираются.

Убежище? Здесь? Хелена видела только трактор, другие сельскохозяйственные машины и сено над их головами, обильно свисавшее между перекладинами. А пол, это же была утоптанная земля?..

– Кажется, это очень хорошее убежище, – произнес наконец Отто, вытаскивая из щели между верстаком и стеной прут с крючком на конце. Он поднял его, прикоснулся к примечательному сучку в одной из перекладин и оттуда, двигаясь в направлении к задней стенке, начал считать: – Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь…

Между восьмой и девятой перекладинами он сунул крючок в сено. Что-то щелкнуло. Он потянул, и, к изумлению Хелены, прямоугольная часть деревянной решетки откинулась вниз: сено, свисавшее сквозь щели, в действительности было так старательно связано и выщипано местами, что казалось просто наваленным сверху.

На решетку с сеном спускалась еще одна массивная деревянная заслонка, а к ней, в свою очередь, была прикреплена складная чердачная лестница, конец которой Отто теперь тянул вниз с помощью крючка. Хорошо смазанная, побрякивая, она сползла вниз до земли, крепкая лестница, ведущая к темному прямоугольнику над ними.

Хелена наконец поняла: убежище находится посреди сена! Деревянная решетка создавала видимость, что на ней лежало сено, но на самом деле – вероятно, на невидимых снизу распорках – над ней было потайное пространство.

– Прошу, – сказал Отто, сделав приглашающий жест рукой.

У Артура отвисла нижняя челюсть.

– Невероятно хитроумно, – выпалил он. – Это комплимент.

Отто отложил крючок в сторону.

– Я пойду вперед.

Он поднялся наверх. Артур подхватил сумку с вещами, которые ему завернула Хелена, и последовал за ним. Хелена предпочла подождать, пока оба не окажутся наверху, прежде чем начала подниматься по лестнице.

– Выключатель света – вот здесь, – услышала она объяснения Отто. – Должен быть здесь. Окна, к сожалению, нет.

– Это понятно, – сказал Артур.

Над ней стало светло. Пока Хелена поднималась наверх, Отто уже показывал Артуру большую кровать, стол с двумя стульями, даже умывальник.

– Воду я отвел от трубы, которая ведет в коровник, это не вызовет подозрений. Вода, конечно, холодная, но – здесь, внизу, видите? Белый ящик – это электрический обогреватель, если вам понадобится горячая вода. Просто нажмите на этот переключатель.

– Очень комфортно, – похвалил Артур.

Хелена окончательно поднялась, огляделась. Расположение убежища напоминало букву «Т». Роль вертикальной черты выполняла заслонка с механизмом и лестницей, а вела непосредственно в жилое помещение, горизонтальную перекладину буквы «Т», так сказать. Вокруг аккуратные деревянные стены, потолок выкрашен в белый цвет, там были лампы и книжные полки, которые еще пустовали, крючки для одежды на стене. Покрывало на кровати сшито вручную, однозначно свидетельствуя о стараниях Мари.

– Помещение со всех сторон окружено сеном, а значит, хорошо изолировано и от жары, и от холода, – рассказывал Отто. – Тем не менее здесь есть электрический обогреватель. Вот этот ящик. Вот здесь регулируется интенсивность его работы. А там, наверху, те щели – это подача воздуха. Два шланга проходят под крышей на улицу. Снаружи ничего не видно. А если станет душно, тот этот переключатель запустит почти бесшумный вентилятор.

– Вы приложили немало усилий, – сказал Артур.

– Конечно, – подтвердил Отто. – В конце концов, вам придется здесь долго проторчать.

Т-образная форма объяснялась двумя дверями справа и слева от короткого прохода с нижней заслонкой. Дверь с одной стороны вела в небольшую, немного прохладную кладовую, в которой уже стояла корзинка с продуктами.

– Корзинку можно спускать на веревке на землю и поднимать обратно, – объяснил Отто.

За дверью с другой стороны спрятался туалет.

– Так сказать, контраст, – пошутил Отто. – Дверь толстая, в помещении собственная вентиляция, чтобы в комнате не воняло. – Он поднял крышку унитаза. – Компостный туалет. После нужно из вот этого контейнера, – он показал на синее ведро с крышкой, – насыпать сверху совок соломы. Конечно, время от времени его нужно опорожнять; для этого его необходимо закупорить, а вот этот крючок служит для того, чтобы также спускать его на веревке.

– А опустошен он будет?..

– На нашей компостной куче, – ответил Отто.

– Потрясающе. – Артур огляделся, ошеломленно покачал головой. – Это словно во сне. Вы действительно всё продумали.

Отто пожал плечами.

– По крайней мере, я на это надеюсь. Как бы то ни было, я пытался.

– Я не знаю, смогу ли когда-нибудь вас отблагодарить.

– Мы просто выполняем свой христианский долг.

Казалось, эта фраза смутила Артура. Помедлив, он произнес:

– Знаете, если позволите мне сказать, то это же нечто большее. Это ведь настоящий за́мок.

– Это как посмотреть, – ответил Отто, покачав головой. – Здесь комфортно настолько, насколько у меня получилось сделать – но на самом деле это тюрьма.

– Почему? А, я понял! – Артур бросил взгляд на люк с лестницей. – Потому что я не могу выйти, только если кто-то придет и…

– Нет, не поэтому, – прервал его Отто. – Механизмом можно легко управлять и сверху. Я вам сейчас покажу. Нет, я имею в виду, что мы – то есть моя жена и я – сделаем для вашей безопасности все, что можем. Но, конечно, я должен потребовать и от вас, чтобы вы сделали для нашей безопасности все, что сможете.

Он положил руку себе на грудь.

– Для нас будут серьезные последствия, если вас найдут. Поэтому, к сожалению, я не могу позволить вам свободно передвигаться по ферме по своему усмотрению. На ферму постоянно кто-то приходит и уходит; в любой момент кто-то может появиться и увидеть вас.

Артур кивнул с серьезным видом.

– Я понимаю. Да, конечно. Даю вам слово.

– Хорошо. – Отто взглянул на Хелену. – Полагаю, Хелена будет время от времени приходить и составлять вам компанию. Не так ли?

Хелена почувствовала, как ее сердце замерло. Она поспешно кивнула.

– Это было бы неплохо, – сказал Артур.

– Я могу принести что-нибудь почитать, – с трудом выдавила Хелена.

Отто довольно кивнул.

– Значит, мы договорились. Сейчас я вам еще покажу, как поднимается лестница, а потом мы предоставим вас самому себе.

27

Когда на следующее утро Хелена проснулась, какое-то время она не могла поверить, что это был не сон. Отто все же отвез ее домой. Она устранила следы в ванной, а потом, абсолютно обессилев, упала в кровать… или нет?

Она села. Светлый день. Уже больше десяти часов. В трубах отопления раздавался гул, и в отдалении она услышала, как гремит посуда: значит, Йоханна уже вернулась!

Хелена еще довольно долго просидела в постели, прежде чем набралась достаточно смелости, чтобы встать, надеть халат, спуститься вниз, поприветствовать Йоханну и позавтракать на кухне, как она часто делала.

– Доброе утро, – крикнула кухарка, занятая чисткой картофеля. – Ну, сегодня ты долго спала.

Хелена попыталась проглотить комок в горле.

– Вчера вечером мне пришлось вернуться в ведомство.

– Ах, и было уже поздно. Понимаю. Тогда сейчас не помешал бы настоящий кофе, не так ли? Но, боюсь, для этого нам сначала придется выиграть войну…

Кофе Хелену не заботил, она привыкла к вкусу злакового. Она сделала глоток, наблюдая за Йоханной поверх края чашки. Кухарка умело орудовала картофелечисткой, одновременно излучая и печаль, и удовлетворение – печаль, потому что ее ухажер сегодня уходит на войну, а удовлетворение – потому что…

Хелена поспешно сделала еще несколько глотков горькой черной жижи, стараясь полностью сконцентрироваться на терпком вкусе. Казалось настолько невероятным, что эта женщина, которая сейчас занималась сморщенным картофелем и кривой морковью, была той же самой женщиной, за которой она вчера подслушивала, как та с мужчиной…

Она почувствовала, как кровь подступает к ее щекам, и постаралась направить свои мысли в другое русло.

– Я, эм, сегодня поеду к подруге, – быстро пробормотала она. – К Мари. Наверное, я не вернусь к обеду.

– Ах, – Йоханна опустила руки и вздохнула с облегчением. – Хорошо, что ты мне сказала. Тогда я могу не торопиться. Сегодня будет только ужин. Очень хорошо.

Хелена, которую сейчас меньше всего беспокоило время следующего приема пищи, согласилась с ней. Она поспешно выпила свой кофе, захватила несколько книг и умчалась на велосипеде.

* * *

Даже в последующие дни и недели не возникало проблем с тем, чтобы проводить много времени на ферме Ашенбреннеров. Родителям было известно о беременности Мари, и, когда Хелена заявила, что ее подруге теперь нужен кто-то, кто сможет помогать ей по хозяйству, все отнеслись к этому с пониманием. Ее отец был готов петь дифирамбы всем немецким матерям, а ее мать принесла масло, Мари следовало втирать его в кожу живота, чтобы предотвратить появление растяжек.

И Хелена почти каждый вечер, когда позволяли работа и партия, ездила на велосипеде на ферму Ашенбреннеров, где Мари была полна энтузиазма и жизнерадостности и нуждалась в чем угодно, но не в помощи по хозяйству. Вскоре для таких визитов был установлен четкий порядок: Хелена припарковывала свой велосипед, заходила в дом и перекидывалась парой слов с Мари. Та убеждалась, что опасности нет, затем нажимала на старый бакелитовый выключатель, который, казалось, не работал – в любом старом доме были такие неработающие выключатели, оставшиеся от прежней электропроводки, – после чего Хелена быстро уходила в заднюю часть дома, а оттуда – в сарай.

Что в действительности делал выключатель, так это заставлял коротко мигать красную сигнальную лампу в убежище: сигнал о том, что идет посетитель и всё в порядке. Двойное нажатие означало «опасность». Тогда Артуру следовало выключить все, что потребляло электричество, и сохранять полнейшую тишину до отбоя тревоги.

Через несколько дней Артур сам спускал сверху лестницу, разумеется предварительно посмотрев в трубу, которая, подобно дверному глазку, позволяла ему видеть, что происходит внизу, под его укрытием. Хелена была очень рада, что ей не приходилось самой открывать створку, потому что у нее с трудом получалось орудовать прутом с крючком на конце.

А потом, когда Артур поднимал лестницу и закрывал заслонку, они сидели вместе в чудесном уединении и беседовали. О Боге и мире. О книгах, которые она приносила и Артур читал. Вновь и вновь возвращались к любимой теме Артура: роль компьютеров в развитии науки и техники. С тех пор он разработал немало новых теорий, например, что химия значительно выиграла от того, что теперь с помощью компьютеров можно быстро и легко проводить необходимые вычисления, благодаря чему сегодня стали доступны более эффективные удобрения и средства борьбы с вредителями, чем сто лет назад, и это значительно улучшило урожайность сельскохозяйственных культур.

– Без компьютеров, – считал Артур, – сегодня была бы установлена норма выдачи не только на продукты питания из трансатлантических стран, которые из-за эмбарго вряд ли попадают в страну, но и на основные продукты питания, такие, как хлеб и картофель.

Это казалось Хелене, как и большинство его теорий, довольно надуманным, но, во всяком случае, это было чем-то, о чем можно славно поспорить. Вообще с Артуром все было иначе, чем с любым другим мужчиной, с которым ей когда-либо приходилось иметь дело: он был первым, с кем она разговаривала легко, а разговор словно шел сам по себе. Никогда не было таких, казалось, привычных моментов, когда она не знала, что сказать, – наоборот, когда она была с ним, у нее было ощущение, что она превращается в совершенно другого человека, именно в ту Хелену, которой она всегда хотела быть.

Иногда Артур рассказывал о войне. Но это всегда были более или менее забавные истории: он рассказывал о перепутанных сапогах, сапожной ваксе на дверных ручках, надпиленных балках полевого туалета, эпизоды, как они спасли пьяного товарища от обнаружения и наказания или как они обвели вокруг пальца подлого офицера.

– Если все было так забавно, – в какой-то момент спросила Хелена, – то почему ты дезертировал?

Повисло молчание, во время которого Артур, казалось, погружался в себя, а его лицо постепенно становилось совершенно чужим.

Хелена испуганно смотрела на него. Ей не следовало так говорить? Она задела его за больное место, точно, но что будет теперь? Неужели он прогонит ее и скажет, чтобы она никогда не возвращалась?

– Потому что, – наконец сказал Артур изменившимся голосом, – на самом деле это было далеко не забавно. Поэтому. Вот почему я дезертировал. Я больше не мог этого выносить.

Хелена глубоко вдохнула, почувствовав дрожь в груди.

– Я могу понять, если ты не хочешь говорить об этом.

– Но я хочу об этом говорить, – резко возразил Артур. Он на мгновение закрыл глаза и уже спокойнее добавил: – Просто я не знаю как.

Снова это молчание, но здесь, в изоляции от всего остального мира, в этой каморке, казалось, что никто из них больше никогда не сможет ничего сказать.

– В Польше нам приходилось охотиться на сопротивленцев, – наконец начал Артур тихим, запинающимся, надтреснутым голосом. – Они прятались в лесах, вдоль рек, в одиноких сараях, пытаясь выждать в засаде наши танки или автомобили для транспортировки войск. Как и большинство людей, они не понимали, что можно запеленговать телефоны, что телефонной сети точно известно, где находится каждое устройство, потому что иначе она просто не работает. Мы получали сведения непосредственно на свои устройства, не только точные координаты, но и указания цели для наших минометов. Где-то некий компьютер знал, где находимся мы, где располагается следующий очаг сопротивления, запрашивал данные о ветре на текущий момент и вычислял, как мы должны настроить свои минометы. А потом мы это делали. Угол, высота, заряд, граната и выстрел. Иногда было видно летящие в воздух части тел. Могли бы создать и специальную машину, но ею были мы.

Хелена сидела как застывшая, ничего не говорила. Почему-то она знала, что не должна прерывать то, что сейчас происходило.

– А сопротивление… сопротивлением считалось все, что кого-либо не устраивало. Тут вообще не было никакого прощения, никакого понимания. Я имею в виду – мы только что разбомбили их страну, истребили их армию, обратили в бегство десятки тысяч человек: это же понятно, что время от времени кто-то будет вести себя несдержанно, не так ли? Но нет, мы люди высшей расы, мы хотим полного подчинения. В одной деревне, там был мужчина, крестьянин, пьяный, он поссорился с немецким солдатом, не знаю из-за чего, но вдруг он вытаскивает нож, завязывается драка, солдат ранен. Сколько воплей! Как будто это было самое чудовищное злодеяние. Было сказано, что сопротивление надо сломить любыми средствами – так хочет фюрер. Поэтому они пошли и совершили «возмездие». Бог ты мой – возмездие за удар ножом! Согнали сто двадцать человек и расстреляли, без суда и следствия, просто так. Треть из них вообще была не из деревни, а пассажирами, которых они вытащили из поезда, проезжавшего мимо деревни. К счастью, я был всего лишь водителем, мне не пришлось стрелять, но, вероятно, я бы выстрелил, если бы мне приказали. Это меня не отпускает. Что я бы тоже выстрелил. Что я заразился этим безумием, этим идиотским возмущением, в которое мы впали. Как будто у нас было право подчинять себе всех.

Хелена невольно прижала руки ко рту. Теперь, когда Артур в изнеможении остановился, она убрала их и сказала:

– Эти сведения – они были получены нами. Управление национальной безопасности занимается всеми сведениями захваченных хранилищ данных. В то время я там еще не работала, но знаю, что так оно и было.

Артур посмотрел на нее так, словно забыл, что она здесь.

– Так далеко от происходящего?..

– Да, – ответила Хелена. – Расстояние не имеет значения, когда задействованы компьютеры.

Его взгляд продолжал блуждать.

– У нас были четкие приказы в отношении народного сопротивления, – сказал он. – Наш фронт продвигался вперед, вглубь Польши, быстрее, чем можно было бы убежать, и действовало правило, что если нас обстреливают из дома за линией фронта, то этот дом будет сожжен со всем, что там есть. Если дом находился в деревне и не ясно, из какого дома были сделаны выстрелы, то должна быть сожжена вся деревня.

– Боже мой, – выдохнула Хелена. – Кто отдает такие приказы?

– Генерал-майор Федор фон Бок, тогдашний главнокомандующий группой армий «Север», ныне кавалер Рыцарского креста и генерал-фельдмаршал. – Артур потер лоб. – И это еще не самое худшее. Но за первые два месяца после начала войны в Польше было сожжено более пятисот деревень и городов.

– Более пятисот!

– И я был одним из тех, кто это сделал. Хотя сам я и не бросал факелы на соломенные крыши, я был исполнен тем же духом, что и все остальные. Офицеры снова и снова рассказывали нам, какими варварами, какими недочеловеками были поляки – скотоподобными, коварными зверями, копошащимися в грязи, умственно отсталыми, от которых нельзя ожидать ничего, кроме низости и коварства. При этом большинство из них были просто бедными, не более того. – Он покачал головой. – А ведь они были достаточно хороши, чтобы привезти их в рейх как иностранных рабочих, сотни тысяч.

Хелена кивнула. Мари рассказывала ей об этом, а еще о том, что Отто ходатайствовал о назначении ему таких иностранных работников; не потому, что ему требовалась рабочая сила, а для того, чтобы обеспечить защиту хотя бы нескольким молодым людям. Но ничего не вышло, потому что они не были членами партии, а считались «твердолобыми почитателями папы римского».

– Но ты не стрелял? – удостоверилась Хелена.

Артур покачал головой.

– Я штурмовал Польшу, не сделав ни единого выстрела. Я только ездил. Но я помог разграбить страну. Черт возьми, чего мы только не крали! В излучине Вислы мы нашли целые подвалы, полные слитков меди, цинка, свинца, погрузили все это и отправили домой в рейх. Мы спиливали железные садовые ворота и ограждения парков, откручивали железнодорожные рельсы, собирали и расплавляли канделябры и сковороды, чтобы снабжать немецкую военную промышленность.

– Но все же ты не стрелял.

– Тогда нет, – сказал Артур. – Позже.

– Позже?

Что-то изменилось, замкнулось. Артур посмотрел на часы и сказал:

– Уже поздно. Думаю, тебе уже пора.

* * *

Посещение Артура стало излюбленной привычкой Хелены, средоточием ее жизни. Вскоре ее собственной библиотеки было уже недостаточно, чтобы обеспечить его чтением, его, которому весь день было нечем заняться, кроме как читать, и который к тому же был быстрым читателем, и потому она отправилась в городскую библиотеку взять книги, которые, как она предполагала, могли бы понравиться Артуру.

Однако через некоторое время библиотекарша заприметила в ней необычайно усердную читательницу, и при возвращении книг эта пожилая назидательная женщина стала расспрашивать ее о том, понравились ли они ей, что она думает о решениях того или иного персонажа и тому подобное.

Эти вопросы сначала смутили Хелену, она сама не читала эти книги, но у этой проблемы было простое решение: она попросила Артура всегда рассказывать ей, о чем книги и что он думал по этому поводу, и поэтому Хелена всегда была готова ответить на вопросы библиотекарши. Подспудное недоверие, которое поначалу излучала женщина, ослабло, и она стала рекомендовать ей книги. Хелена охотно следовала этим рекомендациям, за исключением тех случаев, когда речь заходила об откровенно женской литературе – например, сентиментальных любовных романах, биографиях выдающихся программисток и тому подобном, что, безусловно, не заинтересовало бы Артура.

Она явно ощущала, насколько важны Артуру ее визиты и их разговоры. В остальном он был одинок, и чем больше проходило времени, тем более замкнутым он себя чувствовал. Раз в неделю Отто находил возможность позволить Артуру провести час на солнце и свежем воздухе, что казалось замечательным сейчас, когда весна цвела во всей красе, но большее оставалось невозможным, и даже это было очень опасно – Артур до сих пор был в розыске. Время от времени Хелена заглядывала в базу данных гестапо – для этого ей требовалось особое письменное разрешение, но на практике это никого не волновало, – и следила за ходом расследования. Артур Фрай вместе с десятками других имен значился в списке, который каждую неделю рассылался по электронной почте во все полицейские участки, и в этом списке он каждую неделю поднимался на несколько позиций выше, в зависимости от того, сколько других дезертиров было поймано. Она читала и относящиеся к нему отчеты о розыске: гестапо предполагало, что он находится в Мюнхене или Берлине, уже опросило всех членов семьи, друзей, родственников и знакомых и провело тщательные обыски в их квартирах.

У Мари приближался срок наступления родов. Теперь все шло медленно, и ей все труднее становилось заботиться об Артуре. О том, что она больше не может приносить ему каждый день горячую еду, Хелена узнала от нее; Артур же ни разу не проронил об этом ни слова, его переполняла благодарность хозяевам дома. Так Хелена и в самом деле начала помогать Мари, даже несмотря на то, что это ограничивало ее время с Артуром.

Артур не жаловался и всегда был рад ее видеть. Они проводили прекрасные часы, рассказывая друг другу всю свою жизнь. Артур происходил из простой семьи, его отец был заводским рабочим, а мать постоянно подрабатывала надомной работой, чтобы семья могла сводить концы с концами. Его родители были разочарованы тем, что он изучал именно историю, а не что-то прикладное, полезное, что могло бы его прокормить.

А вот с сестрой, которая была на четыре года старше него и вышла замуж за коммивояжера, у него вообще не было особых отношений.

– Тогда почему ты ожидал, что она тебя спрячет? – удивилась Хелена, но Артур только пожал плечами, и она больше не стала приставать к нему с расспросами.

Он рассказывал о войне и об учебе во время войны. После того как он пробыл некоторое время в Польше, его отпустили на триместр продолжить учебу и отправили в Мюнхен.

– Из-за войны больше нет семестров, только триместры, а значит, все происходит довольно поспешно. Больше нельзя самостоятельно выбрать место учебы, нужно идти туда, куда отправляют. И хуже всего то, что нельзя арендовать каморку и быть самому себе хозяином, а надо жить в студенческой компании. И это прискорбно! Сначала нас запихнули в казарму, через месяц нам пришлось съехать в старую школу, по двенадцать человек в комнате, без отопления. Каждый день было построение, что означало – явиться в форме и ждать, ждать, ждать. В какой-то момент я все же снял комнату в гостинице и являлся только на построение, что достаточно раздражало. Но, по крайней мере, мне было тепло и я мог спокойно учиться.

– И? – спросила Хелена. – Ты завершил выпускную работу?

Артур вздохнул и покачал головой.

– Она никак не продвигалась. Со всем этим беспокойством вокруг меня и всем беспокойством внутри, под этим постоянным, смертельно скучным потоком пропаганды… Мне понадобилось два месяца, чтобы только освоиться. Возможно, если бы мне позволили остаться на второй триместр…

– Тогда ты рассказал бы, насколько другим был бы мир без аналитической машины.

– Точно.

Хелена усмехнулась.

– Если бы лорд Бэббидж не изобрел ее, то кто бы тогда изобрел? И когда?

– Может быть, она была бы построена примерно сейчас, – предположил Артур. – И, возможно, также англичанами.

– А почему?

– Потому что им она бы срочно понадобилась, чтобы взламывать шифры наших подводных лодок. Говорят же, что война – мать всех вещей.

– Чтобы взламывать шифры, необходимо больше, чем просто компьютеры, – возразила Хелена. – Прежде всего, необходима математика кодирования. Но как бы она развивалась без компьютеров?

– Вручную. Почему бы и нет? Шифрование существовало всегда. Просто оно было не таким сложным, как коды сегодня.

– Шифры, выполненные вручную, и взломать можно вручную. – Хелена покачала головой. – Если честно, твой тезис мне до сих пор кажется довольно надуманным.

После триместра в Мюнхене Артуру снова предстояло вернуться в Россию, на фронт, в русскую зиму. Это означало постоянно мерзнуть, в тридцати- или сорокаградусный мороз постоянно искать достаточно теплое место, возможность помыться, постоянно быть голодным – еды было слишком мало. Несмотря на холод, вши были настоящим бедствием.

– Это тебя деморализует – постоянное напряжение, неуверенность в том, переживешь ли ты еще один день. Я буквально чувствовал, как из меня вытекает молодость, как я утратил всю беспечность и уверенность, присущие тебе, пока ты молод.

При этом, рассказывал он в другой раз, его всегда очаровывали пейзажи.

– Эта бесконечная, бесконечная равнина… Закаты часто бывали неописуемо красивыми. А потом появлялась луна и погружала все в чистое серебро: луга, деревья… Единственным уродством в этом мире были мы. – Он закрыл лицо одной рукой. – Я немного учил русский, пытался вступить в контакт с людьми. Но что мне это дало? Только то, что теперь моей целью стало говорить людям, что им нужно бежать, если нам приказывали снова сжечь деревню. Бежать, немедленно, прихватив только то имущество, которое они могли унести. И эти взгляды, когда они проходят мимо тебя, с ношами на спине, с детьми в руках, без цели, без места, куда они могли бы отправиться, – этого не забыть никогда. У них был час, чтобы уйти, или два, в зависимости от наших приказов, а потом мы поджигали все и обстреливали руины. А для чего? Этого нам никто никогда не говорил. Приказ был приказом. Чистое безумие.

Хелена молчала, пытаясь представить, что возникало перед его внутренним взором. Это был прекрасный момент, несмотря на мрачные воспоминания, которые его вызвали, момент общего молчания, не разделяющего, а объединяющего их.

– Я сошел здесь, в Веймаре, не из-за своей сестры, – внезапно произнес Артур.

– А из-за чего? – спросила Хелена, ожидая услышать о некоем друге, у которого он надеялся укрыться, но его самого как назло призвали в армию.

Артур начал проводить рукой по полу, словно там лежали невидимые крошки и их предстояло смести в кучу.

– Я продолжал думать о девушке, которая так яростно защищала леди Аду. О самом интересном разговоре, который я когда-либо вел с женщиной. Я не надеялся увидеть ее снова, потому что она была дочерью хирурга, известного хирурга и выдающегося медика, а я – всего лишь сын рабочего, но мне хотелось хотя бы попробовать. Это влекло меня, можно сказать… и теперь, вопреки всей вероятности, мы здесь.

Он поднял глаза. Хелена смотрела на него, ошеломленная, беззащитная, утратившая дар речи. Это он наклонился вперед или она сама? Она не знала. В любом случае они подались навстречу друг другу, и их губы встретились, как будто это было неизбежно предопределено с самого начала.

* * *

Поцелуй. Она только что впервые в жизни поцеловала мужчину, красивого, высокого, сильного мужчину, такого, о котором тайно мечтала несколько лет, нет, о котором мечтала бы, если бы только осмелилась. Но она не осмеливалась, не хотела разочаровываться, не позволяла себе надеяться, и все же это случилось, произошло так, как и должно было произойти.

Да, Артур был прав: это было совершенно невероятно, настоящее чудо. Никто даже не рассчитывал на такой поворот событий. Но вопреки всему, всем возможным препятствиям – все случилось именно так.

Поцелуй пронзил ее насквозь, как будто по телу пробежал электрический разряд, добравшись обжигающей волной до кончиков пальцев рук, до пальцев ног, до кончиков волос, словно пытаясь заставить ее тело светиться. Именно так, только так могло ощущаться исполнение всех мечтаний, миг, когда жизнь добралась до своего сокровенного смысла. Что еще она могла сделать, кроме как полностью повиноваться, кроме как погрузиться в объятия Артура и слиться с ним в поцелуе, и ей хотелось, чтобы этот поцелуй никогда не заканчивался, а если и так, то чтобы за ним последовали другие, еще более прекрасные вещи…

Артур, ее Артур – и пока идет война, он будет принадлежать ей, только ей! Пока он вынужден прятаться здесь, никто не мог его у нее отнять!

Эта мысль, возникшая словно из ниоткуда, заставила Хелену вздрогнуть, вырвала ее из забытья. Она оторвалась от Артура, села на прежнее место, потрясенная.

– Извини, – поспешно сказал Артур. – Это было возмутительно с моей стороны. Прости еще раз.

– Что? – растерянно пробормотала Хелена.

– Ну, у тебя наверняка есть жених и… а я, в общем… как сказать… это только потому, что… потому что…

Она оглядела его сверху донизу, тоскуя по его рукам, которые только что так крепко обнимали ее, но не решаясь вернуться, чувствуя опасность. Сначала ей нужно понять, что происходит. Очертить границы, определить параметры. Ей требовался план действий, схема, применимая к этой ситуации.

– Если бы у меня был жених, – произнесла она, сделав над собой усилие, – то вряд ли я проводила бы здесь несколько вечеров в неделю.

Артур ответил ей взглядом, смущенный, крепко сжав губы, которые только что так чудесно ее целовали.

– Верно, – пролепетал он. – Скорее всего, нет. Я просто хотел… просто мне будет плохо, если ты больше не придешь. Вот что я хотел сказать.

Хелена хотела сказать, что любит и желает его и готова на все, но не могла, потому что не знала, так ли это на самом деле.

Действительно ли она любила Артура? Откуда ей было знать, если она вообще не знала, что это такое – любовь? Она видела ее между Мари и Отто, но не понимала. Она видела только, что эти двое каким-то образом связаны, составляют единое целое, и она помнила, что так было всегда, что они всегда казались ей единой душой, занимавшей два тела.

У них с Артуром все было по-другому. Она не чувствовала, что связана с ним, только хотела этого. Желала ли она его? Это да. Она его желала. Она никогда не ощущала ничего подобного к мужчине, никогда не чувствовала себя так, но у нее не возникало никаких проблем с идентификацией этого чувства: это было желание, первобытный инстинкт, который пробудился в ней и хотел исполнить то, для чего существовали мужчины и женщины.

И еще: действительно ли она была готова ко всему?

Ответ на этот вопрос звучал однозначно: нет. Ни в коем случае она не должна забеременеть, потому что для Артура это означало бы смерть, погибель для нее и Мари с Отто в придачу. Неважно, что бы в ней ни происходило, ей нужно держать себя под контролем, любой ценой, даже ценой счастья в своей жизни.

И, прежде чем уйти, ей пришлось снова взять себя в руки. Ей было уже пора, но в таком состоянии она не могла уйти. Мари поняла бы, что произошло, и наверняка не одобрила бы, сочла бы аморальным, что под крышей ее дома складываются близкие отношения между людьми, не состоящими в браке.

– Я вернусь, – сказала Хелена и поднялась. – Но сейчас мне пора уходить.

Она направилась к узкому зеркалу, обтерла лицо холодной водой, пригладила растопыренными пальцами волосы, наблюдая при этом за Артуром, который следил за ней на заднем плане. Он уже не был таким худым, как несколько недель назад, когда вернулся из России, и выглядел очень хорошо. Великолепный мужчина, такой же желанный, как и прежде, на Майском празднике.

Когда же она рассматривала себя рядом с ним, то почувствовала себя как минимум на два размера меньше и менее привлекательной. Это было не как у Мари с Отто, глядя на которых сразу было видно, что они созданы друг для друга. Она не была той женщиной, подходившей Артуру, но она была единственной женщиной в пределах его досягаемости, и она останется ею до тех пор, пока идет война.

Ей было стыдно за эту мысль, но она пришла ей в голову.

И эта мысль делала ее счастливой.

28

Ойген Леттке снова оказался в банке, стоял в очереди перед компьютерами и терпеливо ждал. Это было время наибольшего скопления людей, перед ним стояло более десяти человек. И, конечно, ему вовсе не обязательно было приходить сюда, чтобы уладить свои банковские дела, – он мог это сделать так же хорошо и со своего компьютера в ведомстве.

Не это было причиной, почему он пришел сюда, тем более в такое время. Он пришел искать ее – «графиню», как теперь называл ее мысленно: женщину благородного происхождения, которую он однажды заметил здесь, в этом банке, и которая с тех пор не хотела выходить из его головы.

Он снова и снова прокручивал в памяти свои воспоминания. Женщина произвела впечатление не как кто-то, кто зашел в этот банк случайно, а так, словно хорошо ориентировалась здесь. Не иначе как она находилась в личных отношениях с кем-то, кто работал в банке и кого она посещала в тот раз.

Он, конечно, давно изучил всех сотрудников банка, насколько это было возможно, но не встретил ничего, что помогло бы ему продвинуться дальше. И от этого было досадно; чем сложнее было разыскать ее, тем сильнее росло в нем желание ее найти.

Вот почему он стоял здесь. Потому что он сказал себе, что однажды она должна будет здесь появиться.

Определенно она была слишком аристократична, чтобы даже заговорить с кем-то вроде него. Но он узнает темные пятна в ее прошлом, раскроет ее секреты, и тогда ей придется заговорить с ним.

И не только заговорить…

Его желание не в последнюю очередь было обусловлено тем обстоятельством, что в последнее время у него был преимущественно неприятный сексуальный опыт. Не из-за того, что не хватало обвинительных материалов, напротив. Но чем дольше шла война и чем дольше мужчины были вдали от дома, тем более услужливыми становились женщины.

Конечно, они сопротивлялись – немного. Чтобы сохранить свою репутацию. Чтобы иметь возможность сказать себе, что они были честными женами, у которых просто не было другого выбора, кроме как подчиниться принуждению. Но потом… потом они действительно получали удовольствие. Независимо от того, что он делал с ними или в каком положении он их брал, они задыхались, впивались в него, хватались за него, так и излучая вожделение. Отвратительно. Иногда он просто уходил, но не всегда. Иногда ему приходилось довести дело до конца, чтобы не лопнуть, но потом он всегда злился и чувствовал отвращение к себе, к женщинам, ко всему миру.

Единственный достаточно приятный эпизод у него случился с молодой девушкой в Йене, воспитательницей детского сада, которая постоянно носила закрытую одежду и выглядела робкой как газель. Она привлекла его внимание, он выяснил, как ее зовут, но на этот раз не нашел ничего противоправного. В конце концов он решил играть ва-банк и просто сделал от ее имени записи на Немецком форуме, осыпав фюрера оскорбительными выражениями, а затем датировал их задним числом. Когда он сунул ей под нос распечатку, она была так напугана, что даже не стала отрицать, что написала все это, напротив, сразу же взмолилась о пощаде!

Что, если хорошенько подумать, тоже в некотором роде было признанием вины.

Поскольку она жила всего лишь в меблированной комнате, он отвез ее в дешевую гостиницу, где не задавали много вопросов, заставил ее заплатить, и потом началось развлечение. Рыдая, она разделась перед ним, когда он приказал, и терпеливо сносила все остальное, плача навзрыд. Она была настолько зажатой и сухой, что ему потребовалось много плевков, чтобы войти в нее, и при этом оказалось, что она все еще была девственницей: она закричала от боли и запачкала кровью всю постель. Он приказал ей смыть с него свою кровь, и она повиновалась, обнаженная и дрожащая, а потом он оставил ее.

Да, тот вечер он запомнил надолго. Но постепенно пришло время для нового завоевания…

В его кармане зазвонил телефон, когда перед ним оставалось всего два человека.

Это был Адамек.

– Не могли бы вы приехать как можно скорее?

– Что-то произошло? – невольно спросил Леттке, хотя Адамек, разумеется, не стал бы объявлять ему это по телефону.

– Произошло, – услышал он ответ своего начальника. – Ситуация, в которой мы можем доказать пользу нашего ведомства для всего рейха. При условии, что мы окажемся достаточно быстрыми.

* * *

Дым бесчисленных сигарет уже заполнил комнату для переговоров, когда прибыл Леттке. Остальные сидели вокруг стола, что-то неразборчиво царапали цветными карандашами на лежащих перед ними листах бумаги, дискутировали о «стиле», «образцах предложений» и «типичных оборотах».

Леттке пододвинул стул, сел на него и спросил:

– А что, собственно говоря, происходит?

Адамек протянул ему лист бумаги.

– Прочитайте.

Леттке посмотрел на этот лист. На самом верху было написано «Листовки „Белой розы“», чуть ниже – «I», римская цифра 1.

Текст начинался следующим образом: «Нет ничего более недостойного культурного народа, чем без сопротивления позволять безответственной и одержимой правящей клике „управлять“ собой. Разве каждый порядочный немец не стыдится сегодня своего правительства, и кто из нас догадывается о степени позора, который обрушится на нас и наших детей, как только пелена упадет с наших глаз и раскроются ужасные и бесконечно превышающие всякую меру преступления?»

Продолжалось в том же духе. Далее следовали цитаты из Фридриха Шиллера и Гёте, и в заключение было сказано: «Мы просим Вас перепечатать и распространить эту листовку в максимально возможном количестве копий!»

Он поднял глаза.

– Что это? Что означает «Белая роза»?

– Именно в этом и заключается вопрос, – ответил Адамек. – Кто-то напечатал эту листовку, причем, по-видимому, на механической пишущей машинке, растиражировал ее, используя самые простые механические средства, и разослал неизвестному количеству получателей. Все, что нам известно, – так это то, что триста пятьдесят получателей сдали их в гестапо.

– Листовки? – повторил Леттке, все еще не в силах в это поверить. – По почте?

– Да, – подтвердил Адамек.

– Это же так… допотопно. Чего только стоят почтовые расходы! Таким путем невозможно охватить значительное количество получателей, по сравнению с глобальной сетью!

– Зато так их невозможно отследить.

– Ах да. – Теперь Леттке стало понятно, в чем заключалась проблема. – Верно.

Добришовский наклонился.

– Вот почему я говорю: единственное, что нам остается, так это лингвистический анализ. Если мы ограничимся только теми фрагментами текста, которые были написаны авторами листовки, то бросится в глаза, что они пишут очень витиевато, прямо-таки в патетическом стиле. Это очень длинные предложения – так пишут только те, кто много читает и сам много пишет.

– Во всяком случае, это написала не коммунистическая группа рабочих, – сказал Кирст, прикуривая новую сигарету от предыдущей. – Предполагаю, это студенты. Гуманитарии, быть может. Литература. Что-то в этом роде.

– По крайней мере, это люди, от которых можно ожидать, что они когда-либо высказывались на Немецком форуме, – продолжил Добришовский. Его почти лысый череп блестел от пота. – Вот почему я говорю, давайте разобьем текст на характерные части и поищем на форуме каждый из них! Там наверняка отыщется та или иная формулировка, которую они уже использовали однажды.

Адамек придвинул свое инвалидное кресло поближе к столу, чтобы опереться локтями о столешницу, сложил руки и взглянул на Леттке.

– Вы занимаетесь, так сказать, с противоположным знаком, у вас же весьма похожий проект в Америке. Как, думаете, нам следует поступить?

Мёллер потер заметно небритый подбородок. Как долго остальные уже здесь сидели?

– Если это иностранные агенты, то они чертовски хорошо владеют немецким языком, – пробормотал он.

Леттке еще раз посмотрел на листок в своей руке, задумался.

– А как же конверты? Их тоже сдали? – спросил он.

– Некоторые – да, – ответил Адамек.

– Когда были отправлены письма?

– В субботу. Все почтовые штемпели датированы 27 июня.

– А откуда?

– Согласно почтовым штемпелям, письма были брошены в Мюнхене, Аугсбурге, Ульме и Штутгарте.

– По штампам можно установить, в какие ящики?

– Нет. Письма проштампованы одинаково по почтовым округам.

– Есть ли свидетельские показания, как кто-то бросает в почтовый ящик необычайно большую кипу писем?

Адамек покачал головой.

– Таких свидетелей, разумеется, ищет полиция, но это не наша сфера влияния, – пояснил он. – Я хотел бы решить проблему с помощью средств, которые доступны именно нам. И по возможности быстрее, чем гестапо.

– Понимаю. – Леттке потер висок. – Проблема, которая представляется мне в лингвистическом анализе, предложенном Хорстом, заключается в том, что, помимо связанной с ним масштабной работы, результаты неизбежно будут не только неточными, но, прежде всего, они не будут неопровержимыми. Что это докажет, если кто-то использовал фрагмент предложения, встречающийся в этой листовке? Ничего. Всегда может быть и такое, что составитель листовки всего лишь скопировал эту фразу.

– Но не в случае, если мы найдем у кого-то целые части рассуждения, – возразил Добришовский. – Так сказать, концепцию листовки.

Леттке покачал головой.

– Тот, кто распространяет свое послание таким старомодным способом, используя печатные машинки и почтовые отправления, тем самым показывает, что он осведомлен о контроле в глобальной сети. Значит, такой человек не станет предварительно формулировать то, что хочет сказать, на форуме, а, наоборот, давно его избегает.

– Возможно, это исходная точка, – вмешался Кирст. – У кого раньше была высокая активность на форуме, а потом снизилась?

– У миллионов, – ответил Адамек, бросив на него косой взгляд. – Это нас никуда не приведет.

– А если мы начнем искать людей, купивших механическую пишущую машинку?

– Тогда, во-первых, это ничего не докажет, потому что по пишущей машинке невозможно установить, что было на ней напечатано, а во-вторых, существуют тысячи старых печатных машинок, купленных до того, как были упразднены наличные деньги.

– Верно, – согласился Добришовский. – Некоторые продаются на любом блошином рынке. И целую кучу люди сдают в пункты приема металла.

Леттке поднял руку.

– У меня есть идея, что мы можем попробовать сделать.

Адамек выжидающе посмотрел на него.

– Поделитесь.

– Точность, с которой можно определить местоположение телефона в городе, составляет около двадцати метров. Если у нас есть географические координаты каждого почтового ящика в рассматриваемых округах, мы сможем найти любого, кто находился в двадцати метрах от них 27 июня 1942 года.

Адамек недовольно фыркнул.

– Нам это никак не поможет. Их, должно быть, тысячи. Выемка писем из большинства почтовых ящиков производится всего один раз в день, а это значит, что их необходимо отслеживать на протяжении двадцати четырех часов… Да что там, речь уже идет о десятках тысяч!

– Если у них было много писем, они не стали бросать их все в один ящик, – возразил Леттке. – Таким образом, мы сможем ограничить список теми людьми, которые приближались к нескольким почтовым ящикам.

– Вероятно, их все равно останется слишком много.

– Поскольку письма были отправлены в один и тот же день из нескольких городов, – продолжил Леттке, – мы можем предположить, что это сделали несколько человек, действовавших сообща. То есть: они знакомы друг с другом. Когда определение местоположения даст нам списки по Мюнхену, Аугсбургу, Ульму и Штутгарту, то нам нужно будет сопоставить эти списки, выяснить, есть ли среди них люди, которые, насколько нам известно, друг с другом общаются.

– И как это определить? – спросил Мёллер, привлекший удивленные взгляды собравшихся, которые привыкли к тому, что Густав Мёллер в основном только слушал и редко что-нибудь говорил, а если и говорил, то не так громко!

– Вот об этом, – смущенно произнес Леттке, кашлянув, – нам сейчас и надо подумать. Как провести такое сравнение в разумные сроки. – Он кашлянул еще раз. – Нам известно, у кого какие соседи, кто кому приходится родственником, у нас есть списки школьных классов, списки студентов… Это будет кропотливая работа, это понятно, но я думаю, если мы…

– Подождите, – перебил его Адамек, в чьих глазах внезапно появился таинственный блеск. – Это хорошая идея. И благодаря провидению у нас даже есть программистка, которая однажды уже делала нечто подобное. – Он толкнул свое инвалидное кресло, подъехал к своему столу и снял телефонную трубку. – Соедините меня с фройляйн Боденкамп.

Он выждал пару мгновений, затем, казалось, связь была установлена.

– Да, фройляйн Боденкамп, это Адамек. Не могли бы вы явиться к герру Леттке, минут через пятнадцать? Ойген Леттке, верно. Спасибо!

Он повесил трубку, вернулся за стол и сказал, обращаясь к Леттке:

– Объясните ей, что нужно сделать. Но ей не нужно знать, в чем дело. – Он взял листовку кончиками пальцев и сложил обратно в папку. – Чем меньше людей это прочитает, тем лучше.

29

Хелена подошла к кабинету Леттке на пять минут раньше. Дверь была заперта, как и предписывалось, но, кроме того, сквозь матовое стекло, встроенное в темный дуб, не проникал свет, и это означало только то, что на окнах все еще висела светомаскировка, следовательно, сегодня Леттке вообще не появлялся в кабинете.

Она знала Леттке в лицо, но никогда не пересекалась с ним по работе. Он был стройным, у него были прямые светло-золотистые волосы, разделенные на пробор, и ярко-голубые глаза, которые смотрели колюче, да, прямо-таки безжалостно, – собственно говоря, он был воплощением арийца, как из учебника по расоведению. Но Хелене он казался зловещим. В его манере двигаться было что-то от акулы, которая беспокойно бороздит океан, всегда в поисках добычи. В берлинском зоопарке она видела этих животных и страшилась их так же, как и Леттке.

Она сделала глубокий вдох. Для начала подождем, сказала она себе. Может быть, она и ошибалась, а он на самом деле был довольно приятным. Или, по крайней мере, обходительным. Такое случалось не раз.

Она услышала шаги, которые быстро приближались. Это, скорее всего, он. Она отступила на шаг от двери и машинально прижала блокнот к груди.

Это был он.

– Хайль Гитлер, – произнес он, доставая из кармана брюк связку ключей. – Фройляйн Боденкамп, я полагаю?

– Да, – поспешно ответила Хелена, совсем забыв поздороваться. – Герр Адамек сказал…

– Я как раз иду от него. – Леттке окинул ее с головы до ног взглядом, который, как ей показалось, был способен проникнуть сквозь ткань ее платья. – Он о вас высокого мнения. Считает, вы лучшая программистка, которая у нас есть.

Хелена тяжело сглотнула.

– Это… определенно преувеличение.

Леттке пристально посмотрел ей в глаза, потом вставил ключ в замочную скважину и открыл дверь.

– Проходите.

Она последовала за ним, наблюдая, как он отодвигает в сторону плотные шторы. Ворвавшийся дневной свет обнаружил невероятный беспорядок, башни из документов на письменном столе, на стульях, поверх монитора его компьютера, открытые шкафчики и ящики, повсюду бумаги, клейкие ленты и ручки. На одной из стен его кабинета висела карта США, оставшаяся площадь была покрыта листками с заметками, вырезками из газет, фотографиями и прочим. Она обнаружила портрет Рузвельта, фотографии разбомбленных кораблей и разрушенных портовых сооружений, от руки нарисованную диаграмму, на которой зеленая линия медленно поднималась над временно́й шкалой. Хелена знала, что так отображают курсы акций, но над этой линией было написано слово «Одобрение».

Леттке, очевидно, перехватил ее взгляд, потому что произнес:

– Это проект, над которым я сейчас работаю. Мы пытаемся убедить американскую общественность в том, что Рузвельт обманом заманил ее в войну с нами и Японией. Еще осенью прошлого года более восьмидесяти процентов американцев были против участия в войне, но затем произошло нападение на Перл-Харбор, и это изменило настроение.

– Понимаю, – ответила Хелена, не уверенная, хочет ли она вообще все это знать.

– Сутью нашей пропаганды является утверждение, что Рузвельт знал о планируемой атаке японцев, но намеренно не предупредил свой флот, – продолжал Леттке, указывая на морскую навигационную карту, куда были нанесены всевозможные стрелки и символы, которые военные использовали для отображения сражений. – Он хотел, чтобы эта атака состоялась, потому что тем самым он мог наконец оправдать желаемое вступление Америки в войну. К счастью, существует множество косвенных доказательств, которые можно интерпретировать в духе этой теории. Вполне возможно, что это даже правда. Причем нас это не должно волновать. Мы заинтересованы в том, чтобы создать в США настроение против продолжения войны и за заключение мирного договора с Германским рейхом.

– Понимаю, – еще раз сказала Хелена. – А что для этого я должна…

– Для этого – ничего, – перебил ее Леттке. – У нас есть противоположная проблема: мы должны положить конец проискам тех, кто распространяет пораженческие лозунги в Германии. – Он указал на свободный стул перед своим столом. – Прошу, присаживайтесь.

Она последовала просьбе и выслушала его объяснения. Речь шла о листовках, которые в огромном количестве были отправлены по почте, предположительно несколькими людьми, и о том, как можно было вычислить этих людей, используя средства, имеющиеся в распоряжении Управления национальной безопасности.

– Точные географические координаты почтовых ящиков по почтовым округам не представляют особой проблемы, поскольку соответствующая таблица имеется в данных Рейхспочты, – проговорила Хелена в ответ на вопрос Леттке.

– Хорошо, – сказал он. – А список людей, которые 27 июня находились около этих ящиков?

– Ну, я могу составить только список телефонов, – объяснила Хелена, – но и это не проблема. Для запросов такого рода имеется готовая схема, которую остается только подкорректировать.

– Таким образом, единственной проблемой остается то, как среди списков результатов отыскать людей, общающихся друг с другом. Герр Адамек говорит, что раньше вы уже делали нечто подобное – использовали запросы из реестра регистрации по месту жительства, из списков сотрудников и так далее, чтобы определить, кто с кем состоит в родственных, соседских отношениях или знаком как-либо иначе.

– Да, – призналась Хелена, чьи мысли занимал уже новый вопрос. – Но тогда речь шла о людях, которые враждебно высказывались по отношению к государству на Немецком форуме. Здесь же проблему можно решить гораздо проще и изящнее.

– И как же?

– Просто отслеживая схему движения всех телефонов в прошлом и исследуя, какие из них находились в одном месте в определенный момент времени – или в несколько разных моментов. Тогда это будут телефоны, принадлежащие знакомым друг с другом людям.

Глаза Леттке расширились. Синева его зрачков, казалось, засветилась изнутри.

– Это возможно?

– Да. Конечно. – В мыслях она уже перебирала перечень схем, обдумывая, какую из них легче всего приспособить для этого процесса. – Я так думаю. Это не займет много времени.

– А с точки зрения конкретных сроков, когда вы сможете получить результат?

Это всегда было самым щекотливым вопросом. И самым важным, разумеется. Хелена прикинула необходимое время, добавила к нему добрую треть и сказала:

– Если все пойдет хорошо, сегодня вечером.

– Тогда приступайте.

* * *

По дороге обратно в свой кабинет – программистки и аналитики располагались в противоположных концах здания, и нужно было пройти через лестничную клетку – она еще раз все спокойно обдумала, а когда снова села за свой компьютер, сразу же приступила к работе. Поиск координат почтовых ящиков занял считаные минуты. Программа для фильтрации всех телефонов, находившихся в непосредственной близости от этих мест 27 июня 1942 года, также была быстро составлена. Она запустила ее, и тогда все, что ей оставалось сделать, так это наблюдать за индикатором выполнения.

Интересная проблема, да. И все же ей не нравилось быть вовлеченной. Решение займет достаточно времени, а она ведь сегодня намеревалась как можно раньше покончить с делами и как можно быстрее поехать на ферму Ашенбреннеров и снова погрузиться в объятия Артура.

С другой стороны, это и хорошо, если обстоятельства вынудят ее сделать небольшой перерыв. Она подумала о тех восхитительных часах, которые провела вчера вечером с Артуром. Он хоть и был старше, но был так же неопытен, как и она. Что показалось ей удивительным, потому что в ее воображении все солдаты посещали бордели, причем так часто, как только могли. Но Артур сказал, что не хотел опускаться настолько низко и получить свой первый сексуальный опыт с продажной женщиной.

Хелене казалось чудесным быть его первой женщиной и то, как его очаровывала ее грудь. Она таяла от его прикосновений настолько сильно, что всерьез задумалась, как долго она еще сможет владеть собой.

Как уже сказано: возможно, было бы совершенно нелишним, если обстоятельства вынудят ее сегодня сделать небольшой перерыв.

Хелена отогнала сладкие воспоминания, снова сосредоточила внимание на количестве процентов, отображенном на экране, – и остолбенела. Что-то было не так. Она работала здесь достаточно долго, чтоб у нее развилось чувство, сколько времени займет тот или иной запрос, а этот, безусловно, продвигался слишком медленно.

Она запустила второй процесс, по которому могла наблюдать за ходом продвижения. Совсем скоро стало понятно, что доступ к определенному хранилищу данных происходит с задержкой. Она схватила трубку и набрала номер технической службы.

– Майер, ТС, – раздался сердитый мужской голос.

– Это Хелена Боденкамп, группа № 3. Хочу сообщить о наблюдении.

– О каком?

На заднем плане зашелестело, видимо, он искал, где записать.

– Что-то не так с хранилищем данных № 163. Доступ к хранящимся там таблицам занимает в четыре раза больше времени, чем обычно.

– Номер 163, говорите? – Было отчетливо слышно, как он листал какие-то бумаги. – Да, нам известно. Там неисправен главный осевой двигатель. Нам пришлось урезать его скорость вдвое, чтобы он не разлетелся на части. Запасной двигатель заказан, но вы же знаете, война и все такое… Не известно, когда мы его получим.

Хелена не имела ни малейшего представления, как вообще работает хранилище данных. Это мужское дело, и за время обучения им не рассказывали об этом ни слова. Зачем? Им достаточно знать, как получить доступ к таблицам. То, как это происходило с технической точки зрения, не имело значения.

В то время это казалось ей разумным. Но сейчас она хотела бы знать, о чем, собственно, говорит этот мужчина.

– Правильно ли я понимаю, – нерешительно спросила она, – это означает, что сегодня вы не сможете это исправить?

Он рассмеялся:

– Да. Именно это и означает, дорогуша.

– Спасибо, – коротко произнесла Хелена и швырнула трубку на рычаг. Негодяй.

По всей вероятности, сегодня она уже действительно не увидит Артура.

Зазвонил телефон. Ну, что еще? Хелена подняла трубку, ожидая, что мужчина из ТС вспомнил что-то еще, но это был вовсе не он, а Леттке.

– Я забыл кое-что сказать, – пробормотал он. – Результат нужен мне в печатном виде. Не отправляйте мне электронный список, а принесите распечатку мне лично. И держите все задание в строгом секрете.

Хелена сделала глубокий вдох.

– Да, это ясно. Однако результат будет позже, чем ожидалось. У одного из хранилищ данных обнаружился дефект, и оно медленно реагирует. Из-за этого оценка задерживается.

– Не страшно, – ответил Леттке. – Сегодня я буду здесь допоздна.

Это прозвучало так, как будто ему все это тоже не сильно понравилось. Хелена задалась вопросом, с чем на самом деле связано это поручение. Это она, конечно же, не узнает, как обычно, – но, собственно, почему нет? Она не понимала, почему программисток никогда не привлекали к изучению проблемы. Только что, в кабинете Леттке, она же показала, что способна внести свой вклад; что она может больше, чем просто выполнять поручения.

Таковы мужчины. В сущности, им просто комфортнее друг с другом.

Наконец оценка завершилась. У нее оказалось четыре списка, по одному для каждого города. Каждый список включал в себя от шести до одиннадцати тысяч телефонных номеров – и действительно трудная задача сейчас только начиналась, – она должна была сопоставить каждый номер телефона в каждом из этих списков с номерами телефонов из остальных списков и выявить совпадения! Она схватила ручку с блокнотом, сделала несколько приблизительных вычислений и получила около трехсот миллионов необходимых сравнений.

Уф. Нужно хорошенько подумать, как запустить их наилучшим образом. Она искала способы избежать ненужных вычислений, иначе сегодня оценку не удастся закончить.

Некоторое время Хелена просто сидела. Глядя в пустоту, не видя ничего из того, что ее окружало. Все, что она видела, так это движение людей, несущих с собой телефоны, и она видела это движение перед своим внутренним взором, как светлые точки, скользящие по темной карте, которые загораются, когда сталкиваются друг с другом.

27 июня, сказала она себе, можно оставить в стороне. В этот день люди, которых она должна разыскать, разделились, чтобы бросить упомянутые письма в разных городах. Она начнет свои поиски с 26 июня, определит местоположение каждого телефона в одном из этих списков и сравнит с телефонами в других списках: для экономии времени можно сначала проверить, какой радиовышкой был зарегистрирован телефон, и, только если для двух телефонов в одинаковое время совпадал номер радиовышки, она станет запрашивать данные о местоположении и сравнивать их. Такой метод сократит значительный объем вычислений.

Кроме того, она распределит поиск по нескольким компьютерам, по одному для каждого исходного списка. Это сократит время поиска в четыре раза.

Она приступила к созданию соответствующей программы, проверила ее на двух небольших фрагментах таблиц, пока не убедилась, что все работает корректно, затем скопировала, соответствующим образом смодифицировала программу еще на трех компьютерах и запустила процесс. Как всегда в такие моменты, она смотрела на экран затаив дыхание, пока не появилось первое сообщение о состоянии, указывающее, что все идет как надо.

Потянулись минуты, прежде чем исследуемый отрезок времени уменьшился лишь на один час. А совпадений так и не было.

Ну хорошо. Она просто подождет. Как бы там ни было, она осмелилась и пошла на обед в столовую. Хотя сегодня там была только полевая кухня, которую никто в ведомстве особо не любил.

После обеда все еще не было никаких совпадений. Тревожно. Она сидела на краешке своего стула, глядя на экран компьютера, покусывала ногти и задавалась вопросом, действительно ли она все верно запрограммировала.

День прошел в ожидании, наступил вечер. По-прежнему ничего. О посещении Артура можно было забыть, сегодня это уже невозможно.

В какой-то момент начало темнеть. Хелена встала, задернула затемняющие шторы и подумала о том, что задергивать их довольно бессмысленно, в случае если британцам удастся использовать информацию радиовышек немецкой телефонной системы. Ей показалось странным, что об этом еще никто не подумал; военные обычно думают обо всем, даже о самых невероятных вещах.

Скорее всего, она просто не понимала, как работает эта система. Возможно, радиовышки не подают сигналы вверх, а только вниз, где находятся телефоны? Во всяком случае, она знала, что в самолетах нельзя звонить. Этому должно быть объяснение.

И вдруг ей пришла в голову идея, как следует поступить. Как можно, и даже нужно, рационально сузить списки перед сравнением, чтобы не выполнять миллионы и миллионы бесполезных сложных операций сравнения. Очень просто: для начала создать запрос по четырем спискам, с каких номеров уже совершались вызовы на номера из других списков! Узнать это можно оперативно, намного быстрее, чем сравнивать местоположения, а это одно из самых трудоемких вычислений.

Она прервала программу, быстро переделала ее, перезапустила. Теперь для отображения результатов потребовалось всего несколько минут: пары телефонных номеров, географические координаты, даты, время. Все больше и больше, всегда одни и те же номера в разных комбинациях – четыре человека, которые были между собой знакомы, созванивались друг с другом и были вместе незадолго до 27 июня 1942 года.

Дрожа от облегчения – и голода! – Хелена перенесла информацию в другой процесс, запросила соответствующие персональные данные и составила список:

Ганс Шолль, родился 22.09.1918 в Ингерсхайме-на-Ягсте

Александр Шморель, родился 16.09.1917 в Оренбурге (Сибирь)

Софи Шолль, родилась 09.05.1921 в Форхтенберге

Вилли Граф, родился 02.01.1918 в Кухенхайме (Рейнская область)

Включая персональные гражданские номера и номера телефонов – этого, вероятно, Леттке будет достаточно. Остальные сведения, которые ему могут понадобиться, он сможет найти самостоятельно.

Она отправила список на печать, вышла из кабинета, закрыла за собой дверь, забрала распечатку и отправилась с ней прямиком к Леттке, вниз по лестнице, вверх по лестнице, через погруженную в это время в темноту лестничную клетку: как тогда, в тот вечер, когда появился Артур! Свет аварийного освещения придавал коридорам устрашающий вид, шаги разносились эхом, скрип качающихся дверей казался слишком громким. Невольно она начала ступать тише, и толстый линолеум, лежащий в коридорах, поглощал шум подошв ее туфель.

По дороге она вспомнила, что, наверно, было лучше предварительно позвонить, но ей повезло, в кабинете Леттке все еще горел свет. Она постучала, подождала, но не услышала ни малейшего движения. Она постучала еще раз, сильнее: может, он задремал; ей доводилось слышать, такое нередко случалось.

По-прежнему ничего. Она осторожно нажала на дверную ручку. Дверь не была заперта, но, когда она просунула голову, увидела, что внутри никого нет.

Странно. Действовало правило, согласно которому необходимо запирать свой кабинет, когда выходишь, даже в туалет. Однако, казалось, начальник отдела Ойген Леттке не считал нужным самому придерживаться этого правила.

Ну, по большому счету, ей было все равно. Она просто положит список к нему на стол безо всяких комментариев. Возможно, это испугает его и пойдет на пользу. Или нет.

Она проскользнула в дверь. Один только царивший в этом помещении хаос лично для нее был бы достаточным основанием держать дверь всегда закрытой, но, ладно, у мужчин другое чувство порядка и чистоты, это она знала еще по своему брату.

Она обошла письменный стол, разыскивая подходящее место для своего списка, чтобы он сразу смог его заметить. При этом ее пристальный взгляд упал на один из полуоткрытых ящиков и в беспорядке обнаружил в нем некоторые предметы, которые она до сегодняшнего дня видела только на иллюстрациях в медицинских книгах своего отца. Это были целлофановые пакетики, в которых находились круглые, кольцеобразные штучки, о которых Хелене было известно, что они сделаны из латекса. Официально их называли презервативами, а в народе окрестили «парижанами», «лондонцами» или же просто «Фроммс», по названию торговой марки.

Уже несколько лет они были запрещены в Германии, ведь немецкий народ нуждался в потомстве.

Все это за считаные секунды пронеслось в голове Хелены, в то время как она свободной рукой машинально потянулась и схватила два презерватива, без колебаний и не задумываясь о возможных последствиях такого поступка.

30

Когда Ойген Леттке вернулся из туалета, главным образом его занимал вопрос, как можно использовать в его кампании против Рузвельта то, что на следующий день после японской атаки некая Мэйбл Стимсон оставила на форуме «Нью-Йорк таймс» лаконичный комментарий: «Нападение не было действительно неожиданным». Особенно щекотливым это замечание делало то, что эта женщина была супругой военного министра США Генри Льюиса Стимсона: что заставило ее так написать? Объяснить это можно было только тем, что от мужа она узнала, насколько кстати пришлось нападение Рузвельту, что президент, вероятно, стремился создать ситуацию, в которой США не оставалось бы иного пути, кроме как вступить в войну, чего он и хотел с самого начала.

По крайней мере, это была та интерпретация, которую он пытался донести до своих оппонентов в продолжающейся дискуссии на «Форуме Восточного побережья», где он зарегистрировался под вымышленным именем. Люди, с которыми он спорил, выдавая себя за бывшего сотрудника Белого дома, были журналистами, то есть ценными пропагандистами, если бы им удалось их убедить.

Комментарий Мэйбл Стимсон удалили через несколько часов, но существовали копии. Один из журналистов почти поверил, но крайне настойчиво расспрашивал о личности собеседника, которого воплощал Леттке: теперь ему никак нельзя было допустить языковых ляпов в своих ответах!

Леттке опустился в свое кресло за письменным столом и уже потянулся за словарем, чтобы еще раз проверить свой следующий ответ, как его взгляд упал на открытый ящик.

Его рука замерла на полпути. Его глаза едва ли могли поверить в то, что видели: не хватало двух презервативов! Определенно. Их было пять – это он точно знал – теперь их только три.

Удар мешком по голове удивил бы его куда меньше. Не из-за материальной ценности презервативов – хотя это была контрабанда из оккупированной части Франции и раздобыть их было непросто, дорого и рискованно, – потому, что немцам было запрещено владеть противозачаточными средствами любого рода. И укравший у него два презерватива – только кто-то из ведомства.

Коллега, другими словами. Коллега, державший теперь его судьбу полностью в своих руках!

Только теперь, с задержкой, наступила шоковая реакция. Леттке покрылся потом, протянутая к словарю рука задрожала, и в нем поднялась обжигающая волна чистой ярости: желание найти его и уничтожить, прежде чем он сможет причинить ему вред.

Понятное дело, огромной глупостью было держать такие вещи здесь, в кабинете. И к тому же в ящике, которым он постоянно пользовался и часто держал открытым. Да, ему следовало быть куда более предусмотрительным, кто бы говорил.

Но это не оправдание. И не исключает опасности. Теперь его могли начать шантажировать, и никто лучше него не знал, что значит подвергаться шантажу.

Внезапно Леттке стало трудно дышать. С дрожью в животе у него перед глазами пронеслась сцена, как он возвращается домой, а там его уже поджидает полиция…

Именно в этот момент зазвонил телефон.

Сперва Леттке сделал два глубоких вдоха и выдоха и только потом поднял трубку.

– Да? – коротко произнес он в невольном ожидании услышать голос матери, сообщавшей о прибытии мужчин, облаченных в нарочито неброскую одежду.

Но на другом конце провода была не его мать, а эта наборщица программ, Хелена Боденкамп, о которой Адамек был такого высокого мнения. Она уже завершила анализ, и у нее определился список из четырех имен.

– Я только хотела уточнить, на месте ли вы, – услужливо сказала она. – Тогда я занесу его вам, если угодно.

Леттке провел свободной рукой по лицу, прогоняя все гнусные выражения, вертевшиеся у него на языке, и ответил предельно вежливо:

– Да, я еще здесь. Приносите.

Пока он ждал, он начал все обдумывать. Возможно, вором был Добришовский. У лысого исполина было семеро детей, которые, как он признавался, действовали ему на нервы: понятно, если больше детей он не захочет. И в 37 лет он еще не настолько старый, чтобы уже утратить сексуальное желание. Тем более его жена – Леттке несколько раз видел ее на рождественских вечеринках – по-прежнему выглядела довольно привлекательно.

Но если это был Добришовский и им двигало желание без последствий покувыркаться с женой в кровати, – почему он взял только два презерватива? Почему не все?

Этого Леттке не понимал. А непонятные вещи всегда таят опасность.

Прошло пять или десять минут, когда за матовым стеклом двери возникла узкая тень и раздался робкий стук.

– Войдите! – нетерпеливо воскликнул Леттке, но это не помогло: Боденкамп открыла дверь так осторожно, словно боялась сломать ее неосторожным движением, сперва просунула голову, протянула распечатку и произнесла:

– Я нашла четыре имени, по одному в каждом городе. Все они созванивались друг с другом, а еще несколько раз встречались за последние несколько недель.

– Да войдите вы уже, черт побери, – напустился на нее Леттке. – Это не обязательно слышать всему коридору!

Она вздрогнула и быстро шагнула вперед, робкая, худощавая девица, без малейшего следа уверенности в себе, раз прячет свою маленькую фигуру в бесцветные бабушкины тряпки. Ужасно. В отделе программисток работает множество аппетитных девиц, а ему, как назло, по работе досталась серая мышка.

– Дайте сюда, – грубо сказал он и протянул руку.

Она передала ему листок. Он пробежал глазами по написанным именам. Они ни о чем ему не говорили, впрочем, он этого и не ожидал.

Он вздохнул.

– Хорошо. Спасибо. Это всё на сегодня. И запомните – никому об этом ни слова!

– Да, герр Леттке.

– Хайль Гитлер.

– Да. Хайль Гитлер, – пробормотала она и закрыла дверь так же осторожно, как и открыла.

Леттке слышал, как ее шаги удалялись по коридору и быстро становились тише, потому что толстый линолеум поглощал звуки.

Это заставило его снова подумать о Добришовском. Это должен быть он! Он же всегда слышал, когда кто-нибудь шел в туалет, – ведь его кабинет как раз рядом. А поскольку в уборной было громкое эхо, то оттуда невозможно услышать, как он молниеносно проскочит в другой кабинет.

Вопрос только в другом, откуда Добришовский знал, что найдет здесь презервативы. И следующий вопрос: если знал это – что еще он знал о нем?

Тут подстерегала опасность.

Леттке посмотрел на лист бумаги в своей руке, на список из четырех имен, которые для него ничего не значили. Сначала он отнесет его Адамеку, а потом что-нибудь придумает.

* * *

Хелена по-настоящему вздохнула с облегчением, только когда покинула здание НСА и вышла в теплую, заколдованную светом почти полной луны июньскую ночь. Только теперь она смогла поверить, что Леттке действительно ничего не заметил.

Она, конечно, не стала класть распечатку ему на стол после кражи двух презервативов: он бы сразу обо всем догадался. Вместо этого она поспешно вернулась в свой кабинет, подождала некоторое время, и только потом позвонила, как будто анализ только что завершился. Если же ему придет в голову проверить, когда она распечатала список, она все равно сможет сказать, что хотела еще раз проверить имена.

Но почему-то она не сомневалась, что он не станет это проверять. Возможно, он даже и не знал, что подобная информация сохраняется в протоколах принтера. Во всяком случае, ей показалось, что мыслями он был в совершенно другом месте: где-то в Америке, наверное, в своем пропагандистском проекте.

Так или иначе, теперь она несла с собой два маленьких целлофановых пакетика, спрятанных во внутреннем кармане ее платья.

И чувство того, что по ней это всем видно, не покидало ее.

Она поехала на велосипеде домой. Ее родители уже сидели перед телевизором, смотрели репортажи с фронта. Как обычно, показывали только достижения: вермахт собирается занять Севастополь, немецко-итальянские соединения в Северной Африке достигли Эль-Аламейна, а немецкие подводные лодки потопили 144 корабля вышедшего из Рейкьявика конвоя союзников.

– Ну что, – приветливо сказал отец, – допоздна на работе? Снова спасали рейх?

Хелена только пожала плечами.

– Разве не все это делают?

Отец засмеялся не отрывая взгляд от экрана.

– Это верно. Каждый по-своему.

У Хелены не было ни малейшего желания смотреть новости. Это были всего лишь изображения атакующих самолетов, катящихся танков и поверженно шагающих военнопленных, плюс торжествующий голос, который комментировал все с пафосом и чудовищно часто употреблял слово «героический». Она направилась в кухню. Йоханна кое-что оставила ей на ужин и теперь разогревала еду.

– Курица? – удивилась Хелена, – в доме Боденкампов редко бывало мясо.

Не потому, что из-за возросших цен они не могли себе его позволить, а из солидарности с народом, который действительно не мог. Тем более довольно полезно сократить потребление мяса, как заявил отец.

– Подарок благодарного пациента, – пояснила Йоханна. – Весьма крупное животное, хватит еще на одно блюдо.

Хелена подумала о Леттке, который не был благодарен ей за то, что она решила его проблему. Сожалеть о краже совсем неуместно, решила она для себя, и будет считать презервативы неумышленным подарком, точка.

После ужина она удалилась в свою комнату, легла на кровать и рассмотрела оба презерватива со странной смесью восхищения, робости, страха и беспокойства. В сущности, поняла она наконец, все сводилось только к одному вопросу, а именно: должна ли она действительно «это» сделать?

Она этого хотела, однозначно. Она жаждала этого. Если не сейчас, то когда? В любом случае она не придавала значения своей девственности; а скорее, она представлялась ей подтверждением ее непривлекательности.

И, несмотря ни на что, она колебалась – почему?

Она спрятала в руках два целлофановых пакетика, откинувшись назад, представляла, как это будет происходить. Как Артур будет исследовать ее тело, чтобы наконец…

Внезапно она поняла, что заставляло ее колебаться. И что она должна сделать.

* * *

На следующий день в пять часов пополудни Адамек снова собрал круг приближенных. Ойген Леттке постарался сесть рядом с Добришовским, у которого, как обычно, при себе был толстый ежедневник: вдруг, подумал Леттке, там обнаружится хоть какой-то намек на любовницу?

Трудно сказать. Добришовский был одним из тех, кто все без исключения фиксирует в письменном виде; без сомнения, он бы оставил упоминание о любовном свидании в зашифрованной форме. До сих пор, однако, эта объемная вещица в кожаном переплете лежала перед ним закрытой.

Адамек достал из холодильника бутылку шампанского, попросил Руди Энгельбрехта откупорить ее и принести всем бокалы, а после произнес тост:

– За коллегу Леттке и его славную идею!

– Что произошло? – поинтересовался Кирст.

– Прошлой ночью в Мюнхене гестапо приняло меры по наводке из нашего ведомства, – рассказал Адамек. – В доме семьи Шморель были арестованы студенты Софи и Ганс Шолль, Александр Шморель, Кристоф Пробст и Вилли Граф, которые как раз собирались напечатать еще одну листовку с использованием механического множительного устройства. Также было изъято несколько сотен конвертов и соответствующее количество почтовых марок. По-видимому, эта группа уже давно работает в альянсе и культивирует антигосударственные идеи. Причем они, по всей видимости, придумали название «Белая роза» для этой кампании с листовками. – Он снова поднял бокал. – Рейхсфюрер Гейдрих, цитирую его электронное письмо ко мне, «чрезвычайно доволен».

– Получилось очень быстро, – сказал Добришовский и открыл свой ежедневник, листая туда-сюда между прошлой неделей и текущей. – В субботу они бросили письма, а уже в среду сидят за решеткой. Пять дней. Ничего не скажешь.

– Ваше здоровье! – сказал Леттке и тоже поднял бокал, наклонившись при этом вперед, чтобы бросить взгляд на календарь.

Неделя была пока еще относительно пуста. Ничего такого, что могло бы свидетельствовать о любовном свидании. Самой примечательной была записанная красной ручкой встреча в пятницу в пятнадцать часов: у некоего «д-ра ФД».

Не то, на что он надеялся. Но, возможно, с этим тоже следовало разобраться.

* * *

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала Хелена Мари, когда приехала на ферму тем вечером. – У тебя найдется минутка?

Подруга удивленно посмотрела на нее.

– Для тебя всегда найдется. Почему ты спрашиваешь?

Хелена набрала воздух, чувствуя, как широкая лента из какого-то беспощадно стягивающего материала обвилась вокруг ее грудной клетки и перекрыла воздух.

– Речь идет о чем-то важном. Мне нужно собрать все свое мужество, чтоб рассказать об этом, и я не знаю, смогу ли я сказать это во второй раз, если нас прервут.

Мари широко раскрыла глаза от удивления.

– Пойдем на кухню.

На кухне царил больший беспорядок, чем обычно. Мари едва протиснулась между скамейкой и столом и явно не могла отдышаться. К удивлению Хелены, вдалеке послышался трактор.

– Я думала, что раздобыть дизельное топливо все труднее? – спросила она.

– Отто установил аппарат для сухой перегонки древесины, – объяснила Мари. – Самодельный. Уже несколько недель в сети имеется инструкция по сборке. Он считает, что это все-таки лучше, чем снова запрягать волов.

– А, – сказала Хелена. – Понимаю.

Мари сложила руки на своем огромном животе.

– Я слушаю тебя, Хелена.

Хелена посмотрела в сторону. Как низко опустилось солнце! Оно отбрасывало длинные тени, светило почти горизонтально.

– Речь об Артуре, – наконец произнесла она, потому что Мари больше ничего не говорила и никто не пришел прервать ее. – Дело в том, что… что я в него влюбилась и он, думаю, в меня тоже. Никто не… то есть это не… боже мой. Просто так получилось. А теперь, наверное, вышло так, что я… – Она прервалась, потому что во рту все пересохло и она не могла издать ни звука. Но это нужно было сказать. Она с трудом сглотнула. – Дело в том, что я хотела бы с ним переспать. Но я не хочу делать это тайно. То есть без твоего согласия. В конце концов, это должно произойти под крышей твоего дома, и я ни в коем случае не хочу злоупотреблять твоим доверием…

В этот момент ее блуждающий взгляд упал на лицо подруги, которая смотрела на нее широко раскрытыми глазами, и она замолчала.

– Вот и всё, – слабо добавила она.

Мари медленно покачала головой, а потом удивленно спросила:

– А чем вы до этого занимались?

– Что? – вырвалось у Хелены. – Конечно, не этим!

– Так чем же?

– Говорили! Мы говорили обо всем на свете – о книгах, которые он читает, о его странных исторических теориях… – Хелена откашлялась. – Ну ладно, еще мы целовались. Две недели назад в первый раз.

Почему Мари на нее так смотрит? Что в этом смешного?

– Ты действительно думала, что мы с ним?..

Мари протянула руку и положила на ее ладонь свою, теплую, мозолистую, знакомую.

– Честно? Мы с Отто тоже не ждали до свадьбы.

– Что? Я думала, если вы католики, то…

– Тогда ты исповедуешься в своих грехах, и все снова становится хорошо. Я довольно часто исповедовалась, пока мне наконец не исполнилось восемнадцать.

Хелена удивленно взглянула на подругу, вспоминая школьные годы. Она и не подозревала об этом. Тогда половые вопросы казались ей скорее чем-то теоретическим, о чем она читала в справочниках своего отца, но не тем, чем действительно мог заниматься кто-то ей знакомый.

– Ладно, – наконец произнесла она. – Но я не католичка. Я не могу исповедаться. Только тебе.

– Ты его любишь? – спросила Мари.

– Да, – ответила Хелена.

– Я не спрашиваю о страсти. О том, что она у тебя есть, я знаю с того Майского праздника. Я имею в виду, любишь ли ты его в том смысле, что готова разделить с ним свою жизнь, в горести и в радости, пока смерть не разлучит вас, – такого рода любовь.

– Да.

Хелена сама была поражена тем, как сказала это без всякого колебания.

– А он? Он тебя тоже любит?

В этот момент в коридоре зазвонил телефон.

– О, наверно, это мой отец, – сказала Мари, поднимаясь. – Нужно взять трубку.

Она вышла, и Хелена тут же услышала, как снаружи та разговаривает по телефону. Речь шла о некоем Фрице, который, да, приходил и принес нитратное удобрение, двадцать мешков, уже с час назад. Он должен перезвонить ему, по возможности сегодня же.

Хелена слушала вполуха. Любит ли ее Артур? Она не знала точно. Но она была почти уверена, что он переспит с ней, когда она будет к этому готова. Он не откажется от этого – разве только если он больший католик, чем Мари!

* * *

«Д-р ФД»: кто бы это мог быть?

Ойген Леттке сидел в свете заходящего солнца перед своим компьютером и занимался тем, что пытался это выяснить.

Его первым предположением стало то, что это был врач, к которому Добришовский записался на прием в пятницу. Количество врачей в Веймаре и окрестностях можно считать ограниченным, а благодаря перечню, который он раздобыл, – так и вовсе окончательным. Но в нем не было врача, чье имя начиналось бы с «Ф», а фамилия – с «Д», как и не было врача с подходящей двойной фамилией.

Хм. Если это врач, то какой?

Леттке уставился на экран, но не замечал его. Он прокручивал в памяти, что именно он увидел. Может, буква «Ф» была немного меньше буквы «Д»?..

Фамильная приставка «фон», например! Он резко сел, положил руки на клавиатуру и напечатал: «фон» в поле поиска по фамилии.

Результат выдал одно-единственное имя: доктор медицины Александр фон Дельфт, практикующий в Йене.

И он был специалистом по венерическим заболеваниям.

У Леттке вырвался злой смешок.

Разве это не похоже на горячий след?

* * *

Все было как обычно. Она подала сигнал из кухни, прошла в сарай, дождалась, пока Артур спустит лестницу, поднялась к нему наверх, помогла ему поднять лестницу и закрыть заслонку. И когда она снова села рядом с ним, они поцеловались.

– Я по тебе скучал, – произнес Артур.

– Мне вчера пришлось задержаться на работе, – сказала Хелена. – По очень срочному делу.

– И как? Ты справилась?

– Да.

По дороге к ферме Ашенбреннеров она не только обдумала, как сказать об этом Мари, но и вообразила разговор с Артуром. Но теперь все, что она придумала, казалось ей излишним. Вместо этого она достала из кармана своей юбки пакетик с презервативом, положила его между ними на матрас и сказала:

– Если хочешь, мы можем сегодня заняться чем-то помимо разговоров.

* * *

Самым прекрасным было то, что все врачи по закону были обязаны хранить информацию о своих пациентах в службах хранилища данных. Во-первых, в целях безопасности, включая безопасность общественного здоровья, во-вторых, потому, что эта мера облегчала идентификацию евреев, которые ничего не подозревали о своем происхождении, поскольку их предки ассимилировались еще несколько поколений назад: эти евреи были для Гиммлера особым бельмом на глазу.

А поскольку все службы хранилища данных, в свою очередь, по закону были обязаны в любой момент предоставить Управлению национальной безопасности полный доступ к хранящимся у них данным, то это означало, что выяснить, почему коллега Добришовский находится на лечении у специалиста по венерическим заболеваниям, не составляло труда.

Между прочим, это говорило и о том, что кража презервативов, вероятно, немного запоздала. Об этом его коллеге следовало позаботиться прежде, чем связываться с проституткой, наградившей его триппером или сифилисом.

Кроме того, при наличии венерического заболевания по закону также требовалось раскрыть личность всех лиц, с которыми были половые контакты в течение инкубационного периода. Так что он заодно узнает, с кем это там Добришовский завел шашни.

Служба хранилища данных в Йене была не самой быстрой, но наконец соединение было установлено. Леттке просмотрел каталог, отыскал документы врачебной практики д-ра фон Дельфта. Запросил и получил доступ. Все хранилось обычным способом. Он вызвал функцию поиска, ввел: Добришовский, Хорст.

Два вдоха спустя перед ним на экране появилось досье. Он крайне удивился, обнаружив, что Добришовский был там пациентом уже несколько лет.

А именно – из-за импотенции!

Леттке откинулся на спинку стула. Вот это провал! Черт подери!

Но если это был не Добришовский, то кто?

* * *

Позднее Хелена прижалась к нему, счастливая, как никогда прежде. Она вдыхала аромат его тела, ощущала жар его влажной от пота кожи, наслаждалась восхитительным ощущением слияния с ним, уже не зная точно, где заканчивается ее собственное тело и начинается его.

Она провела рукой по его груди, по росшим на ней тонким светлым волоскам. Его сердце все еще колотилось. Ее пальцы двигались вдоль длинного тонкого шрама, проходившего от середины груди почти до левого плеча.

– Что это? – спросила она. – Касательное ранение?

Артур открыл глаза, посмотрел вниз, улыбнулся:

– Нет. Просто царапина.

– Но это довольно длинная царапина.

– Да. – Он посмотрел на нее, казалось думая о чем-то своем, и она бы все отдала, чтобы узнать, о чем именно. Потом он сказал: – Это было около полугода назад. Мы разбирали руины, преграждавшие доступ в дом. Внезапно выскочила какая-то продолговатая металлическая деталь, ее каким-то образом заклинило, и она проехалась по моей груди.

– Ловушка?

Он покачал головой.

– Нет. Просто руины после одной из наших собственных бомбардировок. Все не так уж и плохо. Пострадала моя форменная рубашка, мне пришлось пойти к санитару, он нанес дезинфицирующее средство, а когда я вернулся, остальные уже выполнили всю работу.

Хелене вдруг захотелось поцеловать шрам, и она это сделала – сейчас время делать то, что хотелось.

Вообще, настоящее мужское тело было совсем не таким, как его изображали в книгах или по телевизору, не говоря уже о разноцветных деревянных моделях в кабинете ее отца, этих торсах, которые раскрывались и из них извлекались органы. Тут же был настоящий, живой мужчина, кожа и мускулы, терпкий запах, восхитительный запах, возбуждающий запах…

Было приятно, но недостаточно. Совершенно недостаточно.

Она высвободилась из объятий Артура, потянулась к спутанной куче своей одежды и достала из кармана юбки второй презерватив.

– Можем еще раз, – сказала она, положив его Артуру на голый живот.

Слишком глупо было взять всего два. И почему именно столько?

31

На следующее утро Хелена проснулась за две минуты до будильника. Яркий солнечный свет проникал через открытое окно, врывался теплый воздух раннего летнего утра, пахло травой, цветами и началом чудесного дня. Щебетали птицы, напевали мелодии из чирикающих и жужжащих звуков.

Хелена развалилась на кровати, после того как отключила будильник, сладко потянулась. Она чувствовала себя великолепно. Она была готова обнять весь мир, прокричать в окно, что жизнь прекрасна!

Но потом она вспомнила, почему так себя чувствовала, и испуг заставил бурлящую в ней жизнерадостность опасть как пивная пена.

Ведь никто не должен ничего узнать!

Ей нельзя кричать о своем счастье, напротив, она вообще не должна его как-то проявлять, потому что ее счастье могло вызвать всякие подозрения: почему, может кто-нибудь спросить, Хелена Боденкамп, эта невзрачная наборщица программ, стала вдруг такой счастливой? Здесь определенно что-то не так!

Сделать вид, будто ничего не случилось? Но как, если она чувствовала, что светится, чувствовала, что все, глядя на нее, должны догадаться о том, что произошло? Что она, Хелена Боденкамп, переспала с замечательным Артуром Фраем, отдалась ему, предалась вожделению, познала вершины сексуального удовольствия?

В тот же миг страх, что все раскроется, снова заставил ее счастье заметно потускнеть. Возможно, это как-то поможет.

Она откинула одеяло, встала и отправилась в ванную принять душ. Она осмотрела причинное место: больше ничего не было видно. В первый раз было больно и, конечно, шла кровь, но не так сильно, как она всегда боялась, хотя на простыне Артура все равно остались следы.

И она ни о чем не жалела. Ни капельки.

Ей потребовалось больше времени, чем обычно, чтобы привести себя в порядок, и, когда она наконец решилась спуститься к столу на завтрак, ей было тревожно. Но ничего не произошло. Даже ее мать, которая всегда обращала внимание, если с ней что-то не так, ничего не заметила.

У Хелены будто камень с души упал. И в то же время – она не могла этого понять, но она чувствовала себя совершенно иначе! Ей казалось, что с нее спали своего рода оковы стеснения, в которых она жила до сих пор. Словно она сбросила тяжелую броню и впервые смогла свободно двигаться. Должно быть, так чувствовал себя тот, кто раньше ходил на костылях, а теперь, каким-то чудом, вдруг смог танцевать!

Даже когда она после завтрака запрыгнула на велосипед, чтобы поехать в ведомство, ей казалось это легче, чем прежде.

В кабинете ее сегодня ожидали только рутинные задачи: где находилась некая Лизелотта Тайхман между 24 февраля и 19 апреля? Кто в окрестностях Кельна в период с января по апрель покупал топоры марки «Крумпхольц»? С кем в последние три месяца созванивался некий Мартин Бриг? И так далее, все полицейские запросы из любой точки рейха, поступавшие по телефону.

Но когда она включила компьютер, чтобы проверить электронную почту, то сразу увидела на самом верху внутреннее сообщение лично от герра Адамека: она должна зайти к нему в кабинет, желательно сегодня в 3 часа пополудни.

Это распоряжение омрачило ее день, который в иной ситуации мог оказаться хорошим спокойным рабочим днем. Она по порядку отвечала на запросы, как делала уже сотни раз, и для этого требовалось не так много усилий, чтобы не думать, зачем же она понадобилась начальнику.

Что, если кто-то видел, как она входила в пустой кабинет Леттке? Что, если он вызвал ее, чтобы очень строго допросить на этот счет?

Она решила, что станет все отрицать. Что бы ей ни говорили, она станет отрицать, что была в кабинете Леттке. Потому что, если бы она призналась в краже презервативов, они захотели бы знать, для чего, и все это в конце концов приведет к Артуру, к его обнаружению, обвинению и расстрелу по приговору военно-полевого суда за дезертирство, да к тому же и Мари с Отто окажутся в тюрьме.

Таким образом, существовала только одна стратегия, которую она рассматривала: отрицать, отрицать, отрицать. И надеяться, что это ее спасет.

Когда она наконец пришла в кабинет Адамека в 3 часа пополудни – не слишком рано, чтобы не показаться нервной, но и не слишком поздно, – все эти мысли сгустились в ощущение чрезмерной подавленности, похожее на стальной обруч вокруг ее груди.

Адамек был в отличном настроении, когда она вошла в его кабинет, метался взад и вперед на своем кресле как бильярдный шар.

– Ах, фройляйн Боденкамп, – воскликнул он. – Рад, что вы пришли. Присаживайтесь.

Хелена последовала его приглашению, держа перед собой блокнот, отличительный признак наборщиц программ, словно щит.

– Да где же это? – Адамек пролистал материалы в лежащих перед ним папках, наконец нашел то, что, по всей видимости, искал, и протянул ей: газетную вырезку. – Я не знаю, читали ли вы?..

Хелена взяла вырезку и прочитала:

Серьезные последствия глупой студенческой выходки

Мюнхен, 1 июня 1942 года

Студенты Софи и Ганс Шолль, Александр Шморель, Кристоф Пробст и Вилли Граф были приговорены сегодня Мюнхенским окружным судом к трем годам лишения свободы каждый. Они пытались распространить несколько сотен листовок со злонамеренными обвинениями против правительства Германского рейха. Однако большинство получателей запутанных, лишенных всякой доказательной силы писем ненависти и антигосударственной агитации без колебаний передали их в полицию, что позволило немедленно положить конец действиям пятерых студентов.

Защитник заявил, что все пятеро давно страдали от психических проблем, вызванных враждебными Германии нашептываниями некоторых священнослужителей, и назвал листовку «юношеским заблуждением»: к сожалению, сейчас многие молодые люди переживают тот этап своей жизни, когда они стремятся обвинить общество или государство во всех своих личных проблемах.

Хелена подняла глаза.

– Это же имена, которые я извлекла из телефонных данных.

– Совершенно верно, – сияя, сказал Адамек.

– Но здесь пять имен. Я нашла только четверых.

– Пятый был с остальными, когда нагрянула полиция. Они собирались откопировать вторую листовку.

– Понимаю. – Хелена взглянула на лист бумаги в своих руках, не зная, что с ним делать.

Адамек объехал вокруг стола.

– И теперь? – спросил он. – Вы чувствуете себя виноватой?

– В некоторой степени, – согласилась Хелена. Она ведь и была, разве нет? Идею о том, как определить отправителей писем по данным движения телефона, она могла бы и не разглашать. Утверждая, что никого не нашла, и никто не упрекнул бы ее в этом. Только сказали бы: хм, вероятно, они достаточно осторожны, чтобы оставлять свои телефоны дома. – Я не знала, что они такие молодые. Моего возраста. То есть я видела их даты рождения, но я об этом не подумала.

– Вот почему я вас вызвал, – серьезно объяснил Адамек. – Потому что я боялся, что вы можете так подумать. Вы не навредили этим пятерым молодым людям. Наоборот – вы, скорее всего, спасли им жизнь!

Хелена озадаченно посмотрела на него.

– Но как?

Адамек сложил руки на коленях, как делал всегда, когда требовались объяснения.

– Подумайте об этом. Пятеро студентов собирались распространить вторую листовку. То есть это была не разовая шалость и даже не просто юношеское заблуждение, это было ошибочное убеждение. Если бы вы их не выследили, а полиция не арестовала их сразу, они продолжали бы до тех пор, пока в какой-то момент их не разоблачили. А подобное всегда в какой-то момент разоблачают. Но разница была бы в том, распространили они одну листовку – или пять, шесть или еще больше. Тогда нельзя поступать иначе, чем рассматривать все это как государственную измену и передать их народному трибуналу. Где их, безусловно, приговорили бы к смертной казни. У судей не было бы другого выбора.

– Понимаю, – ответила Хелена.

– Я хочу, чтобы вы увидели это именно в таком свете. Вы спасли пятерых молодых людей от большой глупости, которая в конце концов стоила бы им жизни. А так они проведут всего несколько лет в тюрьме.

Хелена еще раз перечитала маленькую статью, затем протянула ее обратно. А она? Неужели она тоже сделала глупость, от которой ее следовало спасти?

– Спасибо, – сказала она.

– Не стоит благодарности, – возразил Адамек. – Вы делаете исключительную работу для нашего народа, фройляйн Боденкамп. Я не хочу, чтобы вы думали иначе.

* * *

После она снова сидела за своим компьютером, но была не в состоянии продолжать работу.

Неужели то, что она сделала, действительно было глупостью? Она не могла в это поверить. Если бы она сделала то, что было правильным, по мнению партии и правительства, то ей бы пришлось сообщить об Артуре, когда он признался в своем дезертирстве, а не прятать его. Но разве действительно правильно позволить расстрелять Артура, а не делать с ним все эти чудесные вещи?

Кроме того: кому он причиняет вред там, наверху, в своем укрытии? Конечно, на фронте теперь не хватает одного солдата. Но казнь Артура этого не изменит, там все равно недосчитались бы одного солдата.

Наконец она выключила компьютер и ушла. Уныло побрела по широкой лестнице, прошла контроль, забрала у сторожа свой телефон и включила его, когда вышла, – посмотреть, какие сообщения она пропустила за день: это вошло в привычку, как чистить зубы по вечерам, но, пока она смотрела, как приходят сообщения, она не могла не думать о том, что теперь данные о ее местоположении заносятся в таблицу, которая существует в одном из хранилищ данных позади нее.

Но потом пришло сообщение от Отто Ашенбреннера, заставившее ее забыть обо всём этом:

(Отто) Ребенок родился! Сегодня в 14:25. Мальчик, 3200 грамм, 50 см.

32

Хелена помчалась домой как ветер, но только чтобы коротко сообщить новость, и тут же поехала на ферму Ашенбреннеров.

Мари родила ребенка дома, именно так, как и планировала. Схватки начались рано утром. Они позвонили повитухе, которая сразу же приехала, но потом сказала, что в этом не было необходимости, потому что все прошло гладко. Когда Хелена вошла, новоиспеченная мать, сияющая, хоть и явно измученная, лежала посреди десятка подушек, рядом с ней – румяный сморщенный младенец, который спал с полуоткрытым ртом и время от времени издавал тихие звуки, звучавшие как возмущенный протест.

Мило.

– Кстати, корзина с едой для Артура все еще стоит на кухне, – прошептала ей Мари, когда они закончили любоваться новым обитателем земного шара. – Мне так и не удалось отнести ее.

Хелена кивнула, мгновенно отрезвев.

– Я отнесу сама.

– Но, – с сожалением сказала Мари, – мне будет спокойнее, если ты не останешься с ним сегодня. Мои родители приедут в любую минуту, священник – и неизвестно, кто еще.

– Хорошо. – Хелена поднялась с края кровати. – Я ненадолго.

Она спустилась на кухню, достала корзинку из кладовой, подала сигнал и направилась в заднюю часть дома. Когда Артур открыл заслонку и хотел спустить лестницу, она быстро произнесла:

– Сегодня у меня нет времени. Мари родила ребенка, весь вечер будут приходить люди. Я просто принесла тебе еду.

– Хотя бы один поцелуй, – взмолился Артур. – Иначе я умру.

Слышать, как он это говорит, видеть, с какой тоской он смотрит на нее сверху вниз, было невозможно.

– Ну хорошо. Но только один.

В следующий момент лестница с треском опустилась вниз. Хелена взобралась наверх, подняла корзину, затем поцеловала его, все еще стоя на верхних ступеньках.

Это был долгий поцелуй. Артур, казалось, вовсе не собирался отпускать ее.

– Я постоянно думаю о вчерашнем вечере, – прошептал он, когда их губы наконец разомкнулись.

– Я тоже, – ответила Хелена.

– Ты действительно не можешь остаться?

– Я бы с удовольствием, но не могу.

О, как же она этого хочет! Надо надеяться, что он не станет умолять ее снова, иначе, чего доброго, она совершит что-то действительно глупое.

Кроме того, у нее больше нет презервативов. Он этого еще не знал, а она не знала, как ему об этом сообщить. Это была проблема, которую она пока что откладывала на потом. Так или иначе, в данный момент это не важно. Не сегодняшним вечером.

Снаружи она вдруг услышала топот копыт: приближающаяся конная повозка. Это развеяло чары.

– Кто-то идет, – сказала она и решительно освободилась от его объятий. – Быстрее!

Она стремительно спустилась с лестницы и помогла ему снова поднять ее. Последний воздушный поцелуй и тоскливый взгляд, затем Артур закрыл заслонку, и Хелена снова поразилась тому, насколько хорошо все было скрыто: даже если знать о заслонке и о том, где она располагается, все равно практически ничего не было заметно.

И почему она ограничилась двумя презервативами? В тот момент она почему-то вообразила, что этого будет достаточно, чтобы просто узнать, каково заниматься «этим».

Но теперь она знала: недостаточно. Определенно – недостаточно.

* * *

Впервые Мари действительно понадобился кто-то, кто помогал бы ей по хозяйству, принял на себя обязанности, позаботился о ней. Когда Хелена приходила по вечерам, Мари хотя и убеждала ее, что та спокойно может пойти к Артуру, что она уже со всем справляется, но это было не так: Мари выглядела изнуренной и была нужна ребенку. Ее мать приходила днем на несколько часов, но у нее оставались заботы и на собственной ферме, а времени не столько, сколько хотелось.

Поэтому Хелена старалась по вечерам заниматься домашним хозяйством, хотя и замечала, что не особенно способна. Если бы только она была более внимательна, когда Йоханна время от времени пыталась ей что-нибудь объяснить или показать! Но она всегда проявляла такое равнодушие, что в какой-то момент кухарка отказалась от своих попыток и просто сказала:

– Ну, тогда тебе придется выйти замуж за того, кто может позволить себе прислугу.

Йоханна! Стоя у раковины и сражаясь с грязными кастрюлями, Хелена снова подумала о том, как тогда подслушала кухарку по телефону и удивилась ее стонам и крикам.

Теперь она знала, почему Йоханна так стонала и кричала. Странно все с такими делами. Никто не говорит о них – о, конечно, ее отец все ей объяснил, но описывал это так по-медицински, почти технически, что, в сущности, было еще одним способом не говорить об этом, – но однажды каждый все равно осваивается. Сейчас, вспоминая тот вечер в кабинете, а затем Артура той ночью, когда она все поняла, она чувствовала себя так, словно ее приняли в тайное сестричество тех, кто был посвящен в сексуальные тайны.

Так прошли две недели, в течение которых времени оставалось только на несколько коротких поцелуев с Артуром, и он заметно отчаивался. Началась подготовка к крещению маленького Лоренца. Мари с каждым днем становилось все лучше, и она начала уговаривать Хелену больше заботиться об Артуре. Вероятно, он как-то днем пожаловался на свои страдания, хотя и в виде тонкого намека на то, что очень скучает по обществу Хелены.

Хелена почувствовала, что краснеет, когда наконец наклонилась к уху Мари и шепотом призналась ей:

– Проблема в том, что у меня больше нет «фроммсов»!

– А… – Мари сделала большие глаза, надула щеки, а затем с шумом выпустила воздух. – В этом я тоже не смогу тебе помочь.

Хелена того и не ожидала. За это время она и так уже пыталась помочь себе сама. Например, ее родители: как, собственно, они умудрились произвести на свет только двоих детей? Она улучила момент, когда матери не было дома, Берта выполняла поручения, а Йоханна возилась на кухне, пробралась в родительскую спальню и обыскала ящики прикроватных тумбочек: безрезультатно.

Возможно, подумала она, ее мать уже слишком стара, чтобы иметь еще детей, поэтому у ее родителей не возникало проблем с запретом противозачаточных средств.

Тогда она вспомнила об Армине. Время от времени у него же появлялись подружки, и, возможно, он не ограничивался поцелуями. Во всяком случае, она надеялась на него. Она не знала, действовал ли в то время запрет, но и в этом отношении ее брат вполне мог проявлять определенную гибкость, поэтому потратила некоторое время на обыск его вещей, особенно в тех местах, которые могли стать тайниками – за ящиками, в нижней части шкафа, за старыми школьными учебниками на нижней полке и так далее. Но она нашла только две брошюры с непристойными фотографиями, некоторые из которых изображали акт со всей отрезвляющей отчетливостью.

Некоторые страницы были странным образом склеены друг с другом, и когда Хелена осторожно разделила их, то в нос ей ударил запах, который внезапно заставил ее догадаться о том, какая жидкость его спровоцировала. Ей моментально стало жарко, и, вероятно, лицо ее сделалось ярко-красным, когда она захлопнула брошюру и сунула ее обратно туда же, где и нашла.

После чего она прекратила искать презервативы в доме.

Вместо этого она искала в медицинских книгах своего отца информацию о зачатии и контрацепции. Она узнала, что женский цикл состоит из предсказуемой последовательности дней, когда оплодотворение возможно и невозможно и которые можно использовать, чтобы зачать ребенка или же избежать зачатия. Однако если предполагалось последнее, то надежность такого подхода была относительной: чем менее регулярным был цикл женщины, тем меньше была и надежность.

В этот момент Хелена разочарованно опустила книгу. Нерегулярный цикл: это как раз ее случай. Она не могла рисковать.

В конце концов однажды вечером она растерянно вернулась к Артуру, который изголодался по ней, и объяснила ему проблему, с которой столкнулась.

– Все не так уж и плохо, – сказал Артур. – Главное, что ты со мной.

Хелена покачала головой.

– Но ты этого хочешь. И я тоже хочу. Я не знаю, действительно ли мы сможем устоять перед искушением.

– Есть и другие вещи, которыми мы можем заняться.

– Какие вещи? – удивленно спросила Хелена.

Он показал ей. Он делал что-то совершенно замечательное ртом между ее бедрами и научил ее доставлять ему взаимное удовольствие.

– Где ты этому научился? – позднее спросила Хелена, все еще тяжело дыша и к тому же сильно ревнуя.

Артур от смущения отвернулся.

– Есть такие фильмы, знаешь?

– Что за фильмы?

Так он рассказал ей о некоторых кинотеатрах, в основном около вокзалов, где показывали фильмы только для взрослых, но это означало: только для мужчин.

Хелена слушала с удивлением. Видимо, сказала она себе, существовало и тайное братство посвященных в сексуальные тайны, и в нем действовали другие правила по сравнению с сестричеством.

В последующее время они доставляли друг другу удовольствие таким образом, но, хотя это и было чрезвычайно приятно, это только усиливало в Хелене жажду настоящего, подлинного наслаждения: она хотела снова почувствовать Артура в себе, со всей его мужественностью, его силой и его неистовством.

Она решила попытаться снова обокрасть Леттке. И на этот раз она заберет всё, что сможет!

33

Впрочем, решить было легче, чем сделать, потому что она не могла просто так слоняться в крыле аналитиков и ждать, когда Леттке покинет кабинет, предварительно не заперев его на замок.

Она начала вести наблюдение, следить за ним, узнавать его привычки. Во время обеда он иногда сидел со своими коллегами в столовой и в таком случае уходил нескоро.

Так что она решила рискнуть. Еще одна вещь, в которой она не могла позволить уличить себя: она, с не имеющей значения распечаткой в руке, твердым шагом пошла в его кабинет – но, к сожалению, там заперто.

В размышлениях о том, чтобы подкараулить его вечером и последовать за ним – где-то же он достает презервативы, и, может, ей удастся выяснить, где и как это происходит, – ее снова назначают на задание к Леттке. Речь шла, как ей объяснили, о проекте, связанном с общественным здоровьем и вызывавшем серьезную обеспокоенность у самого фюрера, а именно: сократить потребление табака. В последнее время в разных городах проводились различные пропагандистские мероприятия, призванные побудить немцев бросить курить.

Теперь их совместной задачей было выяснить, какие из этих мероприятий наиболее эффективны. Леттке хотел в первую очередь наблюдать за покупательским поведением людей, на его взгляд, оно имело решающее значение: кто стал покупать сигарет меньше, чем раньше, и как это отличается от города к городу? Из этого, по его мнению, можно сделать вывод, какие плакаты, листовки и прочие меры сработали лучше всего.

Подобную задачу Хелена обычно выполняла за один-два дня, с помощью нескольких простых запросов. Но она и не думала о том, чтобы снова так быстро упустить возможность попасть в кабинет Леттке. Поэтому она объясняла ему, что все не так просто, и придумывала все новые и новые способы сделать задачу сложнее, чем та была на самом деле. Разве не следует учитывать, кто из рассматриваемых лиц ездил в другие города в упомянутый период времени и тем самым подвергался тамошней пропаганде? Разве не нужно исследовать, кто получил от своего врача строгие рекомендации по сокращению курения? Но заслуга ли это пропаганды? И так далее. Сама Хелена поражалась тому, как легко можно найти все новые и новые аспекты, позволяющие поставить под сомнение обоснованность более простого анализа. Наверное, подумала она, это потому, что никогда нельзя по-настоящему учесть человека, сколько бы данных о нем ни было собрано, ведь всегда остаются неясности и противоречия, да, возможно, даже возникают из-за самого факта разбивки данных.

Во всяком случае, она пользовалась возможностью как можно чаще посещать кабинет Леттке, вооружившись распечатками и все новыми и новыми «проблемами», которые им предстояло обсудить.

– Разве мы не можем прояснить это по телефону? – не раз сетовал Леттке, на что Хелена всегда отвечала:

– Мне так удобнее. Будет быстрее, если я смогу просто показать вам.

И вот однажды днем ей наконец повезло: она пришла, как всегда, без предупреждения, дверь в кабинет Леттке была не заперта, а его самого там не было.

Хелена не колебалась ни секунды. Конечно, это было рискованно, но она сотню раз прокручивала это в голове и не находила другого выхода, кроме как войти. Все, что она теперь делала, происходило так, словно она следовала установленной программе: прошмыгнула внутрь, бесшумно закрыла за собой дверь, обошла письменный стол, выдвинула ящик…

Там лежала целая пачка презервативов!

Сверху было написано Fromms Préservatives, Londres.

Одно движение – и она у Хелены. Она подняла юбку и закрепила пачку за подвязкой чулок. Задвинула ящик и вышла.

Этот вечер с Артуром был самым лучшим в ее жизни.

* * *

На следующий день она проспала. Плевать. Хелена проснулась, преисполненная чувством, что у нее есть доступ в некое место за пределами мира, к потайной двери в царство небесное. Жизнь была прекрасной!

И самое приятное – она уже не боялась, что это заметят. Она слишком сильно переживала. А в конечном счете все вечно заняты только собой и своими проблемами.

Было уже почти десять часов, когда она наконец приехала в ведомство. И не успела усесться за компьютер, как зазвонил телефон.

Это был Леттке.

– Вы всегда по утрам приходите так поздно? – поинтересовался он, явно в дурном настроении.

– Сегодня исключение. Я проспала. – Хелена была полна решимости не дать испортить себе настроение. – Вы посмотрели мои результаты по Гамбургу и Бремену? Я отправила их еще вчера.

– Да, – пробурчал Леттке. – Но есть то, что нам нужно обсудить.

– Я слушаю.

– Не по телефону. Как вы сами постоянно говорите: будет быстрее, если я просто вам покажу.

Хелена посмотрела на свой компьютер, на требование от нее ввести пароль. Она еще не успела это сделать. Но и противоречить своему собственному аргументу тоже не могла, или?..

– Хорошо, – сказала она. – Прямо сейчас?

– Если вы не возражаете.

Она вздохнула и покорно ответила:

– Скоро приду.

Затем повесила трубку, схватила блокнот с карандашом, своих неизменных спутников, и отправилась в путь. Пропорхнула по лестнице, протанцевала вдоль коридоров до са́мого кабинета Леттке. Постучала, вошла и произнесла так весело, что это должно было оказаться заразным:

– Вот и я. Что вы хотели мне показать?

Леттке стоял перед стеной с картой Америки. Он повернул только голову, указал на стул и сказал:

– Присядьте.

Хелена уселась. Казалось, заразительное настроение не подействовало. Ладно, не страшно.

Леттке обошел свой письменный стол и подошел к шкафу в стене, открыл одну из дверей. За ней оказался серый монитор, стоящий на сером металлическом ящике.

– Это, – начал он, – телевизор. Ящик представляет собой видеомагнитофон, способный вести запись двадцать четыре часа.

Затем он указал на крошечную вещицу на верхней части шкафа, которую Хелена раньше не замечала. Она была похожа на темную металлическую прищепку, со вставленным черным шариком.

– А это, – продолжил Леттке, – камера наблюдения.

Он нажал на кнопку, и монитор засветился. Стало видно кабинет сверху под углом – и то, как вошла Хелена и украла пачку из ящика письменного стола!

* * *

Ойген Леттке наблюдал за реакцией пойманной мыши-программистки. Почти забавно, как она съежилась от отчаяния. Как внезапно по ее лицу можно было изучать проявление страха. Как ее охватила паника, когда ей стало ясно, что она проиграла, что она теперь целиком и полностью в его власти.

На мгновение он подумал отклониться от своего плана, запереть дверь и взять ее здесь и сейчас, на своем письменном столе. Возбуждающая мысль, даже несмотря на то, что девушка так себе. С другой стороны – никогда не знаешь. Возможно, под этим ужасным старомодным платьем скрывалась вполне себе приличная фигурка?..

Нет, предостерег он себя. Упустить шанс, который ему сейчас представился, было непозволительно. Он тщательно обдумал его сегодня ночью. Открытие, чем объясняется исчезновение двух презервативов, оказалось довольно безобидным – безобидным и удивительным – и принесло ему большое облегчение.

Но облегчение, конечно, не будет причиной позволить ей так просто уйти.

Она должна почувствовать, что осталась у него в долгу. Но такое чувство у нее не возникнет, если он возьмет ее силой.

Он переставил считывающую головку магнитного записывающего устройства на отмеченное место и еще раз прокрутил сцену.

– Это вы на записи, не так ли? – спросил он.

– Да. – Ее голос был едва слышен.

Леттке посмотрел на нее взглядом, который, как он знал, действовал неприятно.

– То, что вы там у меня крадете, – это пачка из двадцати четырех презервативов высочайшего качества, предназначенных для французского рынка.

Она кивнула:

– Да.

– Вы хоть знаете, сколько они стоят?

Она покачала головой, прошептала:

– Нет.

– Проблема в том, что их вообще нельзя купить. Ведь, как известно, владеть ими немцам запрещено, а покупка всплывет в данных банка и будет отправлено автоматическое сообщение в полицию – мы с вами хорошо знаем, как это работает, верно?

Она с тревогой кивнула, но ничего не сказала, только уставилась на него как загипнотизированный кролик на змею. Уже хорошо.

– Такую пачку, – с наслаждением продолжал Леттке, – нужно на что-то обменять. Например, на одолжение. Возможно, на бутылку дорогого коньяка для французского военнопленного, который работает на какой-нибудь ферме и имеет связи на родине. Возможно, на небольшое изменение данных для водителя грузовика или торгового представителя… Вот чего стоят эти презервативы. Плюс риск быть пойманным. Каково это, мы теперь вместе с вами знаем, не правда ли?

– Да, – прошептала она. – Я понимаю.

На самом деле все было гораздо проще: он знал кое-кого в Берлине, кто присылал ему их, заявленными как бельгийский шоколад. Но мыши-программистке не нужно знать это.

Леттке остановил запись на том месте, где видно, как она прячет пачку под своей старомодной юбкой.

– Возникает вопрос, что нам теперь делать, – пояснил он. – Как нам уладить эту неприятную ситуацию.

Она издала дрожащий, стонущий звук и сказала:

– Я могу вернуть вам пачку.

Было очевидно, что она сказала это с неохотой.

Леттке скрестил руки и насмешливо посмотрел на нее.

– Вернуть? А содержимое полностью на месте?

Она опустила глаза, смущенно покачала головой:

– Нет.

Он рассмеялся:

– В противном случае меня это сильно удивило бы. То, что вы сделали, говорит мне о том, что у вас есть любовник, с которым вы хотите наслаждаться радостями любви, но при этом не хотите – или пока не хотите – забеременеть. Предполагаю, потому что никто не должен узнать о вашей связи, особенно ваши родители, которые, несомненно, очень надеются, что их единственная дочь выйдет замуж должным образом. Я прав?

Она кивнула:

– Да.

Леттке уже собирался выключить монитор и закрыть шкаф, но, возможно, с психологической точки зрения было правильнее еще на некоторое время оставить на виду вещественное доказательство. Поэтому он просто обогнул письменный стол, опустился в кресло и сказал:

– Предлагаю вам поступить иначе. Поскольку упомянутая пачка, как я вам только что объяснил, получена в обмен на одолжение, предлагаю вам оставить ее у себя и в свою очередь оказать одолжение мне.

– К… Какое одолжение?

Она сразу села прямо, казалось, вернула самообладание и была готова на все. Очевидно, ожидала худшего, но готова смириться с этим и решила не отчаиваться.

Леттке поморщился. Он ненавидел, когда женщины были храбрыми.

К счастью, здесь речь шла о чем-то совершенно другом.

– Я хочу, – сказал он, – чтобы вы обучили меня программированию.

34

– Программированию? – повторила Хелена, у нее возникло ощущение, что ей просто снится нелепый сон.

Она была готова к непристойному предложению, к требованию, которое включало бы встречу в отдаленном отеле и сексуальные действия, – в общем, к предложению услужить ему как своему второму любовнику. Леттке из тех, от кого легко можно ожидать подобное. Как бы опрятно он ни одевался, в нем всегда было что-то нечистоплотное и отвратительное.

– Не так громко, – рассерженно фыркнул Леттке. – Всему коридору не обязательно это слышать. Да, программированию. При этом два условия: во-первых, вы объясняете так, чтобы мне было понятно – то есть без кулинарных рецептов, складов провизии или цветочных клумб.

Хелена ошеломленно посмотрела на него. Звучало так, будто он знаком с книгой Кролль!

– А, во-вторых, – добавил он, – дело останется исключительно между нами.

– Но зачем? – поинтересовалась Хелена. – Вы же аналитик. Вам не нужно программировать.

Леттке пренебрежительно махнул рукой.

– Да-да. Но считаю, что могу стать лучшим аналитиком, если буду уметь программировать. Разделение задач по половому признаку – это же вздор. Почему мужчина не может программировать?

Хелена пожала плечами.

– Это данные исследований с момента изобретения…

– Взять только это дело со студентами и их листовкой, – перебил ее Леттке, он, казалось, даже не слушал, что она говорит. – Идея сопоставить списки местоположений телефонов – это должно было прийти мне в голову!

Звучало правдоподобно, но почему-то Хелене все равно не верилось, что причина действительно в этом.

Она уже собралась переспросить, как ей пришло в голову, – она ничего не получит, если отговорит его от этой идеи, а наоборот. Тогда он придумает что-нибудь другое, и это обязательно будет чем-то более неприятным.

Поэтому она просто сказала:

– Да, хорошо, я могу попробовать. Только я не знаю… Как вы себе это представляете на практике?

Леттке поднял брови.

– У нас есть совместный проект, не так ли? Проект, требующий много обсуждений. Вы приходите сюда, а вместо обсуждений мы проводим занятия.

Хелена задумалась. Странно – хотя она и не поверила, что он хочет стать лучшим аналитиком, но ей все равно казалось, что его намерения на самом деле серьезны. Как будто ему действительно хотелось научиться программировать, но у него возникли комплексы, потому что программирование считалось недостойным мужчины.

– Хорошо, – сказала она. – Когда вы хотите начать?

– Лучше всего прямо сейчас, – ответил Леттке, указывая на свой компьютер. – Мне бы хотелось начать с практического примера. Я поставлю задачу, а вы шаг за шагом объясните мне, как ее решаете, что и по какой причине делаете и так далее.

Он встал, расчистил пространство возле компьютера и позвал ее почти что возмутительно властным жестом.

Не подавать вида, подумала Хелена и молча последовала за ним. Постепенно она начала верить, что, если повезет, ей удастся легко выбраться из этого положения.

Она уселась, положила все еще немного дрожащие пальцы на клавиатуру.

– Но я сейчас на вашем рабочем поле, – обратила она внимание. – Мне перейти на свое?

– Нет, спокойно оставайтесь на моем. Позже я хочу иметь возможность еще раз все посмотреть в спокойной обстановке.

– Хорошо. – Правда, это означало, что в ее распоряжении нет схем, но с ними будет слишком сложно для начала. – Итак, поставьте задачу.

Она наблюдала, как он некоторое время смотрел в пустоту, со стальным сиянием в глазах, которое вызывало у нее страх и беспокойство.

– Что-нибудь с определением местонахождения, – сказал он наконец. – Это приводит меня в восторг. – Это прозвучало как бы вскользь, так, будто только что пришло ему в голову – но, с другой стороны, и нет. – Напишите запрос, который покажет, кто был вчера в Веймарском отделении Рейхсбанка между 10:30 и 11:30.

Хелена помедлила, спросила:

– Вам нужны имена или номера телефонов?

– Что проще?

– Номера телефонов.

– Тогда для начала давайте их, – распорядился Леттке.

Хелене пришлось притормозить себя, чтобы не взяться за дело чересчур стремительно. Это была задача, которую она обычно выполняла за считаные минуты, но теперь, когда он смотрел через ее плечо и хотел точно знать, что она делает, она начала с самого начала. Объяснила ему, как создать пустой запрос, как сохранить его, чтобы использовать позже, объяснила вслух вещи, которые обычно сами текли из-под пальцев и о которых она не задумывалась со школьных лет. Разницу между обычной программой и командой СЯЗ, например.

– Что такое СЯЗ? – спросил Леттке.

– Аббревиатура от «Структурированного языка запросов», – пояснила Хелена. – Его используют, просто чтобы извлечь данные из таблиц. С помощью определенных командных слов четко описывают, какие данные необходимы, а затем программа СЯЗ выполняет все остальное автоматически. Для отдельного запроса сделать это быстрее, чем написать специальную программу.

– А чем отличаются действия программы?

– Программа определяет, что конкретно должен сделать компьютер. Поскольку компьютер делает все, что ему прикажут, нужно быть осторожным, чтобы случайно не задать ему команды, которые повлекут за собой ошибку. Поэтому программирование – кропотливое дело.

Леттке призадумался над этим.

– Хорошо. Значит, в таком случае лучше использовать команду СЯЗ?

– Верно.

– Всего одну?

– Да, но такая команда обычно получается довольно длинной.

– Но зато ничего не случится? Я имею в виду, что компьютер сделает что-то неверно.

Хелена невольно вздохнула.

– Не в этом смысле. Если вы неправильно введете условия, то получите неправильные данные. Но вы ничего из-за этого не сломаете.

– Понимаю, – ответил он. Казалось, его впечатлило то, что с помощью программы можно что-то сломать.

Она не должна допустить, чтобы он разочаровался. Чтобы выдумал что-то другое. Хелена быстро показала ему, как создать запрос, какие вообще доступны таблицы и как посмотреть их структуру.

– А нам нужна вот эта таблица, не так ли? – Он постучал ногтем по экрану. – ТЕЛЕФОНЫ. РЕГИСТРАЦИЯ. Верно?

– Да, верно. – Она показала ему структуру: номер телефона, дата, время, номер радиовышки и географические координаты регистрации. – Но откуда берутся координаты, я не знаю, – призналась она. – На самом деле, я понятия не имею, как работает сеть мобильной телефонии.

– Скорее всего, это снова мужское дело, – предположил Леттке и объяснил ей: вокруг каждой радиовышки находится радиодиапазон, который можно разделить на секторы, и все они исходят из одной точки – из вышки. Когда регистрируется телефон, радиовышка определяет направление и длительность сигнала до точки, где находится телефон, преобразует все это в географические координаты, которые затем заносятся в таблицу. Каждые несколько минут радиовышка и телефон обмениваются новым сигналом, он используется только для ориентации; если местоположение меняется, то формируется новый набор данных.

– Понятно, – сказала Хелена, хотя по-прежнему у нее оставалось весьма поверхностное представление о том, что происходит за техническими кулисами. – В любом случае нам нужны географические координаты искомого места, то есть местного отделения Рейхсбанка.

Она открыла карту, отыскала Веймар и банк, записала долготу и широту: 11,3249 восточной долготы, 50,9791 северной широты.

– Разве там не должно быть что-то с минутами и секундами? – удивился Леттке.

– Это будет навигационный формат записи, его используют моряки и пилоты, – объяснила Хелена. – В наших базах данных используется только десятичное представление, потому что его проще и быстрее вычислить.

– Восточная долгота, – прочитал Леттке. – То есть немецкая телефонная сеть по-прежнему использует английские координаты?

– Переход на немецкую систему координат должен произойти после окончательной победы.

От этого изменилось бы немногое: по сути, только отсчет долготы: нулевой меридиан пройдет уже не через обсерваторию в Гринвиче в Англии, а через центр запланированного Большого зала славы в столице Германского рейха. В базе данных сделать это можно быстро, но также придется перепечатывать и все карты, а на это во время войны нет времени.

– Да и не важно, – произнес Леттке. – Так что, вы напишете этот запрос сейчас?

Хелена набрала:

ВЫБРАТЬ ИЗ ТЕЛЕФОНЫ. РЕГИСТРАЦИЯ

ВСЕ (НомерТелефона)

ДЛЯ (

ПОЗ.ДЛ= 11,3249

И

ПОЗ.ШР= 50,9791

И

ВРЕМЯ («11.8.1942 10:30»,

«11.8.1942 11:30», 0)

)

– Первая строка указывает, к какой таблице я обращаюсь, – объяснила она. – Затем я говорю, какие поля должны быть отображены в результате. И все, что стоит после ДЛЯ и круглой скобки, является условием, поэтому оно определяет, какие записи должны отображаться.

– «ПОЗ.ДЛ» – это долгота позиции, я полагаю?

– Точно.

– А почему там между строками постоянно стоит «И»?

– Потому что все эти условия должны быть выполнены. Есть также случаи, когда применяется одно или другое условие, тогда нужно поставить дополнительные скобки и связать союзом «ИЛИ».

– Ага, – согласился Леттке.

Не было похоже, что он это понял. И в его взгляде было что-то стеклянное. Хелена быстро добавила:

– Но такое случается редко. Очень редко. Это скорее… теоретическая возможность.

На самом деле, это было довольно распространенным явлением. Однако в данный момент было важно, чтобы он не пал духом.

– А это определяет промежуток времени, – предположил Леттке, прикоснувшись к предпоследней строке. – Теперь я понимаю.

Прозвучало так, словно он себя подбадривает. Ну, хотя бы так.

– Точно, – ответила Хелена.

Стоит ли объяснить ему, что это была за функция? Лучше не надо. Наверное, это его окончательно ошеломит.

– А как… как я теперь получу результат? – поинтересовался он.

– Отдав команду «ВЫПОЛНИТЬ». – Она показала ему соответствующее сочетание клавиш. – Это приведет к тому, что запрос будет перенаправлен в программу СЯЗ, которая затем выполнит обработку данных.

– Хорошо. Так и сделайте.

Хелена нажала на кнопки. Запрос исчез, появился индикатор состояния.

– Это займет некоторое время.

Но много времени это не заняло. Казалось, не произошло ничего особенного. Быстрее, чем предполагалось, на экране появился длинный список номеров телефонов, длиной в полторы страницы.

– Это телефонные номера всех людей, которые были вчера в банке в указанный промежуток времени? – уточнил Леттке.

– Да. И среди них может оказаться несколько тех, которые находились в непосредственной близости от здания.

– А если я захочу посмотреть имена?

– Тогда заключите в скобки весь запрос и используйте его в качестве вводимых данных для второго запроса.

Хелена снова открыла запрос, сделала копию, поставила скобки перед ним и после него и дописала:

ВЫБРАТЬ ИЗ ТЕЛЕФОНЫ. АБОНЕНТ

ВСЕ (Фамилия, Имя, НомерТелефона)

ДЛЯ (

ТЕЛЕФОНЫ. АБОНЕНТ. НомерТелефона = (

Леттке уставился на экран, медленно двигая нижней челюстью взад-вперед, словно жевал что-то очень-очень тягучее. Наконец он сказал:

– Правильно ли я понимаю? Значит, он берет каждый отдельный номер телефона из недавнего списка – который сформирован по запросу ниже и теперь стоит в скобках – и ищет для него фамилию, имя… и снова номер телефона?

– Совершенно верно.

– Телефонный номер в обеих таблицах будет одинаковым.

– Правильно. Это то, что однозначно идентифицирует абонента.

Леттке потер шею.

– Запускайте.

Хелена отдала команду. Поскольку для каждого результата первого запроса требовалось выполнить свой собственный запрос, список имен появлялся построчно, как будто его постепенно выплевывал наполовину засоренный трубопровод.

Одним из имен было Ашенбреннер, Отто. Значит, вчера он был в банке. Какое совпадение.

Хелене потребовалось перевести дух, как будто от сопротивления. Увидев это имя сейчас, она почувствовала себя неловко.

Леттке следил, как появляется список, со сжатыми губами. Затем, когда появилась надпись «КОНЕЦ СПИСКА», он спросил:

– Итак, если вы измените условия, появятся другие данные?

– Да, – ответила Хелена.

– Если мне понадобится узнать то же самое о другом месте, мне необходимо ввести его координаты?

– Да.

– А если я изменю промежуток времени, то смогу получить список за другой промежуток времени?

– Верно.

– Хорошо. – Он провел рукой по шее. – Хорошо, я понял. Это… этого пока достаточно.

Хелена нерешительно взглянула на него.

– Это значит, я могу идти?

– Да, да. Идите. – Он в одночасье стал выглядеть взволнованным, но в то же время как будто старался этого не показывать. – Я вам перезвоню.

Хелена встала. Разве теперь она не должна испытывать облегчение? Затем ее взгляд упал на открытый шкаф, и на монитор, и на ящик под ним, на видеомагнитофон, запечатлевший ее проступок, и она поняла, что ее тело понимает лучше, чем она, что Леттке все еще держал ее в своих руках. Она взяла блокнот с карандашом и поспешила уйти.

* * *

Наконец эта глупая наборщица программ вышла за дверь. Теперь быстро, пока все еще свежо в его памяти, пока еще ему было ясно, что нужно делать.

Ойген Леттке сел за свой компьютер, снова открыл последний запрос, сделал его копию, а затем изменил дату. Его интересовало не 11 августа 1942-го, а 12 июля 1939 года, день, когда он случайно встретился с этой великолепной, высокомерной рыжеволосой бестией. Женщиной, которую ему еще предстояло заполучить, даже если это станет последним, чего он достиг в своей жизни.

Хорошо. Дата изменена в обоих местах. Одно, видимо, означало «от», а второе – «до». Все ясно. А теперь выполнить. Командная клавиша и «В», собственно, довольно просто. «В» значит «выполнить».

Работает. Одно имя за другим. Вот, этот Эрнст Шнайдер, с которым он вел переговоры по поводу обнаруженных наличных денег: он, конечно, тоже был в банке. А вчера его уже не было – он это заметил. Возможно, был переведен. Или на фронте. Вероятно.

Вдруг появилось имя, от которого у него волосы встали дыбом.

Шметтенберг, Цецилия.

Шметтенберг? Где-то он эту фамилию уже слышал. Это не тот промышленник, который постоянно появляется на телевидении? Металлургия, прежде всего вооружение, но к тому же и обширная сеть предприятий. На «ты» с рейхсфюрером труда. И так далее.

Ого-го. Если это не было горячим следом…

Он нетерпеливо дождался, когда список был готов, сохранил его и открыл старый добрый поиск людей. Цецилия Шметтенберг. Мгновение – и у него на экране оказались все самые важные данные, и, самое главное, фотография!

Попадание. Он откинулся на спинку, ему хотелось торжествующе закричать. Это она! Та самая «графиня»! Он ее нашел.

Он заставил себя сохранять благоразумие. Еще раз проверил номер телефона. Совпадал. Невероятно. Наконец-то!

Леттке почувствовал эрекцию, его охватило возбуждение. Жена одного из важнейших промышленников, очень крупной шишки!

Здесь нужно будет постараться.

С другой стороны: чем сложнее охота, тем больше удовлетворение, когда добыча попадется.

Это станет величайшим днем в его жизни, абсолютной эйфорией…

Леттке закрыл глаза, заставил себя сделать десять спокойных вдохов и выдохов. Спокойствие сейчас необходимо. Абсолютное хладнокровие. Она пока не у него в руках. У него все еще нет ничего против нее. И это была не та женщина, к которой он может подступиться с фиктивными утверждениями.

Спокойствие. Он почувствовал, как напряжение в его штанах ослабло. Он снова сел ровно, взял в руки лист бумаги и авторучку, записал самую важную информацию. Имя, адрес, дату рождения, девичью фамилию…

Стоп.

До замужества ее звали Цецилия Ноллер? Это имя он уже…

Где был список? Список, который ему тогда составила фройляйн Брунхильда? Все Цецилии, родившиеся в Берлине между 1913 и 1917 годами?

Конечно, тот список все еще был у него. В задней части нижнего ящика, под папкой с надписью «Открытые дела», в которой вообще не было открытых дел, там лежали вырезки из американских газет. Дрожащими руками он развернул старую распечатку, положил ее на стол перед собой. Двадцать семь имен, адресов, дат рождения. На четвертой строке снизу: «Цецилия Ноллер, родилась 2 ноября 1915 года».

Действительно. Возможна ли такая удача?

Но как он мог убедиться? Он изучал отображенную фотографию в паспорте, попытался вспомнить: тогда, днем, на чердаке, была ли она там? Трудно сказать. Очень трудно сказать.

Его взгляд упал на словосочетание «Фотография в паспорте» и указанную за ним цифру в скобках: (3). Минуточку: это означало, что в общей сложности сохранено три фотографии. Фотографии с прежних паспортов.

Он поспешно выбрал «показать». Действительно – там еще была фотография из ее удостоверения личности ребенка, и на ней он узнал ее. Однозначно.

Его сердце сразу забилось так, словно хотело выломать грудную клетку. Пространство в поле зрения замерцало красным.

Никаких сомнений. Он нашел ту самую Цецилию, которая унизила его тогда на чердаке.

35

Дрожь началась, когда Хелена вернулась в свой кабинет.

Сперва она села, сцепив руки на коленях, и порадовалась, что у нее свой собственный кабинет. Почему жизнь должна быть именно такой? Такой пошлой, такой безжалостной, такой жестокой? Почему она не может быть такой же прекрасной, как когда они вместе с Артуром? Почему казалось, что весь мир завидовал ее маленькому счастью?

Она ждала, когда выступят слезы, но их не было.

Вместо этого ей пришлось признаться себе, что ей еще повезло, – счастье в несчастье. И как же неловко было видеть на мониторе саму себя, крадущую пачку «Фроммс»!

Хелена закрыла глаза, услышала свое сбившееся дыхание, почти граничащее со всхлипыванием, почувствовала свои плечи, которые стали такими тяжелыми, словно одеревенели, и ей захотелось взять что-нибудь и швырнуть в стену…

Нельзя так долго сидеть и дрожать. В какой-то момент все утихло: и дрожь, и даже испуг.

И странно: ее как-то задело, что Леттке не потребовал от нее ничего неприличного. Это вообще правильное слово – задело? Или лучше сказать: обидело? Разочаровало? Насторожило? Неужели она настолько невзрачная, что ему ничего такого даже на ум не пришло?

Или Леттке был куда приличнее, чем казался? Может, и так, но ей с трудом в это верилось.

Он даже грязного намека не сделал, хотя в сложившейся ситуации – молодая девушка крадет презервативы из письменного стола коллеги, боже мой! – это вполне ожидаемо. А ей уже доводилось слышать, как мужчины отпускают отвратительные шуточки и по более пустячному поводу.

Она открыла глаза, огляделась, больше не могла это выносить, но все же встала и пошла в туалет, где заперлась в кабинке, обхватила голову руками и почувствовала прохладу и пустоту помещения. Просидела так некоторое время, никто не приходил, никто не мешал ей. Возможно, она даже заснула ненадолго, точно не могла сказать. Так или иначе, в какой-то момент Хелена собралась с духом и посмотрела миру в глаза. Вымыла руки, поправила прическу и вернулась в свой кабинет, где наконец приступила к запросам, которые ее ожидали, и принялась быстро их обрабатывать. Погрузиться в работу при наличии сомнений – далеко не самый худший способ со всем справиться.

* * *

Был поздний вечер. Фелькерс подсунула еще один срочный запрос от полиции для незамедлительной обработки, а хранилище данных № 163 снова бесчинствовало. Поэтому Хелена вернулась домой ровно к ужину, не успела даже освежиться и сразу же села за стол. Даже отец вернулся домой раньше нее!

– Ты все чаще возвращаешься из ведомства так поздно, – упрекнула ее мать.

На ужин не было ничего особенного – гороховая похлебка со шпиком и хлебом. «Военная кухня», как говорила Йоханна, не без напоминания, что другим еще хуже, все ведь стало ужасно дорого.

– Просто иногда очень много работы, – пожала плечами Хелена.

– Может, и так, – упорствовала мать, – но тогда это неправильный образ жизни для молодой девушки. В любом случае, у меня нет ощущения, что твое ведомство – это то место, где ты встретишь мужчину своей жизни. Да и как? Мужчины и женщины сидят отдельно, в разных частях здания, выполняют совершенно разные задачи, и, в конце концов, все попросту целыми днями глядят в монитор!

– Мама! – опустила ложку Хелена. – Ты опять начинаешь?

– Да. Потому что кто-то должен, наконец, этим заняться. Не могу же я молча наблюдать, как ты живешь сегодняшним днем, даже не задумываясь о том, какой должна быть твоя жизнь! Время не остановить, понимаешь? Даже если тебе так не кажется. Ты сейчас в том возрасте, когда женщине нужно выходить замуж и заводить детей.

– Первый ребенок должен появиться до двадцати пяти лет, – вставил свое замечание отец. – Так показывает опыт.

– А потом ты спасибо скажешь, поверь мне, – добавила мать.

На мгновение у Хелены возник соблазн просто рассказать обо всем: об Артуре и их тайных любовных свиданиях. Или же просто попытаться забеременеть, а потом не признаваться, кто отец.

Но, конечно, она не сделала ничего подобного. Хотя ей очень хотелось бы увидеть их лица.

– Я так понимаю, – вместо этого сказала Хелена, – ты снова хочешь кого-то пригласить в гости.

– Не говори так пренебрежительно! – раздраженно ответила мать. – В конце концов, я желаю тебе только добра. А по-другому, мне кажется, и не бывает.

«Если бы ты знала», – подумала Хелена и спросила:

– И кто же на этот раз?

– На следующей неделе, в субботу, – уточнила мать. – Его зовут Лудольф фон Аргенслебен.

– Очень уважаемый человек, – добавил отец. – Представитель старой прусской аристократии, высокий функционер партии, повсюду лучшие связи. Он входит в широкий круг доверенных лиц самого фюрера.

– Звучит так, словно ему не меньше шестидесяти, – вырвалось у Хелены.

– Ему за тридцать, – ледяным тоном возразила мать. – В расцвете сил.

– Лучшая партия из всех, кто когда-либо здесь бывал, – дополнил отец.

Хелена подняла брови.

– Ну, значит, хорошо, что я отвергла всех остальных, не так ли?

Отец не мог не рассмеяться, за что получил осуждающий взгляд от супруги.

– Это не та тема, над которой стоит шутить, – строго объяснила она, протянула руку, но не дотянулась до Хелены и положила руку на скатерть: – Все, чего я хочу, так это, чтобы ты дала ему шанс, Хелена.

– Да, хорошо, – вздохнула она.

– Пообещай мне.

– Да, я обещаю. Если я воспылаю страстной любовью к нему, то прямо тут же выйду за него замуж.

После обеда она пошла в свою комнату. По дороге столкнулась с Бертой, снова вышедшей из какого-то темного угла так тихо и неожиданно, что можно перепугаться до смерти, и при этом смотревшей так пронзительно, словно хочет кого-то убить взглядом. Боже, Хелена ненавидела эту сумасшедшую женщину!

Она поспешила скрыться в своей комнате, заперла за собой дверь и зарылась в постель. Вообще-то она планировала съездить к Мари и Артуру, но сегодня уже была не в состоянии это сделать. Больше всего ей не хотелось думать о презервативах; из-за произошедшего сегодня на работе она чувствовала себя полностью отравленной.

Так и осталась лежать и в какой-то момент заснула, чтобы проснуться посреди ночи, все еще в одежде. Она переоделась, не стала чистить зубы, забралась под одеяло и почувствовала себя самым одиноким и самым несчастным человеком на земле.

* * *

Было от чего прийти в отчаяние: спустя годы он наконец выяснил, кто эта «графиня», и обнаружил, что она достойная цель сразу с двух точек зрения, – но он просто не мог найти ничего компрометирующего!

На самом деле не было времени что-то искать. Адамек через день спрашивал о проекте по курению, хотел знать, когда наконец-то будет отчет, и всякий раз Леттке с трудом договаривался перенести срок еще на пару дней – только чтобы потом снова ничего не сделать. Он вообще не мог собраться с силами и подвести итоги анализа. У него в голове была только эта женщина, он не мог думать ни о чем другом, был прямо-таки одержим ею.

Так или иначе, этот проект уже давно ему осточертел: поначалу все выглядело так просто! Но потом, когда они начали, Боденкамп постоянно выдвигала все новые и новые – и вполне оправданные! – возражения, и он уже и сам не знал, как толковать полученные данные.

Итак, этот день начался, как и другие до этого, – Леттке один раз бегло пролистал папку с документами, захлопнул ее и отодвинул в сторону. Еще есть завтрашний день. И если сегодня он обнаружит что-нибудь о Цецилии Шметтенберг, то наверняка завтра с легкостью составит отчет.

Цецилия Шметтенберг, как и многие, была зарегистрирована на Немецком форуме, но не проявляла там особой активности. Нашелся ее запрос о том, что делать при определенной болезни попугая, оставшийся без существенного ответа, несколько формальных рождественских поздравлений, оставленных много лет назад, и объявление о бракосочетании, датируемое октябрем 1935 года, автоматически созданное системой, чтобы задокументировать факт изменения фамилии.

Ее муж, Альфред Теодор Шметтенберг, проявлял там бо́льшую активность, но использовал Немецкий форум скорее в официальных целях, как и многие коммерсанты: публиковал пресс-релизы, хвастался успехами, демонстрировал преданность рейху и фюреру, поздравлял заслуженных сотрудников.

Его банковский счет был куда красноречивее: человек был сказочно богат, миллионы так и сыпались со всех сторон. Да и чтение земельного кадастра производило внушительное впечатление: Шметтенбергам принадлежало бесчисленное количество объектов недвижимости практически в каждом немецком городе.

Но когда Леттке попытался получить обзор о расходах супругов, то натолкнулся на предел своих возможностей, что касалось самостоятельной обработки данных. Хотя он и взял в качестве примера обработку, составленную для него Боденкамп, где он успешно изменил дату, но попытка изменить название таблицы на «БАНК. РАСХОДЫ» выдала только сообщения об ошибках, о которых не имел ни малейшего представления.

В конце концов он все удалил, потянулся за телефоном и вызвал Боденкамп.

– Покажите мне, как проанализировать расходы, – потребовал он, когда она пришла.

Снова она смотрела на него как испуганный кролик на удава:

– Что вы хотите узнать?

– Просто расходы определенного человека за определенный период времени. Как составить список расходов. Скажем, моих собственных. Сколько я потратил в течение этого месяца? Как можно создать такой список?

– Это легко, – заявила она. – Я вам покажу.

Подошла, явно ожидая, что он освободит место перед своим компьютером, но он и не собирался.

– На этот раз мы сделаем по-другому. Я пишу, а вы следите и говорите, что я делаю не так.

Робкий кивок.

– Как хотите.

– Итак, я начинаю с того, что создаю пустой запрос, – сказал он, печатая.

Затем ввел тот же запрос, который ранее оказался неработающим.

– Нет, в этой таблице нельзя использовать функцию «Период», – сообщила она. – Это работает только с таблицей «ТЕЛЕФОНЫ. РЕГИСТРАЦИЯ».

Леттке недоверчиво посмотрел на нее.

– Почему это?

Она сделала глубокий вдох.

– Потому что с телефонами не так просто определить, кто был зарегистрирован в определенный момент времени. Если вы просто хотите узнать, кто зарегистрировался между десятью и одиннадцатью часами, то для этого легко составить запрос, но чаще всего нужно узнать, кто был зарегистрирован, – и может случиться так, что кто-то уже зарегистрировался, ну, например, в восемь или девять часов и с тех пор не перемещался. Их же тоже нужно учесть, и для этого используют данную функцию.

Леттке призадумался над этим, пока не понял, что она имела в виду.

– Но это нужно знать, не так ли?

– Да, – ответила она. – Это нужно знать.

– И что же мне делать здесь?

– Вы просто обращаетесь к полю «Дата». Например, можете написать ДАТА: Месяц = 7 и ДАТА: Год = 1942.

– Через двоеточие?

– Да. Это называется извлекающей функцией. С ее помощью указывается, что вас интересует только определенная часть поля – определенный месяц или год.

Леттке поморщился, пока набирал все это, да еще пришлось несколько раз позволить ей себя исправлять. Эти женщины специально все усложняют! И никто не переубедит его, что это не так. Он сразу видел, когда речь заходила о борьбе за власть.

Тем не менее теперь сработало. Машина на мгновение задумалась, затем появился длинный список его расходов, насколько Леттке видел, верный.

– Можно обобщить расходы? По категориям, например: на продукты питания, на одежду и так далее?

Она кивнула.

– Это называется группировкой. Вы помещаете предыдущий запрос в скобки…

«Я же почти догадался», – подумал Леттке.

– …и пишете перед ними СГРУППИРОВАТЬ ПО, а затем – по каким признакам хотите сгруппировать.

Теперь стало немного сложнее, потому что категории были из другой таблицы, но в конце концов получилось.

– А можно еще сделать сортировку? Чтобы самая большая позиция оказалась сверху, к примеру?

– Да. Для этого снова помещаем всё в скобки…

– Вы любите скобки, верно?

– …и пишете СОРТИРОВАТЬ ПО. В данном случае будет ВЕЛИЧИНА: Сумма и УБЫВАНИЕ, иначе самая большая сумма окажется в конце списка.

Результат действительно выглядел хорошо. С этим уже можно справиться. И постепенно весь процесс набора программ становился понятнее.

– Хорошо, – сказал он. – На сегодня хватит. Я вам позвоню, если не…

В этот момент раздался стук, дверь открылась и в комнату вошел Добришовский.

– Это что такое? – с недоумением спросил он. – Обучаетесь программированию?

– Позже, – хладнокровно ответил Леттке и быстро убрал с экрана запрос. – В данный момент мы пока только учимся готовить и штопать носки.

Добришовский раскатисто рассмеялся. Удивительно, подумал Леттке, что мужчина-импотент способен так смеяться.

– Тогда я пойду, – с некоторым смущением произнесла Боденкамп.

Леттке кивнул. Ее смущение ему понравилось, оно означало – она все еще точно понимала, что находится у него в руках. Он посмотрел, как она протиснулась мимо Добришовского и исчезла в коридоре.

– Ну, что случилось? – спросил он, как только Боденкамп вышла. – И не говорите, что Адамек прислал вас растолкать мой зад из-за этого проклятого проекта по курению!

Добришовский закрыл за собой дверь.

– Нет, но речь все равно пойдет об Адамеке. Хочу напомнить, мы скидываемся на его день рождения, на подарок.

Леттке мысленно похлопал себя по плечу, с облегчением подумав о таком повороте дела. Похоже, его отговорки действовали.

– Кто собирает деньги? Вы?

– Как обычно.

Леттке открыл банковскую программу.

– Ну что ж, чего только не сделаешь ради нашего любимого начальника. Напомните еще раз номер вашего счета?

Добришовский продиктовал, а он набрал.

– Мы сошлись на десяти рейхсмарках с человека. А я уже нашел для него идеальный подарок.

– Какой же? – поинтересовался Леттке, набирая в поле суммы «10 рм».

– Пластинка с оперой «Парсифаль», дирижирует Фуртвенглер. В чудесно оформленной коробке, такую трудно достать, но я раздобыл одну.

Идея хорошая: Адамек был горячим поклонником Вагнера. Леттке напечатал «День рождения Адамека» в поле «Назначение перевода», отправил деньги:

– Будем надеяться, что такой у него нет.

– Точно нет, – торжествующе произнес Добришовский. – Предусмотрительно я заранее поручил Фрицу тайком осмотреть его коллекцию пластинок.

Фриц – это Фриц Вернер, молодой человек, который помогал Адамеку, возил его в кресле из ведомства домой, совершал для него покупки и все такое.

Леттке пришлось усмехнуться.

– Знание – это сила.

– И не говорите, – улыбнулся Добришовский. Но затем осекся: – Конечно, мы могли просто просмотреть его счет. Составить список всех купленных им пластинок.

– Именно.

Коллега криво усмехнулся.

– Ну да. Можно было и так. Но, честно говоря… Даже не знаю, осмелился бы я.

С этими словами Добришовский ушел. Леттке смотрел ему вслед и думал: «Ты-то, может, и нет. А я да».

* * *

Когда на следующий вечер Хелена снова отправилась на велосипеде на ферму, ей казалось, нужно преодолевать сопротивление, как будто ее ноги стали слабыми, словно колеса велосипеда едут по невидимой вязкой грязи.

Но наконец-то приехала. Мари как раз кормила малыша, который краем глаза разглядывал Хелену, но в остальном ни о чем не беспокоился. Мари рассказывала про кузину Отто Ирмгарду, вышедшую замуж за фермера в Рейнской области, с которым познакомилась на Немецком форуме, и вот вчера английская авиационная бомба упала прямо на их свинарник, к счастью, не разорвалась, но половина свиней погибла.

– Боже мой, – вырвалось у Хелены.

Мари прыснула от смеха:

– Представь себе вонь, если бы она еще и взорвалась! Пришлось бы весь район эвакуировать!

Представив это, обе рассмеялись.

– А теперь иди, – сказала Мари. – Твой Артур по тебе истосковался.

И Хелена пошла к Артуру наверх, но уже без чувства, что там она скроется от остального мира. Авиационные бомбы, например, могли упасть в любую минуту. И это не было теоретической возможностью; во внутренних сообщениях ведомства, которые, в отличие от телевизионных новостей, изображали обстановку не в радужных красках, а безжалостно откровенно (и поэтому были строго конфиденциальными), говорилось об американских «летающих крепостях», летающих дальше и перевозивших бомб больше, чем любой другой тип самолета. И это был всего лишь вопрос времени, когда их целью окажется Веймар.

Артур и в самом деле выглядел так, словно истосковался по ней, но она не могла вынести его бурных ласк, уклонилась от его рук и спросила:

– Ты действительно меня любишь?

– Да, – ответил он без промедления. – Конечно же, я тебя люблю.

– Тогда можешь меня сегодня просто обнимать?

– Сколько захочешь.

В его объятиях она наконец-то немного поплакала. Помогло – как будто из нее вытек ужас раскрытого проступка.

– Ты не хочешь мне рассказать? – в какой-то момент спросил Артур.

– Рассказать?

– Почему ты расплакалась.

Хелена положила ладони на руки, обнимавшие ее. Нет, она не будет говорить ему. Она никому не расскажет, а Артуру – в последнюю очередь. Эту гадкую тайну она делила только с этим Леттке и больше ни с кем.

Взамен рассказала Артуру о своей матери и попытках ее сосватать. И нет, сегодня она не может спать с Артуром. И по весьма безумной причине ей теперь кажется, что она обещана другому и потому обязана хотя бы попытаться вернуть свою девственность посредством мучительного воздержания.

36

По-прежнему нужно было взяться за дело и написать этот треклятый отчет, но теперь эта задача представлялась ему невыполнимой, все равно что гору с места сдвинуть.

Вместо этого он отслеживал расходы и поездки Цецилии Шметтенберг с тех пор, как она вышла замуж, – и понимал все меньше и меньше. За выходные он создал карту и график перемещений, все аккуратно записал, но смысла от этого не прибавилось. Эта женщина много путешествовала, да, и в основном она путешествовала одна – но зачем? Что она делала в тех местах, куда ездила? Что тогда хотела в Веймаре?

Она не вела дневника, во всяком случае на компьютере. Часто созванивалась, в основном со своим мужем, иногда по несколько раз за день, но также и с множеством других людей, несметным количеством контактов. Практически не писала электронных писем, только короткие сообщения, которые были столь же редки, сколь и банальны: «Подтверждаю встречу в 10 часов», например, или «Приеду на следующем поезде», или «Хорошие новости. Остальное сегодня вечером».

Совершала она какие-то сделки от имени своего мужа? Вполне возможно. Но в то же время маловероятно, что здесь обнаружится достаточно весомый компромат, чтобы заставить ее раздвинуть ноги.

Что она делала в тот раз в Веймаре, в банке? Он снова и снова возвращался к этому вопросу, непрерывно кружил вокруг него, как будто то и дело ощупывая языком дырку в зубе.

В этот момент его компьютер издал сигнал, и появилось сообщение с напоминанием о записи к стоматологу сегодня после обеда.

Странное совпадение.

Леттке посмотрел на сообщение так, словно никогда его не видел. На самом деле он вообще не пользовался ежедневником на своем телефоне, но записи к врачу появлялись в нем автоматически, сразу после их оформления.

Он остановился. Почувствовал, как его глаза начали расширяться.

Ежедневник!

* * *

– Ежедневник? – озадаченно переспросила Хелена.

Похоже, у Леттке теперь вошло в привычку отрывать ее от работы всякий раз, когда это приходило ему в голову, и вызывать в свой кабинет, потому что он снова не мог осуществить запрос.

– Я записался на прием к стоматологу по телефону, – объяснил Леттке. – Но об этом напомнил мне мой компьютер. Это ведь означает, что назначенные встречи хранятся не в самом телефоне, не так ли?

– Верно, – ответила Хелена. – Они хранятся в таблице ЗАПИСИ.ПО.ТЕЛЕФОНУ. В самом же телефоне ничего не хранится.

– Это значит, что все назначенные встречи всех людей хранятся здесь у нас? – переспросил Леттке.

– Конечно. Во всяком случае, тех, кто пользуется ежедневником на своем телефоне.

Леттке покачал головой.

– А почему я об этом не знаю?

Хелена пожала плечами. Хороший вопрос. Возможно, Леттке был и прав со своей идеей стать лучшим аналитиком, научившись программировать.

– Вы должны научить меня работать с этой таблицей, – взволнованно потребовал Летке и махнул рукой в сторону компьютера. – Все встречи конкретного человека за определенный период времени, все встречи определенного типа и так далее.

Хелена замешкалась.

– Сначала мне нужно посмотреть на структуру и немного поупражняться, – пояснила она. – Я раньше практически никогда не работала с этой таблицей.

– Неудивительно, раз аналитики вообще не знают о ее существовании, – произнес Леттке, освобождая место перед своей клавиатурой.

Хелена взялась изучить структуру таблицы. Она выглядела довольно просто. Помимо поля для номера телефона, к которому, разумеется, и осуществлялась привязка, были поля «Дата», «Время», «Продолжительность» и поле для записи, где находилось собственно описание назначенной встречи, а также поле «Оповещение» (подавать звуковой сигнал или нет) и поле «Выполнено». За ними следовало еще несколько полей, вероятно использовавшихся для организации повторяющихся встреч; чтобы разобраться с ними, Хелене следовало бы сначала заглянуть в инструкции, но в данный момент эти поля им все равно были не нужны.

Она составила запрос – перечислила все назначенные встречи Леттке за текущий месяц: всего одна запись к стоматологу на сегодня. Увеличила промежуток времени до текущего года, но и тогда записи можно было пересчитать по пальцам: терапевт, зубной врач, бронирование гостиниц и билетов на поезда до Эрфурта и Йены.

Но все равно ему стало неприятно, что она это увидела, и он быстро произнес:

– Да, хорошо, думаю, теперь я понял.

С этими словами он отогнал ее от компьютера, проводил до двери и, казалось, не мог дождаться, когда же она исчезнет.

На обратном пути в свой кабинет Хелена еще раз перечислила в уме все, что сделала для него до этого момента, и так и не смогла понять, что все это означает. Леттке что-то искал – и ей бы очень хотелось узнать что.

* * *

Он уже совсем близко. Всего один запрос отделял его от того, чтобы приоткрыть завесу над большой тайной этой женщины, вывести ее на чистую воду, получить над ней власть. Леттке ощутил это с пьянящей уверенностью – и приостановился, руки зависли над клавиатурой – и насладился моментом предвкушения.

Как же все-таки невероятно. Невероятно представлять, что для него открыты ежедневники практически всех немцев. Сейчас. В данный момент. В любое время. Когда он подумал, сколько усилий ему потребовалось и какое удачное совпадение понадобилось, чтобы только бросить мимолетный взгляд на ежедневник коллеги Добришовского…

А здесь? Вопрос всего лишь в правильных командах запроса. А когда их напишешь, появится результат.

Он постоянно видел, как люди используют свои телефоны в качестве ежедневника. Почему бы и нет? Это же так удобно. Телефон всегда под рукой. Черт возьми, да он бы, скорее всего, и сам так делал, если бы не запрет проносить в ведомство свои портативные телефоны. Сотрудники НСА фактически были вынуждены пользоваться бумажными ежедневниками.

Итак. Первая попытка. Он опустил пальцы на клавиши, написал:

ВЫБРАТЬ ИЗ ЗАПИСИ.ПО.ТЕЛЕФОНУ

ВСЕ (Дата, Время, Запись)

ДЛЯ (

Запись =»~Шметтенберг«

)

Тильда использовалась во всех функциях поиска в качестве указания на то, что искомый термин находился не в начале, а где-то в поле. Он не знал, действовало ли здесь это правило, но узнает прямо сейчас.

Леттке отдал команду выполнить.

Система загрохотала. Появились первые строчки и заполнили экран быстрее, чем можно уследить, и заполняли экран дальше, и дальше, и дальше… Леттке в ужасе отнял руки от клавиатуры. Это же тысячи строк результатов!

Конечно, сказал он себе. Шметтенберг – ее муж – один из самых главных промышленников рейха. Понятное дело, за все время у него были назначены встречи с тысячами людей.

Леттке отменил команду, посмотрел на последние результаты. «Совещание Х. Шметтенберг» или «Телефонный разговор с А. Шметтенберг», или «Встреча Шметтенберг, Майер, Ран». И так далее.

В любом случае стало ясно: тильда делала именно то, что должна.

Снова вывел запрос на экран, добавил в него дату, которая интересовала его больше всего:

ВЫБРАТЬ ИЗ ЗАПИСИ.ПО.ТЕЛЕФОНУ

ВСЕ (Дата, Время, Запись)

ДЛЯ (

Запись =»~Шметтенберг«

И

Дата = 12.7.1939

)

И… Выполнение.

Сначала ничего не происходило, на экране остался только медленно заполняющийся индикатор выполнения.

Затем появилась строка результата. Одна. А под ней – «КОНЕЦ СПИСКА РЕЗУЛЬТАТОВ».

Он прочитал:

12.7.1939 10:15 Фрау Шметтенберг по поводу недвижимости на Киршбахштр.23

Интересно. Значит, Цецилия Шметтенберг была в Веймаре, потому что интересовалась каким-то объектом недвижимости. И поэтому с кем-то встречалась. С кем?

Добавил в запрос номер телефона:

ВСЕ (Дата, Время, Запись, НомерТелефона)

Затем снова выполнил запрос, выписал себе номер телефона и начал искать человека, которому он принадлежал. Да уж, узнать это можно было и более элегантно, но так тоже неплохо.

Номер принадлежал некоему Дитеру Хелленбрандту, служившему в данный момент ефрейтором в 164-й пехотной дивизии, а в то время работавшему делопроизводителем в Веймарском отделении Рейхсбанка, ответственным за сделки с недвижимостью и арианизацию еврейской собственности.

Арианизацию!

Леттке невольно рассмеялся. Вот, значит, что за этим скрывалось!

Он обратился к поземельной книге, отыскал адрес Киршбахштрассе, 23, в Веймаре: и действительно. Дом принадлежал Ирме Розенблатт, которая продала его в 1938 году – при этом не в апреле, а только в июле, и даже не Шметтенбергам, а фирме под названием Кляйстхаммер ГмбХ, расположенной в Берлине, за 12 400 рейхсмарок, без сомнения, смехотворно низкая цена.

Так что в Веймаре Цецилии не повезло. Зато, как выяснилось, повезло на следующий день в Нюрнберге. И в Мюнхене сразу несколько раз – два доходных дома и завод по розливу напитков. И так далее. Чем больше ее поездок он проверял, тем яснее становилась картина: Шметтенберги обрели мощь в рамках арианизации, и поскольку герр промышленник часто занят другими делами, то он отправлял свою жену захватывать имущество, от которого евреи вынуждены отказываться.

Проблема, по крайней мере для него, заключалась в том, что все это абсолютно законно.

Определенно, те, кому выгодна арианизация, не любили говорить об этом. Но это не противозаконно – наоборот. Законы и предписания, призванные вытеснить евреев из экономической и публичной сферы, существовали с 1933 года, и с каждым годом к ним добавлялись новые. Угрожать Цецилии Шметтенберг разоблачением того, что они с мужем дешево приобрели десятки объектов недвижимости и компаний? В ответ она, несомненно, рассмеялась бы от души: если евреев заставляли продавать свою собственность, должен же кто-то ее покупать!

Если он хотел заполучить изобличающий материал, то следует отыскать что-то другое.

Только где?

Он использовал команду, которую ему показала Боденкамп в самом начале, – ту, где были перечислены все существующие таблицы. Их было невероятно много, и на самые разные темы. Реестр всех товаров, производимых или продававшихся в Германском рейхе. Таблица энергетической ценности всех продуктов питания. Список всех поездок на такси, список всех зарезервированных мест в поездах, список всех зарегистрированных собак! Таблица зарегистрированных венерических заболеваний. Таблица всех выданных паспортов, водительских удостоверений и прочих документов. Таблица всех нарушений правил дорожного движения. Таблица всех пересечений границы. Таблица всех экспортируемых и импортируемых товаров. И так далее, и тому подобное.

Для чего? Что с этим можно сделать? И речь шла не о ничтожно маленьких таблицах – напротив, они полностью занимали внушительную часть хранилищ данных.

Еще несколько недель назад он бы просто сказал себе, что эти массивы данных созданы по другим причинам – в статистических целях, чтобы лучше контролировать национальную экономику или что-то в этом роде, – и тогда он перешел бы к повестке дня. Сказал бы себе, что для выполнения его задачи – выявлять политических врагов и подобные опасности для рейха – достаточно хорошо ориентироваться в архивах Немецкого форума и переписок по электронной почте и знать, как оценивать телефонные и банковские данные, и не думать о прочих массивах данных.

Но теперь что-то заставляло его замешкаться. Это связано с тем, что теперь он сам занимался запросами. И его представление о данных изменилось.

Возможно, сказал он себе, такого понятия, как неважные данные, не существует вообще.

Чем больше данных о гражданах Германского рейха, тем выше вероятность того, что если у Цецилии Шметтенберг была какая-то темная тайна, то где-то когда-то она нашла свое отражение в этих таблицах.

Ему оставалось только найти ее. Как только он вернется от зубного врача, примется за поиски.

* * *

В тот вечер Хелена снова поехала к Артуру по одной причине: просто потому, что хотела его. Поспешно обменялась с Мари всего парой слов, затем поднялась к нему наверх и набросилась на него, едва он закрыл за ней люк.

И не возникло ни малейшего сопротивления, которое ей пришлось бы преодолевать, напротив, Артур вспыхнул страстью так же быстро, как подожженная бочка с бензином. Не нужно никаких слов, не о чем думать, а заботы потонули в великолепном потоке блаженства.

Потом они лежали переплетенные, изнуренные, как два ангела, упавшие с неба, и все убежище пахло ими и потом, высыхавшим теперь на обнаженной коже. Артур задумчиво распутывал ее растрепанные волосы, а она ему не мешала, продолжая с закрытыми глазами чувствовать только что произошедшее.

– Знаешь, о чем я мечтаю? – спросил он в какой-то момент, где-то между бодрствованием и сном.

– О чем? – вяло спросила Хелена.

– Что мы вместе сбежим. Что оставим войну позади и отправимся куда-нибудь, где нас никто не найдет, где мы сможем построить совместную жизнь. Настоящую жизнь, а не просто несколько часов, которые мы время от времени крадем у безумия.

Перед ее внутренним взором появились образы: как они сидят с Артуром на солнце за завтраком на террасе, глядя на пышный сад, как рука об руку прогуливаются по оживленному рынку, как официант в портовом ресторане подает им жареную рыбу…

– О да, – пробормотала она. – Было бы прекрасно.

Странно – откуда взялись эти образы? Она ни разу не бывала в портовом ресторане.

Потом вспомнила: это сцены из фильмов, которые она смотрела.

– Ты бы согласилась? – спросил Артур. – Сбежала бы со мной?

– Да, конечно. Но как это осуществить? И прежде всего: куда?..

Он резко сел, тем самым вырвав ее из блаженного состояния полусна.

– Как, я пока не знаю, но знаю куда, – заявил он. – В Бразилию! Многие люди бежали в Бразилию. Среди них много состоятельных евреев, которые достаточно рано поняли, что у них нет будущего в Германии. Бразилия принимает беженцев, это большая молодая страна, там пока еще есть разные возможности.

Хелена глядела в потолок, следя за текстурой дерева, из которого он был сделан.

– Бразилия?.. Но как мы туда попадем?

– Есть люди, до сих пор нелегально вывозящие евреев из рейха. Они доставляют их в Бремен или Гамбург, сажают на борт грузовых кораблей, которые отправляются в Южную Америку, прячут их там, пока корабль не покинет европейские воды… – Артур обнял ее, опустил лицо в ее волосы и сказал с тоской: – Только представь себе! Мы бы жили в каком-нибудь бразильском городе, возможно, на краю амазонских джунглей, под пальмами, там, где растут бананы и апельсины… Я бы смог преподавать. В Бразилии ищут учителей иностранных языков, философии, естественных наук… Что-нибудь я бы точно подыскал.

Хелена попыталась представить себе это, но увидела не апельсины, бананы или пальмы, а, прежде всего, много-много красивых женщин – темпераментных метисок, которых обожал дядя Зигмунд. Она снова увидела перед собой фотографии, которые он им показывал: красавиц с сияющими глазами и с орхидеями в пышных волнистых волосах, их кокетливые, призывные взгляды на камеру, их соблазнительные позы.

Мысль о том, как Артур стоит перед школьным классом, заполненным такими девушками, и обучает их немецкому языку, пронзила ее в самое сердце. Разве в жизни она сможет выстоять в борьбе против такого количества очарования, против таких соблазнов?

Нет, ей не нужно обманывать себя: если им когда-нибудь, несмотря ни на что, удастся покинуть Германский рейх и достичь Бразилии, то рано или поздно она потеряет Артура. Ему, конечно, будет очень жаль и так далее, но в итоге он будет счастлив с красивой молодой бразильянкой, а она останется одна.

Глубочайший вздох вырвался у нее из груди, и она не смогла предотвратить его.

– Да, я знаю, – сказал Артур, полный сожаления. – Это всего лишь красивая мечта. До Бремена триста километров, и все, что у меня есть, – это история, которую мне рассказал товарищ. У меня нет адреса, по которому я могу обратиться или чего-то еще. Все это абсолютная иллюзия. – Артур вздохнул. – Но надежда умирает последней.

Хелена положила свою руку на его.

– Я бы хотела жить с тобой где-нибудь в другом месте, – сказала она слабым голосом, чувствуя, что врет. – Только ты и я.

Горькая правда, призналась она себе, заключалась в том, что такой мужчина, как Артур Фрай, у нее был лишь потому, что рядом не было другой женщины, в которую он мог бы влюбиться. Только поэтому ей даровано такое счастье, и, даже если его было мало и оно трудно давалось, все же это большее, на что она могла когда-либо надеяться.

И чтобы хотя бы немного насладиться этим счастьем, ей приходилось молиться, чтоб война продолжалась как можно дольше. И это тоже была правда – самая горькая из всех.

37

В тот вечер, вернувшись домой, Ойген Леттке заперся после ужина в своей комнате и начал рыться в шкафу, пока не отыскал старую книгу по программированию.

Обложка действительно была ужасная, какой он ее и запомнил. Но он позаботился и принес с собой лист толстой серой оберточной бумаги, в которую завернул книгу, и это действие напомнило ему о давно прошедших школьных днях, Феликсе, Коробе, Дятле… и неизбежно о девушках, на которых нацелил свою кампанию мести.

Благодаря нескольким разрезам ножницами и паре полосок клейкой ленты больше не возникало чувства, что он запачкает руки или заразится какой-нибудь отвратительной болезнью. Внутри все выглядело не так уж и плохо, тем более на данный момент он выучил и запомнил достаточно, чтобы пропустить наиболее женские вводные главы.

Леттке подумал о Мелитте Шенк, графине фон Штауффенберг, о ней на днях снова появилось известие. С этого года она работала в Технической академии люфтваффе в Берлине-Гатове и ежедневно совершала до пятнадцати пикирующих полетов с высоты четырех тысяч метров на машинах Ю-87 и Ю-88 для тестирования визирных приспособлений и прицельных компьютеров, которые она разрабатывала. Неужели, будучи единственной женщиной среди мужчин, она тоже чувствовала себя так неловко?

Некоторое время он размышлял над этим, а потом пришел к выводу, что, скорее всего, это не так. Потому что, образно говоря, женщина могла в любой момент надеть брюки, и это никому не показалось бы странным, тогда как мужчина, надевший юбку, не только стал бы всеобщим посмешищем, но и очень скоро оказался бы под государственной стражей. Гендерные позиции не были симметричными.

Вот почему он хранит эту книгу дома, продолжит тщательно ее скрывать и лишь изредка заглядывать в нее.

Как и сейчас. Когда он пролистывал раздел, посвященный структурированному языку программирования, обнаружил многое из того, что показывала Боденкамп, и было интересно еще раз прочитать подробные объяснения.

Даже очень интересно. В какой-то момент он поднял глаза и увидел, что близилась полночь. Провел почти три часа за чтением книги, изучал запросы и сравнивал их с теми, которые составлял сам, читал объяснения извлекающих функций и представлял, что с ними можно сделать, и наконец начал вникать в тему, что касается этих запросов. Правда, не то чтоб его окончательно озарило, но хотя бы в голове что-то прояснилось.

И каждое новое озарение все больше наводило его на поразительное подозрение, нет, даже понимание того, что они в НСА до сих пор только слегка процарапали возможности, которыми обладали находящиеся в их распоряжении данные.

И возможностей намного больше тех, что они использовали. Гораздо, гораздо больше.

Леттке захлопнул книгу. Вопрос, конечно же, заключался в том, окажет ли он себе услугу, указав на это обстоятельство остальным, и прежде всего самому Адамеку? Скорее нет. Заявить начальнику и коллегам о том, что до сих пор они выполняли свою работу неправильно, – не самая лучшая стратегия.

Но для достижения своих собственных целей это понимание, конечно, все равно пригодится.

Он задумчиво посмотрел на обернутую в серую бумагу книгу в своих руках. Какой вопрос его беспокоил? Что за темная тайна может быть у Цецилии Шметтенберг.

И тут у него появилась кое-какая идея…

* * *

На следующий день она сидела в кабинете уставшая и тоскующая. Тоска – вообще самое подходящее слово для описания того, как она себя чувствовала. С одной стороны, все ее тело было наполнено приятной оживленностью, своего рода радостью, которая казалась почти лихорадочной, – да, поначалу она действительно приняла это за начинающуюся лихорадку, прежде чем поняла, что это связано с физической любовью.

С другой стороны, было очевидно, что все это будет продолжаться только до тех пор, пока Артур вновь не обретет свободу. Осознание этого омрачало ее счастье, буквально отравляло его, потому что все настолько безнадежно.

Сегодня Хелену ожидали только простые запросы, совсем немного. Но такие, которые медленно осуществлялись. Обычно ей это нравилось. Когда не остается ничего другого, кроме как смотреть на экран и наблюдать, как медленно растут проценты выполнения, – так чудесно предаваться своим мыслям.

Но сегодня она бы предпочла, чтобы все было по-другому. Сегодня ей в голову не приходили мысли, достойные внимания.

Около половины одиннадцатого зазвонил телефон, внутренний звонок, конечно от Леттке.

– Мне прямо сейчас нужна помощь, – произнес он нетерпеливо и без приветствия. – Возможно же подсчитать, сколько раз кто-то звонил кому-то по телефону, не так ли? Так, чтобы получить не список звонков с датами, временем и прочей ерундой, а просто цифру.

– Да, конечно, – ответила Хелена. Разве она не объясняла ему это раньше? Она не была уверена. – Сгруппируйте выборку по номеру телефона, а затем используйте функцию «КОЛИЧЕСТВО».

– Я так и делаю! Но в результате получаю только список цифр. Сто пятьдесят телефонных разговоров, но я не знаю с кем!

Хелена не могла не улыбнуться.

– Введите номер телефона дважды. Один раз только номер, а затем еще раз с функцией «КОЛИЧЕСТВО».

– Дважды? – произнес он крайне скептически. – Дважды в одном и том же поле?

– Да, конечно. В каждом случае поле используется по-разному. – Она замешкалась, потом продолжила: – Хотите, чтобы я к вам зашла?

– Нет-нет. Я сам попробую. Если не получится, позвоню еще раз. – И с этими словами повесил трубку.

Очевидно, получилось, Хелене он больше не перезванивал. Тем не менее этот разговор не шел у нее из головы, пока она следила, как процент выполнения ползет с 41 до 42 процентов. Разве его «нет-нет» не прозвучало почти панически? Как будто он работал над чем-то и не хотел, чтобы она это увидела?

Что, конечно же, правда, ведь секреты – хлеб насущный в этом ведомстве. Но почему-то у Хелены теплилось чувство, что Леттке занимался обработкой данных, полностью нарушая служебные инструкции. Иначе он просто передал бы работу по программированию наборщицам, как принято и установлено, а не утруждал себя и к тому же не рисковал бы совершить ошибки новичков.

Ну, даже если дела обстояли именно так, это его дело и не имеет к ней ни малейшего отношения. Наоборот, чем больше она знала, тем хуже все могло обернуться для нее в том случае, если раскроется, что Леттке занимается какими-то противозаконными действиями.

Она наблюдала, как процент выполнения добрался до 51, и попыталась думать о чем-то другом. Об Артуре, например, и о том, как страстно он любил ее прошлым вечером.

Как назло, она не могла думать об этом, не представляя Бразилию и загорелых красавиц, которые позировали на пляжах в легких одеждах и привлекали симпатичных мужчин страстными взглядами.

Хелена со вздохом выпрямилась, открыла новый процесс и запустила реестр граждан. Ойген Леттке. Родился 19 апреля 1914 года. Расовый статус ААА. Окончил гимназию с хорошими оценками. Отец – герой, удостоенный высоких наград, и погиб на втором году войны, сбитый французским самолетом; мать числилась вдовой участника войны, имела право на соответствующую пенсию и на то, чтобы у ее единственного сына была бронь от призыва. И, собственно, Леттке до сих пор жил с матерью! В 28 лет!

Это ошеломило Хелену. Всем известно, что он не женат, но она автоматически предполагала – Леттке снимает меблированную комнату.

С другой стороны: зачем снимать комнату, если и так есть где жить?

Но зачем же он хотел узнать, сколько раз кто-то кому-то звонил? Как бы Хелена ни ломала голову, у нее не появлялось ни малейшего представления о том, что он ищет.

Поскольку она уже зашла, а ее долгий запрос продвинулся всего на 63 процента, открыла заодно банковские данные Леттке. Он тратил мало денег; самая крупная статья расходов – ежемесячный перевод денег матери на ведение домашнего хозяйства. В остальном никаких сигарет, немного алкоголя и больше ничего, что могло указать на пороки. Время от времени он брал такси и пару раз ездил на поезде в Йену или Эрфурт.

Странно: однажды ближе к вечеру он поехал на поезде в Йену и вернулся на следующее утро – но больше никаких списаний, ни бронирования гостиницы, ни оплаты еды, ничего. Что, вероятно, означает, что у него там подруга, у которой он мог переночевать: это объясняло наличие «фроммсов» в его ящике. Но почему он посетил ее всего один-единственный раз?

Казалось, оценка зависла на 85 процентах. Наверняка опять из-за хранилища данных № 163.

Все еще размышляя о поездке Леттке в Йену, Хелена открыла банковские данные его матери. Может, он отправился вместе с ней на экскурсию и всё оплачивала она?

Скорее всего, нет; обнаружилось списание денег в кондитерской «Гренцдерффер» на Карлсплац, из чего можно сделать вывод, что фрау Евсевия Леттке заказала там чашку кофе и кусок фруктового пирога, в то время как ее сын направлялся в Йену.

Но что удивительно в расходах его матери: согласно группировке по предметным рубрикам, за все годы с момента отмены наличных денег она потратила ровно 39,50 рейхсмарок на книги, точнее на покупку одной книги, и, поскольку Хелене эта сумма показалась необычайно знакомой, она запросила детали списания средств. И – о чудо, это действительно «Введение в программирование» Элены Кролль, купленное в 1938 году!

Теперь вообще ничего не понятно. Конечно, Хелена ни на секунду не поверила, что мать Леттке купила книгу для себя. Возможно, она подарила ее сыну на день рождения или что-то в этом роде. Во всяком случае, подозрения, что он знал эту книгу, оказались верны.

Но если Леттке владеет фундаментальным трудом по программированию уже более четырех лет, то почему он вымогал шантажом, чтобы она обучила его структурированному языку запросов? Обо всем этом написано в книге, и намного лучше, чем она объясняла?

Невероятно загадочно все это. Хелена перестала пытаться понять его мотивы и вышла из банковских таблиц. Ее оценка как раз достигла отметки 100 %, результат получился длиной в пять страниц и выглядел вразумительно, она отправила список Фелькерс по электронной почте, как та и просила.

Затем отправилась на обед. Когда она вернулась из столовой, позвонила взволнованная Фелькерс и вызвала ее к себе: результат явно не такой, каким должен быть.

– Пять страниц! – вышла из себя худощавая женщина с плотно заплетенными седыми волосами. – Идеальным результатом был бы пустой список!

Обсудили программу Хелены, но не нашли в ней никаких ошибок. Потом позвонили в полицейский участок, из которого поступил запрос, составленный портовой полицией, и некий Вильгельм Маттай объяснил им хриплым гортанным голосом с типичным северонемецким произношением, в чем дело: фактическое количество экспортируемого товара не совпадало с выданными разрешениями, а на борту кораблей находились люди с действующими документами на выезд, чьи телефоны тем временем перемещались по стране вдали от Бремена, а денежные карты самостоятельно совершали покупки в выходные дни.

Именно те случаи, перечисленные в списке Хелены.

– Подождите, – в конце концов сказала Фелькерс. – Я должна проконсультироваться с Адамеком. А возможно, и с Главным управлением имперской безопасности.

Хелена ждала. Время шло. Она скучающе оглядывалась, но в кабинете начальницы не было ничего интересного. Все шкафы заперты, на письменном столе разбросанные документы, а экран полностью заблокирован в соответствии с правилами. Розмари Фелькерс – начальница, подающая хороший пример.

– Все понятно, – произнесла Фелькерс, вернувшись семенящей походкой. Она снова позвонила Маттаю в Бремен и объяснила одновременно ему и Хелене, в чем дело: – Предположительно, мы имеем дело с вмешательством высших органов власти, которые обходят обычные формальности, поэтому к нам не поступают соответствующие данные.

– Вы имеете в виду секретные службы? – уточнил Маттай. – Иностранный шпионаж?

– Вроде того, – ядовито ответила Фелькерс.

– Вот черт, – проворчал портовый полицейский. – И как нашим разобраться, что там кто-то, кому там быть не разрешено?

– Не думаю, что в этом случае вам предъявят обвинение, – заверила его Фелькерс. – В конечном счете, подобные вещи всегда происходят по распоряжению и с согласия фюрера.

– Ну что ж, – ответил Маттай. – Тогда все, что мне остается, так это поблагодарить вас за хлопоты. Хайль Гитлер.

– Хайль Гитлер, – отозвалась Фелькерс и повесила трубку.

Вернувшись в свой кабинет, Хелена сразу же открыла электронную почту – за ее довольно долгое отсутствие Леттке вполне мог с ней связаться. Сообщений от него не было, но это еще ничего не означало. То, что связывало их с Леттке, – совсем не то, что он захотел бы зафиксировать в электронном письме, которое никогда больше не исчезнет из системы.

В любом случае, она не хотела рисковать и злить его, поэтому попросту сама позвонила ему с объяснением, что отсутствовала на месте с обеда, и осведомилась, все ли у него получилось.

– Да, да, – ответил он недовольно, и сразу стало заметно, в мыслях он был где-то в совершенно другом месте, а ее звонок ему помешал. – Ваше беспокойство абсолютно лишнее, понятно? Я вас найду, когда мне что-то от вас понадобится. – И на этом повесил трубку.

Это прозвучало почти как угроза. Хелена рассердилась: она же позвонила из добрых побуждений!

С досады еще раз запросила банковские данные Леттке. И вот, за это время добавилось списание: билет в Берлин на субботнее утро!

Вздохнув, Хелена снова закрыла банковскую таблицу. Без сомнения, это совершенно несущественная деталь. Берлин – по-видимому, речь идет о каких-то семейных делах. Наверное, поэтому у Леттке плохое настроение.

* * *

Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз был в Берлине? Ойген Леттке уже и не помнил. В любом случае, много, очень много. Так много, что он полностью забыл, как в первое время скучал по этому городу в Веймаре.

Вокзал был наполнен паром и запахом дыма, когда он вышел из поезда. Повсюду шипение, слышались сигнальные свистки, люди спешили туда-сюда. Носильщики более молодые, чем раньше, вероятно, слишком молодые для фронта и, возможно, слишком тупые: ему пришлось послать подальше одного из них, упорно навязывающего свои услуги, хотя было же видно, у Леттке нет с собой багажа, только небольшой портфель.

Документов в котором не было. Зато другие, более важные вещи.

Повсюду висели огромные плакаты. Реклама «Фанты» и крема «Нивеа», и предупреждения типа «Берегись, враг подслушивает!» или призывы принять участие в добровольной сдаче металла. Леттке пересек вестибюль вокзала, вышел на улицу и невольно глубоко вдохнул воздух крупного города.

На улицах больше суматохи и толкотни, чем он привык видеть в сонном Веймаре. Везде виднелись следы войны, развалины тут и там, следы бомб. Патрулировали броневики, а строительные отряды, состоящие в основном из военнопленных в типичных броских одеждах, то тут, то там уже устраняли повреждения. За ними присматривали эсэсовцы с кнутами на поясах, но им было очевидно скучно: большинство из них разговаривали по телефону или писали сообщения на своих устройствах.

Леттке спустился в метро, купил билет и сел на линию от Шпиттельмаркт до станции Вильхельмсплац. Преимущество метро заключалось в том, что в данных сохранялось только то, где он купил билет и вошел, а не то, где он вышел.

Остановка называлась «Кайзерхоф», как и гостиница – пункт его назначения. Здесь тоже велась оживленная работа. Вдоль всего монументального фасада висели флаги, в основном со свастикой, а также флаги Италии или Японии. Перед главным входом ожидали такси, на постах стояли десятки сотрудников службы охраны порядка, люди приходили и уходили. Никто не обратил на него внимания, когда он вошел в гостиницу и пересек холл, направляясь прямиком к лифтам. Он был прекрасно выбрит и причесан, одет в свой лучший костюм и хорошие дорогие туфли – словом, ничем не отличался от любого другого мужчины, бывавшего здесь.

Чувствовалось, что близится время обеда. В ресторане гремела посуда, из кухни доносились ароматы жареных блюд. Но Ойгена Леттке это абсолютно не привлекало. Его интересовала чувственность другого порядка.

Лифт обслуживал толстощекий парнишка в ливрее, едва ли старше тринадцати.

– Третий этаж, – сказал Леттке.

С третьего этажа он по лестнице спустился на второй, добрался до двери под номером 202. Постучал особенным образом: два раза, пауза, три раза, пауза, один раз.

Не прошло и десяти секунд, как дверь поспешно отворилась. Появилось лицо женщины, обрамленное свободно падающими рыже-золотистыми кудрями, сияющее в предвкушении радости – сияние, которое тотчас же угасло, как только она увидела его стоящим на пороге.

– Да, я вас слушаю? – спросила она с нескрываемым разочарованием.

Леттке склонил голову.

– Мы знакомы, фрау Шметтенберг. Впрочем, наша последняя встреча случилась давно. На чердаке в Берлине. Четыре девочки, четыре мальчика и игра в крапленые карты. Одной из девочек были вы.

У нее от изумления отвисла нижняя челюсть, что, однако, никак не отразилось на ее красоте. Удивление сменилось растущим скептицизмом, пока в ее памяти не забрезжило воспоминание: на губах появилась ухмылка.

– Ойген или?.. – спросила она, сдвинув брови. – Такое у вас имя, верно? Ойген?

Леттке сделал едва заметный поклон и произнес:

– Вот мы и встретились снова.

38

У Хелены не получалось проявлять хотя бы малейшее сопротивление попыткам матери сосватать ее. Она послушно надевала все, что та предлагала, а когда мать предложила ей надеть бюстгальтер чуть большего размера и набить его мягкой тканью, то сделала и это. И подумала об Артуре, который многократно уверял: ее грудь нравится ему именно такой, как она есть, и что она достаточно большая, но, вероятно, говорил это просто из вежливости. К тому же с тех пор, как Мари вынуждена заботиться о ребенке, а еду Артуру приносили только Отто или Хелена, он наверняка забыл, как выглядят другие женщины.

Она даже накрасилась, уложила волосы и позволила матери доделать ее макияж. Мать обладала всеми косметическими товарами, о которых по телевидению постоянно сообщалось, что их практически невозможно достать из-за вражеского эмбарго. Чаще всего за этими сообщениями следовал разговор с министром здравоохранения Рейха Конти о том, насколько макияж бесполезен, так как – всегда подчеркивал он – «здоровая женщина тоже красива!».

Мать не только обладала косметикой, но и разбиралась в ее применении: когда Хелена подошла к зеркалу, то увидела девушку, которую не знала, но показавшуюся ей симпатичной. Возможно, не такой красивой, как метиска с обжигающими глазами, но все-таки симпатичнее той Хелены Боденкамп, которую обычно встречала по утрам в зеркале в ванной.

То, что она увидела себя настолько изменившейся, не прошло бесследно. На самом деле вся эта процедура постепенно начинала ей нравиться – так сказать, из научного любопытства, что все возможно.

Мать, напротив, становилась более нервной с приближением обеденного перерыва.

– Дай ему шанс, – упрашивала она снова и снова, – просто дай ему шанс.

На что Хелена каждый раз отвечала: «Да, да». Но, похоже, это звучало не очень убедительно.

Берта уже накрыла стол в столовой, а из кухни слышалось, как неторопливо брякает посудой Йоханна, в том ритме, который выдавал, что все идет по плану. Если бы произошел какой-нибудь сбой или заминка, все сразу зазвучало бы по-другому; Хелена знала разницу с самого раннего детства.

Часы в прихожей показывали 12:02, когда в дверь позвонили.

– Это он! – объявил очевидное отец и пошел открывать, пока Хелена с матерью ждали в зале, пышно разодетые, чтобы поприветствовать гостя, якобы лучшую партию из всех. Хелена стояла именно в том месте, где солнечный свет, проникающий в это время через окно в крыше, окутывал каждого, кого касался, прямо-таки мистическим блеском.

Перед входной дверью что-то затянулось. Они слышали, как говорит отец, и еще один звучный голос, произносящий слова в нос. Казалось, мужчины нашли общий язык.

Потом наконец вошли. В дверях зала он казался только силуэтом на фоне яркого света снаружи, затем прошел внутрь, огляделся, пока его взгляд не остановился на Хелене: Лудольф фон Аргенслебен.

Это был самый уродливый мужчина, которого Хелена когда-либо видела.

* * *

Вежливый отказ появился на лице Цецилии Шметтенберг.

– Вот так сюрприз, – сказала она. – Только у меня, к сожалению, совсем нет времени, я жду гостя, который в любой момент…

– Твой любовник не придет, – грубо прервал ее Леттке. – Так что у тебя есть время. И будет лучше, если я войду, чем мы станем обсуждать все это здесь, в коридоре.

В коридоре было пустынно и тихо, но на некотором расстоянии раздался шум открывающейся двери и зажужжал лифт. Пахло розами, чистотой и дорогими сигарами.

– Что? – обомлела она. – О чем это вы говорите?

– Я говорю о Хайнрихе Кюне. Или мне лучше сказать: об Урии Гольдблюме?

Теперь в ее глазах читался настоящий ужас. Ему это понравилось, напряжение превратилось в возбуждение, в предвкушение. Она не подозревала, что это только начало.

Он кивнул в сторону комнаты позади нее, большой, яркой, залитой светом.

– Теперь ты хочешь меня впустить?

* * *

Лудольф фон Аргенслебен был одет в дорогой костюм, но и тот не мог скрыть, насколько кривым он вырос. Его плечи перекошены вправо, а ноги двигались причудливо, по-разному.

Лицо бледное и тестообразное, волосы цвета пепла. На его непропорциональных губах, которые выглядели как два криво срезанных куска резины, выступало презрительное выражение, а бледные глаза казались такими безжизненными, словно они сделаны из стекла. Возможно, ему и было за тридцать, но тогда он самый старый тридцатилетний, которого Хелена когда-либо видела в этом возрасте.

Он принес букет роз для матери Хелены и великолепную орхидею для нее самой. И то и другое вручил по всем правилам, и все же в его манере было что-то снисходительное и в то же время что-то невероятно отчаянное – как будто он совершал нечто подобное уже в пятисотый раз, потому что до сих пор никому не нравился.

И Хелена понимала это слишком хорошо, он ей тоже не нравился. Ей потребовалось совершить над собой усилие, только чтобы протянуть ему руку, на которой он запечатлел поцелуй.

– Рад познакомиться с вами. – Его голос звучал как у капризного ребенка.

– Спасибо, – ответила Хелена и притянула руку к себе. Его близость ощутилась как прикосновение к чему-то ужасно холодному и тяжелому, и все те вежливые слова, заготовленные ради родителей, мгновенно улетучились из памяти.

Последовал момент неловкого молчания, которое мать наконец-то нарушила, воскликнув:

– Пойдемте же в гостиную! Йоханна приготовила аперитив.

– Великолепно, – отозвался Лудольф и не отступал от Хелены, когда все пошли.

* * *

Ойген Леттке сидел за маленьким столом, рядом с которым в ведерке со льдом охлаждалась бутылка шампанского, и наблюдал, как Цецилия Шметтенберг беспокойно расхаживает по комнате, прислушиваясь к телефону около своего уха.

Наконец она сдалась.

– Он не отвечает.

– Как я и говорил, – невозмутимо произнес Леттке.

Хотя эта невозмутимость и притворная, она часть игры, – по правде говоря, он наслаждался все возрастающим возбуждением, которое так восхитительно наполняло его. Наслаждался видом этой рыжеволосой женщины и тем, как она гордо шагала перед ним взад и вперед в дорогом платье, в том платье, которое она в скором времени снимет перед ним…

Она опустила телефон, завершив попытку дозвониться.

– Что происходит? – хотела она знать.

– Это длинная история, – ответил Леттке, решив, что сейчас самое время достать бутылку шампанского и налить себе бокал. Он мог бы рассказать ей, что сегодня утром, перед тем, как сесть на поезд до Берлина, отправил ее любовнику электронное письмо, которое выглядело так, будто оно от Цецилии Шметтенберг – с возможностями доступа НСА к системе электронной почты это не представляло проблемы, – и что в упомянутом письме предостерег его от поездки в Берлин. Кроме того, велел ему немедленно выбросить свой телефон, так как его прослушивают и отслеживают.

С прослушиванием даже обманывать не пришлось: с того момента, как ему стало ясно, что у жены промышленника Альфреда Шметтенберга отношения с евреем, он записал все их телефонные звонки, прослушал, а затем удалил. Таким образом он узнал не только о запланированной здесь встрече, но и об условном стуке в дверь.

Но все он не собирался ей рассказывать. Вместо чего, отпив глоток шампанского, сказал:

– Я работаю в ведомстве, у которого есть доступ ко всем данным, имеющимся в Рейхе, а кроме того, к значительной части данных, накапливаемых в остальном мире, что, впрочем, в твоем случае не имеет значения. Так или иначе, я знаю, куда ты ходишь, что покупаешь, с кем созваниваешься и даже с кем спишь. Я знаю все, короче говоря.

Цецилия смотрела на него, полная восхитительного ужаса.

– Это неправда, – выпалила она, но звучание ее голоса выдавало: она прекрасно понимает, что каждое его слово – правда.

Леттке сделал еще один глоток. Шампанское восхитительно, особенно в такой ситуации.

– Ты – полагаю, по поручению своего мужа – много разъезжала, осматривала арианизированную недвижимость и по возможности покупала ее. Иногда то или иное предприятие, но ваш основной интерес – прибыльные многоквартирные дома с платежеспособными арендаторами. Во время этих поездок ты познакомилась с неким Урией Гольдблюмом, а точнее, в апреле 1939 года в Регенсбурге. Он продавал административное здание в рамках арианизации, и после нескольких телефонных разговоров со своим мужем воспользовалась этим предложением. Но так вышло, что эта сделка стала необычной, ведь даже после подписания договора купли-продажи вы продолжали часто созваниваться, подолгу общаться, и не только: данные о движении ваших телефонов показывают, что он бывал удивительно часто в том же месте и в то же время, что и ты…

Потрясенная Цецилия опустилась на край кровати.

– Значит, это правда? За нами следят через телефоны?

– Да, – ответил Леттке, пригубив фужер с шампанским. – Это правда.

– Всегда считала это глупой болтовней. – Она посмотрела на устройство в своей руке. Конечно, у нее самая дорогая модель, позолоченная сусальным золотом, с цветным дисплеем и так далее. – И мы сами оплачиваем эти штуки!

– Так же, как и евреи сами оплачивают свои «желтые звезды».

– Черт возьми! – Она швырнула телефон через всю комнату, но он только глухо ударился об стену и упал на пол без повреждений.

Шампанское было действительно хорошим.

– Так или иначе, – продолжил Леттке, – все закончилось примерно через два месяца. Но вот внезапно твоим любимым собеседником стал некий Хайнрих Кюне, мало того, он тоже останавливался в тех же гостиницах, что и ты. Мужчина, которого в действительности вообще не существует, хотя нет, он существует – или как минимум существовал, потому что настоящий Хайнрих Кюне – это офицер морского торгового флота, исчезнувший много лет назад где-то на Малайском архипелаге и с тех пор считавшийся пропавшим без вести. Разумеется, ничего нового я тебе не скажу, потому что ты заплатила его сестре Хильдегард десять тысяч рейхсмарок в июне 1939 года, якобы в качестве покупной цены за различные предметы антиквариата. Я подозреваю, что этими предметами антиквариата были документы ее брата, с помощью которых ты обеспечила своему любовнику новую и значительно более безопасную личность.

Цецилия ничего не сказала, только мрачно уставилась в пол.

– Так что же мы имеем? – с наслаждением подытожил Леттке. – Супружеская неверность, подделка документов – и, прежде всего, осквернение расы, потому что Урия Гольдблюм, согласно действующим расовым законам, является полным евреем.

– Наверное, когда-нибудь это должно было произойти, – вздохнула она. Затем подняла глаза и гневно посмотрела на него: – Ты, наверное, хочешь денег. Можем обсудить это.

Леттке покачал головой.

– Деньги меня не интересуют.

– Тогда что же?

– Справедливость. Вот то, чего я хочу.

– Справедливость? – Она взглянула на него с явным недоумением. – Не понимаю, что ты имеешь в виду.

Ах, наконец-то настал восхитительный момент его мести. Его сладкой, сладкой мести.

– Тогда, на чердаке, – сказал он неторопливо, преисполненный удовольствия. – Помнишь, что ты предложила мне сделать, чтобы вернуть свою одежду?

Она нахмурила брови, покачала головой.

– Нет. Я уже не помню.

– Ты хотела, чтобы я засунул себе в задницу рукоятку щетки, которая там лежала, бегал так перед вами и лаял.

– Неужели? – смущенно спросила она. Затем, по всей видимости, она вспомнила, потому как кивнула и произнесла: – Ах да. Верно.

– Причем мне, в принципе, нравится эта идея, – сказал Леттке, поднимая с пола на колени свой портфель и расстегивая на нем застежки. – Только, разумеется, я бы хотел реализовать его обратным образом. А еще мы не будем использовать рукоятку от щетки.

Он начал распаковывать то, что принес с собой.

Глаза Цецилии расширились от ужаса.

– Ты это несерьезно.

– Абсолютно серьезно.

– Это… отвратительно.

Он позволил себе торжествующую ухмылку.

– Для тебя. Но так и должно быть.

Теперь ее охватила паника. Было потрясающе видеть, как ее взгляд метнулся к телефону, оттуда к двери, потом к окну и как всякий раз она осознавала, что ничто из этого не спасет ее.

О, он получит с ней массу удовольствия. Больше, чем когда-либо в жизни.

– Подожди, – сказала она дрожащим голосом. – Давай еще раз спокойно все обсудим. Мы обязательно найдем другое решение.

– Нет, – ответил Леттке. – Хватит разговоров. Если ты хочешь, чтобы я молчал о твоем еврейском любовнике, то сейчас же повесишь снаружи табличку «Просьба не беспокоить», запрешь дверь и начнешь раздеваться. Притом очень медленно.

39

Пусть даже Лудольф и отталкивающе безобразен, его манеры были безукоризненны, безупречны, прямо-таки аристократически совершенны. Да, он мог даже изобразить что-то вроде слащавого очарования. Хелена наблюдала, наполовину завороженная, наполовину наполненная отвращением, как он сперва сконцентрировался на ее матери, отпускал один комплимент за другим – с каким вкусом все обставлено, как изысканно накрыт стол, как приятна атмосфера в доме, – пока та не пришла в полный восторг. Говорил это таким образом, что получалось одновременно и сильно преувеличенно, и вместе с тем ненавязчиво: никогда прежде никто не хвалил ее мать так безудержно, и потому она попала под воздействие его чар еще до того, как унесли тарелки с супом.

Затем он со всей своей мощью направил прожектор своего внимания на отца. Он многое знал о его работе, даже то, что оказалось в новинку для самой Хелены, а попытавшись вспомнить, когда и где впервые услышал о ее отце, он остановился, размышляя вслух и перебирая ряд имен, которые давали понять, что он на короткой ноге практически со всем руководством рейха, и наконец воскликнул:

– Ах, теперь я вспомнил – Альберт рассказывал мне о вас, Альберт Шпеер. А именно потому, что Гитлер упомянул вас за столом.

– Гитлер? – повторил отец с широко раскрытыми глазами.

– Да, так точно, – подтвердил Лудольф. – Он, вероятно, в общих чертах говорил о расовой теории и расовой гигиене и упомянул вас и ваши исследования.

– Не знал об этом, – признался отец, явно впечатленный. Даже мать, казалось, глубоко тронула важность мужа.

Хелена же в свою очередь задавалась вопросом, настолько ли она патологически подозрительна только потому, что все это ей казалось наигранным.

Во всяком случае, чтобы разговорить отца, потребовалось всего несколько искусно заданных вопросов, и с тех пор их гость только увлеченно слушал, разрезая рыбу на кусочки с хирургической точностью.

Хелена тоже внимательно слушала, но не столько увлеченная, сколько совершенно ошеломленная, – она еще никогда не слышала бо́льшую часть того, о чем рассказывал отец. Он описывал проект, который он осуществлял «в течение нескольких лет совместно с ИСГ/ИРГ».

– Что это за ИСГ и ИРГ? – прервала его мать, очевидно удивленная не меньше Хелены.

– Сокращенно – Имперская служба по генеалогии и Институт расовой гигиены, – энергично объяснил отец. – Причем главным образом благодаря им у нас есть доступ ко всем необходимым данным. Чтобы получить фактические оценки, мы сотрудничаем с НСА – да, Хелена, с твоим ведомством! – добавил он улыбаясь, словно ожидал, это вызовет у нее восхищение.

Но на самом деле ее шокировало и то, что она узнала, и то, как она это узнала! Никогда раньше об этом не слышала, ни единого слова, и даже не знала, кто из наборщиц программ этим занимался.

Потом она подумала о Леттке и об их договоренности. Очевидно, работа в НСА предполагала наличие секретов от других.

– Тем временем мы уже определили неопровержимый расовый статус почти для трех четвертей населения рейха. Для оценки используем все возможные виды документов по генеалогии – генеалогические древа, свидетельства о заключении брака, свидетельства о крещении, родословные, доказательства арийского происхождения, АСТАКА…

– Что это? – снова спросила мать.

– Картотека происхождения немецкого народа. Миллионы карточек с указанием дат рождения и смерти исторических лиц и их происхождения, в основном за период до 1750 года. Карточки в основном перфорированы, потому что в прошлом столетии их все еще обрабатывали с помощью аналитической машины, но сейчас почти все карты перенесены в современные компьютеры. – Отец откусил кусок рыбы и добавил, жуя: – Но ведь межрасовые кровосмешения – всего лишь один из многих факторов, позволяющих установить достоверный расовый статус. Мы также оцениваем судимости, вплоть до наполеоновских времен, записи о наследственных заболеваниях, вообще все медицинские данные, которые мы можем получить. Как говорится, все, что есть. Врачи же обязаны хранить свои документы в службах хранилища данных, а НСА имеет неограниченный доступ к таким службам. Не правда ли, Хелена?

Она вздрогнула, кивнула против своей воли и пробормотала:

– Да. Примерно так.

– Расовый статус, – отец заговорил тоном, словно читал лекцию в аудитории, – призван пролить свет на то, каково качество генетических характеристик, которые человек способен передать своим потомкам. Если известен расовый статус обоих родителей, то это позволит нам сделать достоверные прогнозы относительно силы, возможностей и здоровья ребенка. У двух родителей с выдающимся расовым статусом с высокой вероятностью будут выдающиеся дети, у двух родителей с пониженным расовым статусом соответственно более неполноценные дети – дети с наследственными заболеваниями или наследственными слабостями, менее трудоспособные и так далее. Конечно, расовый статус определить нелегко. Дальнейшие исследования, безусловно, со временем позволят сделать гораздо более точные выводы. Если, например, однажды удастся прочитать генетический материал напрямую и расшифровать его значение, у нас будут совершенно иные возможности, чем сегодня. Но тем не менее наши исследования показывают, что даже те данные которые мы получаем сегодня с помощью статистических методов, уже весьма информативны.

– А что представляют собой эти методы? – спросил Лудольф, прямо-таки охваченный глубоким почтением.

Отец пожал плечами.

– Большинству людей не нравится это слышать, но факт в том, что мы, люди, такие же млекопитающие, как и большинство наших домашних и сельскохозяйственных животных, а потому методы, применяемые в животноводстве, работают также и для нас. Животноводство тоже сталкивается с проблемой необходимости оценивать качества животных, прежде чем они станут родителями, и эта оценка основывается на том, что известно о родословной каждого животного. Точно так же поступаем и мы. Смотрим на чистоту крови родителей, бабушек и дедушек, на их болезни и прочие проблемы. Если чьи-то предки – постоянные неудачники, без способностей к обучению, или же были нарушителями, тогда рассматриваемому человеку нельзя присвоить статус «A». По всей вероятности, в его генетическом материале содержатся неблагоприятные генотипы, передавать которые не следует.

– «А» означает «ариец»? – пожелал удостовериться Лудольф.

Отец покачал головой.

– Не совсем так. Кого считать арийцем, регулируется Нюрнбергскими расовыми законами. Так же говорят о «немецкой крови». Но это прежде всего юридический термин. Мы более точно разделяем немецкий народ. Около десяти процентов населения имеют расовый статус «А» или выше, около тридцати процентов имеют статус «В», около половины – статус «С», и потом идут, так сказать, остатки, которых мы помечаем буквой «D» или, если речь о евреях, то буквой «J». – Он вернулся к своей рыбе. Казалось, он пытался избегать смотреть на Лудольфа, продолжая: – Я предполагаю, что в будущем – после войны и когда все снова успокоится – расовый статус будет играть значительную роль, особенно в том, что касается выдачи разрешений на заключение брака. Например, если у кого-то расовый статус тройное «А», самый высокий из существующих и, следовательно, очень редкий, то генотип этого человека в сочетании с генотипом кого-либо с более низким расовым статусом будет потрачен впустую. Сегодня расовый статус еще не является важным критерием, но, несомненно, станет таковым в будущем, потому что это единственный способ сохранить народ сильным и здоровым.

Хелена почувствовала, что может тихо вздохнуть с облегчением. Ей даже пришлось подавить усмешку. Этот Лудольф фон Аргенслебен наверняка рассчитывал показаться весьма умным, но, расспрашивая отца так подробно, он тем самым поставил себе подножку: учитывая его уродство, теперь практически невозможно, чтобы родители дали согласие на ее брак с ним.

Причем их гость, казалось, это еще не понял, судя по тому, как спокойно и уверенно он велел Берте убрать свою опустевшую тарелку и заменить ее свежей для основного блюда.

– И чья же генетика важнее? – спросил он, перекладывая салфетку. – Отца или матери?

– Что касается чистых наследственных свойств, то нет никакой разницы, – с готовностью пояснил отец. – Однако для формирования наследственных свойств мать важнее, поскольку ребенок зарождается в ее теле и нуждается в здоровой среде.

Лудольф задумчиво кивнул.

– Означает ли это, что у кого-то могут быть проблемы со здоровьем, но при этом он обладает хорошей наследственностью?

– Конечно, – ответил отец, – если речь идет не о наследственных болезнях или заболеваниях с наследственной предрасположенностью. Но в случае, если причиной являются только нарушения развития в широком смысле – болезни в детском возрасте, которые не вылечены полностью, недостаточное питание, нехватка витаминов и тому подобное, – наследственные задатки все равно могут быть превосходными.

Бледное лицо их гостя оживилось.

– Герр доктор Боденкамп, – заявил Лудольф, явно ошеломленный, – вы только что всего несколькими простыми словами прояснили загадку, которая много лет сильно меня занимала. Видите ли – когда я узнал о присвоении мне расового статуса «А», что для меня осталось непонятным, поскольку, как вы, несомненно, заметили, я страдаю определенными физическими нарушениями…

Хелена затаила дыхание. Ох, на редкость прожженный малый! У нее возникло предчувствие, что он вот-вот превратит предполагаемый смертельный удар в победу.

Отец окинул его холодным взглядом.

– Ну, возможны нарушения развития. Когда вы родились?

– В 1907-м.

– Хм. В то время у нас был экономический кризис, если я правильно припомню, но мне ничего не известно о голоде в немецких землях в эти годы…

– Моя мать, когда я родился, была весьма болезненной, – произнес Лудольф. – И в то время у нас был еврейский врач. Только когда отец прогнал его со двора и пригласил врача немецкой крови, уроженца Рейнской области, стало лучше.

Отец одобрительно кивнул:

– Вполне закономерно. Неправильное лечение. Предполагаю, из-за некомпетентности, а не злонамеренного умысла.

Лудольф так же кивнул, в том же ритме:

– Предположим, что так.

– Статус «А»?

– Так и есть, – сказал Лудольф. – Я сам безгранично удивлен.

– Как вы об этом узнали? Это не та информация, к которой есть доступ у обычного гражданина.

Лудольф фон Аргенслебен снисходительно улыбнулся.

– А я никогда не утверждал, что являюсь обычным гражданином.

* * *

Цецилия Шметтенберг повиновалась ему. Окинула его напоследок озлобленным взглядом, издала, хотя и едва слышно, звук негодования и двинулась с места. Подошла к двери, открыла ее, повесила на дверную ручку снаружи тяжелую металлическую табличку с надписью «Просьба не беспокоить». Закрыла дверь и повернула ключ, вставленный в замочную скважину изнутри, жестом, говорившим о капитуляции, поражении, признании, что он победил, а она проиграла.

Взгляд Леттке все это время был прикован к ее бедрам, без конца непроизвольно раскачивавшимся из стороны в сторону, поскольку она носила туфли на высоком каблуке, и к ее заднице, которой он вот-вот посвятит себя самым изысканным и похотливым способом. Его удовольствие будет страданием для нее, и именно это добавит ему еще больше наслаждения.

Она обернулась, истинная женщина, подошла к нему, процокав каблуками, встала перед ним, расстегнула верхнюю пуговицу платья…

И остановилась.

– Это была не моя идея, – произнесла она.

– Что? – раздраженно переспросил Леттке.

– С рукояткой щетки. Это была не моя идея. Это все придумал мальчик, который организовал встречу, – с забавным прозвищем Короб или что-то в этом роде, – в любом случае, он дал нам точные инструкции, что мы должны говорить. Он хотел нагнать на тебя страху, и ты сделал то, что он хочет. Он использовал крапленые карты. С самого начала было ясно, что ты проигрываешь, а он выиграет.

Леттке вдруг услышал, как кровь запульсировала у него в ушах. Она отклонилась от сценария. Она пытается найти отговорку. Она еще не сломлена, еще не капитулировала! Она до сих пор думает, что у нее всё под контролем!

Он ощутил порыв встать, ударить ее и отшвырнуть так, чтобы она упала на пол, сорвать с нее одежду и просто взять ее. Но что-то в нем предостерегало не поддаваться этому порыву: во-первых, она высокая и сильная, так что вовсе не обязательно ему удастся сбить ее с ног, а во-вторых, так он предаст весь свой великолепный план, над которым работал все эти годы.

Поэтому он только резко сказал:

– Теперь уже это не имеет значения. Продолжай.

– Я их всех едва знала, понимаешь? Даже девочек. Ну, то есть кроме Веры. Она была из моего класса и уговорила меня пойти с ней…

– Это. Не. Имеет. Значения, – прошипел он, чувствуя, как горят его глаза. – Согласилась – получай. Не забывай, о чем идет речь. Ты либо покорно исполняешь то, что я говорю, либо отправишься в лагерь вместе со своим еврейским любовником…

– Да, хорошо, хорошо.

Поспешно произнесла эти слова, опустила глаза, быстро расстегнула следующие три пуговицы, пока не вспомнила, он велел ей делать это медленно, медленно и соблазнительно: так и сделала, и сделала это хорошо. Наверное, практиковалась. Леттке почувствовал, как его член отвердел. Ого – становится все лучше, черт возьми!

– Я сделаю все, что ты захочешь, – сказала она хриплым голосом, снимая платье, которое сидело на ней как влитое. – Не волнуйся.

– Хорошо, – выпалил он, заметив, как участилось его дыхание, когда она стояла перед ним в нижнем белье и подвязках для чулок.

– Можешь привязать меня к кровати, если захочешь. – Она расстегнула бюстгальтер и отбросила его в сторону, к платью, обнажив пышные груди. – У меня нет выбора. Я полностью отдамся тебе. Ты сможешь делать со мной все, что захочешь. Сопротивляться не буду.

– Точно. – Теперь настала очередь чулок. Подвязка. – Так же, как и остальные. Они уже расплатились. Дерте звали одну из них, толстуху. Жеральдиной – другую.

Упали трусики, и она стояла перед ним в чем мать родила, Венера с золотисто-рыжими волосами, ради которой и согрешить не жалко. Ее глаза широко раскрылись от испуга, руки дрожали, не зная куда деться, стараясь снова и снова скрыть от него наготу.

Больше она ничего от него не скроет. Даже самую малость.

Леттке поднялся и тоже начал раздеваться, медленно и с наслаждением, не отпуская ее взгляда. Вполне возможно, она увидела торжествующую ухмылку на его лице, и вполне возможно, что это внушило ей страх.

– Я делаю это ради Урии, – хрипло прошептала она. – Делаю это, потому что люблю его. Потому что он любовь всей моей жизни. Ради него я иду на этот риск. И не знаю, сдержишь ли ты свое обещание. Даже не знаю, причинишь ли ты мне вред, останусь ли я в живых… Но Урия того стоит.

– Прекрасно.

Она слишком много болтает. На нем еще оставались трусы, когда он взял со стола веревки и банку и жестом велел ей подойти к кровати.

Пусть и нерешительно, она повиновалась. Так и быть. Леттке сорвал покрывало и подушки и, когда она легла перед ним на белоснежную простыню, ощутил исходящий от нее невероятный женственный аромат.

– Как мне лечь? – спросила, лежа на боку.

Он властно сделал вращательное движение рукой.

– На живот.

– Вот как, – покорно ответила она и перевернулась на живот. Послушно вытянула руки в стороны, чтобы он мог привязать их к спинке кровати.

Когда руки были связаны так, что она больше не могла пошевелить туловищем, взялся за ноги. Обвязал вокруг левой и правой лодыжки по куску веревки и закрепил их тугим узлом.

– С остальными, – задыхаясь, спросила она, – ты проделывал то же самое?

– Нет, – ответил он и вытянул ее левую ногу как можно дальше. – Я придумывал что-то свое для каждой. – Прикрепил другой конец веревки к ножке кровати.

– Это цель твоей жизни? Отомстить тем, кто был там в тот день?

Леттке ничего не сказал, но так сильно дернул ее за правую ногу, что она застонала. То, что она только что произнесла, пронзило его насквозь, как удар электрическим током, как будто каждое слово было под напряжением.

– Тебе не кажется, что это несколько… мелочно? – простонала она. – Позволить глупой детской игре, случившейся однажды скучным днем, предопределить всю твою жизнь?

– Прекрати! – крикнул он и ударил ее, ударил со всей силой, снова и снова, что только и слышались шлепки.

Придя в себя, он увидел, что она уткнулась головой в матрас и прикусила простыню. На ее белой коже постепенно исчезали отпечатки его рук.

– Извини, – услышал он ее бормотание. – Просто делай. Делай, что хочешь. Я все стерплю.

Леттке поднялся.

– Вот это я и хочу тебе посоветовать. – Ладонь горела, а рука болела так, словно его кто-то ударил.

Не важно. Посмотрел на нее сверху, как она лежит, готовая ко всему, именно так, как он себе представлял. И это же замечательно, не так ли? Да, так и есть. И сейчас он получит удовольствие, черт подери.

Взял баночку с вазелином, открутил крышку, вытащил оттуда двумя пальцами внушительную порцию и шлепнул белую смазку между ее ягодицами, растер там, где она ему совсем скоро пригодится.

Она застонала, жалобно скуля. Видимо, испугалась того, что сейчас произойдет. Здорово. Именно так, как и должно быть.

Отложил банку в сторону, другой рукой снял трусы, растер остатки вазелина на свое дрожащее в ожидании мужское достоинство.

– У тебя есть, – прошептала Цецилия, – хоть кто-нибудь, кто готов сделать такое ради тебя? Тот, кто любит тебя так же, как я люблю Урию?

– Заткнись!

Но несчастье уже произошло: его возбуждение схлынуло, сморщилось, и весь он словно превратился в маленького мальчика!

Этого не может быть. Такого с ним еще никогда не случалось! Если он и мог на что-то положиться, так это на то, что лучшая часть его тела всегда стояла как мачта, когда до нее доходило дело. Наоборот, женщины, с которыми ему доводилось сталкиваться, всегда удивлялись, как долго он держался, нередко скулили, потому что он долбил их до крови.

А теперь что?

Леттке закрыл глаза, сделал глубокий вдох. Лишь временное замешательство. Это ничего не значит. Он ведь уже у цели! Она лежит перед ним, беззащитная, униженная, сломленная, готовая ко всему, что он с ней сделает! Совсем скоро она будет стонать, выть и скулить о пощаде…

Открыл глаза, посмотрел на нее сверху, на ландшафт белой плоти, который простирался перед ним пышными холмами и долинами, словно в предвкушении, когда он овладеет всем этим. Встал между ее раздвинутых ног, опустился на колени на кровать и лег на нее всем телом. Просунул руки под ее груди, схватил их, грубо сжал, ожидая, что она вскрикнет.

Но она не кричала. Вместо этого он почувствовал, как ее зад приподнялся настолько, насколько позволяли ей веревки, и она тихо, почти по-матерински, произнесла:

– Ну же, заполучи меня наконец. Возьми. Наслаждайся хотя бы этим, раз у тебя в жизни больше ничего нет.

Это было уже слишком. Леттке вскочил с воплем и побежал в ванную.

* * *

Теперь, когда принесли основное блюдо, а Лудольф расположил к себе ее мать и отца, даже скорее подчинил их себе, было неминуемо, что он перейдет к Хелене. Стал утверждать, что никоим образом не намеревался игнорировать ее, просто ее красота настолько ошеломительна, что ему потребовалось некоторое время преодолеть свое стеснение и обратиться к ней.

Мать улыбнулась. Отец улыбнулся. Невольно Хелена улыбнулась тоже, хотя и не поверила ни одному слову.

И тем не менее – это сработало. Еще ни разу никто не хвалил ее красоту, даже Артур. Во всяком случае, не так… красноречиво.

Он поинтересовался ее предпочтениями в музыке, кино или литературе, и Хелена упомянула, что читала «Плоды земли» Кнута Гамсуна, он, казалось, был очень впечатлен.

– Да, Гамсун, – произнес Лудольф. – Считаю, в этом романе он доказывает, что действительно понимает значение почвы. Или, как кто-то однажды так метко заметил: «Кровь и почва – это судьба народов». Гамсун это понял. Решение присудить ему Нобелевскую премию, несомненно, стало одним из величайших моментов ответственного комитета и дарует надежду на будущее нордических народов.

С внезапным ужасом Хелена осознала, что непроизвольно начала вести совершенно обычную беседу с Лудольфом фон Аргенслебеном. Очевидно, его обаяние подействовало и на нее – правда, даже оно не в состоянии устранить то чувство тяжести, или скорее оцепенения, охватившее ее в его присутствии.

Но речь шла, напомнила она себе, не просто о том, чтобы выдержать с достоинством этот обед, а куда о большем, должна ли она выходить замуж за этого мужчину, другими словами, готова ли она разделить с ним стол и ложе, родить от него детей.

Мысль произвела должный эффект и позволила ей разрушить чары его речей. Сидеть с ним за одним столом уже достаточно плохо, а делить с ним постель – просто невообразимо. У Хелены свело желудок от одной только мысли о прикосновении его тонких бледных пальцев, которые в данный момент орудовали ножом и вилкой, разрезая жаркое. Поцеловать его отвратительные губы она не заставит себя никогда в жизни. Не говоря уже про все остальное.

Десерт она все-таки выдержала, даже выдавила из себя улыбку, когда он сравнивал его сладкий вкус с ее внешним видом. И вот настало время прощаться, и Лудольф попросил об одолжении: ненадолго прогуляться наедине с ней по саду, всего на несколько минут, и, поскольку мать бросила на нее яростный взгляд, красноречиво говоривший: «Горе тебе, если откажешься», – Хелена покорилась своей судьбе и кивнула.

При этом сад уже давно не располагал к приятным прогулкам. Бо́льшую его часть превратили в клумбы, на которых почти ничего не росло, поскольку мать совершенно не разбиралась в садоводстве, у Берты не было никакого желания заниматься садом, а у отца – времени. И теперь, в середине лета, все в большей или меньшей степени засохло.

Но если Лудольф это и заметил, то все равно не обратил на это внимания. Вместо этого еще раз объяснил ей, как сильно его заинтересовали ее красота и приятный характер, а затем сказал:

– Я чувствую, вы не отвечаете мне взаимностью. Нет, не отрицайте. Было бы вежливо, но сейчас не время для вежливости, смысл которой только в том, чтобы установить дистанцию между людьми. На самом деле подобная реакция мне хорошо знакома. Отдаю себе отчет, что физически я выгляжу далеко не привлекательно. Ничего не могу с этим поделать, но я научился с этим жить. Моя надежда на счастье основывается на том, что женщины намного лучше видят внутренние ценности, чем мужчины, и я готов полностью подчиниться их суждению в этом отношении. Если сегодня я и попрошу вас о чем-нибудь на прощание, так только о том, чтобы вы позволили мне снова навестить вас. Может, привыкнув к моей внешности, вам удастся увидеть во мне то, что могло бы нас связать.

Что можно ответить на такие слова? Хелена искоса бросила на него взгляд, заставивший ее снова содрогнуться, и, хотя все внутри нее кричало о том, чтобы попросить его исчезнуть и больше никогда в жизни не попадаться ей на глаза, потому что уже после этих трех часов, проведенных в его присутствии, она чувствовала себя смертельно больной, она ответила:

– Ну, если таково ваше желание, я пойду ему навстречу.

Он сразу же заверил – она сделала его счастливым человеком, и снова поцеловал ее руку.

Потом наконец-то ушел. Втроем они проводили его до ворот, смотрели, как садится в машину, помахали ему вслед, пока он не исчез за поворотом.

Хелена ушла в свою комнату, разделась, поспешила в ванную, склонилась над унитазом, и ее вырвало всем съеденным за обедом, а потом принимала душ до тех пор, пока не израсходовала всю горячую воду.

* * *

Еще ничего не было потеряно. Все еще было там. Ему нужно просто прийти в чувства, прийти в себя, вернуться к своему плану, прекрасному плану, своей мечте, сопровождавшей его так часто перед сном…

Она во всем виновата! Слишком много болтает. Эта женщина, эта любовница еврея, хотела выкрутиться своей болтовней, хотела испортить ему удовольствие!

Он развернулся на пятках, вбежал в комнату, распахнул ящик, схватил какой-то кусок ткани, белые трусики, подошел к кровати и запихнул их ей в рот. Вот так! Больше никаких разговорчиков! Больше никаких попыток испортить ему удовольствие!

Как широко раскрылись ее глаза! Да, так-то лучше! Тебя-то это не должно забавлять, только меня. Он снова порылся в ее вещах, нашел красный шарф и завязал ей глаза.

Тут она всхлипнула. По крайней мере так послышалось. Он почувствовал приятное тянущее напряжение между ног, но это было не более чем ощущение. Его мужское достоинство все еще оставалось таким, каким не должно быть.

Обратно в ванную. Закрыв глаза, прижавшись лбом к холодному белому кафелю, попытался сам пробудить свой причиндал, почувствовал, как он реагирует, да, да, получается – но тут внезапно всплыло воспоминание: та девушка, злорадно смеясь, двигает пустой рукой туда-сюда – и все снова опустилось. Жеральдина. Которая позже ушла с тем коммунистом. Которая потом от него получила, да еще как!

Но даже и это воспоминание уже не помогло.

Леттке начал всхлипывать, не в силах больше сдерживаться, всхлипывать и опускаться вниз по кафельной стене. Весь его прекрасный план псу под хвост!

В таком состоянии пробыл довольно долго, полусидя-полулежа, уставший, замерзший.

Затем все-таки сдался. Поднялся, помыл руки. Вышел, оделся. Взял банку с вазелином и запихнул обратно в портфель. Допил бокал с шампанским, протер его полотенцем, протер и бутылку шампанского и спинку кресла, в котором сидел. Есть еще места, где он оставил отпечатки пальцев? Ручка ящика. Ножки кровати.

Она все еще неподвижно лежала, прислушиваясь, не понимая, что происходит. И от нее по-прежнему исходил женственный аромат, но теперь он вызывал у Леттке отвращение.

Собрав все, что он принес с собой, за исключением веревок, на которых нельзя определить отпечатки пальцев, вытащил носовой платок, чтоб отпереть и открыть дверь, и ушел. Так и оставил ее лежать голую на кровати. Как минимум этот позор ей придется пережить.

Никто не обратил на него никакого внимания, когда он вышел из гостиницы и зашагал прочь, быстрым шагом, но наугад, не имея ни малейшего понятия, куда его занесет. Мысли как тяжелые жернова вращались в его голове, совершая круг за кругом, не позволяя осознать, что только что произошло. Его план был так прекрасен, но она все испортила. Все испорчено ее разговорами, упреками, утверждениями, попытками извинений.

Нужно было заткнуть ей рот с самого начала.

Дальше, все дальше и дальше. Хорошо идти, хорошо превращать ярость в шаги, и той ярости, которая в нем кипела, хватит на большое расстояние.

Жернова. Треск, треск, треск. Потерпел неудачу. Его кампания мести провалилась.

Хотя?..

Он резко остановился. Она все испортила, но и сделку не заключила. А сделка заключалась в том – он с ней развлекается и ради этого забывает о ее еврейском любовнике.

Но его развлечение сорвалось. Потому что она все испортила.

Значит, он ей ничего не должен.

И впереди находилась телефонная будка. Их оставалось уже не так много, но там стояла одна, словно провидение подавало ему знак.

Ойген Леттке подошел к ней, вошел внутрь, закрыл за собой дверь. На стене висела обычная табличка с бесплатными телефонными номерами. Номер, по которому можно анонимно сообщить о нарушении Закона об охране германской крови и германской чести, был последним в списке.

Он поднял трубку и набрал номер.

40

Снова в Веймаре. Когда Леттке вышел из вокзала, город был погружен в полную тишину, словно все вымерло, все жители погибли, сраженные вероломной атакой англичан.

Но, конечно, все было как обычно. Только контраст со светской столицей рейха заставил его особенно остро осознать местную провинциальность.

Он почувствовал незнакомую ему прежде усталость. Ему впервые пришел на ум вопрос, что он будет делать, когда однажды доведет свою месть до конца. Она сопровождала его уже столько лет, определяла все его поступки…

Вздор, призвал себя к порядку. Уж такого значения она не имела. Месть – всего лишь замысел, один из многих, не более того. Просто сегодня был напряженный день, отсюда и усталость. К тому же он рано встал.

Прежде всего ему нужно избавиться от ощущения, что вся затея оказалась неудачной. Нет! Не оказалась, потому что он все равно отомстил! У Цецилии Шметтенберг был шанс, довольно приличный шанс, если учесть все обстоятельства, – и она его упустила. Именно так нужно отнестись к случившемуся.

Более того, она, пусть даже и совершенно непреднамеренно, предоставила ему ценную информацию и вывела его, сама того не подозревая, как раз на тот след, которого ему недоставало, благодаря замечанию, что четвертая девочка, Вера, училась с ней в одном классе. Списки классов из всех школ, разумеется, тоже располагались в хранилищах данных НСА и позволят ему сократить до одного имени бесконечный список девушек по имени Вера, родившихся в Берлине в предполагаемые годы.

Вернувшись домой, он услышал, как мать возится на кухне. Отнес портфель в комнату и как раз собирался пройти в гостиную, когда она воскликнула:

– Где ты вообще был?

Леттке остановился на месте.

– Ты же знаешь, – нехотя ответил он. – О некоторых вещах мне нельзя говорить.

Грохот, как будто от злости она бросила кастрюлю на пол.

– Вечно эти секреты, – пожаловалась она.

Он остановился в ожидании, зная этот тон. Что-то еще последует.

– Ойген?

– Да?

– Ты бы мне рассказал, если бы у тебя была подруга? Так ведь?

Почему именно сейчас он подумал о сказанных Цецилией словах? «Есть у тебя кто-нибудь, кто готов сделать такое ради тебя? Тот, кто тебя так любит?» Повод задуматься.

– Почему ты спрашиваешь? – откликнулся он.

Услышал, как она вышла из кухни в коридор, и обернулся. Маленькая и черная, она стояла там как большое насекомое, положив руки на грудь, и сказала:

– У меня сегодня снова закололо в сердце. И мне сразу стало ясно, я не вечно буду рядом с тобой.

Его раздражало, что она снова принялась за свое.

– Почему бы тебе не позвонить доктору Молю, если у тебя закололо сердце?

Она отмахнулась:

– Ой, все не настолько плохо.

– Тебе все равно следовало бы позвонить ему. Он же предупреждал.

– Ох, всегда так сложно записаться на прием, – проворчала она. – Кстати, ты забыл свой телефон, ты заметил?

– Да-да. – Разумеется, он не забыл его, а нарочно оставил дома. – Что значит сложно? Я же специально установил тебе программу, в которой тебе нужно всего лишь нажать на красную кнопку в экстренной ситуации.

– Экстренной ситуации не было. – Теперь в ее голосе зазвучали те жалостливые нотки, которые действовали на него так, словно ее слова превращались в его ушах в пилу, врезающуюся в кости его черепа. – Ты можешь мне все рассказывать, Ойген, ты ведь знаешь? Даже если встретишь женщину.

– Мне не нужна женщина, – сердито отмахнулся он, прошел в гостиную, снял телефон с зарядного устройства и проверил уведомления.

6-я армия под командованием генерала Паулюса продвинулась к Сталинграду.

Соединенные Штаты напали на Соломоновы острова, оккупированные Японией.

Союзные державы потеряли 123 корабля, из них 108 из-за нападения подводных лодок.

Барон Клеменс фон Франкенштайн, последний руководитель баварского Королевского придворного и национального театра, скончался под Мюнхеном.

Ничего о Цецилии Шметтенберг. Совсем ничего.

Стоило ли беспокоиться? Они уже давно должны ее найти. Мужчина, которому он все рассказал, позвонив из телефонной будки, поблагодарил и заверил – этим делом займутся без промедления.

Ее шаркающие шаги позади него.

– Я приготовила нам овощной суп. Если хочешь.

– Замечательно, – автоматически ответил Леттке, все еще думая о Берлине. Он сунул ей в рот трусы, но от этого она бы не задохнулась, верно? Рано или поздно ей удалось бы их выплюнуть.

Досадно, что сейчас выходные и у него нет доступа к информации, кроме той, которую сообщали в прессе и на телевидении.

В понедельник утром он отправился в ведомство так рано, как только мог, чтобы это никому не показалось странным. Полиция Берлина, как и все полицейские участки в рейхе, конечно же, тоже подключена к компьютерной системе рейха, к которой у НСА есть доступ. Леттке не стал искать фамилию Шметтенберг – система регистрировала все поисковые запросы, – но достаточно просмотреть ежедневные отчеты за субботу по Берлину и отыскать нужное дело.

Там было все. Анонимное донесение получено в 12:57 и передано в соответствующий полицейский участок, который немедленно направил патруль в гостиницу «Кайзерхоф». Там также имелись фотографии. На одной из них была изображена Цецилия, обнаженная и прикованная к кровати, с завязанными глазами; трусы она действительно выплюнула, они лежали перед ее лицом. Остальные фотографии изображали следы веревок на суставах рук и ног: не так уж и драматично, посчитал Леттке; и следы появились только потому, что она бессмысленно дергала руками и ногами.

В отчете упоминалось, что анонимный заявитель обвинял супругу промышленника Шметтенберга в супружеской измене и осквернении расы; данное обвинение расследуется, однако не исключается возможность того, что женщина действительно, как она утверждает, могла стать жертвой преступления, а анонимные обвинения служили только прикрытием. По поручению министра юстиции дело будет рассматриваться конфиденциально и никакая информация не будет предоставлена прессе; репортера «Берлинской утренней газеты», каким-то образом узнавшего о происшествии и написавшего отчет, пришлось заставить замолчать.

Пока Леттке вникал в данное дело, внезапно зазвонил телефон, словно тревожнее, чем обычно, как ему показалось с испуга. Он поспешно вышел из полицейской системы, прежде чем поднял трубку.

Адамек собственной персоной.

– Совещание в моем кабинете, – коротко сказал он. – Сейчас, немедленно.

Спустя четверть часа привычный круг лиц сидел вокруг стола в его кабинете. Дверь была закрыта. Кирст закурил свою первую сигарету «Оверштольц». Добришовский важно раскрыл свой ежедневник в кожаном переплете. Мёллер возился со своими толстыми очками.

А Адамек произнес:

– Своим успехом в поиске этой дурацкой студенческой шайки, «Белой розы», мы, по всей видимости, сами прострелили себе ногу.

– Как это? – у всех возник этот вопрос в голове, но озвучил его Густав Мёллер.

– Благодаря этому делу Гиммлер обратил на нас внимание, – объяснил Адамек. – И объявил о своем визите. Рейхсфюрер СС хочет своими глазами увидеть, насколько мы полезны для рейха, и на месте убедиться, не будет ли уместным перевести нас в Берлин и интегрировать с Главным управлением имперской безопасности.

* * *

Когда Хелена пришла на работу в понедельник утром, то обнаружила срочный запрос: по двум именам – Цецилия Шметтенберг и Хайнрих Кюне – вместе с соответствующими номерами телефонов нужно составить список, когда, как часто и как долго эти двое общались друг с другом и когда, как часто и долго они находились в одном и том же месте.

Шметтенберг? Фамилия показалась ей знакомой. Разве это не тот довольно богатый фабрикант? Она посмотрела на бланк заявки. Что может крыться за этим запросом?

Ну, это ее не касалось. В любом случае это обычное дело, для обоих запросов у нее уже есть проверенные схемы, ей оставалось только совместить и откорректировать их. Хотя она и старательно принялась за дело, поскольку примечание о срочности указывало на повышенную важность, не прошло и десяти минут, как Хелена нажала команду запуска.

Пока запрос обрабатывался, ее мысли вернулись к ужасным прошедшим выходным. Практически всю оставшуюся субботу и отец, и мать пели хвалебные песни этому ужасному Лудольфу фон Аргенслебену, просто невыносимо! А потом в воскресное утро он еще и позвонил, причем на телефон отца, хотел поговорить с ней!

На что она замахала руками, показывая, что ее здесь нет.

Ох. Совершенно неверная реакция. Хвалебные песни превратились в поучения, в проповеди о планировании жизни, разговоры о том, что она не будет вечно молодой и не должна совершить ошибку, задумываясь о том, чего ожидает от жизни, только тогда, когда уже станет поздно. У женщин есть свой срок годности, со всей серьезностью объясняла ей мать, да еще и природное предназначение – рожать детей и заботиться о семье.

Вечером Лудольф еще раз попытался поговорить с ней, и к тому моменту они сумели на нее надавить, так что Хелена подошла к телефону.

Состоялся всего лишь короткий разговор, ничего значимого. Он выразил благодарность за то, что смог с ней познакомиться, а потом своим неприятно высоким голосом, звучание которого даже по телефону спровоцировало у Хелены мурашки, пожелал узнать, может ли он вывезти ее на концерт или спектакль или, может быть, она предпочтет отправиться с ним на прогулку на прекрасную немецкую природу?

Нехорошо же отказаться сразу и от одного, и от другого – или? При мысли о посещении концерта, который обязательно состоится вечером, она представила себе, что потом Лудольф повезет ее домой, посреди ночи, и, чего доброго, в знак благодарности станет рассчитывать на прощальный поцелуй, и эта картина была настолько ужасна, что прогулка средь бела дня показалась ей меньшим злом и она согласилась на прогулку, хотя и с неприятным чувством в области желудка.

Единственный светлый момент, – он не навязал ей встречу сразу, а объявил, что сообщит об этом позже, как только у него появится ясность относительно других ближайших встреч. Война, сказал он, теперь требует от всех немцев полной отдачи и потому – главный приоритет.

Она дала ему свой номер телефона, он попросил ее, и, диктуя, не могла избавиться от ощущения, что он давно ему известен.

Какие еще встречи могут быть у такого, как Лудольф фон Аргенслебен? Хелена положила пальцы на клавиши и глубоко вздохнула. Проще всего посмотреть, что о нем обнаружится в хранилищах данных. Возможно, он пользуется ежедневником на своем телефоне? Или использует службу хранилища данных?

Конечно, это – нарушение правил. Так же как нарушение – шпионить за Леттке.

Только это было нечто другое. Леттке начальник, коллега, к тому же в этом отношении его никак нельзя назвать невинным. Лудольф, напротив, большая шишка, человек, вращающийся в высших кругах власти. Шпионить за таким может быть очень опасно.

Не говоря уже о том, что, возможно, она узнает вещи, о которых предпочла бы ничего не знать.

И тем не менее – соблазн был велик. Несколько строк, набранных быстро…

Но Хелена убрала руки с клавиатуры, сложила их на коленях, устояв перед искушением.

По крайней мере на сегодня.

* * *

Сообщение Адамека, подумал Леттке, похоже на взрыв бомбы: мощный хлопок, затем миг оцепенения, когда все затихает или кажется таковым, – а потом возбужденная суета, чтобы спасти то, что еще можно спасти.

– Перевезти ведомство в Берлин? – воскликнул Добришовский. – Чистое безумие! Одно то, скольких усилий будет стоить транспортировка хранилищ данных! А что потом, в Берлине? В городе, на который сбрасывают бомбы раз в пару ночей?

– Да, – поддержал Мёллер, – если уж на то пошло, наверное, правильнее перевести РСХА в Веймар.

– А что будет с аварийными системами? – добавил Добришовский. – Мы их должны выкопать и тоже отвезти в Берлин?

– Они могут остаться там же, где и сейчас, – вставил замечание Кирст. – Благодаря новым линиям связи расстояние больше не представляет собой проблемы. Техника же все-таки развивалась со времен кайзеровской империи.

Адамек поднял руку в ожидании, когда общее волнение уляжется. Затем произнес:

– Абсолютно с вами согласен. Боюсь только, это не те аргументы, которые произведут впечатление на такого человека, как Генрих Гиммлер. Всем известно, что у него срабатывает аллергическая реакция, когда кто-то говорит, что что-то «невозможно» или «очень сложно». По его мнению, бояться трудностей или держаться от них в стороне, скажем так, не по-арийски.

У всех на лицах появилось огорчение. Они обменялись растерянными взглядами, потом Кирст задал вопрос:

– С другой стороны – а что, собственно, произойдет плохого, если нас переведут в Берлин?

– Возможно, ничего, – ответил Адамек. – Но улучшением для всех нас это наверняка не станет.

– Но, может быть, для рейха?

Адамек потянулся, заложил руки за голову и, устремив взгляд вверх, начал рассуждать вслух:

– Станет ли от этого лучше рейху? Разумеется, не нам решать, но порассуждать об этом мы все-таки можем. Потому что – когда я смотрю на Германский рейх, мне бросается в глаза, что его административная структура характеризуется наличием конкуренции. У нас нет единой системы, в которой каждому элементу отводится четко определенная функция, в которую больше никто не вмешивается; у нас всё с точностью до наоборот: множество ведомств, делающих то же самое, что и другие службы, но только по-разному, и потому они находятся в постоянном конфликте друг с другом и борются за влияние. Поскольку мы исходим из того, что раз фюрер терпит такое положение, то он с этим согласен, предполагаю, в конечном итоге так просто все лучше и работает. Потому что борьба и конфликт – это часть жизни. Потому что они являются важным элементом эволюции. Таким образом, одерживают верх самые сильные, самые функциональные элементы – именно то, что нужно Рейху, который однажды захватит весь мир, не так ли? – Он опустил руки, снова сел прямо и огляделся вокруг. – Считаю, именно это мы и должны сделать: приложить усилия. Бороться. Доказать наше право на существование.

– Вопрос только в том – как, – сказал Добришовский.

Адамек кивнул.

– Поэтому мы здесь и собрались.

Молчание. Общее размышление. Мрачные взгляды сверлили столешницу. Было очевидно, что идей ни у кого нет, возможно, даже у самого Адамека.

– Мы могли бы, – начал Леттке, – помочь в поисках «подводных лодок».

Добришовский издал фыркающий звук.

– Ну, насколько я знаю, военно-морской флот рейха вполне и сам с этим справляется.

– Кстати, я слышал, что англичане пытаются расшифровать код нашей «Энигмы», – заметил Винфрид Кирст. – Кто-то мне рассказывал из контрразведки. К несчастью для англичан, мы читаем их электронную переписку благодаря агенту в британской почте…

Все засмеялись, за исключением Адамека. Тот, наоборот, выглядел довольно подавленно.

– Я имею в виду не такие подводные лодки, – терпеливо сказал Леттке.

– А какие? – спросил Добришовский. – Какие же еще бывают подводные лодки?

– Все чаще случается, что СС или гестапо хотят забрать людей, которых разыскивают – политических преступников, дезертиров и так далее – или которых следует депортировать – в первую очередь евреев, – но не могут их найти, – объяснил Леттке то, что собравшимся и без того было известно. – Поскольку нам точно известно, кто пересекает границы, единственным объяснением остается то, что разыскиваемые скрываются у других людей. И тех, кто пропал…

– Ах да, – перебил его Мёллер. – Их тоже называют подводными лодками. Точно.

Адамек посмотрел на Леттке.

– И как вы собираетесь обнаружить пропавших?

На что Леттке пояснил, как он себе это представляет. Ему пришлось объяснять дважды, во второй раз более подробно, и тогда Адамек включил свой компьютер, чтобы они внимательно рассмотрели таблицы, и наконец они всё поняли.

– Ловко, – одобрительно заметил Добришовский.

– А вы хорошо подкованы, – добавил Кирст. – Я совсем забыл о существовании подобных таблиц.

– Самый важный вопрос, – сказал Адамек, – сможем ли мы сделать так, чтобы все сразу заработало. Если это и спасет нас, то только в том случае, если мы удивим этим рейхсфюрера. Если это буквально выбьет почву у него из-под ног. Но нам нельзя проводить пробный запуск, потому что тогда это уже не будет сюрпризом. Если мы отправим гестапо по какому-то адресу еще до его визита, а там обнаружат спрятанных евреев, Гиммлер об этом обязательно узнает.

– Думаю, мы справимся, – ответил Леттке. – Во всяком случае, я бы рискнул.

На лице Адамека отобразился мыслительный процесс. Никто не произнес ни слова.

– Как ни крути, если мы не решимся застать Гиммлера врасплох, то можем оставить все, как есть, и начать паковать чемоданы для переезда в Берлин, – наконец произнес Адамек и кивнул Леттке. – Ну ладно. Сделаем это. Начинайте. Задействуйте столько наборщиц программ, сколько потребуется.

Леттке покачал головой.

– Мне понадобится только одна.

* * *

Как только Хелена закончила обработку данных, зазвонил телефон, и Леттке велел ей прийти, но не для того, чтобы получить дополнительный урок по программированию, а чтобы сообщить, что отныне она будет работать над проектом высочайшей срочности, причем исключительно над ним и в абсолютной секретности. На это время она освобождается от обычного анализа данных для полиции; этим займутся ее коллеги.

Затем объяснил ей, что именно необходимо проанализировать для данного проекта. Это был анализ данных совершенно нового характера. Речь шла о том, чтобы объединить списания со счета, связанные с покупкой продовольственных товаров, с таблицами товаров, энергетической ценности и отдела регистрации граждан, чтобы определить, сколько в среднем калорий ежедневно получал каждый немец. И все следует исполнить в кратчайшие сроки, и, самое главное, все должно надежно функционировать, потому что приедет высокопоставленный член правительства, которому все это будет представлено.

Хелену эта задача чрезвычайно ошеломила. До сих пор у нее складывалось впечатление, что правительство в основном озабочено войной против всего мира и подчинило все остальное этой войне, но теперь похоже, ее отец прав, всегда утверждая, что война – это всего лишь неприятная необходимость, призванная вырвать Германию из мертвой хватки еврейского мирового заговора, и что для фюрера и его приближенных, по сути, важно только благополучие немецкого народа. Вероятно, она должна в глубине души извиниться перед ним и перед Гитлером тоже, ведь для чего еще послужат эти оценки, как не для того, чтобы получить представление о положении со снабжением населения, несомненно с целью точно определить, кому необходима помощь, чтобы не заболеть из-за недостаточного питания?

Ей это понравилось. Да, по сравнению с прочими обязанностями, большинство из которых связано с необходимостью арестовывать совершивших нечто незаконное или преследовавших дурные цели, этот проект невероятно возвышенный. Это дало ей ощущение, что она делает что-то действительно значимое, и теперь, когда было с чем сравнивать, она поняла, как сильно ей не хватало этого раньше.

И Хелена прилагала большие усилия, объединяя необходимые программы и команды СЯЗ как можно более правильно и продуманно. Анализ данных, который изначально проводится для отдельных городов, будет постепенно охватывать весь рейх, и они не просто получат результаты, а сделают это безупречно и очень быстро.

Усилия, разумеется, требовали времени – времени, которым она не располагала, поскольку проект был и без того срочным; высокопоставленный гость мог объявиться практически в любой день. Так что у нее было много дел, так много, что ей приходилось пренебрегать Артуром – что, с другой стороны, не так уж трагично, уверила она себя, это только усилит его влечение к ней. Кроме того, презервативы медленно заканчивались; так или иначе, они были вынуждены распределять кульминационные моменты их встреч.

Еще одним преимуществом ее нынешней перегрузки оказалось то, что она смогла один раз отказаться от предложенной Лудольфом прогулки, и ей не пришлось лгать.

Вскоре он позвонил снова и повторно предложил встречу, от которой она уже не могла отказаться, потому что теперь программы были готовы и требовалось лишь немного доработать структуру списка результатов, но это уже не проблема, и Хелена не осмелилась наврать Лудольфу – такой, как он, вполне мог иметь связи и узнать, действительно ли она столь занята.

Но ей повезло, чуть позже он перезвонил и отменил встречу. Его голос звучал сокрушенно, он говорил о безотлагательных обязанностях, вынуждающих его отправиться в поездку, ход которой непредсказуем, и попросил ее о снисхождении; ни при каких обстоятельствах ей не следует думать, что это как-то связано с отсутствием привязанности с его стороны. Хелена пообещала так не думать и, к своему безмерному облегчению, действительно больше ничего о нем не слышала.

Она решила расценивать это как хороший знак.

* * *

Затем, 5 октября 1942 года, наконец-то настал долгожданный момент.

Высокопоставленным членом правительства, посетившим Управление национальной безопасности, оказался рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, как говорили, второй влиятельный человек в стране.

И Хелена узнала, что ее анализ данных служил совершенно не тем целям, которые она предполагала.

Она помогла выдать Артура.

Она чувствовала себя преданной.

Ее просто использовали.

Все, что ей теперь оставалось, – так это умереть.

Или… бороться.

41

Потом она пришла в себя и, к своему удивлению, поняла, что сидит на совещании с Августом Адамеком и его ведущими сотрудниками.

– Нет-нет, останьтесь, фройляйн Боденкамп, – настаивал Адамек, когда она собиралась взять свои вещи и уйти, потому как заметила, что мужчины расслабили галстуки, вынули сигареты и заговорили что-то про «разбор полетов». – Вы проделали безупречную работу, иначе не сказать. Абсолютно безупречно. Очень рад, что вы у нас есть.

– Но…

– Никаких «но». К черту условности. Вы участвовали в битве, так что поучаствуйте и в том, как мы разделим добычу и решим, что делать дальше.

Это следовало понимать как приказ. Поэтому Хелена опустила блокнот и подыскала себе стул, где никому не помешает. Может, не так уж и плохо, что у нее нет пока возможности спрятаться и впасть в отчаяние.

Облегчение, охватившее мужчин, было осязаемо: они сидели развалившись, словно все силы на исходе, обменивались ухмылками, как будто их любимая команда выиграла чемпионат, и выглядели так, будто в этот день с ними уже ничего не произойдет.

Все изменилось, когда Адамек направился к ним в своем инвалидном кресле и произнес:

– Итак, господа… дамы и господа… Вы все слышали приказ рейхсфюрера. Он хочет, чтобы подобный анализ данных был проведен для всей Германии. Предлагаю начать с Веймара, а потом постепенно продвигаться вперед.

Веймар. Хелена почувствовала, как замерло ее сердце. Значит, они найдут Артура уже сегодня!

– Почему с Веймара? – спросил высокий лысый мужчина, которого, насколько было известно Хелене, звали Хорст Добришовский. Она знала его в лицо, но еще не имела с ним дела.

– Веймар, – пояснил Адамек, – потому что здесь мы ориентируемся лучше всего и сможем лучше всего оценить результаты. В зависимости от обстоятельств скорректируем наш подход и продолжим с улучшенными программами.

Бывает ли ужас настолько сильным, что от него можно умереть? Хелена подумала о том, как Артур сидит сейчас в своем укрытии, ничего не подозревая, так же как и та семья Франков в Амстердаме, которую она передала в руки СС, не зная, что делает.

– Да? – спросил кто-то.

Адамек посмотрел на нее.

– Вы хотите что-то добавить?

Хелена взглянула на свою руку. Она и не заметила, как подняла ее.

– Я… эм… – произнесла она, ухватилась за мысль, возникшую из ниоткуда. – Задаюсь вопросом, а не будет ли лучше начать с Берлина. С психологической точки зрения, имею в виду.

– Почему вы так думаете? – поинтересовался Адамек.

Да, почему она так подумала? У нее возникло чувство, что нужно избежать неловкой паузы и ответить хотя бы что-нибудь:

– Думаю, что в Берлине проживало большинство евреев. Поэтому очень велика вероятность, что некоторые там и спрятались, и мы найдем их, даже если программа еще не совсем идеальна. То есть если начнем с Берлина, то это будет самый быстрый и надежный способ продемонстрировать успех рейхсфюреру.

Она посмотрела в изумленные глаза. Все мужчины уставились на нее так, словно никогда в жизни не видели женщину.

– Хороший аргумент, – высказался Леттке.

– Да, – согласился Кирст, тут же закуривший сигарету. С нее упал пепел, и он поспешно потянулся за пепельницей. – Есть что-то в этой мысли.

– Она права, – произнес лысый мужчина.

Адамек кивнул, медленно и задумчиво.

– Действительно, хорошо продумано. Вот так мы и поступим. Начните как можно скорее. – Он кивнул мужчинам: – Кирст, Мёллер, решите вопрос с возвратом компьютера на место. И передайте Энгельбрехту, чтоб он убрал проектор и прибрал здесь.

* * *

Дрожь в животе Хелены все усиливалась, настолько, что она начала бояться, это могут заметить. Она была рада наконец вернуться в свой кабинет, остаться одной, закрыть за собой дверь и включить компьютер.

Станет ли кто-то когда-нибудь проверять системный журнал и узнает ли, чем она только что занималась? Возможно. Но сейчас не тот момент – обращать на это внимание.

Потому что она действовала не только вопреки приказу Адамека, но и вопреки своему же предложению. Вызвала программу, продемонстрированную Гиммлеру, программу, которая все еще была ориентирована на Амстердам, но вместо того, чтобы переключить ее на Берлин и запустить, первым делом прогнала через нее данные Веймара.

Потребовалось куда меньше времени, Веймар ведь не так густо населен, а значит, и оценивать необходимо гораздо меньше данных.

Процент выполнения задачи увеличивался с бешеной скоростью.

А потом появился список. Упорядоченный по количеству калорий на душу населения, по убыванию.

Облегчение. Вот оно – чувство безграничного облегчения.

Семья Ашенбреннеров была не на первом месте. Даже не на сотом.

* * *

– Вас в списке нет, – заявила Хелена, сидя вечером на кухне у Мари и Отто и рассказывая, что произошло сегодня в ведомстве. – По той простой причине, что вы сами производите продукты питания. То, что потребляет Артур, вы отделяете от урожая до того, как оно учитывается. И в отличие от большинства людей едите пищу, которую не покупаете, и потому она не появляется в данных.

Отто задумчиво кивнул.

– Все равно жутко, – сказал он. – То, что они настолько следят за каждым. И вовсе не так, что мы вообще ничего не покупаем. Летом легко питаться за счет урожая, но зимой…

– Теперь, когда нам известно, на что обращать внимание, мы просто будем осторожны, – заметила Мари.

– Вам нужно быть очень осторожными, – предупредила Хелена. – Нельзя допустить ошибку. Даже если ошибку не заметят сразу, связанные данные сохраняются навсегда. И если сразу ничего не произойдет, ошибку могут заметить позже. В принципе, в любое время.

– А вдруг мы ошибемся, но не заметим? – спросил Отто.

Хелена покачала головой.

– Я всегда буду следить за этим. Сейчас все пока хорошо.

Позже, когда она лежала в объятиях Артура, пересказала и ему все, что рассказала Мари и Отто.

И то, что она утаила от них обоих, утаила и от него: при оценке данных по Веймару на первом месте было определенное имя, рядом с показанием калорийности продуктов, указывающим на то, что упомянутое лицо – а согласно данным отдела регистрации граждан речь шла об одинокой даме – кого-то скрывает и кормит.

Хелена ничего не сказала Мари и Отто, подумав: у этих двоих уже и так достаточно забот с Артуром. Будет излишним обременять их еще и вопросом, как ей поступить с этой информацией. Но теперь, когда она лежала рядом с Артуром и наслаждалась его близостью, спросила себя, не сыграла ли тут роль ее чистая корысть: Хелена вспомнила, как ей пришла в голову мысль, что если бы эти двое узнали о другом спрятанном человеке, то, возможно, захотели бы узнать, кто это, и, быть может, предложили бы разместить его (хотя вполне возможно, что упомянутая дама скрывала двух человек) вместе с Артуром и спрятать надежнее, чем это возможно сделать в центре Веймара.

Но если бы Артуру пришлось делить с кем-то укрытие, которое изначально предназначалось для двух человек, это означало бы конец ее чудесной любовной идиллии.

Некоторое время она размышляла об этом, находясь в состоянии между бодрствованием и сновидением от ласк Артура. И все же решила предупредить даму.

Однако вопрос заключался в том, как не оставить следов, которые приведут к ней. О телефонном звонке не могло быть и речи, потому что его невозможно совершить анонимно. Даже если она воспользуется телефонной будкой, ей все равно придется оплатить разговор, оставить отчетливый след. Обратиться к ней лично она, разумеется, не могла себе позволить: неизвестно, действительно ли женщина будет молчать.

Так что оставалось только письмо. И ей нужно быть внимательной, чтобы избежать ошибок, которые стали роковыми для молодых людей из «Белой розы».

На следующий день незадолго до полудня она составила в несохраненном документе текст:

Если Вы скрываете кого-то от полиции, уведите упомянутого в другое место, потому что на Ваш след напали. Пожалуйста, уничтожьте это письмо.

Друг

В особенности последнее слово показалось ей довольно изобретательным, потому что, как она решила, автоматически можно предположить – отправитель письма мужчина, и никому не придет в голову искать ее.

Снизу она написала адрес, куда отправится письмо, и, когда все были в столовой, распечатала его, торопясь и волнуясь. Процесс печати, конечно, тоже отмечался в системном журнале, но это уже не представляло проблемы, ей постоянно приходилось что-то распечатывать в это время.

Держа в руках распечатку, она удалила документ, не сохраняя, сложила листок и вечером вынесла его из ведомства. Остальное доделала дома: вырезала адрес и наклеила его на древний почтовый конверт, который пролежал целую вечность, а клейкая сторона уже настолько высохла, что пришлось запечатывать конверт клеем. Хотя и есть принтеры, печатавшие на конвертах, но у них в ведомстве таких нет, а написать адрес от руки, конечно, нельзя.

Затем наклеила марку, отправилась в город под предлогом выполнения поручений и бросила его по пути.

Когда она вернулась, мать спросила:

– Ты забыла свой телефон?

– Он заряжается, – ответила Хелена, которая, естественно, намеренно оставила устройство дома. – А что?

– Лудольф звонил. Нам, потому что до тебя не дозвонился. Ты должна ему перезвонить.

* * *

Поднимаясь по лестнице, держа в руке записку с номером телефона Лудольфа, Хелена чувствовала, как с каждой ступенькой ее колени все больше немели, а ноги подкашивались. Когда она дошла до своей комнаты, ей казалось, будто что-то беспощадное, болезненное свербит у нее в животе, как реакция организма на нечто вредное.

Почему у нее не получалось сопротивляться? Как Лудольфу удалось превратить ее родителей в своих союзников и добиться того, что она стала уязвима перед ним?

Ей не оставалось ничего другого, кроме как позвонить ему. Как только она спустится вниз, мать обязательно об этом спросит, и тогда ответить «нет» не получится.

Она отключила зарядное устройство, взяла в руки телефон. Он казался тяжелее, чем обычно, тяжелее и каким-то скользким. Развернула записку, но не смогла заставить себя сесть на кровать для этого разговора, как обычно делала, разговаривая по телефону с Мари, а вжалась в угол рядом с дверью. Потом набрала номер Лудольфа.

– Добрый вечер, Хелена, – произнес он масленым голосом, да так спокойно, словно точно знал, что она позвонит в этот момент. – Могу я вас называть просто Хеленой?

– Да, конечно, – ответила Хелена не задумываясь и тут же пожалела об этом. Поскольку он никак не отреагировал, она почувствовала, что должна объясниться, и поспешно сказала: – Я была в городе, а телефон остался дома.

И услышала, как он рассмеялся.

– Поразительно, хм? Люди, которые каким-либо образом связаны с секретной службой, стремятся не носить с собой телефон…

– Я оставила свой заряжаться, – оборонялась Хелена, спрашивая себя, для чего она это делает. – А в ведомстве нам запрещается иметь их при себе.

– В любом случае спасибо, что перезвонили, – спокойно произнес он. – Мы ведь договаривались прогуляться на прекрасной немецкой природе. До сих пор это не удавалось из-за моего чрезмерно плотного графика, за что я приношу тысячу извинений. Однако в следующее воскресенье я буду свободен, и я слышал, что в Веймаре особенно красиво вдоль берега Ильма.

Хелена невольно кивнула.

– Это правда, – сказала она.

– Тогда как насчет воскресенья в три часа? Я могу забрать вас, если вы согласны.

После всех отговорок, благодаря которым она тянула с ответом, ей, наверное, уже ничего иного не оставалось.

– Да, – и ради матери добавила: – С удовольствием. – Потом что-то в ней восстало против идеи сидеть в машине наедине с Лудольфом фон Аргенслебеном, и она поспешно произнесла: – Мы могли бы просто встретиться у городского замка.

– Вы так хотите? – переспросил он. – Но как вы туда доберетесь?

– На велосипеде… – она остановилась. Плохая идея. Мать наверняка будет настаивать на том, чтоб нарядиться на прогулку, надеть хорошее платье и так далее. Все это не очень хорошо сочеталось с ездой на велосипеде. Хелена пошла на попятную: – То есть… не знаю, можно ли оставить его где-то у замка…

– Говорят, что в новой Германии можно без колебаний оставлять свой велосипед где угодно – все мелкие кражи, которые раньше были обычным явлением, остались в прошлом. – Он засмеялся, но это звучало как-то наигранно. – Хотите проверить данное утверждение?

Нет, на самом деле не хотела. К тому же у нее было смутное предчувствие, что эта прогулка с Лудольфом отнимет у нее все силы и она не сможет доехать до дома на велосипеде.

– Ах, – с трудом произнесла Хелена, – все-таки будет лучше, если вы за мной заедете. Если только это не слишком хлопотно.

– Для вас, дорогая Хелена, не жалко никаких усилий, – ответил он так маслено, что ее ноги подкосились и она медленно, но неудержимо опустилась по стене. – Значит, договорились. Я рад. До воскресенья!

– До воскресенья, – отозвалась Хелена, оторвала телефон от уха и нажала на красную кнопку так сильно, что металл корпуса затрещал.

Выполнено. По крайней мере, можно сказать матери, что она договорилась о встрече.

Как только найдет в себе силы подняться. Ей было дурно. Лучше сначала немного полежать. В идеале здесь, в углу комнаты, где она и так уже сидела.

42

На следующий день первое, что сделала Хелена в своем кабинете, так это глубоко вдохнула, положила пальцы на клавиши, а затем… открыла поиск людей.

Теперь это будет легко. Лудольф добился-таки свидания с ней и, несомненно, не собирался на этом останавливаться, так что пришло самое время отбросить в сторону все опасения и проверить, что о нем известно.

И вообще, считалось ли это личным использованием данных? В конце концов, она – сотрудница Управления национальной безопасности, а Лудольф фон Аргенслебен, судя по всему, что она знала – или, скорее, не знала, – теоретически мог оказаться вражеским агентом, желавшим выведать у нее информацию!

По закону ей следовало запросить у Фелькерс контрразведывательную проверку.

Но, конечно, она не станет этого делать.

Более того: кому бы Фелькерс поручила подобную проверку? Ей, Хелене. Ну хорошо, вероятно, кому-то еще. Но когда речь шла о компьютерах, Хелена доверяла только себе.

По сути дела, она всего лишь сократила всю процедуру. Избавила всех от хлопот и усилий. У рейха другие заботы.

Итак: поиск людей. Лудольф фон Аргенслебен.

Сразу появился. Его фотография на паспорте. Выгодно сфотографирован, явно мастером своего дела. Его персональный гражданский номер. Дата рождения, 3 октября 1907 года. Местожительство: загородная резиденция в Восточной Пруссии. Упоминание родителей, бабушек и дедушек, братьев и сестер. Семейное положение: холост, детей нет. Расовый статус: А.

Но больше там ничего не значилось.

Запросила его банковские данные, но вместо перечня списаний его денежных средств за текущий месяц появилось: «Доступ заблокирован».

Попробовала запросить его номер телефона – тот же результат.

Умопомрачительно.

Она и не знала, что есть люди, чьи данные недоступны.

То есть, конечно, слышала, что нечто подобное произойдет, если попытаться получить доступ к данным самого Адольфа Гитлера. И что за этим последует визит эсэсовцев.

Охваченная неожиданной паникой, она дернула руки вперед, оборвала связь с таблицами телефонов и стерла результат. Весьма тревожно – то, что Лудольф, по-видимому, принадлежал к той же категории людей, что и сам фюрер.

Тревожно также и то, что в некотором смысле это делало его более интересным…

* * *

Наконец обнаружение спрятанных евреев стало проходить настолько упорядоченно, что он смог немного успокоиться и отправиться по следу, на который его невольно натолкнула Цецилия.

Цецилия! Как она теперь поживает? В новостях ничего не появлялось, только то, что Альфреда Шметтенберга видели в опере без сопровождения. Не удивительно, ведь Цецилию передали гестапо, и с тех пор след ее данных затерялся. О ее еврейском любовнике ему было известно только то, что тот пытался бежать на юг через оккупированную Францию, но эсэсовцы поймали его и доставили в концентрационный лагерь Хинцерт – узнать больше не представлялось возможным и никогда не будет возможным.

Да уж. Для них обоих все могло сложиться по-другому, если бы Цецилия вела себя чуть менее глупо. Теперь уже слишком поздно, и во всем она должна винить себя одну.

Оставалась четвертая девушка из его списка, о которой до сих пор ему известно только имя Вера – и вот ему стало известно, что она училась в одном классе с Цецилией Шметтенберг, урожденной Ноллер.

Он уже давно узнал бы больше, если бы таблицы школьной администрации не составлялись так неряшливо. Казалось, что каждая школа разрабатывала свой собственный формат таблицы, называя поля по-своему (вместо «ФамилияИмя» встречались «Фамилия-Имя», «ФАМИЛИЯИМЯ», «Фамилия_Имя» – и это еще самые простые случаи!), так что ему приходилось составлять запросы отдельно для каждой школы.

Что ж, как-никак полезное занятие для тренировки его вновь приобретенных навыков.

В перечне классов гимназии им. Шиллера от 1927 года он наконец-то нашел то, что искал. Цецилия Ноллер окончила гимназию с хорошими оценками, не оставалась на второй год, и все это время в ее классе была только одна Вера: Вера Шнайдер.

Не самое редкое имя, но в таблицах выпускных классов уже указывался и персональный гражданский номер, так что он сразу же отыскал ее в реестре граждан. Там также была размещена фотография для удостоверения личности ребенка и ее первой банковской карты, и эта фотография настолько точно соответствовала воспоминаниям Ойгена Леттке, как будто сделана в тот самый день его позора, когда упомянутая Вера Шнайдер со всей серьезностью требовала выбросить его одежду из чердачного окна, а потом отправить его голым собирать свои вещи на улице. Его, сына героя войны!

Ему достаточно было только подумать об этом моменте, чтобы услышать, как кровь пульсирует в ушах.

Что ж, настанет и ее черед. Она еще как-нибудь за это заплатит.

Вера Шнайдер. Не замужем. Расовый статус «В».

И… с 1937 года проживает в Америке, место жительства неизвестно!

Ойген Леттке невольно вскочил, подбежал к окну, выглянул наружу, прижав руки к внезапно дико пульсирующей груди. Это не могло быть правдой – или? Это просто не могло быть правдой!

Ошибка. Должно быть, это просто ошибка, ошибка данных. Он успокоился, вернулся к компьютеру, закрыл формуляр с данными, который, казалось, издевался над ним. У него есть ее номер телефона, номер ее счета, и ему известно, что можно разузнать, как это сделать, и он может сделать это сам!

Последнее сохраненное списание с ее счета датировано октябрем 1937 года, произведено в ресторане в гамбургском порту. С тех пор на счету оставались всего четыре рейхсмарки, потому что незадолго до последнего списания она обменяла почти все на американские доллары.

А от телефона Вера Шнайдер отказалась за несколько дней до посадки на корабль в Америку.

Ойген Леттке схватил свой блокнот и яростно швырнул его через весь кабинет. Неужели все сговорились против него? Сначала его физические неполадки с Цецилией, теперь эта баба, додумавшаяся сбежать в страну, в которой не было службы связи и регистрации и которая по части использования компьютеров вообще пока еще оставалась развивающейся страной: как он вообще разыщет ее там? Она могла выйти замуж в США, могла быть сегодня «миссис Джон Смит», которую не удастся найти ни одному запросу в мире!

* * *

В один из следующих вечеров Хелена и Артур лежали рядом на кровати, обнаженные, как их создали Бог или эволюция, и снова делали то же, чем занимались уже некоторое время: рассматривали последний презерватив и говорили о том, когда они будут его использовать.

Убежище Артура пахло дровами и сеном, как всегда, и по́том их тел, потому что они уже доставили друг другу удовольствие таким образом, который не мог привести к зачатию.

– Когда-нибудь нам придется им воспользоваться, – заметила Хелена. – Во всяком случае, постоянно рассматривать его – чистое расточительство.

Артур вздохнул:

– Последний раз. Вот что обидно.

– Да, верно, – согласилась Хелена. – Делать это, зная, что это в последний раз…

Она не представляла, где и как раздобыть новые презервативы. Леттке однозначно больше не оставит их в своем ящике – в этом она даже не сомневалась.

– А если мы все-таки попробуем использовать второй раз? – предложил Артур. – Я припрятал несколько предыдущих. Опорожнил, вымыл…

– И речи быть не может, – решительно возразила Хелена. – Слишком рискованно. Поверь дочери медика. Другие уже пробовали и родили замечательных деток. Либо моешь слишком мало, тогда что-то может остаться, либо моешь слишком сильно – ты же видел, что будет потом!

– На этот раз я возьму что-нибудь другое, а не одеревенелую морковь.

– Она не была одеревенелой. Она была круглой и гладкой. А «фроммс» все равно порвался.

Артур снова вздохнул.

– Они, вероятно, специально так делают, чтобы каждый раз нужен был новый.

– Вероятно.

Странно было лежать здесь с Артуром и знать, что она договорилась о встрече с Лудольфом. Хелена ничего не рассказала Артуру – да и зачем, в конце концов, это ведь всего лишь безобидная прогулка в парке на реке Ильм, в воскресный день, когда, наверное, половина Веймара там соберется.

Тем не менее это что-то большее, и тот факт, что ожидаемое окончание ее половых отношений с Артуром совпадало с этим свиданием, казался ей чем-то большим, чем просто совпадением: как будто Лудольф уже приобрел права на нее, и только потому, что сумел превратить ее родителей в своих союзников. Он как бы заставил их пообещать ему свою дочь, и ее собственное одобрение этой договоренности всего лишь формальность, всего лишь вопрос времени. Здесь действовали архаические силы, пробуждались традиции германских первобытных времен, времен – когда женщины были только добычей и имуществом – если вообще все, что об этом рассказывали, правда.

Всё это пронеслось у нее в голове, и тут вдруг у нее возник мощный порыв, наполовину гнев, наполовину паника: безусловное желание хотя бы еще раз сделать то, что она хотела. Хотя бы еще раз дать волю своему желанию, подчиниться чистой похоти без всякой заботы о вчерашнем или завтрашнем дне.

Это произошло само собой, она повернулась к Артуру и позволила своему телу делать то, что ему хотелось. А ее телу хотелось скользить по телу Артура, целовать его, обхватить его сотней рук и почувствовать, как пробуждается его мужское начало.

– Когда-нибудь мы все-таки должны его использовать, – горячо прошептала она ему на ухо. – И кто знает, что будет завтра…

Артур не возражал. И она замлела под ним, позабыв о достоинстве и сдержанности, отдалась ему, словно на самом деле не будет никакого завтра, о котором шептала.

43

Неделя закончилась тем, что Адамек позвал его на совещание в пятницу после обеда, и, к удивлению Леттке, Боденкамп тоже была приглашена. Только они двое и начальник – что еще за новая мода?

Но Леттке, конечно, не подал виду.

По крайней мере, никто не курил.

Наборщице, казалось, самой неловко. Это было заметно по тому, как она сидела на скрипучем старом стуле, сцепив пальцы рук, словно усилием воли хотела раствориться в воздухе.

Адамека, впрочем, как и обычно, абсолютно не беспокоило, как у них идут дела. Он въехал как велогонщик, швырнул на стол папку, до отказа набитую бумагами, и проворчал:

– Как видите, в СС явно не задумываются об экономии бумаги. Они даже пальцем не пошевелят, не написав об этом длинный отчет, не распечатав и не распространив его в энном количестве экземпляров. – Он положил руку на папку. – Здесь отчеты об обысках квартир и арестах в Берлине. Которые, между прочим, оказались чрезвычайно успешными: за исключением двух случаев, СС обнаружили спрятанных евреев, коммунистов или дезертиров по всем адресам, которые мы определили, и нельзя исключать, что эти две неудачи произошли потому, что кто-то предупредил заинтересованных лиц. Этот итоговый отчет пришел по электронной почте вместе с пятью или шестью электронными письмами от самого Гиммлера, который не может прийти в себя от восторга. Н-да, а потом пришло вот это, да еще и курьером. Сначала я подумал, что они сумасшедшие, раз отправили все это мне, но потом я немного почитал и должен признать, что у такого подхода есть свои преимущества.

Леттке взглянул на Боденкамп, чье лицо исказилось, словно в любой момент она готова разразиться слезами. Типичный женский приступ жалости, очевидно. Считает себя виноватой в судьбе обнаруженных евреев.

Существовали же веские причины, почему женщинам поручали заниматься программированием, а мужчин привлекали, когда нужно сделать то, что должно быть сделанным. Надо будет ему при случае донести эту мысль до Адамека.

Тот раскрыл папку, перелистал действительно внушительную стопку бумаг.

– В каждом отчете, среди прочего, подробно описывается то, как выглядело каждое найденное убежище. И в этом отношении люди проявляли прямо-таки удивительное воображение. Агенты СС находили шкафы с двойными задними стенками, пустоты под досками пола, фальшивые книжные полки, да, и даже подвесные системы под кроватями, с помощью которых кто-то мог привязать себя так, чтобы его не было видно, если заглянуть под кровать обычным образом. Причем в такие укрытия люди забирались только в случае обыска. Разумеется, если есть достоверная информация, что в доме проживает больше людей, чем зарегистрировано, то всего лишь вопрос времени, когда лишних найдут.

Он продолжил листать, разделил стопку бумаг.

– Но описаны также некоторые укрытия, которые обнаружены с трудом. Удивительно, во скольких домах можно оборудовать секретные комнаты. Агенты СС выявили расширенные чердаки, скрытые подвалы и хитрые пристройки, конструкции, которые обнаруживают огромные затраты преступной электроэнергии. Все это навело меня на мысль попытаться разыскать спрятанных людей, используя в качестве индикаторов данные о покупке определенных предметов. Например, важную роль в большинстве укрытий играли чердачные лестницы – может, мы выследим еще больше «подводных лодок», просто учитывая покупателей подобных лестниц?

Дрожь пронзила наборщицу программ, когда она порывисто подняла руку.

– Мои родители тоже купили чердачную лестницу, но они никого не скрывают. Смею предположить, что большинство случаев окажутся безобидными. Это означает, что, если вы отправите агентов СС ко всем покупателям чердачных лестниц, наш показатель успеха незамедлительно рухнет.

Леттке уловил, что она хотела сказать, и добавил:

– И тогда энтузиазм рейхсфюрера исчезнет в один миг.

Адамек нетерпеливо кивнул.

– Да, конечно, я и не предполагал поступать настолько незатейливо. Скорее думаю, что возможны комбинации покупок, указывающие на строительство укрытия – например, если кто-то покупает чердачную лестницу, изоляционный материал и походный туалет. Что-то в этом роде. – Он снова сложил отчеты в одну стопку. – Мне важно выследить спрятанных людей, которых невозможно обнаружить по повышенному потреблению калорий. Уверен, что от нас ускользнуло еще множество случаев. Подумайте только о раскладе, когда большая семья принимает кого-то еще, а в ней, возможно, есть несколько плохих едоков, тогда им даже не придется никого ограничивать в питании и среднее потребление калорий останется в пределах нормы. Кроме того, из-за войны во многих районах сейчас нельзя купить столько продуктов, сколько захочешь, а только те, которые еще есть. В некоторых местах уже локально устанавливают норму выдачи: это, конечно, подрывает нашу систему!

– Мы можем, – предложил Леттке, решивший, что пришла пора взять инициативу в свои руки, – проанализировать отчеты, составить различные комбинации покупок и проверить, какие из них помогут обнаружить реальные случаи, а также соотношение между количеством таких обнаружений и числом прочих совпадений.

– Точно, – сказал Адамек. – Идеальной будет комбинация покупок, которая вообще встречается только у людей, скрывающих нелегалов.

– Мы, несомненно, найдем ее не сразу, – предположил Леттке. – Но можем попытаться нащупать такую комбинацию. И отыскать тех, кто не выделяется повышенным потреблением калорий.

– Так и поступим. – Адамек захлопнул папку с документами, обхватил ее скрепляющей резинкой и толкнул через стол. – А точнее, вы двое, как проверенная команда. – Он откатился немного назад в знак того, что считает встречу оконченной. – Держите меня в курсе.

Позже, в коридоре, Леттке вручил толстую папку с документами Боденкамп и сказал:

– Прочитайте и разработайте концепцию того, как нам поступить. Потом мы ее обсудим.

* * *

Ойген Леттке нетерпеливо закрыл за собой дверь, вытеснив мимолетное чувство беспокойства при мысли о том, что переложил всю работу на Боденкамп. Она-то уж точно все сделает. Ясно, он взвалил на нее еще и разработку концепции, но почему бы ей не решить этот вопрос? Не так уж это и сложно. А даже если и так, вряд ли она пойдет жаловаться. Она же точно знала, что он держит ее на крючке.

Разве нет? По меньшей мере в том случае, если она еще не додумалась, что владение презервативами делало его таким же уязвимым, как и ее их кража.

Не важно. В данный момент у него не было желания заниматься странными домыслами Адамека. Ему пришла в голову мысль, как еще можно разыскать Веру Шнайдер, и он не мог дождаться момента, чтобы осуществить свою идею.

Леттке включил свой компьютер, посмотрел в окно, пока экран медленно загорался. Над городом навис густой светлый туман, окутывая все вокруг, давая приятное ощущение защищенности. Что также хорошо против воздушных ударов: английские бомбардировщики не летали в таком тумане. Хотя они и без того утихли. Сколько воздушных тревог было в Веймаре в этом году? Две или три, не стоит упоминания. В прошлом году их было больше тридцати. Как бы то ни было, англичане добрались до Веймара только один раз, весной 40-го, довольно дилетантская операция, которая почти не нанесла ущерба.

Компьютер готов к работе. Пальцы Леттке дрожали от волнения, когда он положил их на клавиши. Глупости: и что же он предпримет, если найдет Веру Шнайдер в США? Сейчас война, так что он не сможет просто поехать туда. Поэтому она с таким же успехом могла бы жить на Луне.

Но почему-то это не имело значения. Желание узнать, где она находится и чем занимается, было сильнее всех разумных доводов против.

Идея заключалась в следующем: даже если Вера Шнайдер покинула Германию в 1937 году, у нее наверняка оставались друзья и знакомые, с которыми она хотя бы некоторое время после отъезда поддерживала или, возможно, все еще поддерживает связь. Поскольку такое общение осуществлялось через глобальную сеть, соответствующие электронные письма и сообщения должны находиться в хранилищах данных НСА, и, если ему удастся их отследить, возможно, там содержатся упоминания о ее местонахождении и условиях жизни: первое, что рассказывают друзьям и семье, находясь за границей.

Как ни странно, но то обстоятельство, что шла война, сыграло ему на руку: ведь пока нормальное почтовое сообщение между воюющими странами практически прекратилось, электронная почта по-прежнему работала. Конечно, все электронные письма прочитывались и, при необходимости, подвергались цензуре, прежде чем они пересекали границу, но поскольку это в основном делалось специальными компьютерами, то не представляло особых неудобств.

Итак, Леттке начал с запроса, с кем до отъезда Вера Шнайдер часто разговаривала по телефону или обменивалась сообщениями и электронными письмами. Так у него появился список персональных номеров граждан, по которым он впоследствии вручную отыскивал данные. Боденкамп, вероятно, изящно решила бы эту задачу при помощи нескольких скобок и нового запроса, но у него попросту не хватало терпения на поиск такого решения. Да их не так уж много. В списке он обнаружил ее родителей и младшую сестру, к тому же ряд женщин того же возраста, что и она, все они жили в Берлине. Одна из них, некая Гертруда Куль, скорее всего, являлась кем-то вроде ее лучшей подруги; с ней Вера Шнайдер обменивалась сообщениями больше, чем со всеми остальными, вместе взятыми.

Пока что все шло хорошо. Леттке сохранил этот список и взял его за основу для дальнейших запросов.

Следующий позволил ему определить, кто из указанных лиц после отъезда Веры Шнайдер получал телефонные звонки из США или сам совершал их. До войны это вообще не было проблемой.

Список результатов оказался удручающе коротким. Два звонка родителям сразу после прибытия в Штаты, с двух разных номеров, которые, как удалось выяснить Леттке благодаря базе данных его американского проекта, принадлежали двум нью-йоркским гостиницам. Можно отчетливо представить себе содержание этих разговоров: «Я на месте – поездка была долгой – небоскребы здесь невероятно высокие – я сейчас в гостинице в одном из них – посмотрим, что будет дальше».

Или что-то в этом роде.

А в самом деле, Вера Шнайдер эмигрировала одна или с кем-то, с мужчиной например? Это, несомненно, как-то определялось по базам данных о пересечении границы и о переправах на кораблях, но для этого ему придется обратиться за помощью к Боденкамп, чего ему в данный момент абсолютно не хотелось. Кроме того, такой вариант его не устраивал.

И он приступил к составлению запроса, на который возлагал самые большие надежды: поиск электронных писем, отправленных Верой Шнайдер из Америки своим близким.

Проблема заключалась в том, что он не знал адреса отправителя. Да и как его узнать? В Штатах все организовано совершенно иначе, чем здесь. Там нет ведомства, которое четко и понятно присваивает электронные адреса, но каждый, кто подключал компьютер к глобальной сети, мог назначить такой адрес как вздумается.

Но, возможно, подумал он, это вовсе и не проблема. Если она писала своим подругам или родителям электронные письма, то наверняка заканчивала фразой вроде «с наилучшими пожеланиями, Вера». Значит, он сможет найти ее электронную почту, если просто отфильтрует все электронные письма, полученные ее близкими, в соответствии с тем, не содержится ли в них слово «Вера».

Такой запрос займет довольно много времени, поэтому он дважды или трижды проверил каждую скобку и знак препинания, прежде чем нажал команду «Выполнить».

Процесс длился даже дольше, чем он ожидал. Казалось, строка состояния застыла, процент выполнения увеличивался на одно деление только тогда, когда его охватывало чувство, что он сделал что-то не так и вообще лучше покончить с этим делом. Кроме того, время от времени появлялось сообщение о «проблемах с доступом к ХД 163», которое ни о чем ему не говорило.

Нужно будет при случае спросить у Боденкамп, что за этим кроется.

Но не сегодня. Сегодня он дождется, когда будет достигнуто 100 процентов.

Пока что отображался уровень 4 процента. Скорее всего, запрос обработается даже не сегодня.

Пусть и так.

* * *

Что это такое с Леттке? Еще на совещании у Адамека он то и дело так странно смотрел на нее, а теперь что? Поручил ей то, что на самом деле являлось его работой, – что это – своего рода признание? В обмен на то, что она немного обучила его СЯЗ? Вероятно, даже слишком много, если посмотреть, для чего он это использовал.

Или же он просто разленился?

В любом случае это дело теперь висело на ней. Она поволочила толстую папку через лестничную клетку, обхватив ее двумя руками и с трудом открывая тугие маятниковые двери плечом, коленями и локтями.

Каким безжизненным выглядело сегодня ведомство! В коридорах никого, во всем здании царила такая жуткая тишина, словно за каждой дверью кто-то лежал мертвым на полу. Казалось, весь мир затаил дыхание – или ей только почудилось?

Возможно, это как-то связано с туманом, подумала Хелена, когда наконец добралась до своего кабинета и сумела отпереть дверь, не разбросав содержимое папки по полу коридора. За окном царила густая серость, как будто весь остальной мир исчез, даже очертания противоположной стороны улицы скорее угадывались, чем были различимы.

Хелена села, ощущая невероятную усталость. Которая, конечно, имела некоторое отношение к вчерашнему вечеру с Артуром. Их встреча оказалась такой насыщенной, как практически никогда раньше, настолько взбудоражила ее, что после возвращения в родительский дом она с трудом заснула.

Или это уже лихорадочное состояние? Простуда заявила о себе? Которую, несомненно, следовало воспринимать как попытку ее тела избежать свидания в воскресенье.

Только попытка спастись бегством не поможет. Если она сляжет с температурой, Лудольф, безусловно, появится у ее постели, вооружившись букетом цветов, и такой поворот событий нравился ей еще меньше, чем надвигающаяся прогулка по парку вдоль реки Ильм.

Она убрала с папки резинки, разложила перед собой содержимое, приготовила блокнот с ручкой и начала читать, пусть и неохотно. Удручающее чтение. На сухом канцелярском немецком языке подробно описывалось, как тот или иной штурмбанфюрер велел взломать входную дверь или провести обыск квартиры, как «лицам, оказывающим сопротивление, угрожали применением огнестрельного оружия», как измеряли чердаки и подвалы и сравнивали с сохраненными чертежами зданий, как пробивали ложные стены, отслеживали электрические провода и тому подобное.

И, наконец, имена обнаруженных! Аншель Бланкфайн, Исав Боргенихт, Измаэль Драйфус, Соломон Эрлихстер, Саул Фридлендер, Ребекка Хоровитц, Лана Оффенбах, Сара Ульштайн… Им не было конца. И за каждым именем отмечалось, куда вывезли то или иное упомянутое лицо: в КЦ лагерь Аушвиц, в КЦ лагерь Треблинка и так далее. Тех, кто их прятал, тоже увозили в ближайшую тюрьму.

Снова и снова Хелену охватывало отчаяние и даже ненависть к себе. Именно она отправила этих людей в лагеря – в лагеря, которые, вероятно, доведут их до смерти, точно так же, как Дахау довел до смерти дядю Зигмунда, уничтожив и истребив его еще до возвращения. Да, он вернулся, но сегодня, оглядываясь назад, она видела, что он стал лишь тенью самого себя, что лагерь не оставил ничего от того, что характеризовало дядю, которого она любила и которым восхищалась в детстве.

Она продолжила работу – в конце концов, что еще ей оставалось? Взяла список, который они отправили в СС для поисков в Берлине, и рядом с каждым адресом отметила тип укрытия: чердак, подвал, пристройка и так далее.

Иногда даже не было никаких укрытий. К одной одинокой женщине на улице подошла совершенно незнакомая ей женщина и спросила, не знает ли она об убежище от гестапо, и женщина просто ответила: «Пойдемте со мной». А потом незнакомка, еврейка, жила вместе с ней в квартире, просто так. Они ели простую, дешевую еду, чтоб денег хватало на двоих, и так прошло больше года, и, вероятно, так продолжалось бы еще и дольше, если бы Хелена не составила тот список. Потребление калорий все же их выдало, ведь человеку необходимо определенное количество калорий, чтоб насытиться.

Наконец Хелена составила первый обобщенный запрос, в котором перечислила людей, когда-либо покупавших чердачные лестницы, дверные петли и походные туалеты, – именно так, как предлагал Адамек. Когда она сравнила результат со своим списком, этот подход оказался неожиданно точным, а когда она исключила петли и дополнительно ограничила запрос покупками, совершенными близко по времени – для этого уже нельзя было ограничиться одним СЯЗ, ей пришлось немного программировать, – результат таинственным образом полностью совпал с ее списком. Когда она проверила адреса, которые появились в дополнение к уже известным местам поимки «подводных лодок», то обнаружила, что везде без исключения имеет место повышенное потребление калорий, слегка превышающее границу, которую они относительно произвольно установили для вычислений.

Другими словами, новый индикатор действительно позволит обнаружить больше нелегалов.

Хелена потерла руки и предпочла бы немедленно удалить эту программу оценки данных. Но не стала, а вместо Берлина запустила ее по данным Веймара.

И результат оказался именно таким, которого она опасалась: на самом верху списка значилось имя Отто Ашенбреннер.

44

То, что она увидела это имя на экране своего компьютера, стало для нее настоящим шоком. Хелена смотрела на него, не отводя глаз, чувствовала, как по ее телу разливается дрожь, и ожидала, что в какой-то момент беспомощно разразится слезами, не в силах сопротивляться.

Но этого не произошло. Дрожь быстро исчезла, и ею овладело нечто вроде смеси бессильного гнева и глубокого восхищения. Какая очевидная мысль! Настолько очевидная, что она и сама могла бы додуматься!

Конечно, по покупкам человека можно многое о нем узнать. Например, что он ел. А по тому, что он ел, можно получить представление о его здоровье. Тот, кто покупал много алкоголя, с большей вероятностью пьющий человек, в сравнении с тем, кто никогда его не покупал.

А тот, кто регулярно покупал больше продуктов, чем в среднем может потребить один человек, либо был толстым (что, в свою очередь, можно проверить по таблицам, составляемым на основе медицинской документации, где, помимо прочего, указывался текущий вес тела каждого немца), либо много выбрасывал – или кормил кого-то, о ком государство ничего не знало. Это лежало в основе ее первого исследования.

Но, конечно, этим все не ограничивалось. По тому, что кто-то покупал, можно выяснить, как он проводит свое свободное время, какие у него пристрастия и неприязни; увидеть отношение к личной гигиене, к моде (с каждым годом войны это становилось все менее показательным), есть ли у него домашние животные и какие.

И – скрывает ли он кого-нибудь. Неудивительно, что оценка была еще более точной, если игнорировать покупку дверных петель и обращать внимание на близость по времени двух других покупок: во многих домах с давних времен чердачные заслонки, но те, кому редко приходилось подниматься на чердак – чтобы проверить, не прохудилась ли крыша или раз в год спустить оттуда елочные игрушки или что-то подобное, – просто приставляли обычную лестницу. Только когда приходилось часто подниматься на чердак, удобнее было установить выдвижную складную лестницу.

А если кто-то в то же время покупал походный туалет, то существовала высокая вероятность – он сделал это не из-за внезапно обнаруженной любви к походам (можно еще проверить, владеет ли такой человек палаткой или любой другой походной утварью, вспомнила Хелена), а потому, что он устроил на чердаке небольшое секретное жилище.

Кто мог догадаться, что тем самым себя выдаст?

Хелена подумала о Мари с Отто и их младенце, о ферме, которой они сегодня занимались, о времени, проведенном во время сельской службы на ферме родителей Мари, о ее брате-озорнике, чуть не умершем от воспаления легких и с тех пор больше не шалившем, – и об Артуре, ее Артуре, который в своем укрытии среди сена ждал окончания войны.

Артур, которого расстреляют, если найдут.

Мари и Отто, которых заключат в тюрьму, если узнают, что они прячут Артура.

Хелена мрачно сдвинула брови, решительно сжала руки в кулаки. Она должна предотвратить это!

Вопрос только в одном – как?

Проще всего было бы добавить в поисковую программу команду:

Если Фамилия Равно» Ашенбреннер«

То

Отобразить <– Нет

Тогда, что бы ни случилось, в списке результатов никогда не появятся имена Мари и Отто, и они оба будут в безопасности, как и Артур.

Но это сработает только в том случае, если никто, кроме нее, никогда не увидит программу. Но на такое нельзя рассчитывать, напротив, Фелькерс регулярно выборочно просматривала работы всех наборщиц программ, и оценки, производившиеся не с помощью СЯЗ, а специально написанной программой, обычно вызывали ее интерес.

Другими словами, поскольку ожидаемо, что ее программу непременно кто-нибудь прочитает, такая манипуляция вообще может оказаться предательской.

Какие у нее еще есть варианты? Попытаться отговорить Адамека от данной затеи. Предоставить неверные результаты исследования и заявить, что такой метод, вопреки ожиданиям, недостаточно эффективен.

Или попытаться все больше и больше усложнять процесс, точно так же, как она делала с табачным проектом Леттке, и продолжать до тех пор, пока Адамек не утратит интерес и не откажется от этой задумки.

Только это не так просто. В прошлый раз Леттке приходилось верить тому, что она ему говорила, но теперь он сам мог записать большинство обычных запросов: если заявить, что комбинация чердачной лестницы и походного туалета не дает значимых результатов, то он сможет это проверить меньше чем за полчаса.

В конце концов, Адамеку могла прийти в голову идея подключить к проекту еще нескольких наборщиц программ. И, что не менее важно, он умел читать программы – и он утверждал это не без оснований: тот, кто был способен понять, что ее первая программа в НСА в свое время не имела ничего общего со схемой Кампфмюллер, действительно умел читать программы!

Нет, об этом можно забыть. Обмануть Адамека ей не удастся.

Но что же ей тогда делать? Все варианты были исчерпаны. В ее мозгу царила только отчаянная пустота. Ей стало по-настоящему дурно. Она прикинула, успеет ли добраться до туалета – скорее всего, нет, – как вдруг ей стало ясно, что ей нужно сделать. В тот же момент тошнота исчезла, словно ее никогда и не было.

Если не получится манипулировать программами анализа – значит, ей просто нужно манипулировать данными!

Если Отто никогда не покупал чердачную лестницу, то соответствующая программа анализа его и не найдет.

А единственным доказательством того, что он ее покупал, была строка в таблице БАНК. РАСХОДЫ.

Ну, конечно, это совсем не единственное доказательство. В принципе, манипуляцию данными тоже можно обнаружить – только гораздо, гораздо сложнее. Надо проверять все кассовые чеки, счета и так далее, которые большинство людей так или иначе выбрасывало, провести своего рода инвентаризацию всего населения, что практически неосуществимо.

Тем не менее даже если бы и выяснилось, что данные изменены, то будет невозможно обнаружить, что изначально было указано в соответствующем поле. Хотя Хелена и не имела представления о том, каким образом вообще сохраняются данные, но она точно знала: одной из наиболее важных характеристик компьютеров является то, что хранимые данные можно изменить; весь принцип работы таких машин логически основывался на этом.

Она вспомнила о резервных копиях. Будет это проблемой? В каждом из трех хорошо охраняемых бункеров, расположенных далеко за пределами Веймара – так, по крайней мере, говорили, – находилось ровно столько же хранилищ данных, сколько и здесь в большом зале, и каждую ночь все данные, которые там были, копировались в хранилища одного из двух бункеров, а по выходным – в третий. Это означало, что если что-то произошло, то можно обратиться к данным предыдущего дня, двухдневной давности или тем, что сохранились в прошлые выходные.

Теоретически, конечно, она могла бы изменить и данные в этих бункерах, хотя и не знала, как к ним добраться на практике. Но в действительности в этом нет необходимости: по истечении недели информация о том, кто когда покупал чердачные лестницы или походные туалеты, будет везде одинаковой.

Хелена потянулась за блокнотом. Лучше всего начать прямо сейчас.

* * *

Появился первый результат поиска, очень длинный номер. Леттке старательно переписал его, потом открыл второй процесс, запустил программу поиска электронных писем и ввел номер. Наверняка можно поступить и более ловко, просто он не знал как, и в данный момент это не имело значения.

Письмо было датировано октябрем 1937 года, и адрес отправителя гласил вера: шнайдер::университет: нью-йорк: сша, а адресовано именно той Гертруде Куль, которая, как предполагал Леттке, была ее лучшей подругой.

Вера Шнайдер писала:

Дорогая Гертруда,

у меня наконец-то снова есть доступ к электронной почте! Так что я должна проверить, действительно ли электронное письмо найдет дорогу до тебя через глобальную сеть.

В целом повседневная жизнь постепенно налаживается. У меня теперь есть небольшая каморка, всего лишь комната, но с собственными кухонными принадлежностями и холодильником, а стирать здесь можно в прачечных на каждом углу. Учеба началась хорошо, все дружелюбны, и вообще большинство американцев очень открыты и вежливы, с ними легко завязать беседу, все готовы помочь, если ты не можешь с чем-то разобраться.

Мой английский становится все лучше и лучше, как мне кажется, и, кстати, я не единственная иностранка, здесь есть французы, норвежцы, итальянцы и некоторые азиаты, хотя мне еще предстоит выяснить, откуда они. Мне нелегко привыкнуть ко всем этим непривычным единицам измерения, которые применяются в повседневной жизни. Температура измеряется в градусах по Фаренгейту, самой причудливой шкале, которая только существует. Жидкости измеряются в галлонах или унциях, причем между этими двумя единицами измерения, кажется, нет никакой значимой связи. Расстояния указываются в милях, что, возможно, имеет смысл в такой огромной стране, чтобы сразу не испугаться цифр, но меньшие расстояния измеряются в футах – ох, сплошная неразбериха. Нужно действительно радоваться тому, что в Америке в сутках 24 часа, а в часе – 60 минут!

Ну, для первого раза достаточно. Напишу больше, если ты мне ответишь и у меня будет доказательство, что письмо дошло и стоит писать дальше.

С любовью, твоя Вера

Приятное чувство успеха охватило Ойгена Леттке. Значит, он все-таки нашел ее! Мир, как оказалось, недостаточно велик, чтобы избежать его ловушек, расставленных с помощью данных!

Значит, она уехала учиться в Штаты. Эта информация не была очевидной из того, что он узнал о ней раньше. На самом деле, странно – теперь, когда он знал, что искать, выяснить было нетрудно: Вера Шнайдер выиграла стипендию, которую Американское посольство в Берлине ежегодно назначало до начала войны. Участники конкурса предоставляли эссе на английском языке по заранее утвержденным, довольно америкоцентричным темам. Вера Шнайдер написала лучшее эссе о юности Джорджа Вашингтона, а затем отправилась на один учебный год в США изучать американскую историю.

Один год. Возникал вопрос, почему она не вернулась в 1938 году.

* * *

Все-таки изменить данные о покупках оказалось не так-то просто.

Первая проблема заключалась в том, что у Хелены вообще не было полномочия изменять платежные данные. Это позволялось делать только процессорам банковских систем. И, разумеется, руководителю технической службы, который управлял компьютерами и хранилищами данных, и ему разрешалось делать все, что технически возможно: изменять банковские таблицы, если бы он осмелился. Технические специалисты не имели ни малейшего представления о данных, их значении и способах обработки – знали только, как поддерживать машины в рабочем состоянии.

У Хелены же, как наборщицы программ и оператора данных, был пароль, позволяющий только считывать данные. Чего вполне хватало для ее обычной работы. Но план по спасению Артура и Ашенбреннеров путем манипулирования сохраненными платежными данными в обычных обстоятельствах провалился бы из-за того, что она вообще не могла внести изменения в любые данные.

В обычных обстоятельствах, как уже сказано. Потому что за время работы над проектом «Летучий песок» она узнала, как работают системы безопасности, и продвинулась так далеко, как почти никому не удавалось, и научилась, как перехитрить, обойти и обмануть систему безопасности: долгие годы Хелена практически не делала ничего другого.

Так что в действительности проблемы не существовало, ей не пришлось прикладывать большие усилия, чтобы применить полученные знания к компьютерной системе НСА. Примерно через час хитрых манипуляций удалось присвоить себе так называемое право администратора, позволяющее по собственному усмотрению назначать пользователю дополнительные права или ограничивать их, например, право вносить записи в определенную таблицу. Это показалось ей самым незаметным способом сделать все, что она хотела, потому что, если когда-нибудь заметят, что в ее профиле пользователя было активировано право администратора, она сможет заявить, что ничего не знала, и, если повезет, это сочтут оплошностью при настройке ее учетной записи.

Вторая проблема выглядела сложнее. Нельзя просто заменить в записи о списании купленный предмет на другой по своему усмотрению или вовсе его удалить. Каждая покупка соотносилась с продажей, и баланс между ними должен оставаться верным в любое время. Существовали программы, которые это регулярно проверяли и подавали сигнал тревоги, если что-то не так (по разным техническим причинам иногда случались ошибки или задержки в списаниях). Следовало поместить приобретенный предмет в запись о другом списании, которое было совершено в тот же день, по возможности даже в то же время и, прежде всего, по той же цене, и наоборот.

Отто, например, купил чердачную лестницу 21.01.1935 в 15:12 и заплатил за нее 58 рейхсмарок. После недолгих поисков Хелена нашла некоего Эрнста Пельцера, проживающего недалеко от Эрфурта, который в тот же день купил дрель за 58 рейхсмарок, правда, в 11:44. Хелена написала небольшую программу, которая сначала получила право изменять платежные данные, затем поменяла в записях о списании купленные предметы и точное время покупок, а вслед за этим аннулировала право изменять платежные данные. Прошло около двух секунд, и Отто Ашенбреннер 25.01.1935 в 11:44 купил дрель, а Эрнст Пельцер в 15:12 купил чердачную лестницу, и никто не сможет доказать обратное. А поскольку Отто теперь уже не покупал чердачную лестницу, то покупка походного туалета не имела значения; в свою очередь, Эрнст Пельцер никогда не покупал походного туалета, так что его покупка чердачной лестницы тоже не вызывала подозрений.

И действительно, когда она снова запустила программу анализа, имя Отто Ашенбреннера больше не появлялось.

– Ух! – пробормотала Хелена, почувствовав, как камень с души свалился.

В следующее мгновение зазвонил рабочий телефон.

* * *

Прочитав еще несколько электронных писем, Леттке целиком сосредоточился на переписке между Верой Шнайдер и ее подругой Гертрудой. Своим родителям она тоже писала, но всегда кратко и лишь незначительные вещи, которые обычно пишут, чтобы обеспокоенные родители оставались довольными. Письма же к подруге Гертруде, напротив, были настоящими новеллами. Вера Шнайдер в мельчайших подробностях описывала жизнь в университете, американскую повседневность, свои впечатления от Нью-Йорка, текущие душевные состояния – словом, всю свою жизнь.

Волнительно читать все это. Вторгаться в интимную переписку двух подруг, которые безудержно доверяли друг другу всё: свои влюбленности и подавленные мысли, любовные приключения, а также половые трудности. Это напомнило Ойгену Леттке прежние времена, когда он проникал в чужие квартиры не для того, чтобы воровать, а только чтобы внимательно осматривать их, выдвигать каждый ящик и заглядывать в каждый шкаф.

Здесь в этом не было никакой необходимости. Две женщины охотно выдвигали для него все ящики, открывали каждую дверцу шкафа, и к тому же объясняли ему, что в них можно увидеть.

Как будто он сам присутствовал, когда Вера Шнайдер познакомилась на университетской вечеринке с молодым студентом-физиком по имени Пол Миллер. Узнал, что у того были глубокомысленные темно-карие глаза и стройный зад, который очень понравился Вере, как и все остальное в молодом человеке. «Вообще, – писала она, – он совсем не похож на того, кто в моем представлении интересуется атомами, галактиками и всеми подобными вещами. Я всегда считала, что такие мужчины должны быть рассеянными и скучными, но Пол совсем не такой! Напротив, он очень остроумный. Кажется, я никогда в жизни не смеялась так сильно, как во время нашей беседы».

Но все равно потом на протяжении нескольких электронных писем она задавалась вопросом, может ли Пол Миллер помимо атомов и галактик заинтересоваться еще и ею. Она была настроена скептически, а ее подруга Гертруда, наоборот, оптимистично, и в конце концов Гертруда оказалась права, потому что 20 января 1938 года Пол впервые поцеловал Веру, и ей понадобилось несколько страниц, чтобы описать этот поцелуй, а пять дней спустя в его студенческой каморке она позволила ему затащить ее в постель. Эта встреча тоже описывалась без всякой скрытности и в таких четких подробностях, что Леттке заметил у себя отчетливую физическую реакцию. Так или иначе, упомянутый Пол Миллер обладал не только стройным задом, но, очевидно, и в остальном был великолепно сложен, хотя и неопытен в интимных вопросах. Однако последующие дни они со всей самоотдачей посвятили себя исправлению этого недостатка.

Правда, очевидно, о контрацепции они не задумывались, и спустя почти три месяца после начала романа с великолепно сложённым студентом-физиком последовало паническое электронное письмо Гертруде Куль, в котором сообщалось, что Вера Шнайдер беременна, о боже, беременна! Что же ей теперь делать, спрашивала она подругу: рассказать ему? Или внезапно покончить с делом и вернуться в Германию? Сделать аборт?

Гертруда убедила ее рассказать о случившемся, он все-таки тоже к этому причастен, и после некоторых рассуждений (четырнадцать писем за одни выходные!) Вера сделала над собой усилие и поставила своего любовника перед фактом.

Правильный шаг, сообщила она подруге в следующем письме, потому что Пол не только не расстроился, но и сразу же сделал ей предложение. Которое Вера, разумеется, с радостью приняла.

«Если я выйду за него замуж, – писала она подруге, – то будет очень приятный побочный эффект, потому что я, как жена американца, получу бессрочный вид на жительство и, следовательно, смогу остаться в Америке, и, как ты уже наверняка догадалась после всего, что я тебе рассказывала, это представляется мне чрезвычайно приятной перспективой».

Вот и объяснение, почему она не вернулась, подумал Леттке. Ушлая девица.

В дальнейших письмах она описывала первую встречу с родителями Пола, которые жили в солнечной Калифорнии и не возражали против хорошенькой немецкой невестки, затем приготовления к женитьбе. Объясняла, какие нужно получить документы и какие совершить действия, чтобы ее родители могли приехать на церемонию бракосочетания в Штаты, и они, со своей стороны, не так уж и были рады отдать дочь человеку из чужой страны.

Сама свадьба стала шумным праздником, и после Вера Шнайдер написала своей подруге: «Отныне я миссис Пол Миллер. Другими словами, прежняя Вера Шнайдер исчезла с лица земли».

Леттке откинулся назад, вытянул руки, чтобы снять напряжение в плечах, и подумал: «Ты так думала. Но я все равно тебя нашел».

* * *

Хелена неподвижно смотрела на звонящий телефон, пока в ее голове быстро сменялись мысли. Ее происки уже раскрыты? Снимать ли вообще трубку? Уже поздно, и, несмотря на туман снаружи, она задернула затемняющие шторы – разве можно предположить, что она еще не завершила рабочий день?

Но поскольку телефон продолжал звонить, она наконец подняла трубку.

Это был Леттке. Он казался чем-то недовольным.

– Послушайте, мне только что звонил Адамек. Хотел узнать, есть ли у нас какой-нибудь результат.

Хелена почувствовала одновременно облегчение и возмущение.

– Это так быстро не делается! – воскликнула она. – Это непросто!

– Именно так я ему и сказал. На всякий случай, вдруг он вам тоже позвонит: такова наша позиция. И официально мы, конечно же, вместе разрабатывали концепцию.

– Разумеется, – ответила Хелена.

– Хорошо. У меня сейчас в работе другая вещь, которая не может ждать. – Он откашлялся. – Кстати, как на самом-то деле продвигается работа?

Хелена замешкалась.

– Ну, как я уже сказала – это непросто. Мне понадобится еще какое-то время.

– Понимаю. Хорошо, может, мы в понедельник сядем вместе и посмотрим, что у вас получилось.

– Да, хорошо.

Когда он повесил трубку, Хелена заметила, что вся вспотела. Видимо, на подобные вещи ее нервы не были рассчитаны.

Вскоре Адамек действительно сам позвонил ей, тоже поинтересовался, как продвигается дело и когда рассчитывать на результаты. Она объяснила, что сейчас отрабатывает план действий, полученный от Леттке.

– Понимаю, понимаю, – сказал Адамек, ненадолго задумался и спросил: – Сможем поступить так, независимо от того, какие у вас сегодня будут результаты, в любом случае держите меня в курсе? Хочу на выходных поразмышлять на эту тему.

Каким-то безумным образом именно эти слова заставили полуосознанную мысль в голове Хелены превратиться в безрассудный план.

– Я могу так сделать, – произнесла она твердым голосом. – Впрочем, я в любом случае собираюсь быть здесь еще долго.

– Не важно. Завтра утром прочитаю электронную почту из дома. – У начальника даже дома есть компьютер, подключенный к ведомству через безопасное соединение. – Благодарю.

Хелена повесила трубку, несколько раз глубоко вздохнула и потянулась за своим блокнотом. То, что нужно было сделать, уже предстало перед ее внутренним взором полностью готовым, но всегда лучше проследить ход мыслей на бумаге.

План состоял в том, чтобы повторить то, что она сделала для Отто, для всех, кто когда-либо покупал чердачную лестницу и походный туалет примерно в одно и то же время. За исключением тех, у кого уже обнаружили нелегалов, разумеется.

Однако это был замысел совершенно чудовищных масштабов, и осуществить его за один вечер не представлялось возможным. Сначала следует оценить, сколько вообще таких случаев; затем по каждому отдельному случаю найти подходящую пару для обмена и наконец произвести обмен.

Одним из преимуществ, которое ей поможет, было то, что банковские таблицы размещались в самых быстрых хранилищах данных и, кроме того, были тщательно проиндексированы и оптимизированы для максимально быстрого доступа: поскольку от платежей в конечном итоге зависела вся экономика, имели смысл все возможные затраты.

Другими словами, обработка данных осуществлялась быстро, гораздо быстрее, чем ожидалось. Вообще всё происходило быстрее, чем ожидалось. Временами у Хелены возникало чувство – ее пальцы работают независимо от нее, словно ей нужно только наблюдать за тем, как они набирали программы, копировали и настраивали схемы, тестировали вызовы и вставляли запросы безопасности. Это была работа в бешеном ритме, работа, как будто ее уносило вниз по течению могучей неудержимой реки, бурлящим течением через пороги и препятствия. Ни колебаний, ни заблуждений, ни сомнений. Она настолько погрузилась в то, чего хотела достичь, что казалось, словно в комнате никого не было и все происходило само по себе.

И вот, наконец, все готово. Можно запускать программу.

Она будто оказалась в потоке водопада. Слышала его шум – или это шумела кровь в ее ушах? В любом случае момент, последствия которого она не могла предугадать.

Хелена подняла глаза. Посмотрела на часы, ужаснулась, что уже так поздно. Перевела взгляд на экран, на программу, готовую навсегда уничтожить любые взаимосвязи между походными туалетами и переоборудованными чердаками, и почувствовала, как ее охватывает паника. Программа, которая будет работать над сводной таблицей всех платежей, произведенных с начала существования безналичных расчетов в Великом германском рейхе, которая сможет изменить эту таблицу, а если случится какой-то сбой – не существует слов описать, что произойдет. Если она допустила хотя бы одну малейшую ошибку, если неправильно поставила хотя бы одну запятую, то вся немецкая экономика остановится в тот же миг. И ее не просто отправят в лагерь, а приговорят к смертной казни за саботаж, вероятно, еще до окончания выходных.

Все это пронеслось в голове Хелены Боденкамп, но, затаив дыхание, она запустила программу.

Слышалось ли в ночной тишине, как в дальних залах грохотали хранилища данных? Ей казалось, что да. Через какое-то время она снова вздохнула, и потом прошло еще полчаса, прежде чем все завершилось.

Внезапно ее пальцы стали мягкими и непослушными, почти задрожали. Она вновь запустила программу оценки данных по Веймару, но ничего не обнаружила. Затем по Берлину: найдены только некоторые из уже выявленных случаев, и Хелена сохранила список результатов.

Ей все удалось. Ей действительно все удалось.

Только сейчас она заметила, что дрожит всем телом. Руки тряслись, пока она быстро писала электронное письмо Адамеку, в котором сообщала, что проверила различные комбинации рассматриваемых предметов, и комбинация чердачной лестницы и походного туалета оказалась наиболее меткой, но в Берлине, помимо уже выявленных укрытий, попаданий больше не обнаружилось, приложила список результатов и отправила письмо.

Затем полностью удалила программу, пропустила все свои заметки через измельчитель, выключила компьютер и ушла. Несмотря на то, что от пота нижнее белье прилипло к телу, она внезапно почувствовала себя такой же легкой и окрыленной, как после сексуальной разрядки.

На лестнице она встретила Леттке, который в пальто и шляпе направлялся к выходу и устало произнес:

– Вот как, вы сегодня тоже довольно долго работали.

Хелена испуганно остановилась.

– Ой. Если бы я знала, что вы все еще здесь, то могла бы и вам сообщить…

– Что сообщить? – повторил он. Казалось, его мысли были совершенно в другом месте, но Хелена быстро рассказала о договоренности между ней и Адамеком и о результате, который она ему отправила.

Леттке посмотрел на нее так, словно догадался, что это сфальсифицированный, лживый результат. Но такого не могло быть – или? Но как он мог об этом узнать?

– Извините, – произнес Леттке тяжелым голосом. – Просто сейчас мои мысли как в тумане. Слишком много работал. Но то, что вы говорите… похоже на то, что мой нюх не подвел, не правда ли? Калории. Есть же нужно всем.

– Да, – согласилась Хелена. – Похоже на то.

Леттке слабо улыбнулся:

– Хорошо.

Они вместе спустились по лестнице, в тишине, дождались, пока сторож вручит им телефоны, а потом каждый из них исчез в темной, наполненной туманом ночи.

45

В субботу днем Хелена выехала на ферму навестить Артура.

Он был в плохом настроении.

– Ты обещала приехать вчера вечером, – проворчал он, когда она спросила его, что случилось. – Я ждал и ждал, но ты не пришла. И сейчас даже не объяснишь, в чем дело!

Она слегка отпрянула от него.

– Я не обещала, что приеду!

– Обещала!

– Нет. Ты неправильно понял.

– Ты сказала, что в пятницу сможешь освободиться пораньше…

– Если я смогу освободиться пораньше. Вот что я сказала.

– О «если» и речи не было.

Хелена глубоко вздохнула, почувствовала, как в животе задрожало от волнения.

– Я не могу просто взять и закончить работать, когда захочу, – объяснила она так спокойно, как только могла. – Особенно по пятницам. Иногда есть работа, которая не ждет до следующей недели.

Он мрачно взглянул на нее.

– И что это вчера была за работа, которая не могла подождать до следующей недели?

И она ему рассказала. Рассказала о новой идее Адамека и о том, что таким образом могли добраться до него, Отто и Мари. И как она этому помешала.

Артур был ужасно подавлен.

– Значит, ты снова спасла мне жизнь, – сокрушенно констатировал он. – А я веду себя как идиот. Пожалуйста, прости.

Теперь это снова ее Артур. Она обняла его и на этот раз ощутила его таким же нежным и признательным, каким знала.

– Возможно, теперь у меня будет меньше времени, – тихо сказала она, прижавшись к его щеке. – Если начальник придумает что-то еще, мне снова придется работать больше.

Он тяжело дышал ей в ухо.

– Подумал, вдруг ты от меня отвернулась, – признался он дрожащим голосом. – Теперь, когда мы по-нормальному больше не можем. Я вдруг испугался, что все просто закончится.

– Глупости, – ответила она, еще крепче прижимая его к себе.

– Думал, что теперь придется сидеть здесь в одиночестве день за днем, и мне не останется ничего другого, кроме как ждать окончания войны и падения режима… или того, что придут эсэсовцы, схватят меня и потащат на расстрел.

– О, Артур!

Она поцеловала его, чтобы он перестал говорить такие вещи, и он отвечал на ее поцелуи словно обезумев, чуть не задушив ее. Но когда его руки попытались проскользнуть под ее платье, она остановила его.

– Не сегодня. Сегодня не получится.

Он сразу уступил, не задавая лишних вопросов, и в результате они просто лежали, обнявшись и целуя друг друга. На самом деле Хелена намеревалась рассказать ему о Лудольфе, о завтрашней встрече с ним и своих душевных переживаниях, но решила не обременять Артура еще и этим. Так что она только сказала, что не сможет приехать в воскресенье.

* * *

В воскресенье мать Хелены волновалась больше, чем она сама, помогая ей принарядиться так, что та едва узнала себя в зеркале. Что в какой-то мере даже успокаивало Хелену; это поможет ей почувствовать себя хоть немного защищенной от Лудольфа.

После обеда все было готово: ровно в 15 часов перед воротами появился черный лимузин Лудольфа.

– Еще красивее, чем я вас запомнил! – прозвучал его комментарий, когда он стоял в дверях.

Сам он был одет в элегантный серый костюм, поверх него – пальто с воротником из соболиного меха, черные кожаные перчатки, и в отличие от своего первого визита на этот раз он пользовался тростью из черного дерева с серебряной рукояткой.

– Мадам, позвольте мне похитить вашу дочь на два-три часа, – обратился он к матери Хелены, чем в очередной раз затронул ее сердце.

И Хелена ушла с ним. Пока следовала за ним к машине, ей, вопреки всему, казалось, что от него исходит нечто, заставляющее ее чувствовать себя больной и слабой.

Это происходит на самом деле, думала она, пока они ехали в город. Хелена чувствовала себя загипнотизированным кроликом, разве что сидела не перед змеей, а рядом с ней, в едва слышно дребезжащем автомобиле с сиденьями из жесткой черной кожи.

Они припарковались у замка. Когда переходили через Ильм, Лудольф остановился на мосту, задумчиво посмотрел на плавно изгибающуюся реку, осенние поймы справа и слева от нее и произнес:

– А ведь правду говорят. Поистине замечательное место. И легкий туман, нависающий сегодня над всем… Очень романтично.

Романтично? В глазах Хелены туман делал стоящие поодаль деревья похожими на чудовищ, подстерегающих только ее.

Затем они свернули к гроту Сфинкса. Они не были единственными гуляющими в парке, но в это время года он уже не был переполнен.

– Вы работаете в Управлении национальной безопасности, не так ли? – спустя некоторое время нарушил между ними неловкое молчание Лудольф.

– Да, – ответила Хелена.

– Вам нравится там работать?

Хелена замешкалась с ответом.

– Мне нравится набирать программы. Это то, что у меня получается. Помимо этого я мало что умею.

– Но набирать программы можно и в другом месте. Хорошие наборщицы востребованы везде. Вопрос скорее в том, почему вы там остаетесь?

Хелена озадаченно обнаружила, что никогда раньше не задумывалась об этом. Мысль оставить ведомство и перейти в какое-нибудь другое место показалась ей странной. Зачем? Чтобы зарабатывать больше денег? А что она стала бы делать с бо́льшим количеством денег?

– Предполагаю, из-за моих родителей, – наконец произнесла она. – Я единственный ребенок, который у них остался… Ну и, честно говоря, так довольно удобно.

Его трость ритмично стучала по влажной дорожке, звучала как непрерывная машина.

– Ваш брат, верно? Он отдал свою жизнь за Отечество.

Она пожала плечами.

– Не знаю, подходящее ли это выражение. Оно его словно отобрало, как мне кажется. – Стало удивительно больно оттого, что пришлось внезапно вспомнить об Армине. – Он погиб прямо в первые дни войны. Где-то в Польше.

– Мои соболезнования. Должно быть, это мучительная потеря.

– До сих пор не могу поверить, что он уже никогда не вернется, – призналась Хелена.

Лудольф остановился, тяжело оперся на свою трость, некоторое время задумчиво смотрел вдаль и наконец произнес:

– Да. И все, что посторонний человек может сказать в таком случае, – это, в конечном счете, пустые фразы, не так ли?

Хелена удивленно подняла глаза. Как это прозвучало! Как будто он понял, что в ней происходит! Она ощутила, как ее внутреннее сопротивление по отношению к нему ослабло, и это, в свою очередь, вновь повергло ее в панику.

– Вон там, – сказал Лудольф, указывая в одном направлении. – Неужели это садовый домик Гете?

– Да, два года назад он был поврежден во время английской бомбардировки, но, насколько знаю, его восстановили.

– Я бы хотел взглянуть на него.

– Да, с удовольствием.

Ее голос дрожал или ей так только показалось? Пока они бок о бок подходили к белому, отделанному деревянными шпалерами дому, ее паника утихла. Она выдержит. И никто ее ни к чему не принуждает.

Прямо перед домом Лудольф остановился, обернулся и огляделся вокруг, словно пытаясь представить тот вид, который мог быть перед глазами Гете.

– Здесь, значит, он написал несколько своих наиболее значимых произведений, – благоговейно заметил он с задумчивым видом. – «Ифигению в Тавриде», «Эгмонта»…

Хелена ничего не ответила. Она не знала, так ли это. В отличие от Рут, она никогда особенно не интересовалась Гете, возможно еще и потому, что он повсюду в Веймаре и каждый ожидал, что другие будут обязательно им интересоваться.

Они обогнули дом. Тот оказался закрыт; к двери была прикреплена записка с номером телефона, по которому можно договариваться об экскурсии. На новеньком стенде рядом с дверью висела длинная статья, повествующая о том, как Гете получил это здание, винодельческий дом XVI века, в подарок от герцога Карла Августа, как он его отремонтировал и в процессе воплощал в жизнь идеи английских садоводов, и в итоге это способствовало тому, что долина реки Ильм превратилась в известный сегодня парк.

Под статьей значилось имя автора: Зигмунд Греф.

– Ну надо же! – воскликнула Хелена.

– Что вас удивило, позвольте поинтересоваться?

Она указала на имя.

– Статья написана моим дядей.

Лудольф одобрительно кивнул.

– Очень хорошо написано. Почему вас удивляет, что здесь использовали его статью?

– Я всегда думала, что мой дядя попал в немилость.

– В немилость?

Она вздохнула.

– Он на несколько лет был интернирован в Дахау. Раньше – я имею в виду, во времена Республики – он был писателем-путешественником, объездил весь мир. После ему запретили публиковаться.

Лудольф поднял брови.

– А вы родом из интересной семьи.

Хелена отвела взгляд, стараясь не показывать, как в ней вспыхнула внезапная надежда, что он потеряет к ней интерес от подобных историй. Ха! Если бы он только знал, что у нее есть любовник, да к тому же дезертир!

Даже немного жаль, что нельзя рассказать ему об этом.

– Есть что-то воодушевляющее в нахождении здесь, – сказал Лудольф. – Здесь, где жил и работал один из величайших людей. Словно еще возможно уловить эхо его голоса.

Но что в действительности можно было услышать, так это чей-то смех где-то в тумане, мужской голос. И это точно был не Гете.

– Ваш дядя очень хорошо подметил, – продолжал Лудольф. – Гете – гигант даже среди многих исполинов, порожденных немецкой культурой. Насколько обеднел бы мир без Гете, Шиллера, Гердера, без Дюрера?.. И так можно долго продолжать. Едва ли какой-либо другой народ создал столько изобретений, столько произведений, сколько создали немцы. И все же мир смотрит на нас свысока, с тех пор как мы в 1914 году позволили вовлечь себя в Мировую войну – в Первую мировую войну, нужно теперь говорить, – и все, что Германия дала миру, оказалось забыто.

Хелена почувствовала, как от этих слов впадает в оцепенение, и не поняла, то ли от скуки, то ли от отвращения, то ли от чего-то еще. В любом случае она не могла ничего ответить на это и была рада, что он, похоже, ничего и не ожидал; вместо этого повернулся и вышел в длинный сад, дорожки которого уже были усеяны первой осенней листвой.

Она последовала за ним к скульптуре, установленной в конце дорожки, состоящей из большого каменного шара, покоящегося на каменном кубе. Хелена знала, что это «камень удачи»; во многих магазинах Веймара можно купить уменьшенные копии в качестве сувенира.

Лудольф снял одну из своих кожаных перчаток, положил голую руку на каменный шар и произнес:

– Может, это принесет мне удачу? С нетерпением жду.

Хелена ощутила порыв сделать то же самое. Кто знает, возможно, удача передается из особых мест и предметов, и немного удачи ей не помешало бы. Но в то же время у нее возникло ощущение – этот импульс исходил не от нее, а извне, – что это Лудольф каким-то образом воздействовал на нее и что, если она тоже положит голую ладонь на камень, он дотронется до нее, а лишь мысль о его прикосновении по-прежнему вызывала у нее мурашки по коже.

Несомненно, Лудольф намеревался направлять разговор в то русло, которое считал романтичным. У Хелены появилась идея, как этого можно избежать.

– Могу я вас кое о чем спросить? – сказала она.

– О чем угодно, Хелена, – ответил Лудольф масленым голосом.

– Евреи, которые еще не покинули Германский рейх… которых сейчас выслеживают и увозят… Что с ними происходит?

Он резко отдернул руку от скульптуры.

– С чего у вас возникло такое предположение, что мне об этом известно?

– Я запросила ваши данные.

– Ах вот как? Это так легко делается, когда работаешь в Управлении национальной безопасности?

– Вы можете быть шпионом, который пытается выведать через меня государственные тайны. Мой трудовой договор обязывает меня проявлять предельную осторожность.

– Хм, так, конечно, тоже можно истолковать. – Он снова надел свою черную перчатку. – И? Что же вы обо мне узнали?

– Вот именно: ничего. Вы один из, вероятно, сотни людей в Рейхе, чьи данные особенно защищены.

Он улыбнулся.

– Приятно узнать. Тот, кто это организовал, несомненно мудр.

Хелена глубоко вздохнула.

– Я слышала, что всех евреев отправляют в лагеря. Так же как вначале поступали с врагами государства. Коммунистами. Социал-демократами. Цыганами.

– И с вашим дядей.

– И с моим дядей.

– Когда это было?

– В 1933 году.

– Значит, он наверняка был из тех людей, которых задерживали, чтобы не подвергать опасности движение национал-социалистической революции. Полагаю, он считался сопротивленцем?

– Насколько мне известно. Он не был согласен с Гитлером.

– В то время заключали под стражу сопротивленцев, а также людей, которые из-за коррупции, бесхарактерности, асоциального поведения и тому подобного оказались бесполезными и опасными для общества. Цель состояла в том, чтобы через труд и порядок сделать их социально приемлемыми. Что, по большей части, успешно происходило.

– Мой дядя умер вскоре после того, как его выпустили.

– Мне очень жаль. – Он посмотрел в сторону дома, рядом с которым теперь собралась небольшая группа людей – две женщины и трое пожилых мужчин, они стояли перед стендом и читали статью. – Продолжим нашу прогулку по парку? – предложил он.

Хелена кивнула. Они вышли из сада домика Гете и двинулись по пешеходному маршруту.

– Я имею отношение к операции по выслеживанию евреев, – поспешно рассказала она, чтобы не дать ему возможность сменить тему. – Анализирую соответствующие данные для полиции, и узнала, как скрывавшиеся евреи были обнаружены и отправлены в концентрационный лагерь в Аушвице. И мне интересно, для чего это нужно.

Некоторое время он молча шел рядом с ней. Его трость отбивала настолько ровный такт, словно устройство, тянущее его вперед.

– Всё довольно сложно, – произнес он наконец. – Как известно, национал-социалистическое мышление основано на убеждении, что важнейший долг народа заключается в том, чтобы защищать себя, свою кровь, свою расу от постороннего влияния. Впрочем, мы не делаем ничего такого, чего бы не совершали на протяжении тысячелетий сами евреи, которые всегда считали мерзостью смешиваться с неевреями. Но вот в начале прошлого века возникло духовное течение, так называемое Просвещение, предполагающее, что все люди «равны» – какой бы смысл в это ни вкладывался, ведь совершенно очевидно, что это не так. Это течение привело к тому, что евреи стремились слиться с другими народами – ассимилироваться, как говорят, – а другие народы допустили это, сняв соответствующие запреты. Вот почему для документа, подтверждающего арийское происхождение, мы требуем свидетельства обо всех предках, родившихся после 1800 года: мы предполагаем, что до этого времени браки с евреями практически никогда не заключались.

– До перехода в гимназию у меня была подруга, которая даже не знала, что она еврейка, – сказала Хелена. – До тех пор, пока ей не пришлось пересесть назад. Она эмигрировала в Америку вместе со своей семьей, и я больше никогда о ней ничего не слышала.

Лудольф кивнул со знанием дела.

– Да. Таких историй много. К сожалению, нужно заметить: поведение, типичное для евреев.

– Но почему? – Тема постепенно становилась слишком личной. Ей не следовало начинать этот разговор, но теперь, когда память о Рут вновь пробудилась, Хелена уже не могла остановиться. Это по-прежнему причиняло боль. – У нее были высокие оценки по немецкому языку. Она знала наизусть невероятное количество стихов Гёте, Рильке, почти всех поэтов… Что такого опасного было в моей подруге, раз ее пришлось выгнать?

Лудольф остановился, задумчиво взглянул на нее.

– Да, это трудно понять. Если посмотреть только на одну судьбу, то не понять вообще. Вам необходимо рассматривать народ как единое целое. Вероятно, изначально евреи были таким же народом, как и любой другой. Но из-за того, что они были изгнаны и распространились по всему миру, из-за отсутствия родины на протяжении веков они, таким образом, превратились в людей, потерявших связь с почвой. Но народ и почва составляют единое целое. Только народ, связанный с почвой, может быть созидательным, может достичь подлинных культурных успехов. Народ, который теряет такой контакт, становится тлетворным элементом среди принимающих народов, которые даруют ему местопребывание, а он причиняет им вред. – Он воткнул трость в песчаную землю. – Вот почему нет иного способа, кроме как полностью вытеснить евреев из жизненного пространства немецкого народа. Это необходимо в целях самозащиты. Учитывая военную ситуацию, остается только сгруппировать оставшихся евреев в лагерях, чтобы отделить их от немцев, но, конечно, это лишь временная мера. В начале года, 20 января, в берлинском районе Ванзее состоялась конференция, на которой ведущие представители правительства разработали то, как должно выглядеть окончательное решение этой проблемы. Соответствующие решения пока остаются секретными, но, насколько мне известно, они сводятся к тому, чтобы предоставить евреям свое собственное государство и переправить туда всех без исключения, чтобы они смогли восстановить контакт с почвой и в течение, возможно, нескольких веков снова стать народом. Ходят слухи, что после окончания войны планируется отдать им Мадагаскар, но не ловите меня на слове.

– Мадагаскар? – удивленно повторила Хелена. – Это же остров. – Однажды дядя Зигмунд писал о нем репортаж. Она смутно вспомнила фотографии обезьяноподобных животных с черно-белой шерстью и большими желтыми глазами.

– Да, но это четвертый по величине остров мира, и его площадь почти такая же, как у Германии и Италии, вместе взятых. В настоящее время это французская колония, где проживает всего несколько миллионов туземцев – места будет более чем достаточно. Другой возможный вариант – отдать евреям Палестину. Сионисты среди них отдали бы предпочтение этому варианту. Ведь еще до войны много евреев эмигрировало в Палестину; проблема только в том, что живущие там арабы не хотят их принимать. – Он широко махнул свободной рукой. – Вы можете рассматривать все это как медицинскую проблему – такая форма мышления должна быть вам знакома. Первой мерой всегда является устранение острой опасности, только потом можно принимать меры, ведущие к исцелению. Такова, грубо говоря, политика в отношении евреев, проводимая рейхом.

Хелена почувствовала, что ее одолела внезапная усталость. Что-то в манере, как он это говорил, смутило ее: все звучало, как искреннее беспокойство о правильности, и в то же время странным образом фальшиво. Она уже не знала, что и думать, не говоря уже о том, что сказать.

Ее выручил звонок, раздавшийся во внутреннем кармане его пальто.

Лудольф поморщился.

– Приношу тысячу извинений, – сказал он. – Вероятно, что-то чрезвычайно важное.

– Всё в порядке, – ответила Хелена и вежливо отошла на несколько шагов вперед, пока он вытаскивал телефон и отвечал на звонок. Услышала, как он наставлял своего собеседника:

– Я же распорядился, только в случае крайней…

Затем замолчал, вслушивался и только иногда произносил «хм», «да» или «понимаю». Наконец произнес:

– Ну хорошо. Давайте так и поступим. Следите за тем, чтобы этот Маттай ничего не узнал, и я приеду как можно скорее.

На этом завершил разговор, положил трубку и довольно встревоженно обратился к Хелене.

– Мне очень жаль, – сокрушенно начал он. – Мои служебные обязанности не позволяют прерывать контакт с моим местом работы; я должен быть доступен в любое время.

– Ничего страшного.

– Но, что еще хуже, произошло нечто такое, из-за чего, к сожалению, нам придется прервать нашу замечательную прогулку. Ничего не поделать, я должен вернуться и попытаться спасти то, что можно спасти.

Облегчение обрушилось на Хелену как гром среди ясного неба. Ей пришлось держать себя в руках, чтобы не засмеяться вслух. Вместо этого она спросила, сделав, как она надеялась, каменное лицо:

– Могу я спросить, что произошло?

– Вы можете об этом спросить, – ответил Лудольф, наклоняя кривую голову, – но я, к сожалению, не смогу на это ответить.

– Что ж, – заметила Хелена, – тогда нам остается принять вещи такими, как они есть.

Они развернулись и отправились обратно к замку. По дороге Лудольф казался ей поспешным и немного растерянным – судя по всему, звонок изрядно выбил его из колеи, – кроме того, ей стало ясно, что он намеревался «углубить знакомство», как он выразился, в надежде, «что однажды в обозримом будущем вы не сочтете неподобающим, если я попрошу вашей руки».

От одной мысли об этом она ощутила словно нож пронзил ее грудь, и все облегчение мигом исчезло.

– Пожалуй, не стоит торопить события, – сказала она совершенно чужим голосом. – Я еще не чувствую себя готовой к такому шагу.

– Понимаю. – Его проклятая трость! Непрекращающееся «тук, тук, тук», казалось, сверлило ей мозг, как китайская пытка падающими каплями. – Но что-то говорит мне, мы предназначены друг для друга, и я твердо убежден, что и вы когда-нибудь это поймете. Пожалуйста, позвольте мне хотя бы надеяться.

Она не могла заставить себя просто сказать: «Нет». Поэтому ответила:

– В любом случае я не смогу вам в этом помешать.

Казалось, он воспринял это как одобрение! Улыбнулся так, что его перекошенное лицо стало выглядеть совершенно отвратительно, и поспешил заверить:

– Вы, конечно, поняли все абсолютно верно. И зачем я пытаюсь ввести в заблуждение женщину. Итак, я продолжаю надеяться, и снова свяжусь с вами. Остановимся на этом?

– Да, конечно, – ответила Хелена и сказала себе: в таком случае она тоже позволит себе надеяться – на то, что со временем все пройдет само по себе.

46

Наконец-то наступил понедельник и она смогла сбежать на работу, подальше от своей семьи, которая и не думала перестать восторгаться Лудольфом фон Аргенслебеном! Какое удовольствие – войти в кабинет, свою маленькую империю, тихую, прибранную, мирную, раздвинуть затемняющие шторы и впустить дневной свет, падающий на светлые гладкие поверхности, на лакированное дерево ее письменного стола, теплый, медово-желтый паркетный пол и окрашенный в серый стальной корпус монитора ее компьютера.

Первое сообщение, которое она увидела, включив компьютер, было от Адамека, отправлено еще вечером в пятницу: «Совещание в понедельник в 9:30 в моем кабинете!»

Этого следовало ожидать, сказала себе Хелена, но все равно не могла избавиться от тревожного чувства: что на этот раз пришло ему в голову? Возникла ли новая опасность, что Артура выследят? И если да, удастся ли ей еще раз устранить такую опасность?

Хочешь не хочешь, но рассуждать можно будет только уже после совещания. До него оставалось не так уж много времени, и это время следовало использовать для запроса, ради которого она еще вчера вечером примчалась бы в ведомство на велосипеде, если бы это не вызвало подозрений: с кем Лудольф разговаривал по телефону вчера днем в парке на реке Ильм?

Она не могла объяснить, почему ей хотелось это узнать, но знала, что такая информация о нем будет ей доступна, несмотря на блокировку, наложенную на прочие данные Лудольфа.

Хелена открыла карту Германии, увеличила масштаб, выбрав Веймар, и приблизила парк на реке Ильм, пока он не занял весь экран. Где они стояли, когда зазвонил телефон? На основной дорожке, где-то посередине между домиком Оттилии фон Погвиш и Хаус-ам-Хорн. Отыскала примерное место и переместила туда курсор, затем сохранила координаты и перешла к поиску телефона.

И вот, точное местонахождение можно было и не рассчитывать: в указанный промежуток времени в окрестностях состоялся всего один телефонный разговор – между абонентом, по номеру которого нельзя установить имя владельца – получается, это номер телефона Лудольфа; Хелена тщательно переписала его, – и неким Хайнцем Перлингером, оберштурмфюрером СС, числящимся в Главном управлении имперской безопасности, отделе VI-D, занимающемся внешней разведкой Запад/Англо-американские подконтрольные территории.

И упомянутый Хайнц Перлингер во время звонка находился в Бремене, а если точнее – рядом с портом.

Хелена подняла глаза, задумалась и заметила, как ее брови поднялись словно сами по себе. Она слышала фамилию Маттай. Маттай… Бремен… Порт?.. Это тот ли – как его звали? Вильгельм? Маттай из бременской портовой полиции?

Но какое к нему отношение имел Лудольф?

Ну, это она, конечно, таким путем не разузнает, но в любом случае теперь известно, что Лудольф служит в СС и работает на Главное управление имперской безопасности, причем, скорее всего, в области внешней разведки.

Вероятно, ему уже было известно все, что она ему рассказывала о себе. Возможно, отсюда и возникло то чувство неискренности, которое придавало их разговору гнилостный запах.

При воспоминании об этом у нее по спине побежали мурашки.

Она опустила взгляд на свои ладони, парившие над клавиатурой с широко расставленными пальцами. Можно ли сделать то, что прямо сейчас пронеслось у нее в голове? Это рискованно, понятное дело. Но сделанное в пятницу вечером тоже было рискованным. А теперь, сегодня, утром в понедельник, когда все здесь, бодрые и отдохнувшие за выходные, риск был не просто больше – это настоящее безумие.

Но она просто не могла иначе. Ей нужно узнать, куда уехал Лудольф после того, как отвез ее домой.

Ее руки будто сами начали печатать. Предоставили ей максимально возможный уровень доступа из всех существующих. Запустили отслеживание по номеру телефона. Набрали номер Лудольфа, установили период запроса: вчерашний день, с 16:00.

Появилась карта Германского рейха, а на ней маршрут, по которому он ехал, с указанием времени и места нахождения. Из Веймара Лудольф поехал по автомагистрали до Касселя, затем продолжил путь через Брауншвейг и Ганновер до Бремена. На самом деле.

И что теперь? Хелена не знала и даже не понимала, почему ей так важно это проверить. Знала только, что почему-то это было важно.

Она задумчиво смотрела в одну точку. Завершено отслеживание по номеру телефона. Попытаться подслушивать за ним все же не осмелилась.

Но, собравшись набрать команду, которая вернет ей обычный уровень доступа, остановилась. Раз уже начала… раз у нее уже есть неограниченный доступ… почему бы не посмотреть, какое было принято решение на той конференции, которую упоминал Лудольф?

Не ясно, сможет ли она получить из НСА доступ к секретным протоколам СС, но можно попробовать. И смотри-ка, о чудо: получилось. Их были тысячи, упорядоченные по управлениям и рефератам, с возможностью поиска по участникам, дате и ключевым словам.

Участников Хелена не знала, но ей известна дата: 20 января 1942 года. И ключевое слово: Берлин, Ванзее.

Вот оно. Документ назывался «ВР 1942-01-20 Берлин. Окончательное решение» и был классифицирован как «совершенно секретный» – это означало, что никому с обычным уровнем допуска не отображалось даже название документа.

Хелена открыла его. На первой строке было еще раз написано: «Секретный документ государственной важности!», следом: «Протокол совещания».

В совещании, состоявшемся 20 января 1942 г. в Берлине, на Гроссен-Ванзее, № 56–58, по поводу окончательного разрешения еврейского вопроса участвовали:

Гауляйтер д-р Мейер и рейхсамтслейтер д-р Лейббрандт – Имперское Министерство оккупированных восточных областей

Статс-секретарь д-р Штуккарт – Имперское Министерство внутренних дел

Статс-секретарь Нейман – Управление уполномоченного по четырехлетнему плану

Статс-секретарь д-р Фрейслер – Министерство юстиции

Статс-секретарь д-р Бюлер – Управление генерал-губернаторства

Заместитель статс-секретаря Лютер – Министерство иностранных дел

Оберфюрер СС Клопфер – Партийная канцелярия

Министериальдиректор Критцингер – Рейхсканцелярия

Группенфюрер СС Гофман – Главное управление по делам расы и поселений

Группенфюрер СС Мюллер и оберштурмбаннфюрер СС Эйхман – Главное имперское управление безопасности

Оберфюрер СС д-р Шенгарт и штурмбаннфюрер СС д-р Ланге – Полиция безопасности и СД

Пригласивший: обергруппенфюрер СС Гейдрих, начальник полиции безопасности и СД

Хелена листала дальше, бегло просматривая текст, написанный на сухом официальном немецком языке. В первых двух разделах давался обзор того, как до сих пор осуществлялось «вытеснение евреев из жизненного пространства германского народа», перечислялось, сколько евреев было переселено до настоящего времени (около 537 000), описывалось, как происходило финансирование без обременения казны Рейха (а именно, за счет самих евреев, проживающих внутри и за пределами страны), и заканчивалось фразой:

Между тем рейхсфюрер СС и начальник немецкой полиции ввиду опасности эмиграции во время войны и с учетом возможностей востока запретил еврейскую эмиграцию.

Хелена насторожилась. Это странно. Во всяком случае, это не соответствовало тому, что рассказывал Лудольф о рассматриваемых вариантах.

Ну, может быть, это лишь временная мера. Она продолжала читать.

Отныне, с соответствующего разрешения фюрера, вместо эмиграции открывается новая возможность решения проблемы – эвакуация евреев на восток.

За этим следовал список, сколько евреев еще проживает в каких странах – всего 11 миллионов, – и продолжительное обсуждение того, как следует поступать с метисами и браками между метисами и немцами, но нигде ни единого слова не было сказано о Мадагаскаре или Палестине. Или? Не могла же она проглядеть?

Озадаченная Хелена стала читать сначала. И вот, во время второго, более внимательного прочтения, наконец обнаружила отрывок, где говорилось о том, что же в итоге должно произойти с евреями. Она прочитала:

В ходе окончательного решения еврейского вопроса евреям под соответствующим руководством нужно найти на востоке наилучшее применение. Большими рабочими бригадами, с разделением по половой принадлежности, трудоспособные евреи должны быть направлены в указанные области, строя дороги, и при этом, без сомнения, их численность значительно сократится естественным путем.

К оставшимся евреям – без сомнения, это будет наиболее жизнеспособная часть – требуется особый подход. Поскольку те, кто прошел естественный отбор, при освобождении могут стать зародышевой клеткой для возрождения еврейского общества (см. опыт истории).

При практической реализации окончательного решения еврейского вопроса Европа будет прочесана с запада на восток. В областях Империи, включая протекторат Богемия и Моравия, это нужно сделать сначала уже по причине решения жилищного вопроса и из-за прочих социально-политических необходимостей.

Евреев, которые подлежат эвакуации, вначале следует свезти в перевалочные гетто, откуда они будут доставлены далее на восток.

Хелена с ужасом почувствовала, как у нее поднимается желудочная кислота. Таков был план? Заставить евреев строить улицы на востоке, пока бо́льшая часть из них не умрет, чтобы потом к оставшимся… применить особый подход? Что это значит? Особый в каком отношении? И какой подразумевался подход?

Об этом ничего не было написано, но Хелена предчувствовала худшее. У нее все еще звучало в ушах то, как Гиммлер в зале внизу говорил о враждебности между евреями и арийским народом и о борьбе между ними, «которую переживет только один из народов». Если не планировалось когда-либо освободить интернированных евреев… тогда это означало только то, что их всех и в самом деле собирались убить!

В конце концов, ходили же слухи, что агенты СС расстреливали тысячи польских и русских евреев во время восточной кампании просто потому, что они евреи.

А Мадагаскар? Мадагаскар – лишь благочестивая ложь.

Ее взгляд упал на часы. Оставалось пять минут до половины десятого! Самое время отправиться к Адамеку. Хелена поспешно закрыла документ, закрыла доступ к архиву СС, вернула обычный уровень доступа и стерла все следы своей деятельности. Выключила компьютер, схватила блокнот, карандаш и ключи от кабинета…

Руки у нее дрожали. Ужас по-прежнему присутствовал, невидимый, огромный, давящий своей тяжестью. Они хотели просто убить евреев, всех. И она, Хелена Боденкамп, уже в этом замешана, потому что все евреи, обнаруженные в своих убежищах благодаря ее программам, вывезены на восток.

Она закрыла глаза, старалась дышать спокойно и глубоко, чтобы взять себя в руки. Никому не станет лучше, если она сейчас выйдет из себя у всех на виду, никому.

Когда она открыла глаза, была половина десятого. Опаздывает. Она вскочила, схватила свои вещи, закрыла за собой дверь – и побежала.

* * *

Никто ни словом не обмолвился о ее опоздании. Начальник сидел за столом с Леттке, едва взглянул на нее, когда она вошла в сопровождении взволнованной секретарши и автоматически села на то же место, что и в пятницу. Она невольно втянула плечи, словно таким образом могла сделать себя невидимой.

– …очень неутешительно, – произнес Адамек в этот момент. Перед ним лежал распечатанный список, который Хелена отослала ему по электронной почте, и он передвигал его вперед и назад, когда говорил. – Я действительно думал, что это хорошая идея.

– Это и была хорошая идея, – сказал Леттке, словно пытаясь успокоить начальника. – Только, к сожалению, бывает и так, что хорошая идея не выстреливает.

Адамек посмотрел на него из-под сердито нахмуренных бровей.

– Вы пробовали другие комбинации?

Теперь Леттке заметно утратил уверенность и посмотрел на нее.

– Много, – быстро ответила Хелена. – Все, что только могло подойти. Но сочетание чердачных лестниц и походных туалетов, купленных примерно в одно время, оказалось единственным по-настоящему удачным. Большинство вариантов давали более девяноста процентов ложных результатов, и я посчитала их неподходящими.

– И в этом, разумеется, вы совершенно правы. – Адамек пододвинул к себе список растопыренными пальцами, посмотрел на него так, словно хотел убедиться, что там ничего не изменилось с прошлого раза. – Но вот что меня удивляет: этот запрос приносит показательные результаты только по Берлину.

Хелена, которую это, конечно, совсем не удивило, ответила:

– Я ограничила запрос Берлином из-за нехватки времени. Какими будут результаты по другим городам, еще предстоит выяснить.

– Я уже распорядился. – Он откинулся назад, сложив руки. – Попросил фройляйн Йерш осуществить соответствующий запрос выборочно по всему Рейху.

Леттке взглянул на часы.

– Вот как? И когда она это сделала?

– Вчера днем. Попросил ее пожертвовать своим воскресеньем. – Адамек развел руками в знак извинения. – Прошу, не сочтите это за недоверие с моей стороны. Хотел поручить это тому, кто подойдет к делу абсолютно непредвзято.

Хелене казалось, все в кабинете должны услышать учащенное биение ее сердца.

– И что же? – с тревогой спросила она. – Что получилось?

Леттке сжал губы так, что они стали совершенно белыми, заметила она.

– Как уже сказано: ничего, – признался Адамек. – Во всем Рейхе больше никто не покупал ни чердачную лестницу, ни походный туалет. Такое встретилось только в Берлине.

Возможно, подумала Хелена, она все-таки слишком сгустила краски.

Леттке откашлялся.

– Ну, в Берлине самый высокий уровень жизни в Германии. Может быть, в других городах людям просто не хватает денег? Положа руку на сердце, я имею в виду, что банковские сборы растут каждый год. Между тем они увеличились настолько, что больно бьют по большинству людей – а выбора нет, ведь не существует наличных денег, которые можно снять и спрятать под подушку, так что приходится оплачивать сборы. А теперь еще предписанная государством «железная экономия», сводящаяся к тому, что десять процентов всего, что есть на счету, замораживается и не может быть потрачено, что почти то же самое, как этих денег и нет вовсе. Поэтому в наших рассуждениях мы должны учитывать, что большинство людей, скрывающих кого-то, не могут позволить себе дорогостоящие меры и им приходится выдумывать другие решения.

– И что за решения? – спросил Адамек.

Леттке пожал плечами.

– Не знаю.

– Или, – робко заметила Хелена, – прячется не так много людей, как мы думаем.

– Отнюдь, – возразил Адамек. – Мы получили список из Министерства внутренних дел, если точнее, из Имперского центра по эмиграции евреев. В нем содержатся имена и данные евреев, которые, насколько известно, не эмигрировали, но, с другой стороны, и не повиновались решению о депортации. Здесь тысячи имен – и где-то же эти люди должны быть!

Хелена, на мгновение понадеявшаяся, что ей удастся отговорить его от поисков прячущихся людей, разочарованно погрузилась в свои мысли. Это не сработает. Конечно же, не сработает. Данные о жителях Германского рейха фиксировались до мельчайших подробностей уже с тех пор, как Бисмарк приспособил для этого первые аналитические машины, привезенные из Англии. В то время существовали перфокарты, но считывать их для дальнейшего использования данных в электронных компьютерах было делом нескольких дней.

Начальник подкатился к своему столу, достал блокнот с указаниями, где можно найти этот список в хранилищах данных.

– Скорее всего, будем использовать следующий подход, – произнес он, возвращаясь к столу. – Оценим данные телефонов, электронную почту, сообщения, банковские данные и так далее, чтобы определить, с кем скрывающиеся общались. Вероятнее всего, они нашли убежище у тех немцев, с которыми хорошо знакомы.

У Хелены перехватило дыхание.

– Но… это будет гигантская программа!

– Да, знаю, фройляйн Боденкамп. Но если мы это не сделаем, это сделают наборщицы программ РСХА. И если они это сделают, то кто-нибудь в правительстве задастся вопросом, для чего вообще мы им нужны. Вопрос, на который у меня еще тогда не было ответа, честно говоря. Понимаете? Мы должны что-то предоставить, к тому же быстро, в противном случае здесь, в НСА, не позднее Рождества погаснет свет.

Хелена потянулась за своим блокнотом, карандашом, и ее мысли понеслись сами собой, обдумывая структуры таблиц, процессы, сравнение подпрограмм, вспоминая схемы набора… Это будет колоссально, да, но осуществимо, вне всякого сомнения. Только вот что, если всё это в итоге сработает? Что, если Авраам Штерн тоже есть в списке? Работающая программа, конечно, обнаружит, что он дружил с фермером Германом Шольцем, и выяснится, что он отец Мари Ашенбреннер… а потом?

– У меня возникла идея, – произнес Леттке, потягивая плечи, словно плохо спал, – что, если нам оценить имеющиеся у нас данные об энергопотреблении в немецких домохозяйствах. Когда я представляю себе такое убежище, как описывается в отчетах, то вижу перед собой скрытое пространство, где существует потребность в большом количестве электрического света, в электрическом обогревателе, возможно даже в вентиляции, работающей от электричества. Наличие такого тайника, предполагаю, должно вызывать совершенно другой – и узнаваемый – расход потребления, отличающийся от обычного бытового.

У Хелены от слов Леттке возникло неприятное чувство, как будто у него перед глазами было убежище Артура, и она возразила, возможно, более резко, чем следовало:

– Не думаю, что это сработает. Потому что привычки и жизненные обстоятельства могут резко отличаться. Например, старая стиральная машина потребляет в три раза больше электроэнергии, чем современная. А что касается размера квартиры, то тут тоже есть большие различия. Например, дом моих родителей огромен – у нас более двух десятков комнат и используется много ламп. Важную роль играет и то, как осуществляется отопление – с помощью дров, угля или электричества…

– Несомненно, – прервал ее Адамек. – Но у кого есть новая стиральная машина, определяется по таблице покупок. И кто пользуется электрическим обогревателем, тоже где-то зафиксирован.

Леттке поднял руку.

– Я еще не закончил. Выдвигая свое предложение, я в первую очередь подумал о городах, в которых во времена Республики введены так называемые умные счетчики электроэнергии. В Веймаре, Касселе, Ганновере, Мюнхене, Гамбурге, в некоторых районах Берлина, Дортмунда и так далее, не знаю их все наизусть. Весь смысл подобных счетчиков в том, что показания можно запрашивать по глобальной сети и запрос осуществляется каждый час. Говорят, их ввели, чтобы лучше контролировать потребление электроэнергии, но на самом деле, чтобы сократить штат сотрудников, занимающихся сбором показаний…

– Припоминаю, – сказал Адамек. – Крайне неразумная мера, учитывая высокий уровень безработицы в то время.

– Да, но теперь это может нам пригодиться, – заметил Леттке. – Смутно припоминаю научное исследование о том, что можно определить по расходу потребления. Впечатляюще. Одно из утверждений: если увеличить частоту запросов – например, раз в минуту, что технически несложно, – по потреблению электроэнергии можно даже выяснить, какую телевизионную программу включили жители соответствующего домохозяйства.

Адамек издал недовольный звук.

– Это мы и так можем узнать.

– Всего лишь пример, – ответил Леттке. – Главное, что привычки потребления электроэнергии в домохозяйстве определяют типичный ее расход – а если он внезапно изменился, это может быть признаком того, что там кто-то скрывается.

Начальник призадумался над сказанным. Кажется, подумала Хелена, он не замечал, как при этом постоянно откатывается в своем кресле то немного назад, то снова вперед.

– Какие конкретно меры вы бы предприняли? – спросил он наконец.

– Сначала еще раз просмотрю отчеты СС, – ответил Леттке. – Если правильно помню, некоторые адреса находились в центре, в Веддинге, в Кепенике – в районах, где установлены умные счетчики электроэнергии. Это означает, что там имеются профили расхода потребления с почасовыми показаниями. Они нам поведают, можно ли выделить однозначные характеристики, которые отличают эти домохозяйства от других. Если да, будем искать аналогичные профили в других городах с такими же счетчиками электроэнергии и выделим несколько случаев – возможно те, которые также достигли примечательных, но неоднозначных значений в нашей оценке калорий, – передадим эти адреса в гестапо и подождем, насколько точным окажется такой подход.

– Хорошо, – кивнул Адамек. – Тогда так и действуйте. Но, пожалуйста, держите меня в курсе каждый день. Важно, чтоб мы могли быстро что-то предъявить. Вам потребуется помощь других наборщиц?

– Нет, – решительно ответил Леттке. – Это будет контрпродуктивно. Мы с фройляйн Боденкамп теперь сплоченная команда, и одновременное выполнение нескольких запросов такого масштаба может излишне затормозить систему.

Адамек взял берлинский список и немного отъехал назад.

– Ну что же, приступим к работе. Жду вашего первого отчета сегодня вечером.

* * *

На обратном пути мысли Хелены трепетали как птицы в клетке, которую яростно сотрясали. Идея Леттке наверняка сработает – она была уверена в этом. Это означало, что она еще раз поможет приговорить людей к лагерям, в которых их ждет смерть, но, если честно, больше всего ее беспокоил вопрос, будет ли обнаружена ферма Ашенбреннеров в результате поисков. Крестьянский двор – не обычное домохозяйство, и ни одна ферма не похожа на другую, поскольку существовало столько разных сельскохозяйственных машин…

– Зайдите, пожалуйста, ненадолго в мой кабинет, – прервал ее размышления голос Леттке.

Хелена кивнула, застигнутая врасплох.

– Да. Конечно.

Тут возникло чувство неловкости. Воспоминание о том постыдном моменте, о смущении оттого, что ее обличили как воровку презервативов. В звучании голоса Леттке что-то напомнило ей об этом – почему? Чего он хотел от нее?

Она смотрела, как он открывает кабинет, нерешительно последовала за ним внутрь, с тревогой ожидая, пока он закроет позади нее дверь.

Казалось, он не знал, с чего начать. Ходил взад и вперед перед окном, потирая руки и размышляя.

– Один вопрос, – наконец сказал он, остановившись и изучающе взглянув на нее. – Вы когда-нибудь получали для себя несанкционированный доступ к защищенным данным?

47

Ситуация с Верой Шнайдер не оставляла Леттке в покое. Специально, чтобы спокойно продолжить чтение ее электронных писем, он даже пришел на работу в субботу. Настолько на него не похоже и могло вызвать подозрения, но сторож лишь доброжелательно кивнул и сказал, что каждый делает то, что может, для Отечества.

Отечество нисколько не интересовало Ойгена Леттке. Он делал то, что мог, да – правда для себя.

Но, конечно, он ответил: «Да, да», и состроил покорно-страдальческое лицо, проходя контроль.

После электронного письма, в котором Вера Миллер, урожденная Шнайдер, сообщала о собственной свадьбе, прошло много времени, прежде чем она снова связалась со своей подругой Гертрудой. В то время молодожены жили в чрезвычайно стесненных условиях в прежней студенческой каморке Пола Миллера, но подыскивали подходящую квартиру, что совсем не просто в густонаселенном Нью-Йорке, ведь она еще должна быть доступной по цене.

На протяжении нескольких писем Вера Миллер описывала пережитые ими приключения – квартиры, посмотреть которые можно только отстояв длинные очереди; апартаменты, расположенные в захудалых негритянских кварталах; арендодатели, которые, помимо уплаты арендной платы, хотели обязать их выгуливать своих собак, заботиться о престарелой бабушке в дневное время и тому подобное, – а также повседневную жизнь в Америке.

«Я постоянно сожалею, что мой „Фолькстелефон“ бесполезен в этой стране; технологии сильно отличаются, говорит Пол. Вообще, портативные телефоны еще не так широко распространены в Америке, как у нас, они очень дорогие и являются привилегией богатых – а во многих районах вообще не работают. Не удивительно, ведь страна такая большая. И, с другой стороны, похоже, каждый американец владеет собственным автомобилем, что как раз имеет смысл, учитывая размеры страны. Мы еще не приобрели, но Пол уже усердно занялся сбором документов у продавцов автомобилей».

Как раз в тот момент, когда они попали в короткий список для просмотра квартиры в бруклинском районе Уильямсбург, Пол Миллер получил предложение стать ассистентом в Беркли, в Калифорнийском университете. Предложение, над которым молодому докторанту не пришлось долго раздумывать: во-первых, там он сможет сотрудничать со многими важными людьми, включая некоторых лауреатов Нобелевской премии, от чего он, несомненно, только выиграет, даже если, как он выражался, будет всего лишь варить для них кофе. Во-вторых, там гораздо проще найти квартиру или даже целый дом, где их дети смогут расти в лучших условиях. А в-третьих, его родители жили неподалеку – огромный плюс в его глазах.

Но не в глазах Веры. «Конечно, его родители приняли меня с распростертыми объятиями, и Бетти, похоже, добрая душа – но все-таки мне становится не по себе при мысли добровольно переехать поближе к свекрови!»

Но предложение было слишком хорошим, чтобы от него отказываться, и потому они покинули Нью-Йорк, пересекли страну и обосновались в Беркли, штат Калифорния. Где им действительно удалось найти небольшой домик.

Пол Миллер для работы дома выгодно приобрел подержанный компьютер, подключенный к компьютерной сети университета. С этого устройства Вера Миллер отправляла электронные письма с нового адреса – вера: миллер::университет: беркли: сша – и преимущественно описывала в них, как вступила в новую жизнь в почти всегда солнечной Калифорнии и какие непредвиденные трудности ей это доставляло: «Никогда не думала, что когда-нибудь буду тосковать по берлинскому затяжному дождю, туману и грязному снегу. Дерзкое солнце похоже на то, как если бы мне приходилось есть одни сладости изо дня в день».

Но потом 4 января 1939 года у них родился ребенок, девочка, которую крестили именем Жаклин-Беатрис, и у Веры Миллер начались другие заботы. Это был беспокойный ребенок и стоил родителям последних нервов, и Вера сразу поняла, что от ее свекрови действительно много пользы. «Теперь я чувствую, что она мне ближе, чем родная мать», – признавалась она своей подруге в письме от 12 марта.

Из ее писем можно было заключить, что люди из университетской среды более пристально следили за происходящим в Европе, чем обычное население, которое, как правило, не особенно интересовалось событиями за пределами Соединенных Штатов. Это бросалось в глаза Ойгену Леттке во время работы над его собственным американским проектом, и ему показалось примечательным, что она изображала ситуацию совершенно иначе, хотя ему и поднадоели абзацы в ее письмах, касающиеся ребенка и его развития. Очевидно, такая заинтересованность была обусловлена и тем, что в университете трудилось заметно больше евреев, бесспорно переживающих сильнее, чем остальные.

В течение 1939 года Вере Миллер становилось все более неуютно. Она призналась своей подруге: «Я стараюсь выглядеть идеальной американкой и по возможности никому не рассказывать о том, что я немка. К счастью, мой английский достаточно хорош, хотя это не имеет особого значения, поскольку многие люди здесь говорят на ужасном английском, и это никого не беспокоит. Сейчас я пытаюсь разобраться в правилах игры в бейсбол, который кажется мне самым американским из всех видов спорта, но, возможно, мне придется все-таки сдаться и отказаться от этой затеи, тем более я женщина, и никто не ожидает от меня серьезных познаний».

Когда в сентябре началась война, обе подруги обменялись беспокойными письмами, полными выражения дружбы, движимые страхом, что соединение по глобальной сети между двумя странами может прекратиться.

Но этого не произошло, и в скором времени в письмах зазвучали прежние интонации.

Настроение Леттке опускалось все ниже с каждым новым прочитанным электронным письмом. Во-первых, потому, что рассказанное Верой Миллер волновало его все меньше и меньше, превращалось в банальщину – забавные эпизоды из довольно счастливой семейной жизни с беспокойным малышом, – во-вторых, потому, что ему становилось все яснее, насколько малы шансы, учитывая обстоятельства, добиться мести. Вера Миллер жила практически на другом конце света и в любом случае была для него недосягаема, пока шла война.

Между тем уже давно прошло время обеда, он проголодался и пробегал глазами длинные письма, и, если бы не оставшиеся два, он бы покончил с этим делом. Но два письма он еще осилит, чтобы хоть как-то довести дело до конца.

В предпоследнем письме Вера Миллер писала:

«Теперь Полу удалось договориться, чтобы я стала помощницей на „Лето исследований“, как они его называют. Что означает примерно следующее: я варю кофе для господ ученых, подаю им бутерброды и убираю грязную посуду. Не важно – но это так интересно – быть в компании стольких умных людей. Они постоянно дискутируют, сверху донизу исписывают доски формулами, ни одну из которых я даже отдаленно не понимаю (а ты помнишь, в школе я неплохо разбиралась в физике и математике!), и в воздухе в эти дни царит атмосфера значимости, так, как я представляю, ощущается, когда пишется история. Может быть, когда-нибудь скажут, что здесь возникла важная физическая теория, кто знает?

Между тем Бетти с энтузиазмом заботится о Жаклин, и та счастлива, что остается наедине с бабушкой, но только не утром, когда мы уходим из дома; иногда она протестует в обычной безудержной манере. Но такое пока что быстро проходит, и я тоже решила не позволять себя шантажировать; это может послужить плохим примером.

Кстати, среди физиков есть несколько немцев. Когда я оказываюсь рядом с ними, они не прерывают дискуссию, как это делают американские физики, а переходят на немецкий. Там есть д-р Бете, у него нос картошкой и чрезвычайно высокий лоб, и он говорит на чистейшем немецком языке, д-р Теллер, у которого удивительно пышные брови и, как мне кажется, австрийский акцент, и, наконец, довольно сдержанный д-р Блох, разговаривающий на швейцарском диалекте. Я не подаю виду, что понимаю их, а, как обычно, изображаю идеальную американку; все равно я не могу уследить за содержанием их споров – речь идет об атомных ядрах, электронах, распадающихся частицах и обо всем таком.

Д-р Оппенгеймер, который руководит всем этим делом, между прочим, намного приятнее, чем Пол постоянно рассказывает, во всяком случае, по отношению ко мне».

Оппенгеймер? Он где-то уже слышал это имя раньше. Леттке отметил для себя и другие имена; возможно, выйдет зацепка для осуществления его большой безнадежной задумки.

Затем последнее письмо подруге, датированное началом августа:

«Гертруда, я очень надеюсь, что это письмо все-таки дойдет до тебя; возможно, на долгое время оно будет последним, которое я тебе пишу.

Здесь были люди из правительства, часами расспрашивали обо всем, что связано с Германией, и похоже на то, что Пол, Жаклин и я должны будем уехать; я никому не могу сказать куда.

Гертруда, будь осторожна! Вероятно, война закончится ОЧЕНЬ скоро, ОЧЕНЬ неожиданно – но тогда НИКТО из проживающих в Берлине не выживет! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста: сделай все возможное, чтобы покинуть город вместе со своими, уезжайте, чем дальше, тем лучше. Лучше всего в горы.

С обеспокоенным приветом,

Твоя Вера»

* * *

Хелена смотрела на текст на экране, разглядывая формы букв, затем снова слова и предложения. С улицы доносился шум автомобилей; по пути сюда она увидела, что перевозится какая-то военная техника, зенитное орудие, судя по всему, а они все еще были тут.

– Кто такая Вера Миллер? – спросила она.

Леттке махнул рукой.

– Не важно. Важно то, что она написала.

– Боюсь, – сказала Хелена, – я не совсем вас понимаю.

На самом деле у нее до сих пор был шок, ведь на какое-то время она действительно поверила, что Леттке обнаружил то, чем она занималась в пятницу и сегодня утром, когда вынюхивала тайные планы правительства. Лишь постепенно ей стало ясно, что его вопрос следует понимать совершенно иначе.

Но ей все еще было плохо. Хорошо, что он предложил ей стул перед своим компьютером.

– Только подумайте, что это может означать! – произнес Леттке с заметным волнением. – Эта женщина сообщает о встрече физиков высокого уровня, которая состоялась этим летом в Калифорнийском университете. Я искал имена, которые она называет. Важный физик-атомщик по имени Ханс Бете, родившийся в Страсбурге, работавший профессором во Франкфурте, Штутгарте и Мюнхене, пока ему не пришлось покинуть Германию в 1933 году, потому что его мать еврейка. Также Эдвард Теллер, австро-венгерский еврей, защитивший докторскую диссертацию по физике в Лейпциге. И физик-атомщик по имени Феликс Блох, родившийся в Цюрихе и также защитившийся в Лейпциге.

– Ага, – отозвалась Хелена. Его слова пронеслись мимо нее. Мысли занимал вопрос, почему сегодня Леттке выглядел совершенно иначе, чем обычно. Нервничал, казалось, с трудом владел собой, а не просто мчался куда-то.

– Итак, атомная физика, – поспешно продолжал он. – Атомная физика занимается распадом ядерных частиц и тому подобное. Речь идет о радиоактивности, этом невидимом, не различимом для нас излучении, которое может быть смертельным. Вильгельм Рентген, мадам Кюри и так далее. А теперь второе письмо! Предупреждение, спустя короткое время, да к тому же решительное – можно ведь предположить, это предупреждение вызвано тем, что она подслушала в разговорах этих трех физиков, общавшихся на немецком языке!

Хелена кивнула:

– Складывается такое впечатление, да.

Его голос звучал непривычно неловко, когда он говорил об этой женщине. Почти застенчиво. Вера Миллер – бывшая любовница Леттке, за которой он шпионил против всех правил?

– Может быть и такое, например, они начали создавать радиоактивное оружие в Америке, – предположил Леттке. – Аннигиляционный луч, способный уничтожить целый город! Подобное оружие могло бы сбивать с неба самолеты и остановить танки, и война действительно быстро закончится.

Хелена взглянула на Леттке.

– Однажды я смотрела фильм, в котором речь шла о расщеплении атомного ядра, – вспомнила она. – Он назывался «Золото» с Хансом Альберсом в главной роли. Не знаю, видели ли вы этот фильм; его даже несколько раз показывали по телевизору…

Леттке покачал головой.

– В любом случае, там было что-то подобное. Как сделать золото из свинца.

– Тут, скорее всего, речь не об этом, – резко сказал Леттке.

Она еще раз прочитала отрывок: «Гертруда, будь осторожна! Вероятно, война закончится ОЧЕНЬ скоро, ОЧЕНЬ неожиданно – но тогда НИКТО из проживающих в Берлине не выживет!»

Да, это действительно звучало так, словно речь шла о новом чудовищном оружии.

– И почему вы все это рассказываете мне? – спросила Хелена.

– Потому что вы должны помочь мне узнать об этом больше. – Леттке положил руку на монитор. – Чего бы ни сделали эти физики, вероятно, в университетских компьютерах будет соответствующая документация. И, если я правильно понял, вы были задействованы в проекте «Летучий песок», который связан с проникновением в американские компьютеры. То есть вы знаете, как это сделать.

Хелене вдруг стало не по себе. Откуда Леттке это узнал? Начальник в то время требовал от нее строжайшего сохранения секретности, а она и в самом деле никому ни слова не рассказала о своей работе над проектом.

– Не проще ли сообщить Адамеку об этих письмах? – робко спросила она.

– Проще, – ответил Леттке с внезапным размашистым жестом. – Вопрос в том, благоразумно ли это. – Он начал расхаживать взад и вперед в свободном пространстве между компьютерным столом и окном. – Взгляните на ситуацию целиком, на общую картину. Вы же уловили на совещаниях, что Адамек борется за наше выживание как самостоятельной организации. Чтобы этого добиться, нам необходимо предоставить нечто такое, что окончательно убедит руководство Рейха в нашем праве на существование. Что произойдет, если мы просто сообщим об этих письмах в РСХА? Возможно, вообще ничего. В чьем ведении находится цензура электронных писем? Вот именно, Главного управления имперской безопасности. Тот факт, что последние два письма прошли через фильтры, является политическим вопросом. Если им придется признать, что мы обнаружили нечто важное для Рейха и ускользнувшее от них, они окажутся в очень неудобном положении. И они постараются преуменьшить важность этого дела, а раз у нас на руках нет ничего, кроме самих писем, то вот и всё. Тогда они смогут утверждать все, что захотят. В лучшем случае Гейдрих испугается и тайно поручит нескольким иностранным агентам разузнать побольше об этом деле, но от этого мы, как ведомство, ничего не выиграем, независимо от того, что они раскопают. И потому я бы хотел как можно подробнее прояснить все обстоятельства данного дела, прежде чем отправиться с ним к Адамеку. Если тот скажет: «Вот след, ускользнувший от РСХА, а вот то, что на самом деле за этим скрывается» – и предположим, за этим действительно скрывается нечто существенное, такое как оружие смертельного излучения, – тогда Гиммлер скажет себе, что мы, Управление национальной безопасности, нужны ему в противовес ошибкам, которые допускает Главное управление имперской безопасности. Тогда мы в безопасности, по крайней мере, до окончания войны.

Очень необычные для Хелены мысли, но она понимала, к чему он клонит. Он – из каких-то своих соображений и непонятно каким способом – сделал это открытие и хотел извлечь из него максимальную пользу, и по случайному стечению обстоятельств ему показалось, что, помимо личной пользы, можно принести пользу ведомству и своим сослуживцам.

– Значит, вы хотите сами прорвать блокаду, – заметила она.

– Именно.

– А оценка профилей расхода энергопотребления?

Леттке нетерпеливо отмахнулся.

– Этим займемся между делом. Что-нибудь скажу Адамеку, чтобы выиграть время.

– Хм, – отозвалась Хелена.

– Не беспокойтесь, на этот раз вам не придется проводить оценку в одиночку.

Странно, как он сегодня распинался. Как будто забыл свое обычное высокомерие дома.

Кроме того, Хелена заметила, что в кабинете пахло иначе, чем обычно. Как-то интенсивнее. Или – более по-мужски? Пахло так, словно Леттке спрятал у себя быка. Во всяком случае, висевший в комнате запах вызвал воспоминания о ее сельской практике на ферме родителей Мари, особенно о том жарком летнем дне, когда прибыл племенной бык и Хелена впервые своими глазами увидела так называемые факты жизни.

– Попробую, – сказала она. – Но отсюда не получится.

– Конечно, воспользуйтесь собственным компьютером.

– Так тоже ничего не выйдет. – Она объяснила ему, что на протяжении всего проекта «Летучий песок» существовало железное правило, согласно которому прямой доступ к компьютерам в Америке должен осуществляться только с определенного устройства в техническом отделе, не подключенного к сети НСА.

– Но почему? – удивился Леттке.

– Потому что существовала вероятность, что кто-то в Америке обратит на нас внимание и, в свою очередь, попытается проникнуть к нам. Если бы ему это удалось и компьютер был бы подключен к нашей сети, у него оказался бы доступ ко всем нашим данным.

– Очевидная мысль, – согласился Леттке, нахмурившись еще сильнее. – Но я же могу получить доступ со своего компьютера к американским форумам, американским газетам и так далее? Я делал так на протяжении многих лет.

Хелена пожала плечами.

– Это почему-то не одно и то же. Но при всем желании, как это происходит с технической точки зрения, я рассказать не смогу.

Кирст пытался ей объяснить, но она не поняла ни слова. Посещать форум или читать опубликованный текст, говорил он, это как рассматривать витрину магазина. Если же подключиться к самому́ вычислительному устройству и напрямую использовать его, получая доступ к его данным и так далее, то это похоже на то, как если войти в магазин – и навстречу вам выйдет его владелец.

– Значит, мы должны добраться до этого компьютера? – констатировал Леттке.

– Да. Если он еще существует.

Он растерянно почесал подбородок. Очевидно, на такое препятствие он не рассчитывал.

– Хорошо. Попытаюсь разобраться. Будет лучше, если вы пока займетесь этими дурацкими профилями расхода энергопотребления. Я свяжусь с вами, как только что-нибудь разузнаю.

На этом Леттке ее отпустил.

* * *

После недолгих раздумий Ойген Леттке обратился к Розмари Фелькерс. Понятное дело, не к Адамеку, ведь тот начал бы задавать неловкие вопросы или интересоваться, разве ему не поручена совершенно другая работа?

Фелькерс же, в свою очередь, как ярая почитательница Гитлера и ревностная сторонница партии и ее учений, особенно расовой теории, считала Леттке идеальным представителем арийской расы, которая, как известно, подарила человечеству всю культуру, и потому, насколько он знал, была им впечатлена.

Леттке всегда нравилось извлекать выгоду из этой предвзятости, хотя сам ни во что подобное не верил. Конечно, поначалу подобная мысль казалась ему лестной. Но в какой-то момент заметил, что из всех героев немецкой культуры, которых так превозносила партия – Гёте, Шиллер, Моцарт и другие, – ни один не был светловолосым и голубоглазым. Не говоря уже о том зрелище, которое представляло в данном отношении само руководство Рейха.

Но, разумеется, такие мысли он держал при себе. В действительности имело значение то, что Фелькерс, когда он вел себя с ней достаточно властно, становилась воском в его руках. Так что чуть позже он вышел из ее кабинета с ключом и подписанным, заверенным печатью поручением для технической службы оказать ему полную поддержку.

Он зашел за Боденкамп, которая тем временем уже старательно изучила профили расхода энергопотребления, и последовал за ней в подвал вниз по лестнице. Леттке шел позади нее, потому что она знала дорогу, а он нет, и тем временем изучал ее сзади. Как всегда, она прижимала к плоской груди свои письменные принадлежности, как будто боялась, что в любой момент из-за одной из колонн может выскочить какое-нибудь чудовище и вырвать их у нее из рук.

Трудно поверить, что у этой женщины есть тайный любовник. Ему очень хотелось бы узнать, кто он. Может, на досуге он придумает несколько запросов и попытается разгадать ее тайну, просто из любопытства, у какого мужчины такой своеобразный вкус.

Хотя, возможно, дело уже в прошлом. Сколько времени прошло с тех пор, как она украла у него пачку презервативов? Много. Должно быть, эти штуки уже давно израсходованы, но она ни словом не обмолвилась, чтоб он раздобыл для нее еще.

Он бы даже сделал это, если бы она попросила. Мысль о том, как он протянет ей следующую пачку, держа, так сказать, в руках ее половую жизнь, казалась несколько возбуждающей.

Они спускались в темные глубины здания. Благородный мрамор времен кайзеровской империи уступил место голому камню, яркий свет от прожекторов и люстр сменился неясным мерцанием желтоватых ламп за решеткой. Боденкамп шла вперед твердым шагом, с уверенностью, которая заставила Леттке почти ревновать к тому факту, что она ориентировалась здесь, внизу, а он нет.

Наконец они добрались до массивной обитой медью двери, на которой был выбит имперский орел, покрытый зеленым налетом, похожим на плесень: чрезвычайно символично, подумал Леттке.

Теперь потребовался ключ, который у него был. Он сунул его в замочную скважину, повернул и поразился, насколько легко открылась дверь. Оно и понятно, ведь где-то здесь, внизу, работали специалисты технической службы, которые, разумеется, проходили через эту дверь каждый день.

Пропустил ее вперед и запер за собой, как того требовала бросающаяся в глаза эмалированная табличка, наверняка висевшая там уже десятки лет. Затем он снова последовал за ней, наблюдая, как подол ее юбки раскачивается взад и вперед в миллиметре над полом, словно играя с пылью.

Через некоторое время он заметил, что здесь не так тихо, как он ожидал. Над их головами раздавалось скорее ощущаемое, чем слышимое жужжание, и когда он ненадолго остановился и коснулся потолка, оказалось, что тот слегка вибрировал.

– Хранилища данных, – сказала Боденкамп, заметив, что он делает.

– Да, – ответил он, вытирая руку. – Конечно. – Собственный голос звучал странно в его ушах, накладывался на гулкое эхо из глубин коридоров.

Вообще, гнилой запах царил внизу: пахло озоном, каменной пылью и сигаретным дымом. Леттке чувствовал себя здесь определенно неуютно, как крыса, брошенная в лабиринт, чтобы посмотреть, сбежит она или попадет в ловушку.

Они шли дальше, миновали вторую стальную дверь, незапертую, и вскоре попали в мастерскую технической службы. Здесь работали трое мужчин – массивные, огрубевшие фигуры в засаленных синих халатах корпели за столами, заполненными разобранным оборудованием. На стенах висели инструменты и кабели, кругом стояли измерительные приборы и разбитые экраны, пахло маслом, паяльной пастой и дешевой помадой для волос.

Когда Леттке показал им свое поручение, вытянулись три руки, указывая в одном и том же направлении, и один из мужчин сказал: «Рядом», а другой: «Чуть дальше».

Третий взглянул на Боденкамп и произнес:

– Она же знает, разве нет?

Леттке сердито посмотрел на наборщицу программ. Почему ничего ему не сказала и позволила попасть в глупое положение?

Она лишь смущенно заморгала и посмотрела на него рассеянным взглядом не от мира сего. Хотя, возможно, это всего лишь застенчивость. В идеальном случае, она слишком уважала его, чтобы вмешиваться. Да, сказал он себе, именно так.

– Что же, – произнес он, снова доставая связку ключей. – Вы слышали. Чуть дальше.

– Да, – покорно ответила она.

Следующая дверь по коридору оказалась противопожарной дверью из стали, но более новой; вероятно, прошло всего несколько лет после ее установки. Леттке открыл, включил свет, огляделся. Одинокий стол с одним компьютером на нем стоял в помещении, напоминавшем подвальный чулан, а напротив, вдоль стен, теснились черные металлические ящики.

– О, – вырвалось у Боденкамп, когда она вошла. – Их стало больше.

– Больше? – спросил Леттке. – Больше чего?

– Больше распределительных щитов. И больше кабелей.

Действительно, он только сейчас заметил: из отверстия в стене выползали десятки толстых кабелей для передачи данных, которые были подключены к разным металлическим ящикам.

– Они все ведут в Америку? – удивился он.

– Нет, – ответила она. – В Берлин.

– Берлин получает от нас данные?

– Университет. Для научного эксперимента.

Он взвесил в руке связку ключей.

– Что это значит? Я думал, что отсюда мы сможем подключиться к компьютерам в Америке?

– Да, конечно. – Она прошла мимо него, положила свои письменные принадлежности рядом с запыленной клавиатурой и указала на кабель, тянущийся от компьютера к стене. – Этот ведет отсюда в Америку.

Села за стол, тщательно протерла клавиатуру и включила устройство. Леттке встал позади нее и наблюдал, как она работает. Экран выглядел совершенно необычно; она листала списки с названиями американских городов и выглядела так, будто точно знает, что делает.

– Чем вы занимаетесь? – наконец спросил он.

– Это перечень всех американских компьютеров, подключенных к глобальной сети, – объяснила она не отрываясь. – Вероятно, он уже устарел, но университеты в нем будут. Беркли, не так ли?

– Что? А, да, точно. Беркли.

Ее пальцы парили по клавиатуре, а клавиши здесь, внизу, звучали как отдаленная пулеметная очередь.

– Вот, – сказала она. – Беркли, Калифорния.

В следующее мгновение экран потемнел и появилась довольно примитивная текстовая заставка:

UNIVERSITY OF BERKELEY

Time: 11:43 PM Date: 1 1/16/42

Terminal: TCP001

System: ABM OS/42.17

USERID:

PASSWORD:

Текстовый курсор мигнул за словом «USERID».

– Что это значит? – спросил Леттке.

– «USERID» означает имя пользователя, – пояснила Хелена. – А «PASSWORD» – пароль.

– Ага. И… его у нас нет?

– Нет, – ответила она.

* * *

Всё зависело только от нее. Эта мысль не отпускала ее с тех самых пор, как возникла у нее в голове словно молния. Теперь только от нее зависело то, как будет развиваться ситуация.

Если бы она сейчас не смогла подключиться к этому компьютеру в далекой Америке, если бы она, возможно, даже попробовала ввести несколько паролей, пока система ее не заблокирует, и если она впоследствии сдастся, полная сожаления, конечно, – что тогда сделает Леттке?

Ничего.

Хорошо – он может обратиться к Кирсту. Тот – специалист по шифрованию, секретным кодам и механизмам контроля всех видов.

Но он мог бы сразу обратиться к нему, а не к ней, и вопрос в том, почему он сразу так не сделал? Вероятно, потому, что с этими обнаруженными им электронными письмами связаны какие-то обстоятельства, о которых он не хочет говорить с коллегами.

И теперь ей решать, продвинется это дело или закончится прямо сейчас.

В сущности, осознала она, совершенно неверно, что люди свободны в принятии решений. Когда речь идет о важных вещах, то вы не выбираете «свободно», а выбираете вариант, который считаете лучшим, – и проблема в том, что чаще всего вы этого не знаете. Получается, что вы на самом деле не принимаете решение, а угадываете, окажется ли оно более-менее удачным.

Все это пронеслось у нее в голове, пока она сидела, прислонившись к холодной спинке стула, держа пальцы на все еще слегка запыленных клавишах, а Леттке нависал как угроза позади нее. Она услышала, как он нервно фыркнул, почти ощутила его напряжение.

Почему-то это дело очень важно для него. И при всей той тревоге, что она испытывала рядом с ним, эти два электронных письма ей самой тоже казались довольно зловещими.

Поэтому она предложила:

– Я могу кое-что попробовать.

* * *

– Попробовать? – повторил Леттке, который уже потерял всякую надежду. – Что это значит?

Боденкамп указала на странно пустой экран.

– К компьютерам ABM обычно можно подключиться в качестве гостя.

Начала печатать. Леттке увидел:

USERID: guest

PASSWORD: =====

Но когда она нажала клавишу ввода, появилось уведомление:

Access failed (1st trial out of 3)

Леттке разочарованно проворчал:

– К этому, судя по всему, нет.

– Попробую еще раз, – ответила она. – Кажется, я допустила опечатку в пароле.

Он указал на уведомление.

– Значит, есть всего три попытки?

– Да. После этого соединение блокируется на час, а после следующих трех неудачных попыток на целый день. И обычно в таких случаях отправляется уведомление администратору.

– Ага. – Леттке не имел ни малейшего представления, как же в таком случае они собираются получить доступ к компьютеру.

Она повторно ввела пароль, и на этот раз, похоже, получилось, во всяком случае, сообщение об ошибке сменилось приветствием: Welcome, guest.

Боденкамп, похоже, хорошо ориентировалась. Непривычно наблюдать, как она это делает, ведь все вводимые ею команды были, конечно же, на английском языке. Если переводить термины, то можно примерно понять ее действия, но это все равно оставалось крайне необычным зрелищем.

– Очевидно, нечто подобное вы делали уже много раз, – заметил Леттке.

– Довольно часто, – подтвердила она. – Да и вообще, у меня такое чувство, словно я уже имела дело со всеми компьютерами в Америке.

– Но с этим еще нет, верно?

– Нет, но с аналогичными. У большинства компьютеров ABM есть уязвимости, хочу посмотреть, есть ли они здесь.

– А что вообще означает ABM?

– American Business Machines, – ответила она. – Одна из старейших американских фирм в области компьютеров. Начинали в качестве поставщиков перфокарт для аналитических машин, лет семьдесят назад или около того.

– И что это за уязвимость?

– Вот здесь, – сказала она, и на экране появился документ. – Файл доступен при входе в качестве гостя.

Леттке наклонился и прочел:

administrator||8a0dc650705e1c ||all guest ||d84295080b64bb ||none

miller-john-d ||040b1001b84283 ||user- level-2

И так далее, просто бесконечная последовательность бессмысленных строк. Где-то среди них его привлекло внимание следующее:

oppenheimer-j-robert ||b58b39abcb72e7 ||user-level-1

– Что это такое? – спросил он.

– Список пользователей, имеющих доступ к этому компьютеру, – пояснила она, схватив карандаш и указав его кончиком на верхнюю строку. – Первая запись – это имя пользователя, за ним следуют две вертикальные черты в качестве разделителя. Вторая запись – односторонний зашифрованный пароль, третья запись содержит информацию о том, что данному пользователю разрешено делать на этом компьютере – так называемые права.

– Пароль? – повторил Леттке. – Они записывают пароли в общедоступный документ?

– К сожалению, не совсем так. Как я уже сказала, эти пароли односторонне зашифрованы.

– Что это значит?

– Одностороннее шифрование – это метод преобразования, который работает очень быстро и легко в одном направлении, а в другом, наоборот, чрезвычайно сложно. – Она ненадолго задумалась. – Вы, наверное, помните прежние печатные телефонные книги? Если вы ищете номер по имени, то это легко сделать, но если у вас только номер, к которому вы хотите найти имя, то это практически невозможно, потому что придется просмотреть всю телефонную книгу, номер за номером.

Леттке вспомнилось, как он однажды на самом деле пытался так поступить, но потерпел неудачу.

– Понимаю.

– Здесь принцип таков: вводимый вами пароль преобразуется с помощью этой функции и сравнивается со второй записью в соответствующей строке. Если обе записи идентичны, вы получаете доступ. – Она слегка постучала карандашом по стеклу экрана. – Судя по тому, что записи длиной в четырнадцать символов и состоят только из цифр и букв от A до F, мы знаем, что они используют старую добрую схему Жозефины Зеелиг – но не знаем, с каким ключом.

Леттке следил за тем, как она закрыла документ, а потом скопировала его на свой компьютер.

– И как это нам сейчас поможет? – спросил он наконец, все еще не понимая, что она задумала.

Она открыла свою копию документа и указала на вторую строку.

– Я не знаю ключа, но знаю, что он преобразует пароль «guest» вот в это, – произнесла она, прикоснувшись кончиком карандаша к последовательности символов d84295080b64bb. – И у меня есть программа, которая может попробовать схему Жозефины Зеелиг со всеми ключами от «aaa» до «zzz», пока она не найдет ключ, который даст этот результат для «guest».

– А, – невольно вырвалось у Леттке. – И так вы сможете расшифровать другие пароли?

Она покачала головой.

– Тоже нет. Но я смогу сделать по-другому. У меня есть правильный ключ и можно попробовать ввести все пароли, пока не получу права администратора.

– Опять от «aaa» до «zzz»?

– Да. Но только содержащие больше трех символов. Если бы их было три, взломать можно в мгновение ока.

Звучало как-то не очень хорошо.

– И… сколько это все займет времени?

Она пожала плечами.

– Сложно сказать. Несколько дней, наверное.

– Несколько дней? – Ему пришлось сдержать себя, чтобы не закричать. – Не позднее вечера четверга я должен сдать ключ отсюда!

Она совсем не слушала его, целиком сосредоточившись на правильности набора «guest» и той длинной последовательности символов. Затем запустила поиск. Выглядело впечатляюще: буквы мчались быстрее, чем успеваешь следить.

– И что теперь? – спросил он, когда она встала.

– Теперь оставляем работать, – ответила она. – И время от времени проверяем, не нашлось ли чего.

* * *

Вышло именно так, как Хелена и боялась: когда они поднялись наверх, Леттке сказал, что они могут использовать время ожидания и вместе взглянуть на профили расхода энергопотребления; в конце концов, Адамек рассчитывал получить к вечеру первые результаты.

– Да, – покорно ответила она, в то время как ее мысли уже кружились как сумасшедшие в поисках способа отвлечь его: ей нужно как-то склонить его к тому, что она может заняться этим и в одиночку и посмотреть, насколько велика потенциальная опасность в таком подходе.

Впрочем, она напрасно переживала: Леттке был погружен в свои мысли и не в состоянии сосредоточиться на скучных диаграммах.

– Они все выглядят примерно одинаково, – повторил он несколько раз, и его взгляд становился все более остекленевшим. – Электричество необходимо людям и когда темно, и в полдень для приготовления пищи. Вот и все. Здесь вообще ничего невозможно обнаружить.

Хелена видела немало примечательных различий, но, конечно, остерегалась противоречить ему.

– А что, если за это время ключ изменится? – вдруг спросил он. – В Университете Беркли, имею в виду.

– Будет плохо, – ответила Хелена. – Но так никто не делает.

Леттке посмотрел на часы.

– Час и десять минут. Как думаете, стоит ли уже пойти вниз?

Хелена пожала плечами. Она сильно бы удивилась, если ключ найдется так легко, но ответила:

– Не помешает.

И вот они опять спустились вниз, увидели, что программа продолжает работать, и снова отправились наверх. На это ушло еще около получаса.

– Скажу-ка я Адамеку, что с профилями расхода электричества все не так-то просто, – наконец произнес Леттке, когда вечер уже приближался. – И тогда завтра вам нужно будет для сравнения определить оборудование разных домохозяйств – кто готовит на электричестве, кто использует газ, у кого есть стиральная машина, у кого посудомоечная и так далее. Количество комнат тоже имеет значение из-за освещения. Ну и, конечно, количество людей, зарегистрированных по одному адресу. Может быть, нам это поможет.

– Я могу сделать это завтра утром в своем кабинете, – предложила Хелена, которая уже успела сообразить, каким образом можно внести в это дело сумятицу. Так же, как и с плакатами против курения.

Вечером они еще раз спустились вниз, и, естественно, программа продолжала работу, так же как и на следующее утро. Она предоставила следить за этим Леттке и полностью сконцентрировалась на анализе данных по делу с электричеством. Она снова занялась профилями потребления домохозяйств, в которых СС обнаружила спрятанных евреев, и сравнила их с профилями других домохозяйств, настолько похожих по размеру и оборудованию, насколько это возможно: подход, который еще не пришел в голову Леттке, и черта с два она подтолкнет его к этой идее, потому что, если взглянуть на такие профили в сравнении, различия будут очевидны: с момента появления прятавшихся основная нагрузка становилась значительно выше в дневное время – укрытия освещались. Сейчас, зимой, когда используются электрические нагреватели, это будет еще заметнее.

Все-таки она рискнула и открыла профиль потребления фермы Ашенбреннеров. Какое-то время смотрела на него, затаив дыхание, прежде, чем наконец с облегчением выпустила воздух из легких: на ферме с ее многочисленными электрическими машинами, холодильниками, системами вентиляции в конюшне и так далее потребление электроэнергии было настолько нерегулярным, почти хаотичным, что пара электрических лампочек и тепловентилятор в тайнике в нем полностью терялись. Она волновалась напрасно.

День прошел, а программа все еще не нашла ключ. Хелена не удивилась, а у Леттке, похоже, сдавали нервы. Уверена ли она, что все сделала правильно?

– Если администратор в Беркли следовал рекомендациям ABM по созданию основного ключа, то, вероятно, все будет готово завтра днем, – объяснила она ему. – Во всяком случае, это усредненное значение.

Так и вышло. В среду днем в половине третьего у нее в кабинете зазвонил рабочий телефон. Это был Леттке, который последнее время торчал в подвале и ждал, когда программа выдаст результат.

Ключ гласил: J8RZtrD5syQ.

– Что это значит? – поинтересовался Леттке. Его голос стал совсем низким от напряжения.

– Ничего, – ответила Хелена, внимательно вводя найденный пароль администратора. – Ключ, состоящий из слов, которые есть в английском словаре, программа обнаружила бы не позднее вечера понедельника.

Кирст рассказывал ей, что ABM вместе с большими компьютерами проводит своего рода игру в рулетку, чтобы предложить администраторам определить основной ключ по чистой случайности. У колеса рулетки 36 секторов, что соответствует 26 буквам и 10 цифрам; ее вращают и бросают туда два шара, один большой, другой маленький. Если большой ложился на буквенное поле, то смотрели, где лежал маленький: если на красном поле, записывалась строчная буква, если на черном – прописная. Зеленое поле, равное нулю в рулетке, игнорировалось.

Она еще раз убедилась, что записала все правильно, и потом запустила второй поиск.

– Неужели это опять продлится так же долго? – раздраженно спросил Леттке.

– Может, и нет, – ответила она. – Основной ключ вводится только один раз, и его не нужно запоминать. Пароль же нужно знать наизусть и вводить по крайней мере один раз каждый день, поэтому большинство людей выбирают пароль как можно короче и легко запоминающийся.

Действительно, когда они пришли в подвал в четверг утром, чтобы проверить программу, она уже выдала результат. Паролем администратора было всего-навсего слово «america».

– Ты посмотри, – сказал Леттке. – Патриот. – Он нетерпеливо махнул рукой. – Теперь приступайте. Входите.

Хелена села за компьютер.

– Интересно, сколько сейчас времени в Калифорнии…

Леттке нетерпеливо взглянул на наручные часы.

– Разница во времени составляет девять часов. Значит, там немного за полночь. – Он посмотрел на нее с задумчивым видом. – Ах вот оно что. Думаете, будет подозрительно, что администратор входит в систему в такое время?

– Нет, – ответила Хелена, подключаясь к Беркли. – Совсем наоборот.

Через две минуты у них появился полный доступ. Документы «Лета исследований» обнаружились в данных профессора Оппенгеймера, их оказалось много. Хелена скопировала все, что нашла, и прервала соединение. И они начали просматривать документы на экране.

– Это описание бомбы, – отметил Леттке, склонившись над ней слишком близко и повелительно нажимая на клавиши управления курсором. – Атомной бомбы с огромной разрушительной силой.

– Вы читаете по-английски гораздо более свободно, чем я, – сказала Хелена, собираясь встать и уступить ему стул.

Леттке не обратил на нее никакого внимания, продолжая читать дальше. Его дыхание стало прерывистым.

– Они действительно в это верят, – выдавил он наконец. – Действительно думают, что одной такой бомбы достаточно, чтобы разрушить весь Берлин до основания!

Поднял глаза, в поисках взгляда Хелены, и выглядел так, словно только что очнулся от дурного сна.

– И что нам теперь с этим делать? – пробормотал он.

48

Прежде всего возник вопрос, как они перенесут обнаруженные данные наверх, на свои собственные компьютеры. В одном из ящиков находилась магнитная кассета с достаточным объемом памяти. Хелена вставила ее, стерла то, что на ней было, и запустила процесс копирования. Ничего необычного.

Но она это делала с таким чувством, как будто была наполовину оглушена и словно это все происходило не на самом деле, а являлось дурным сном. Бомба, способная одним махом уничтожить целый город? Если это и правда, то они наткнулись на военную тайну первостепенной важности, и у нее в голове не укладывалось, что она, ничем не примечательная программистка Хелена Боденкамп, должна сыграть в таком событии какую-то роль.

Тем не менее она, конечно, продолжала работать так, будто все это уже реальность.

– Теперь нам нужен компьютер со считывающим устройством, – заявила она, когда процесс копирования завершился и кассета была готова к извлечению. – На моем его нет.

Чему она была несказанно рада, потому что не хотела, чтобы эти документы оказались на ее компьютере, в ее запоминающем устройстве.

– Разве во время проекта «Зыбучий песок» вам не приходилось постоянно переносить данные из нашей сети на этот компьютер и обратно? – удивился Леттке. – Как же вы это делали?

Хелена нажала кнопку извлечения и прислушалась, как перематывается лента в кассете.

– Тогда в соседней комнате сидели техники, с тремя компьютерами и одним считывающим устройством. Но ничего не осталось после закрытия проекта. Даже техников там больше нет.

Кассета с чавкающим звуком высунулась из считывающего устройства. Хелена вытащила ее. Как всегда, у нее возникло чувство, что металлическая кассета размером с книжку, с записанными на ней данными весила больше, чем раньше, что, конечно, чепуха.

– Возможно, на моем компьютере есть считывающее устройство, – предположил Леттке, задумчиво глядя на эту технику. – Во всяком случае, я всегда задавался вопросом, для чего служит такая щель под экраном. Очевидно, не для вентиляции, потому что его закрывает заслонка.

И речь шла действительно о считывающем устройстве, как выяснилось, когда они поднялись наверх в его кабинет. Правда, оно работало еще медленнее, чем то в подвале.

– Ни разу им еще не пользовался, – признался Леттке.

Хелена следила за тем, как на экране медленно увеличивались проценты, и ее охватило странное чувство, что вся ее жизнь состояла в основном из наблюдения за растущими процентами.

– Думаю, они немного вышли из моды с тех пор, как практически каждый компьютер подключен к сети и можно обмениваться данными.

Леттке скрестил руки.

– Разве не следует их и вовсе запретить? Имею в виду то, что их же в принципе можно использовать и для хранения личных данных. Достаточно обладать тремя такими кассетами, чтобы превысить разрешенный предел.

– Не знаю, – ответила Хелена. – Во всяком случае, это было бы весьма неудобно.

Она вспомнила о дяде Зигмунде, чья компьютерная мебель, помимо всего прочего, была оснащена считывающим устройством для кассет. Одну кассету из его обширной коллекции – их были десятки, у него целый шкаф был ими заполнен, – она хранила как сувенир, но даже не знала, что на ней записано.

– Неудобно, – задумчиво повторил Леттке. – Да, правда.

Когда документы были окончательно перенесены на компьютер Леттке, они их все распечатали. У Хелены при этом возникли угрызения совести и в ушах зазвучал назидательный голос Фелькерс; Леттке же, очевидно, никакие сомнения не беспокоили. Напротив, когда пришла одна из наборщиц программ – Улла – и хотела что-то распечатать, он отправил ее обратно, заявив, что ей следует вернуться после обеденного перерыва.

И действительно, настало время обеда, когда они наконец смогли перетащить свою добычу в его кабинет, две огромные стопки бумаги.

– Сначала пойдемте пообедаем, – предложил Леттке и предостерегающе добавил: – Но никому ни слова!

На этот раз он тщательно закрыл свой кабинет, а распечатки запер в шкафу.

Они отправились в столовую, хотя Хелена потом не сказала бы, что ела.

Затем принялись просматривать документы, читать их и пытаться понять, о чем шла речь.

Многие документы содержали формулы, которые им совсем ни о чем не говорили. Но наряду с формулами было много пояснительных записей и протоколов дискуссий между исследователями, и особенно в последних обо всем говорилось простым и понятным языком.

– Итак, если я правильно понял, – в какой-то момент произнес Леттке, – то основная идея заключается в том, что, если преобразовать материю в энергию, – получится чудовищное количество энергии. Это обнаружил Альберт Эйнштейн, которого они здесь постоянно упоминают.

– Да, это формула Е = mc^2,– сказала Хелена и нахмурилась. – Но не понимаю, что это значит. Энергия равна количеству массы, умноженной на скорость света в квадрате, – и что же получается? Энергия же измеряется в калориях, лошадиных силах, киловатт-часах?

– Очевидно, вы разбираетесь в физике лучше меня, – признался Леттке. – Я даже и это не знал.

– В любом случае они постоянно удивляются, насколько высокие показатели у них получаются, и продолжают пересчитывать, не веря в результат. – Хелена подняла протокол, который читала в данный момент. – Пожалуй, энергии и в самом деле будет много.

– Да. И, очевидно, это преобразование можно замедлить, тогда получится электростанция, чрезвычайно компактная и практически не требующая подачи топлива, – идеально, например, для подводных лодок; они смогут огибать весь мир без необходимости всплытия. Или можно ускорить преобразование, и получится бомба.

Хелена пролистала уже прочитанные бумаги, в которых оставила комментарии, – скудную тоненькую стопку документов по сравнению с той, которую еще предстояло прочесть.

– Но до сих пор нигде не говорится, как должно произойти такое преобразование.

Леттке листал свой словарь, но, как это часто случалось в тот день, тщетно.

– Может, об этом еще будет сказано, – предположил он.

Становилось все позднее и позднее. В какой-то момент Хелена пошла и сделала им крепкий кофе – настоящий! У Леттке в столе оказалась стеклянная банка с настоящим кофейным порошком; его запас для долгой ночной работы, как он объяснил.

– Но не для того, чтоб вы и его у меня украли, – ехидно заметил он, протягивая ей банку.

Настоящий кофе был непривычным на вкус, но действительно взбадривал.

– Кажется, я нашла, – в какой-то момент выпалила Хелена, когда на улице уже стемнело. Подняла листок со схематическим рисунком. – Здесь описание. Нейтрон попадает в…

– Нейтрон? – Леттке задумался, прежде чем вспомнил, что это такое. – Ах да, элементарная частица. Та, у которой нет заряда.

– Точно. – В ядре практически каждого атома есть нейтроны, за исключением водорода, чье ядро состоит только из одного протона, положительно заряженной элементарной частицы: это Хелена знала еще со школы. – Итак, когда нейтрон попадает в ядро урана, тот распадается на два других, меньших ядра, но вместе они весят меньше, чем изначальное ядро, – и эта недостающая материя освобождается в виде энергии. Вот процесс преобразования, о котором они постоянно говорят.

– Значит, они обстреливают уран нейтронами?

– Нет, всё совсем иначе. – Она протянула ему рисунок через стол. – Кроме энергии и двух новых ядер, высвобождаются еще три нейтрона, и, если они также попадают в ядра урана, весь процесс уже повторяется трижды. После этого уже 27 нейтронов, затем 81, потом 243 и так далее.

Леттке кивнул.

– Понимаю. Как в истории с рисовыми зернами на шахматной доске. Разве что цифры увеличиваются еще быстрее.

– Они называют это chain reaction – цепная реакция. – Хелена посмотрела на изображение, похожее на бесконечно ветвящееся зонтичное соцветие, и произнесла: – Чего я не понимаю, почему вообще до сих пор существует уран. Если преобразование действительно происходит таким образом, то все должно было уже давно преобразоваться, разве нет? Каждое месторождение урана в мире давным-давно взорвалось бы.

Леттке озадаченно посмотрел на нее.

– Чертовски хороший вопрос.

– Кое-что до сих пор так и остается непонятным.

– Значит, продолжаем выяснять, пока не поймем, – заявил Леттке, что, с одной стороны, показалось Хелене довольно бесцеремонным, но, с другой стороны, она все равно не смогла бы сейчас остановиться на полпути и отправиться домой. Ей всю ночь пришлось бы думать об этом.

В какой-то момент Леттке позвонил по телефону, на удивление, связался с кем-то из кухни в такое время и устроил, чтобы им принесли бутерброды и большую бутылку «Фанты». Хелена читала и ела одновременно и была вынуждена признаться себе, что это действо почему-то доставляло ей удовольствие. Несмотря на то, что все являлось абсолютным безумием, в то же время было и захватывающе.

На этот раз именно Леттке нашел ответ на вопрос.

– А что такое изотопы? – внезапно спросил он, когда они уже давно перестали смотреть на часы, а их глаза горели. – Определенные разновидности одного и того же атома, не так ли?

– Да, – ответила Хелена. Чтение освежило в памяти все, что она помнила из уроков физики. – Количество протонов в ядре определяет, что это за атом, но количество нейтронов может варьироваться.

– Ну, значит, теперь я понял. Уран, встречающийся в природе, по большей части состоит из урана-238, а он поглощает нейтроны не распадаясь. Только ядра изотопа урана-235 распадаются так, как показано на вашем изображении.

Хелена прищурилась.

– Ага. В таком случае миллионы лет назад ядра урана-235 распадались до тех пор, пока не осталось достаточного количества нейтронов, чтобы расщепить их еще больше.

– Кстати, именно немецкий физик Отто Ган впервые наблюдал эту реакцию в 1938 году. – Леттке подавил зевок. – Его коллеги из Беркли продолжили этим заниматься. Для бомбы, как они утверждают, нужен уран-235 определенной чистоты и в определенном количестве, его называют critical mass, критической массой. Если будет меньше урана или он недостаточно чист, нейтроны теряются без цепной реакции. Но если есть достаточно чистого урана-235…

Он покачал головой.

– Если они правы, создать такую бомбу вообще-то чертовски легко. Все, что нужно, – две порции, как они называют, докритической массы урана-235. Если их достаточно быстро объединить до сверхкритической массы – предлагается использовать обычные подрывные заряды, – то произойдет БА-БАХ! И они задаются единственным вопросом: действительно ли будет уничтожен только один город, а не существенно больше.

У Хелены по спине пробежала дрожь. Снова момент, когда она не поклялась бы, что все это происходит на самом деле.

– Звучит и правда довольно просто.

– Настоящая проблема, пожалуй, заключается в том, чтобы получить в нужном количестве уран-235 необходимой чистоты, – произнес Леттке, читая. – Здесь они обсуждают различные химические и физические процессы… центрифуги с невероятным числом оборотов… во всяком случае, складывается впечатление, что это довольно трудоемкая часть всего дела.

Леттке положил документ перед собой, сложил руки и сказал:

– Задаюсь вопросом, все ли это правда.

Хелена внимательно посмотрела на него. Неужели и у него возникло чувство, что все это только сон? Нет, он не производил такого впечатления.

– Полагаете из-за того, что это еврейские физики? – спросила она.

Леттке бросил на нее порицающий взгляд.

– Чушь. Вы серьезно считаете, что атомы ведут себя в соответствии с такими категориями? Нет, меня интересует, не является ли все это в действительности просто маневром американцев, дабы навязать нам нечто такое, что перебросило бы все наши производственные мощности на бессмысленный проект. – Он снова поднял бумаги. – Вот, эти процессы, которые они описывают, – растворять уран с помощью дорогих химических веществ, концентрировать его в сверхбыстрых центрифугах и так далее: если мы займемся этим, понадобятся серьезные инвестиции, и еще долгое время будет неизвестно, есть ли в этом действительно толк. Имею в виду, что у американцев тоже есть разведка, и подозреваю, здесь мы столкнулись с чем-то, что должно заставить Германский рейх направить на безнадежный замысел ресурсы, которых потом не хватит в других местах.

– Думаете, своеобразная месть за наш проект «Летучий песок»?

Он кивнул.

– Хорошее сравнение.

Хелена разглядывала стопки бумаги, казавшиеся еще более зловещими, если учесть возможность – это всего лишь часть чьего-то коварного замысла.

– Есть же и немецкие физики, которые занимаются подобными вопросами, верно? – наконец произнесла она. – Отто Ган, например. Можно посмотреть, что думают он и другие на эту тему. Доступ к данным университетов у нас есть, а там могут быть работы, протоколы и так далее, по крайней мере, на немецком.

Леттке зажмурил глаза, помассировал виски и сказал:

– Пора заканчивать. Мне должна была прийти в голову мысль, что у нас в Германии, возможно, уже давно есть подобный проект! И это «Вундерваффе», о котором временами говорят.

– Считаете, наше открытие не настолько значимо, как нам показалось?

– О, я так не думаю. Знание того, что американцы не отстают от нас, очень важно. – Леттке встал, собрал стопки прочитанного и непрочитанного материала и начал убирать обратно в свой запираемый шкаф. – Хватит на сегодня. Продолжим завтра.

* * *

Спал в ту ночь Ойген Леттке плохо, преследуемый множеством прочитанных документов. Его голова кружилась, масса английских слов не давала ему уснуть: нейтроны, расщепление атомных ядер, изотопы, которые подлежали разделению, все заполняющая энергия – и что ему теперь с этим делать, что? Нужно сообщить Адамеку, говорил он себе снова и снова, когда очнулся ото сна в поту, говорил себе, словно боялся, что может забыть, а потом вновь опустился на подушки и размышлял, какую же историю рассказать Адамеку, каким образом он наткнулся на след этих документов. Рассказать правду он не мог, так что следовало что-то придумать, и мысли его оказались бодрее тела и охотно принялись за эту задачу, неустанно вращались по кругу и выдавали бесчисленные варианты, наполовину придуманные, наполовину приснившиеся, а он снова и снова видел себя сидящим в кабинете Адамека и как он признавался ему, что только хотел найти одну женщину, совершенно банально, и Адамек то смеялся над его глупостью, то глубоко возмущался.

Пятница была одним из тех дней поздней осени, когда сильные ветра проносили по улицам Веймара проливные дожди, заставляя людей идти, наклонившись вперед, мужчин придерживать свои шляпы, а женщин – зонтики. Ветер дул именно с той стороны, откуда необъяснимым образом провоцировал жалкие завывания в крыше здания НСА, которые звучали так, словно призраки бесчинствовали в огромном, теперь таком полностью покинутом здании, где отныне только они и удерживали позиции.

В эту беспокойную ночь ему стало ясно одно: если они соберутся наводить справки, что узнали немецкие физики об этих атомах, им ни в коем случае нельзя прикасаться к базам данных, которые в любом случае защищены и их не касаются. Нельзя ничего делать, что может создать для них проблемы. В частности, следует избегать всего, что наведет кого-то в Главном управлении имперской безопасности на мысль о том, что они иностранные агенты. Такое беспокойство вовсе не было излишним, поскольку после убийства Гейдриха в Праге эсэсовцы стали настоящими параноиками.

Вундерваффе – об этом оружии уже некоторое время ходили слухи. Что оно скоро будет использоваться и что оно резко изменит военную ситуацию в пользу Германии. Леттке всегда думал, речь идет о новых бомбардировщиках, которые разрабатывала фирма «Мессершмитт», самолетах, летающих быстрее вражеских, выше, дальше, – но со вчерашнего дня понял, это совершенно ложный след. Атомная бомба! Совсем другая история, абсолютно иного масштаба. Если одной бомбой можно уничтожить сотни русских танков, превратить в руины целые вражеские города – это изменило бы ход войны, о да, но, правда, так, что представить себе это вовсе не легко. Называть нечто подобное чудо-оружием – почти преуменьшение: это станет концом света, который Германия сможет обрушить на своих врагов, если захочет!

Ни у кого не получится противостоять, не останется ничего иного, кроме как капитулировать.

В этом, во всяком случае, были твердо убеждены исследователи из Беркли, и, разумеется, это представлялось им разрушительной угрозой. Поскольку, как тщательно перечислялось в одном из документов, у Германского рейха есть доступ к обширным залежам урана, которых хватило бы на тысячи таких бомб: в Рудных горах, где химический элемент уран и был обнаружен в 1789 году в остатках шахты в Виттигстале близ Йохангеоргенштадта, а также в Чехословакии и на Украине, находящихся в руках у немцев.

– Мы не станем производить запросы в немецких базах данных, к которым у нас нет доступа, – предупредил он Боденкамп, когда та вскоре после него и гораздо раньше, чем обычно, пришла к нему в кабинет. – А то можем подвести себя под монастырь.

В ответ она так странно посмотрела на него, что Леттке задался вопросом, не поступала ли она так раньше, невзирая на возможные риски. Но он предпочел не вдаваться в подробности; в конце концов, в этом отношении он сам не образец добродетели.

Между прочим, вид у девушки тоже был далеко не цветущий, вероятно, ей спалось не лучше, чем ему. Под ее глазами – темные круги, как после ночного кутежа, а ее волосы не помешало бы тщательно помыть и хорошенько расчесать.

Но она всего лишь спросила:

– Так как же мы поступим?

Начали с того, что составили список немецких физиков, которые в последние десятилетия занимались ядерными исследованиями, затем вычеркнули тех, кто больше не находился на территории Германского рейха.

– Ужасно, как много уехало, – заметила Боденкамп, когда они закончили. – И перебежали на вражескую сторону.

– Все евреи, – неловко констатировал Леттке. – Видимо, исследование атома действительно является своего рода еврейской наукой.

Он не мог не вспомнить свои школьные годы. Отличниками в то время всегда были евреи. Все ненавидели их, но никто не признавался, что ненавидит их из-за того, что чувствует себя рядом с ними очень глупо.

Леттке отогнал воспоминания, передвинул список в центр стола.

– Давайте сосредоточимся на тех, кто все еще здесь. Вот, профессор Клаус Клузиус – в Беркли считают, что он возглавит проект по разделению изотопов урана.

Потребовалась пара мгновений, чтоб выяснить: он действительно читал лекции об обогащении урана, а именно на заседании рабочей группы по ядерной физике, в которую входили все ведущие ученые-ядерщики: Вернер Гейзенберг, Карл Фридрих фон Вайцзеккер, Вальтер Боте, Макс фон Лауэ, Эрих Багге, Курт Дибнер, Вальтер Герлах, Карл Вирц, Отто Ган, Пауль Хартек, Хорст Коршинг и некоторые другие. Но Клузиус по-прежнему был профессором Мюнхенского университета и регулярно читал лекции, как будто ничего не происходит.

– Может, это прикрытие, – предположила Боденкамп.

– Возможно, – согласился Леттке. – Давайте посмотрим, что еще удастся найти. У нас же теперь есть имена и персональные гражданские номера ученых, замешанных в этом.

В университетских базах данных оказалось много научных работ по атомной физике, но написанных до апреля 1939 года. После – ничего.

– Ага, – сказал Леттке. – Значит, какое-то правительственное учреждение признало ядерные исследования важными для войны и засекретило все результаты.

– Или дальнейшие исследования не проводились, – предположила Боденкамп.

Леттке покачал головой.

– Нет, так не бывает. Когда кто-то работает в университете, он должен регулярно публиковаться, чтобы доказывать значимость своей работы.

– Вот как. Тогда, вероятно, вы правы.

Некоторое время она задумчиво смотрела в пустоту. Ее пальцы непроизвольно двигались, словно она с трудом сдерживала себя, чтобы не проникнуть в засекреченные базы данных.

Возможно, ему так только казалось. Потому что он сам хотел туда проникнуть.

– Если бы у нас был доступ к существующим работам, в любом случае это ничего бы нам не дало, – сказал он. – Даже в тех, которые появились до того, как исследования засекретили, я ничего не понял.

Она пожала плечами.

– Может, это немного завышенное требование. Имею в виду, это же все-таки самые умные люди из всех.

– Да, так же, как и в группе из Беркли. Только они как-то понятнее выражались. – Леттке замешкался, когда его осенило, в чем возможная причина. – Они писали так, чтобы было понятно даже обычным людям, потому что собирались отправить документы американскому президенту! Или соответственно в его штаб. Там тоже умные люди, но не физики. И их нужно убедить.

Он поспешно пролистал стопку документов, прочитанную накануне, в поисках текста, смысл которого до него дошел только сейчас.

– Где-то упоминается письмо президенту Рузвельту и то, что его также подписал Альберт Эйнштейн, но не то, о чем говорится в письме.

– Предупреждение, – догадалась Боденкамп.

– Точно. О немецкой атомной бомбе. – Он отыскал текст, но в нем действительно не оказалось других подробностей. Вероятно, это было своего рода введение и обзор прочих документов. – А встреча физиков в Беркли состоялась для того, чтобы собрать побольше деталей для письма. Вот почему они объясняют, как создать такую бомбу, и подробно излагают, каковы шансы на ее создание у Германии.

– Потому что хотят, чтобы Америка нас догнала.

– Верно. Своеобразная гонка. – Леттке отложил распечатку. – Возможно, это первая война, исход которой определится не на поле битвы, а в лабораториях.

Леттке рассматривал стопку распечатанных бумаг, и ему хотелось никогда не натыкаться на этот след. Независимо от того, какое решение он сейчас примет, существовал риск быть вовлеченным в слишком серьезные дела. Подавая заявку на работу в НСА, он хотел избежать всего безумия, но данное дело грозило втянуть его в самую гущу событий.

Он посмотрел на наборщицу программ. Получится ли убедить ее не разглашать тайну и обо всем забыть? Он держал ее под контролем, но достаточно ли крепко?

– Можем заглянуть в программу под названием «Дневник», – неожиданно сказала она. – Я слышала, ученые любят использовать ее в качестве лабораторного журнала, благодаря функции поиска и, прежде всего, потому, что там нельзя изменять старые записи.

– Хорошая мысль, – ответил Леттке. – Давайте посмотрим, что сможем найти.

Они начали искать через функцию поиска по всем дневниковым записям слово «уран» и наткнулись на заметку научного сотрудника: запасы урана в Германии составляют 1200 тонн. В дневниковой записи он высказывал соображения, что уран хорошо подходит для производства пуль со стальным сердечником, поскольку становилось все труднее получать необходимый для этого вольфрам из Португалии.

Другая запись была произведена несколько месяцев назад майором люфтваффе, сообщавшим о встрече некоторых военных с физиками, на которой профессор Вернер Гейзенберг рассказывал о возможностях получения энергии из урана. Он процитировал слова физика, что, если война с США продлится еще несколько лет, ее исход определит атомная энергия.

Но никто из ученых рабочей группы по ядерной физике, похоже, не пользовался программой дневника.

– Давайте взглянем на электронные письма, – предложил Леттке. – Они же используют электронную почту. В конце концов, она изобретена учеными. Не так ли? Во всяком случае, так говорят.

Боденкамп кивнула.

– В 1902 году появилась первая компьютерная сеть между Императорским институтом наук в Берлине и Лейпцигским университетом. Идея принадлежала профессору Максу Планку, программу составили Клара Берингер и Марта Мюллер.

И действительно: электронной почтой они пользовались. Но содержание их писем было, пожалуй, еще более запутанным, чем научные работы, – частые ссылки на телефонные разговоры или личные беседы, о содержании которых догадаться невозможно. Карл Фридрих фон Вайцзеккер и Вернер Гейзенберг, например, в сотне писем обсуждали математические задачи, спрашивали друг друга, как они вывели то или иное значение, а Леттке ни о чем не говорили даже символы, которые те использовали.

Но если есть достаточное количество данных, то и не нужно все понимать. Около полудня, когда уже просмотрели сотни писем, Боденкамп произнесла:

– Итак… если и планируется создание атомной бомбы, то они довольно хорошо это скрывают. Постоянно идет речь о создании «урановой машины», но под этим, скорее всего, подразумевается машина для производства энергии?

Леттке кивнул. Это точно соответствовало тому впечатлению, которое у него возникло.

И он заметил кое-что еще. Открыл электронное письмо, на которое наткнулся, когда Боденкамп отлучалась в туалет.

– Прочитайте вот здесь. От доктора Йенсена из Гамбургского университета, который хочет построить высокоэффективную центрифугу и жалуется, что Управление вооружений сухопутных сил лишило его необходимых средств. Ему требуются стальные трубы, но он не может их получить, а его эксперименты с алюминиевыми трубами буквально разлетелись на куски.

– Центрифугу, – задумчиво повторила Боденкамп, прочитав письмо. – То есть для обогащения урана?

– Можно так подумать, верно? Раз к этому имеет отношение Управление вооружений сухопутных сил. Здесь упоминается чиновник, некий Вильгельм Ландштайнер. Кажется, он там занимается вопросами распределения бюджета. – Он взглянул на нее. – И это наводит меня на мысль, что по банковским данным можно определить, сколько средств потрачено на ядерные исследования, так ведь?

Она удивленно подняла брови.

– Ой. Я об этом даже и не подумала.

– Сможете составить соответствующий запрос? Как надо, с группировкой по категориям и так далее? – Ему представлялось слишком сложным сделать все правильно, так что он не осмелился бы составить его самостоятельно. – Выплаты правительственных учреждений, поступления платежей университетов – можно же как-то установить?

Она размышляла.

– Попробую. Но это займет некоторое время. – Она робко добавила: – Я бы предпочла сделать это со своего компьютера. Там у меня была бы под рукой вся библиотека схем.

– Тогда так и сделайте. И позвоните мне, когда получите результат.

В течение следующих четырех часов он ничего о ней не слышал. Леттке принялся приводить в осмысленный порядок добытые документы, борясь с недомоганием, потому что на обед в столовой было опять отвратительное блюдо полевой кухни – если солдаты на Восточном фронте тоже получали такую отраву, размышлял он, то, действительно, только атомная бомба могла принести победу!

Около половины пятого наконец зазвонил телефон.

– Это Хелена Боденкамп, – представилась она. Ее голос звучал еще более уныло, чем обычно. – Если проект засекречен, вам известны другие способы, кроме платежей Рейхсбанка, направить на него средства? Ну… скажем, что-то вроде параллельной денежной системы?

Леттке невольно покачал головой.

– Ничего об этом не знаю. Но все платежные данные изначально подлежат высшему уровню секретности, от кого бы то ни было. Мы, как сотрудники Управления национальной безопасности, уполномочены только просматривать их. – Он откашлялся. – Почему вы спрашиваете?

– В общем, – нерешительно начала она, – теперь у меня есть результат, но он… он выглядит довольно странно.

– Подождите, я приду к вам.

Он еще ни разу не бывал в ее кабинете и сперва узнал, где он вообще находится и как туда попасть. И снова, прежде чем уйти, предусмотрительно спрятал все документы. Поэтому только через целых двадцать минут он наконец увидел результат обработки данных на ее экране.

И – да, он был довольно странный.

– Вы уверены, что все верно? – вырвалось у Леттке.

– В том-то и дело, что нет, – ответила она. – Потому я и спрашивала.

– Но это слишком маленькая сумма. Это… ничто! Там – только «Мессершмитт АГ» получает в двадцать раз больше, и даже не за строительство самолетов, а только за разработку новых типов самолетов.

– Именно.

– А если сделать наоборот? Проанализировать, какие средства получают университеты и другие научно-исследовательские институты?

– Уже сделала. Но результат выглядит так же.

Она открыла еще одну таблицу. Суммы немного отличались, но только на несколько сотен рейхсмарок.

Леттке выпрямился, ослабил указательным пальцем воротник рубашки, который внезапно показался ему слишком тесным.

– Странно. Выглядит почти как если бы… – он не решился закончить фразу вслух.

Она сделала это за него.

– …. словно вообще не существует никакого проекта ядерной бомбы, которого в Беркли так боятся.

Да. Именно так все и выглядело. Разрушительная мысль.

– Удалите результаты, – приказал он. – И никому ни слова. Мне нужно сначала подумать, что теперь делать.

* * *

Никому ни слова? Выполнить это Хелена не могла, только не после двух дней, наполненных невероятными открытиями. Она должна была с кем-то поговорить, чтобы понять, как ко всему относиться!

Поэтому в тот вечер, покончив с работой как можно раньше, она наконец поехала к Ашенбреннерам и Артуру, чтобы рассказать ему все: о загадочном электронном письме, о взломе компьютера в университете Беркли, о расщеплении атомного ядра и ядерных бомбах. И все сводилось к следующему вопросу: «Правда ли это? Неужели действительно можно уничтожить целый город бомбой, размером не больше ананаса, как утверждал этот Гейзенберг?»

Артур сидел напротив нее, скрестив ноги, вытянув голову, жадно следя за ее губами, пока она рассказывала. Потом вытянулся, сложил руки и напряженно задумался.

– Я никогда особо не разбирался в физике, – наконец произнес он. – Но Ганса Доминика, конечно, читал. В романе – как же он назывался? – «Наследие уранидов» или что-то подобное, тоже речь шла о чудовищных силах атомной энергии. То, что эти силы можно освободить, предполагают уже довольно давно. Возможно, с тех пор, как мадам Кюри выделила радий. Я бы начал с такой гипотезы, если б имел возможность сходить в библиотеку…

Его взгляд устремился в даль, далеко за пределы стен, в которые он был заточен.

– Одно можно сказать наверняка: тот, кто первым освободит силы атома, станет хозяином мира, – задумчиво продолжал Артур. – Война становится войной исследователей, а солдаты в ней служат только топливом. Технологии открывают дверь на совершенно новый, более высокий уровень возможностей и опасностей…

Хелена, уже опасаясь, что он снова вернется к своей любимой теме – каким был бы мир, если бы лорд Бэббидж не построил аналитическую машину, быстро произнесла:

– Но разве это не безумие: американцы могут теперь начать создание атомной бомбы из страха, что создать ее можем мы – а на самом деле в Германии вообще никто всерьез не занимается такой бомбой?

Артур грустно засмеялся.

– О, это хорошо сочетается с глупостью, которую обычно демонстрирует главное командование армией, – ответил он. – И да, возможно, безумие, но это хорошие новости! Если американцы создадут бомбу, значит, война скоро закончится и режиму Гитлера придет конец. Разумеется, Германии придется несладко, но так будет в любом случае, и пускай лучше наступит конец ужасу, чем ужас будет длиться без конца. В какой-то момент все восстановится, как всегда происходит после войн, и жизнь вернется в нормальное русло. Только представь себе! Нормальная жизнь наконец-то снова! Наконец-то можно будет вновь гулять под открытым небом, где угодно, чувствовать солнце и ветер на своей коже, разговаривать с людьми, которых встретишь, а единственной заботой в жизни будет то, как справиться со своей работой и осмелиться наконец попросить прибавку к зарплате! Нормальная жизнь… Да, надеюсь, они создадут эту бомбу, надеюсь!

– Даже если она разрушит весь Берлин?

Артур покачал головой.

– Так не будет. Они сбросят где-нибудь одну, чтобы показать масштабы разрушений, а потом будут только угрожать. И нам больше ничего не останется, кроме как капитулировать.

– Ты так думаешь?

– Абсолютно уверен. Американцы не изверги.

Он лег рядом с ней, но у Хелены было странное чувство, что он очень далеко от нее, как будто между ними лежали тысячи километров. Где-то в балке раздался треск, который только еще больше подчеркнул наступившую тишину. Она заметила, что одна из лампочек стала тусклой – впрочем, сейчас трудно достать новую, и она провисит там еще какое-то время.

– Неужели командование армией действительно глупое? – спросила она, не выдержав молчания.

– Еще какое, – заявил Артур. – Взять хотя бы русскую кампанию – она практически не была подготовлена, началась довольно поздно по времени года, так что люди попали в зиму, и не в ту зиму, которую мы знаем, а в жестокую русскую зиму, когда становится так холодно, что дизель замерзает в баке. Но они были настолько опьянены стремительными успехами в Польше и Франции, что думали, теперь так будет продолжаться всегда. И потом эта неизменная стратегия двигаться туда-сюда! Сначала двинулись на Ленинград, затем на юг, потом внезапно на Москву, и вместо того, чтобы удерживать позицию, когда наступили морозы, пришлось продолжать атаку, это же ведь должен быть блицкриг – блицкриг в России! Какая злая шутка. Россия огромная, необъятная страна, которую отсюда даже представить себе невозможно – и, видимо, из штаба фюрера тоже. Даже сама мысль, что важно завоевать Москву, глупая. Бессмысленно. Просто красивый жест. Во времена Наполеона, возможно, это и было важной военной целью, но сегодня? Сталин мог бы просто отступить на Урал и продолжать действовать оттуда, далеко за пределами досягаемости немецких бомбардировщиков. – Он улыбнулся. – Но я буду безгранично доволен, если бессмысленную жестокость в конце концов победит научный интеллект.

Они снова погрузились в молчание, и на этот раз Хелене стало невыносимо неловко. Она села и сказала:

– Мне надо идти.

– Уже? Очень жаль, ты же только что пришла!

– Я… мне нужно еще кое-что сделать. Я обещала. – Она быстро поцеловала его в щеку. – Пойдем, выпустишь меня.

– Жаль, – сказал он снова, но, казалось, это не повлияло на его приподнятое настроение.

Только на обратном пути навстречу сильному сырому ветру ее боль превратилась в одно предложение, и это предложение звучало: «Он не сказал, что хочет жениться на мне, когда закончится война и жизнь снова станет нормальной!» Снова и снова эта фраза проносилась у нее в голове, словно ее мысли попали в бесконечный цикл, как это бывает в плохих программах, и вновь и вновь она вспоминала их разговор: нет, он не намекал ни на что подобное. С нетерпением ждал нормальной жизни после войны, но в его представлениях для нее не было места.

Хелена изо всех сил крутила педали, почти радуясь ветру, который оказывал ей сопротивление, позволял отвести душу и смывал ее слезы. Нет, она не хотела, чтобы война закончилась, и она не хотела нормальной жизни. Нормальная жизнь означала только, что она снова окажется одинокой.

49

В тот день он едва мог заставить себя покинуть свой кабинет. Перекладывал и перекладывал американские документы, менял их порядок, перелистывал некоторые данные по двадцатому разу, то и дело поглядывая в окно и говоря себе: надо подождать, пока не улучшится ужасная погода.

Но, конечно, она не улучшалась, и в какой-то момент глубокая усталость заставила его закончить работу. Сторож, выдавая телефон, справился о его самочувствии, на что Леттке заверил, что все в порядке, просто слишком много работы, война же, каждый должен сделать все, чтобы приблизить окончательную победу. «Да-да», – ответил сторож, но это прозвучало так, словно замечание Леттке рассмешило его. Вероятно, он тоже уже не верил, что Германия выиграет войну.

Леттке вернулся домой промокший до нитки, рассеянно поспорил с матерью, изъявившей желание, чтобы в следующую субботу он сводил ее на концерт, а он не хотел, потому что ничего не понимал в музыке, а уж тем более в старых классических произведениях, которые будут играть. В какой-то момент он просто вышел из кухни, быстро принял душ и лег спать, в эту ночь он наконец-то заснул как убитый.

Но его мысли прервались только на время, а не исчезли полностью. На следующее утро все повторилось, снова и снова, один и тот же вопрос: что ему теперь делать? Если сообщить обо всем Адамеку и передать ему документы, это, несомненно, привлечет много внимания, а внимание – именно то, чего он всегда старался избегать. Для того и вступил в секретную службу: чтобы работать в условиях полной секретности. Однако донесение означало бы, что к нему и его деятельности станут присматриваться; ему придется рассказать, как он наткнулся на след этой тайны и почему шпионил именно за этой женщиной, а правду на такой вопрос он ни за что не откроет.

Но, с другой стороны, если скрыть обнаруженную информацию, это может повлечь еще более серьезные последствия, как только кому-нибудь еще станет известно, что он, Леттке, знал обо всем, но ничего не сказал. Тогда его отдадут под суд, за измену или что-то подобное, юристы найдут эффектно звучащее слово и, скорее всего, даже упекут в тюрьму, а уж в тюрьму он точно никак не хотел попадать.

Но третьего варианта не было. Или, по крайней мере, он его не видел. Но на что бы он ни решился, это в любом случае подвергнет его опасности.

В довершение всех неприятностей продолжилась его ссора с матерью, по-прежнему из-за дурацкого концерта.

– Пойми, пожалуйста, – в какой-то момент прикрикнул он на нее, – я не пойду на этот концерт.

– Тогда хотя бы купи мне билет, – потребовала она наконец тем жалобным тоном в голосе, действующим на него так, словно кто-то пилил алмазной проволокой у основания черепа. – Это нужно сделать по телефону, а я не знаю как. И вообще, не понимаю, почему нельзя просто пойти в билетную кассу и купить билет на концерт, как раньше.

– Потому что так намного проще, – пробурчал Ойген Леттке, выполняя процедуру, с которой она и сама бы справилась, если б только попробовала: набрал номер, указанный в объявлении, ввел количество билетов и подтвердил оплату указанной суммы, абсолютно так же, как при обычных покупках. Готово.

– А билет? – причитала она. – Как мне теперь его получить?

– Никак! – Он закатил глаза. – Просто показываешь телефон, к нему подносят считыватель и узнаю́т, что ты заплатила и можешь войти.

Она скептически посмотрела на свой теперь уже изрядно потрепанный «Фотель».

– И так сработает?

– Так уже давно работает. Когда мы ходили в кино, на тот фильм с Рюманом, который ты хотела посмотреть – как он назывался? «По одежке встречают»? Тогда мы так же делали, не помнишь? А сколько времени уже прошло?

– Очень много, – проворчала она. – У меня такое чувство, ты стыдишься собственной матери.

Именно в этот момент Ойген Леттке убедился, что его голова разорвется, если он останется здесь еще хоть на мгновение. Он встал, схватил шляпу и пальто.

– Куда ты идешь? – поинтересовалась мать.

– На улицу. Подышать воздухом. Поешь без меня, не знаю, когда вернусь, и у меня все равно нет аппетита. – И быстро ушел, не дожидаясь ее, безусловно, невыносимого ответа.

Хорошо идти пешком, пусть даже погода довольно неприятная. Ему нужно было как-то снять напряжение, которое не отпускало его, сделать что-нибудь, чтоб хотя бы ненадолго прервать ход мыслей. Удержать их. Но это легче сказать, чем сделать.

Ноги сами несли его в центр города, к вокзалу, и, повинуясь импульсу, он купил билет до Эрфурта. Для начала нужно убраться подальше от Веймара. Во время поездки он думал о женщинах, которых уже выследил в Эрфурте и подчинил своей воле; стоит ли наведаться еще раз к одной из них? Это противоречило договоренности, поэтому он отбросил эту идею, но как же глупо, что в последнее время он не занимался поисками новых женщин. Запас изобличающего материала, когда-то изрядно объемный, уже довольно давно иссяк.

К тому же охота требовала тщательной подготовки и внутренней собранности – и того и другого ему не хватало в нынешнем состоянии.

Что ж, пожалуй, достаточно будет просто прогуляться по городу, чтобы изменить ход мыслей. В Эрфурте есть достопримечательности, которые он до сих пор игнорировал – мост Лавочников, площадь Ангер, кафедральный собор…

Кафедральный собор. Мысль зайти в церковь немного подняла ему настроение.

Когда он прибыл в Эрфурт, был полдень, и, когда вышел на вокзальную площадь, до его носа донеслись ароматы еды, внезапно пробудившие в нем сильный голод. Хороший знак, подумал он, потому что практически всю неделю страдал от потери аппетита и в основном ел только потому, что наступало положенное время и рассудок требовал питания для тела. Снова ощутить настоящее физическое желание, пусть даже это и относится только к еде, означало сделать шаг в правильном направлении.

Он последовал за ароматами и добрался до ресторана, который не производил плохого впечатления, хотя в выставленном меню многие блюда были вычеркнуты: война, ясное дело. Но, несомненно, оставалась же и другая еда, запах которой его привлек, поэтому он вошел и сел за пустой столик.

Заказал жаркое из маринованного мяса с тюрингенскими клецками и краснокочанной капустой, а еще пиво. Он предпочел не знать, из мяса какого животного на самом деле было приготовлено жаркое, клецки могли бы быть и побольше, а краснокочанная капуста одеревенела, но он ел с большим аппетитом, да и на пиво, в конце концов, грех было жаловаться.

За соседним столиком сидели две женщины, одна постарше, другая помладше и попышнее, и беседовали. Перед ними на столе стояло только два стакана с минеральной водой, и, судя по взглядам хозяина, это ему совсем не нравилось; но в ресторане с посещаемостью было не очень, и поэтому он не возмущался.

Через некоторое время женщина постарше попрощалась, по-видимому, ей пора было садиться на поезд, и та, что помладше, улыбнулась Леттке, пожелала ему приятного аппетита, а когда он поблагодарил ее, поинтересовалась, понравилось ли ему жаркое.

Леттке замешкался, затем наклонился к ней и тихо произнес:

– Съесть можно, но я боюсь, оно было из кошки.

Она звонко рассмеялась.

– Главное, что вкусно, не правда ли?

У нее было лицо в форме сердца и пухлые губы, а ее платье довольно неплохо облегало фигуру, но в ее взгляде читалось нечто похожее на глубокий голод, и, возможно, именно он навел Леттке на мысль спросить:

– Могу ли я пригласить вас на кусочек кошатины? Клецки, кстати, хороши, хоть и мелкие.

Кокетливый взмах ресниц.

– Тогда я не откажусь.

И пересела за его столик, он сделал заказ, и, пока ждали, она поинтересовалась, что он делает в Эрфурте; очевидно, она видела, как он выходил из вокзала, и потому знала, что он не местный. Посмотреть город, ответил он, а тут принесли еду, и она предложила ему после показать, где в Эрфурте красивее всего.

– Хорошо, – сказал Леттке, наблюдая, как она ест с очевидным наслаждением, и гадая, приведет ли это к тому, на что было похоже. Она, вероятно, не профессионалка, раз позволяет расплатиться с собой жарким из маринованного мяса; с другой стороны, у такого вида сделки было свое преимущество – она останется незамеченной в платежных данных Рейхсбанка.

А собственно, почему бы и нет? Это поможет ему снять напряжение, хотя бы ненадолго изменит ход его мыслей, говорил он себе, да и к тому же она вовсе недурна собой. В завершение он заказал им по чашечке кофе, затем они ушли.

– Я живу совсем недалеко отсюда, – прошептала она, взяв его за руку.

– Ага, – ответил Леттке, и они отправились в путь. Он старался думать не о том, кто и кем сейчас управляет, а о ее пышном, мягком теле, которое он чувствовал рядом с собой. Все в порядке, говорил он себе, это именно то, что ему сейчас нужно.

В каком-то переулке, вероятно перед входной дверью ее дома, она бесцеремонно бросилась к нему на шею и жадно прильнула с широко открытым ртом, он ощутил сильный влажный язык, который слишком ясно давал почувствовать, что она готова получить гораздо больше, чем просто поцелуй.

– Ты мне с первого взгляда понравился, – прошептала она ему на ухо. – Пойдем ко мне. Я сделаю все, что ты захочешь, все.

В этот момент в Ойгене Леттке поднялось отвращение, да, прямо-таки отвращение, переполнявшее его так же сильно, как голод на вокзальной площади. Он оторвался от нее, жадно хватая ртом воздух, чтоб его не стошнило.

– Нет! – выкрикнул он. – Нет.

– Что такое? – спросила она, широко распахнув глаза от ужаса. – Не хочешь? Не волнуйся. Ты женат, да? Обещаю, все останется между нами. Мы просто позабавимся, только и всего. Пойдем… ну пойдем же…

Похоть, которую она излучала словно радиоактивность, как на старых рисунках, изображавших Мари Кюри в момент открытия радия, жажда жизни и чувственности – все это представлялось ему вязкой трясиной, тянущейся за ним тысячами щупальцев, скользким монстром из адского мира, который затянет его к себе вниз и непременно растворит в кислоте, если он хоть немного поддастся. Он уклонился от ее рук, хватающих его, сделал шаг назад, затем еще один, и поспешил прочь, чуть ли не побежал, услышав, как она что-то кричит ему вслед, но он не разобрал слов, впрочем, это наверняка были далеко не льстивые выражения.

Он бежал, купив на бегу с помощью телефона обратный билет в Веймар, и, на его счастье, поезд отправлялся именно в тот момент, когда он добрался до вокзала. Ему оставалось только войти в вагон, и, когда тот тронулся и они покинули Эрфурт, Ойген Леттке почувствовал себя спасенным.

Но в пути его облегчение улетучилось. Когда он прибыл в Веймар, на его плечах словно оказался огромный невидимый груз, способный придавить его к земле. Дыхание стало тяжелым, ноги весили тонну, а дорога домой, казалось, стала дольше, протяженнее и утомительнее за его отсутствие.

Что произошло?

Ничего. Всё, конец. Теперь он уже не знал, какой в его жизни смысл, раз стало ясно, что он никогда не сможет завершить свою месть. Он все время считал себя тем, кто держит ситуацию под контролем, но в действительности настолько увлекся местью, что целиком и полностью поддался ее влиянию. Месть держала его под контролем и решительно не отпускала.

Ему нужно делать что-то другое в жизни, принципиально другое. И чрезвычайно важно узнать что.

* * *

В очередной раз Хелена была рада, когда наконец наступил понедельник и она может сбежать на работу после выходных, переполненных хвалебными речами Лудольфу фон Аргенслебену, поскольку в субботу он прислал ей цветы. Хелена с тревогой ожидала его звонка, но тот не поступил, и вместо облегчения она ощутила беспокойство – что, если он ожидал ее звонка.

Кроме того, она плохо спала, и ей снилось: она бродит в полном одиночестве по пустынным улицам, одна и невидимая, потому что всякий раз, когда кто-нибудь попадался на пути, проходил мимо нее, даже не замечая.

Дождь больше не шел, и было не так холодно, как неделю назад. По странному стечению обстоятельств, здание ведомства сильно отапливалось и было наполнено теплой влажной духотой, словно в каких-то потаенных залах развесили на просушку тысячи мокрых вещей. Когда Хелена включила компьютер, тут же появилось уведомление о том, что центральное отопление по недосмотру включили слишком сильно, но к полудню все нормализуется; повода для беспокойства нет.

Хелена не стала углубляться в подробности и сразу направилась в кабинет Леттке. Он уже был на месте и занимался тем, что раскладывал распечатки по папкам с надписью «Секретно!».

– Я поразмыслила, – выпалила она. – Думаю, вы правы. Мы должны удалить американские документы, уничтожить распечатки и забыть обо всем, что произошло на прошлой неделе.

Леттке приподнял брови.

– И почему вы так думаете? – спросил он, и его голос звучал так же высокомерно и пренебрежительно, как обычно.

– Нам нужно исходить из того, что у американцев тоже есть свои шпионы в рейхе, – пояснила Хелена. – У нас пока нет проекта по созданию этой бомбы, и, вероятно, они это знают и говорят себе, что в таком случае и у них нет необходимости ее создавать. Но если мы передадим документы, кто-нибудь в правительстве решит – бомба должна быть создана до того, как ее создадут американцы, и тогда американцы узнают об этом и решат, что им необходимо создать ее очень быстро… и тогда последствия будут совершенно ужасными!

Она чувствовала, как внутри у нее все сжималось, пока она стояла перед его столом, а слова и доводы звучали ужасно фальшиво даже в ее собственных ушах. Потому что они и были фальшивыми – по правде говоря, она просто не хотела, чтобы война быстро закончилась. Но признаваться в этом никому нельзя.

Леттке, выслушав ее ответ, вернулся к своему занятию и продолжил заполнять очередную папку, затем захлопнул ее и положил в стопку слева от себя.

– А я тем временем считаю, – сказал он, – что вы были правы. Сейчас тот самый момент, когда мы не должны думать о себе, а обязаны заботиться исключительно о благополучии нашего народа. Наш долг как немцев – донести эту информацию до руководства, каким бы запутанным путем мы ее ни получили, полагаясь на то, что решения, которые они примут, будут правильными.

Хелена ошеломленно взглянула на него.

– Вы это не всерьез.

– Конкретно данная находка, – он положил руку на уже заполненные папки, – именно то, что нужно Адамеку, дабы раз и навсегда доказать право на существование нашего ведомства. Ведь это неопровержимое доказательство того, что лучше, когда две пары глаз смотрят на врага совершенно независимо друг от друга.

– Вы действительно собираетесь так поступить? Хотите, чтобы эти… – Хелена махнула рукой в сторону документов. – Вы действительно хотите передать инструкции по сборке бомбы конца света Адамеку?

Леттке кивнул:

– У меня с ним уже назначена встреча. В одиннадцать часов. Можете пойти со мной, если хотите.

* * *

Так, подумал Леттке в какой-то момент во время разговора с Адамеком, наверное, и распознаю́т лидера: начальник пробежал глазами документы, выслушал то, что ему разъяснили, и задал те же вопросы, которыми задавались они – только гораздо быстрее. Адамеку понадобилось меньше сорока минут, чтобы понять то, на осмысление чего у них ушло почти два дня.

– Если все так и есть, – произнес он наконец, – то это открытие окончательно докажет, что наше ведомство имеет право на существование, и лучше, когда существуют две независимые друг от друга и конкурирующие секретные службы. – Адамек поднял голову и взглянул так, как будто стены вокруг только что стали прозрачными и он мог видеть все осиротевшие коридоры и пустые кабинеты. – Вполне возможно, что скоро мы снова пополним нашу команду. Очень даже возможно.

Леттке ничего не сказал. В такой момент не следовало нарушать мысли другого человека.

Взгляд Адамека вернулся к настоящему и сосредоточился на Боденкамп.

– Как вы это сделали? Как вам удалось проникнуть в компьютер университета Беркли?

Наборщица программ, которая хоть и пришла на совещание, но после приветствия не проронила ни слова, а только сидела как ягненок в ожидании мясника, теперь подняла голову.

– Это был компьютер фирмы ABM. Я воспользовалась пробелом в системе безопасности, на который указывал герр Кирст во время работы над проектом «Летучий песок».

Она подробно объяснила ему технические детали, казавшиеся Леттке утомительными, но Адамек, похоже, слушал с интересом и все понимал.

– Но, – наконец спросил он, – как вам вообще пришла в голову идея туда проникнуть?

– Позвольте мне объяснить, – вмешался Леттке.

– Сделайте милость, – произнес Адамек.

К счастью, сегодня утром ему в голову пришла убедительно звучащая история, и даже вполне правдоподобная.

– Отправной точкой стало ваше задание проанализировать профили затрат энергопотребления, – заявил он, бросив взгляд на Боденкамп, но она и не пыталась вмешиваться. – Были обнаружены чрезвычайно большие различия, и такой поиск признаков укрытий мы сразу же сочли бесперспективным. И решили выбрать наугад несколько наиболее похожих профилей и проанализировать связанные с ними домохозяйства, используя все имеющиеся в нашем распоряжении средства, надеясь таким образом обнаружить сходства. Один из профилей принадлежал некой Гертруде Куль, проживающей в берлинском районе Веддинг. И когда я между делом заглянул в ее электронную почту, то наткнулся на эту переписку.

Он вытащил распечатку двух последних электронных писем Веры Шнайдер своей подруге и протянул Адамеку.

– И тут я подумал, что, возможно, стоит провести расследование, – добавил Леттке.

Адамек прочитал оба письма и кивнул:

– Вы правильно сделали. Я действительно считаю, что это того стоило.

Он положил распечатку на верхнюю папку и пододвинул стопку к себе.

– Я передам эти документы. Можете продолжить работу с профилями затрат энергопотребления, возможно, вам все-таки удастся найти подход, который нам поможет. Но если нет, это не так трагично – уже не так трагично, если понимаете, о чем я.

И отпустил их. На обратном пути в свой кабинет Боденкамп тихо спросила:

– А что теперь будет?

Леттке улыбнулся.

– Ничего. Во всяком случае, ничего, что касалось бы нас. Благодаря документам Адамек заведет новых друзей в правительстве – и, разумеется, новых врагов, – и, вероятно, в скором времени у нас появится несколько новых коллег, но навряд ли прибавка к зарплате. К тому моменту, когда документы дойдут до са́мого верха, наши имена забудутся и останется только то, что Управлению национальной безопасности удалось выследить грандиозное дело.

Зато у Адамека они будут на хорошем счету, размышлял Леттке. Но предпочел оставить эту мысль при себе.

– А бомба? Ее построят?

Он пожал плечами.

– Может быть. А может, и нет. Вы же знаете, как это происходит – в конечном счете решение должен принимать фюрер.

* * *

Хелена, словно лунатик, вернулась в свой кабинет. Итак, это случилось. Теперь документы дойдут до правительства, Управление вооружений сухопутных сил признает свое упущение и примется создавать бомбу, в связи с чем американцы ее тоже построят, и исход войны определит тот, кто первым сбросит ее на голову противника. Как бы то ни было, война скоро закончится, вернется нормальная жизнь, и она снова останется одна.

В тот день ей никак не удавалось сосредоточиться на обычной работе. Смотрела на профили затрат потребления энергии, не видя их, ее мысли бесцельно блуждали, а когда время от времени она приходила в себя, то не могла вспомнить, о чем думала.

Наконец стало достаточно поздно, чтобы закончить работу и поехать домой, где она только повесила свой телефон на зарядное устройство и сразу же, ни слова никому не сказав, отправилась на ферму Ашенбреннеров к Артуру.

– Переспи со мной, – настоятельно сказала она.

– Но у нас больше нет «фроммсов», – испуганно возразил Артур.

Хелена уже расстегивала платье.

– Не важно, – ответила она.

50

На следующее утро казалось, что впереди один из тех дней, удачных с самого начала, которые начинаются с пробуждения от глубокого сна без сновидений, отдохнувшим и за пять минут до будильника: как будто телу хотелось заявить, что оно готово добровольно столкнуться с вызовами, которые заготовил новый день.

Но потом возникла ссора с матерью, и он сам не понимал, как это произошло. Она снова жаловалась на боль в сердце и утверждала, что чувствует, как оно спотыкается, он посчитал, что в таком случае ей лучше пойти к врачу, для того они и существуют, и предложил записать ее на прием, если она только передаст ему свой телефон.

Но она этого не сделала, а сразу обиделась.

– Дело вовсе не в моем сердце, – воскликнула она. – Неужели ты не понимаешь?

– Нет. Ты только что целых десять минут жаловалась на сердце, потому что оно болит и спотыкается, – а теперь утверждаешь, что дело вовсе не в сердце?

Она сжала свои тощие ладони в тощие кулаки и ударила ими по кухонному столу, издав причудливый глухой, невнятный звук.

– Потому что дело в причине, которая заставляет мое сердце спотыкаться! А причина в том, что ты вообще не предпринимаешь никаких попыток жениться, завести детей и продолжить свой род. Какой смысл в моей жизни, если в ней не было ничего, кроме воспитания мужчины, на котором закончится род?

Ойген Леттке растерянно уставился на мать.

– У тебя болит сердце, потому что я не женюсь? Ты серьезно?

– Да, – воскликнула она. – Именно так все и есть.

Он отставил кофейную чашку, откинулся назад, не зная, что сказать.

– Какое определение, – спросил он наконец, – ты бы дала слову «шантаж»?

– Ах, не говори ерунды. Я же не специально это делаю. Я просто говорю тебе, что является реальной причиной моих проблем с сердцем.

– Это на твой взгляд. Интересно, что на это скажет доктор Моль.

– Доктор Моль говорит, что так может быть. Ведь тело и психика взаимодействуют между собой различными способами. А я все-таки беспокоюсь о тебе.

– Не нужно, спасибо.

Она поглядела на него поверх своего заостренного крючковатого носа.

– Ойген, тебе двадцать восемь лет. Твой отец в этом возрасте был уже одним из самых известных пилотов в мире. А у других мужчин в таком возрасте иногда уже бывают десятилетние сыновья.

– Но я не другие мужчины.

– Знаю. Но ты же вообще мужчина?

Он сделал глубокий вдох, чтобы не сказать ничего необдуманного.

– Спасибо за вопрос, но могу тебя успокоить. Все так, как и должно быть. Просто меня не тянет к браку. Так же, как и моего отца тянуло не к браку, а на войну. Он зачал сына и предпочел быть застреленным на войне, а не возвращаться к своей семье.

– Отвратительно слышать от тебя такое. – Неудивительно, что она начала демонстративно тереть рукой в области сердца. – Абсолютно отвратительно. Твой отец был героем. Герой не уклоняется ни от зова Отечества, ни от брака.

– Великие мужчины не женятся. Был женат Иисус? Нет. Был женат Ньютон? Нет. А Гитлер – женат? Тоже нет.

Его мать пренебрежительно фыркнула:

– Фюрер жертвует собой целиком и полностью ради нашего народа. У него нет времени жениться.

– Вот видишь? – произнес Ойген Леттке, рассчитывавший именно на такой ответ. – То же самое делаю и я.

На мгновение она закрыла лицо руками.

– Ойген! Чепуха, и ты это прекрасно знаешь. Мне жаль твои генетические задатки. Ты такой видный мужчина, арийский мужчина, как с картинки – грех, если ты не станешь мужем. Чистокровной немецкой женщины, разумеется. – Она положила руки на стол и медленно выводила по нему фигуры. – Кроме того… сейчас война. Многие мужчины погибают на фронте. Даже если скоро наступит победа, женщин будет больше. У тебя есть возможность выбирать! Почему бы не воспользоваться ею?

Леттке схватил кофейную чашку и сделал глоток, чтобы не отвечать, размышляя при этом, не настало ли время подыскать себе отдельную квартиру. Пустых квартир, в конце концов, теперь тоже довольно много, по аналогичным причинам.

Но… жениться? Неужели его должно беспокоить то, что случится с его якобы столь замечательными арийскими генетическими задатками? Если они так важны для провидения, то пусть оно об этом и позаботится!

Например, пошлет ему неотразимую женщину, которая изменит его мнение по отношению к браку.

Не такое уж непосильное требование, не так ли?

– Я об этом подумаю, – наконец сказал он, чтобы снова воцарился мир. – Но только в том случае, если ты запишешься на прием к доктору Молю.

* * *

Хелена проснулась счастливой. Она лежала в объятиях Артура, и все было хорошо.

Только… что-то было не так, как обычно. Отличалось от тех случаев, когда она просыпалась в его объятиях.

Когда она отыскала свои наручные часы и взглянула на них, то поняла, в чем дело: было уже семь часов утра!

– О нет.

Она вскочила, напугав Артура, и он, совсем сонный, тут же попытался снова заключить ее в свои объятия.

– Нет! Артур! Мне нужно идти!

Почему все хорошее всегда плохо заканчивается? Они переспали не предохраняясь несколько раз. И она впервые осталась на ночь, непреднамеренно. Возникнут вопросы. Ей придется лгать, следить за словами, чтобы не запутаться в противоречиях, – а главное, ей следовало поторопиться!

Она поспешно оделась, подарила Артуру мимолетный прощальный поцелуй, пообещав вернуться, и спустилась по лестнице.

Что, если она забеременела?

Решила, что сейчас не станет об этом думать.

Когда она вошла в дом, Мари находилась на кухне, замешивала тесто, сильно пахнущее дрожжами.

– Я проспала, – призналась Хелена.

– Знаю, – с беспокойством ответила подруга. – Отто несколько раз был внизу и стучал вам палкой, но вы не отвечали. А подняться он не решился.

Хелена почувствовала, как покраснела.

– Видимо, мы полностью отключились.

– Похоже на то. В любом случае тебе следует подыскать хорошую отговорку, прежде чем отправляться домой.

– Да. Видимо, следует.

– Твоя мама звонила вчера несколько раз. В конце концов я ответила…

– Но не надо было!

Мари пожала плечами.

– Я подумала, что-то могло произойти, раз она звонила несколько раз. Но она только хотела узнать, здесь ли ты, и я ответила – нет, тебя здесь нет.

Теперь еще и это. Хелена опустилась на кухонную скамью. Что теперь? В конце концов что-то рассказать ей придется. Что-то, что звучало бы правдоподобно и не подвергало опасности Мари с Отто.

На мгновение у нее возникла идея сказать, что у нее роман с коллегой из ведомства. С женатым коллегой. Чтобы шокировать их – и чтобы они не упрашивали привести его познакомиться.

Но потом у нее появилась другая идея. Она взглянула на Мари и спросила:

– Можешь дать мне глоток вашего самогона?

Через пять минут она ехала на велосипеде в сторону Веймара, радуясь, что не идет дождь, и радуясь ветру, который подгонял ее сзади.

И, конечно же, ее мать стояла в прихожей, как будто прождала ее всю ночь.

– Хелена! – театрально воскликнула она. – Ради всего святого, где ты была? Всю ночь!

– Я и не знала, что девичники могут так… выходить за рамки, – сказала Хелена нарочито невнятным голосом. – Меня пригласила коллега, она выходит замуж в выходные. Было славно и… и в два счета наступила полночь… а потом я, должно быть, заснула…

Мать подошла поближе, принюхалась и в ужасе отшатнулась.

– В самом деле! От тебя разит, как от ходячего ликеро-водочного завода!

Хелена захихикала:

– Не удивляюсь.

Она не только выпила самогона Отто, но и нанесла его за уши, на шею и на другие места, куда обычно наносила духи. Запах должен быть заметным.

– Значит, ты приглашена в выходные на свадьбу?

Хелена покачала головой, намеренно сильнее, чем обычно.

– Нет. Свадьба пройдет в узком семейном кругу. К тому же где-то на Боденском озере.

Казалось, ее мать решила, что лучше всего сделать хорошую мину при плохой игре.

– Ну ладно, – сказала она. – Но почему ты постоянно уходишь и не берешь с собой телефон?

– Батарея разрядилась. Я подключила его к зарядному устройству.

– Как такое может быть, что батарея постоянно разряжена? Твой телефон целыми днями лежит выключенный у сторожа!

– Ой, – вызывающе ответила Хелена. – Да просто ты избалована своим телефоном от «Сименс». Но у меня-то «Фотель». А он, вообще-то, дешевый.

– Хм, – протянула мать и выглядела немного убежденной.

– А что было такого срочного, – быстро спросила Хелена, приготовившись к ответу, что звонил Лудольф.

Мать вздохнула.

– Ах, я же взяла два билета на концерт в выходные. А вчера вечером позвонили и попросили отца выступить на партийном мероприятии в Лейпциге, а оно, конечно же, состоится в субботу вечером. Не мог же он отказаться. Так что внезапно освободился билет, хотела спросить, не хочешь ли ты составить мне компанию.

– Концерт в городском концертном зале?

Мать махнула рукой.

– Теперь уже слишком поздно. Срок возврата истекал вчера, а раз я до тебя не дозвонилась, то сдала билет. Концерт пользуется повышенным спросом – вряд ли останется свободное место.

– Ничего, – ответила Хелена. – Я все равно не хочу туда идти.

– Многое упустишь, – неодобрительно предрекла мать. – Там будут выступать первоклассные музыканты и знаменитый дирижер.

– Допустим. Но стулья в городском концертном зале – настоящая пытка.

Мать вздохнула, но ничего не ответила, поскольку знала, что это правда.

– Как бы то ни было, – сказала она наконец, – считаю правильным, если ты будешь брать с собой телефон, когда уходишь вечером. Для таких случаев, как этот.

Хелена уже собиралась сказать «да-да», как делала всегда, но внезапная раскаленная ярость заставила ее обернуться и фыркнуть:

– А мне было бы очень приятно, если ты перестанешь контролировать мою жизнь. Я уже совершеннолетняя, если ты не заметила. Взрослая женщина!

Лицо матери осталось неподвижным как камень.

– Немецкая женщина, – холодно возразила она, – становится взрослой только тогда, когда выходит замуж и рожает первого ребенка.

Ага, кто знает, – пронеслось в голове у Хелены. – С ребенком вполне уже могло получиться. Но сказала только:

– Пойду приму душ. А потом на работу.

– Да, было бы неплохо, – последовал недовольный комментарий матери.

Наверху, в своей комнате, она сняла телефон с зарядного устройства. Нужно позвонить в ведомство и сообщить, что она проспала и будет чуть позже.

Включив его, увидела сообщение от Лудольфа.

Дорогая Хелена,

надеюсь, мой цветочный привет приподнял Вам настроение. К сожалению, срочные обстоятельства не позволят мне звонить по телефону до конца следующей недели. Позволю себе позвонить, как только появится возможность.

Полностью Ваш Лудольф

Хелена опустила телефон, внезапно почувствовав себя так, будто она и в самом деле веселилась всю ночь напролет. Ей вдруг стало так же плохо.

Но тут кое-что пришло на ум – что это за странная сигнатура под подписью Лудольфа? Она подняла телефон, повторно перечитала сообщение.

VI-D-F/AA

Она не знала, что это значит.

Но знала, что где-то это уже видела.

* * *

Хелена отложила расследование на несколько дней. Очевидно, Лудольф отправил сообщение со служебного телефона и не подумал, что автоматически появится сигнатура. Или, может, он об этом и подумал, но не увидел проблемы. Или хотел тем самым произвести на нее впечатление? Трудно сказать.

В четверг утром у нее наконец хватило смелости запросить организационный план Главного управления имперской безопасности. Она сделала это с колотящимся сердцем и влажными от волнения руками, потому что этот организационный план считался конфиденциальным, и для нее это означало, что она может ознакомиться с ним, только получив на то специальное распоряжение.

В остальном это было делом всего нескольких минут: VI управление – служба безопасности за границей, возглавляемая бригаденфюрером СС Вальтером Шелленбергом. Отдел VI-D занимался Западом, в частности англо-американской сферой влияния, во главе него стоял штурмбаннфюрер СС Теодор Пеффген.

И, наконец, подотдел F/AA занимался руководством иностранными агентами, и его возглавлял оберштурмбаннфюрер СС Лудольф фон Аргенслебен.

У него более высокий ранг, чем у его начальника? Странно – впрочем, необязательно что-то исключительное; в организационном плане РСХА обнаруживались подобные странные расстановки.

Но – руководство иностранными агентами? После всего, что она узнала, это означало, что он руководит немецкими агентами, действующими за границей под фальшивыми именами, добывающими информацию, которая может оказать решающее влияние на исход войны для рейха. Что объясняло длительные периоды, когда Лудольф не выходил на связь.

Однако это также означало, что если планы по созданию атомной бомбы действительно важны, то выйти на их след – его задача!

Хелена провела влажными ладонями по ткани платья. Что это значит? Что они вместе с Леттке соревновались с Лудольфом? Возможно, из-за нее у него возникнут проблемы. Возможно, ей больше никогда не придется его видеть. Возможно, это может стоить ему головы: иной раз в СС царили грубые нравы.

Она испугалась собственных мыслей. Нехорошо желать кому-то смерти. С другой стороны, вот-вот наступит Рождество, и Лудольф, несомненно, воспользуется моментом, чтобы попытаться еще больше сблизиться с семьей Боденкамп.

Вероятно, это событие помешает ему. Надежда умирает последней.

* * *

В пятницу днем Адамек пригласил круг приближенных к себе в кабинет. Срочно.

Кроме того, на столе стояли бокалы, а в охлаждающем аппарате – бутылка шампанского.

– Есть что праздновать? – поинтересовался Добришовский.

– Неужели вы думаете, они стоят здесь просто так? – ответил вопросом на вопрос Адамек.

В этот момент у Ойгена Леттке закралось подозрение – это может иметь отношение к тем документам.

Так оно и было.

– Господа, – произнес начальник, когда все собрались, – сегодня мы здесь, чтобы отпраздновать большой успех, которым мы обязаны коллеге Леттке. На прошлой неделе ему удалось извлечь из американского компьютера планы, указывающие на то, что враг планирует создать бомбу, основанную на принципе ядерного деления, обнаруженном немецким физиком Отто Ганом. Все ведущие физики согласны, что такая бомба может обладать огромной разрушительной силой. Одна-единственная бомба способна уничтожить целый город.

Все удивились. Одна-единственная? Трудно себе представить. Но если это так, то такое оружие окажет решающее влияние на исход войны. Как он вообще догадался искать нечто подобное?

Леттке только многозначительно улыбнулся.

– Я передал обнаруженные документы в соответствующие органы, – продолжил Адамек. – И, ввиду исключительности ситуации, люди в Берлине быстро отреагировали. Коллега Леттке, чуть больше часа назад мне пришло электронное письмо из рейхсканцелярии: сам фюрер хочет с вами познакомиться.

«Теперь еще и это», – пронеслось в голове Леттке, когда остальные ему рукоплескали.

Адамек пододвинул через стол записку с номером бронирования места на поезде Рейхсбана.

– Выезжаете завтра утром. Встреча будет в течение дня, а возможно, даже вечером. На всякий случай для вас зарезервировали номер в гостинице «Кайзерхоф».

51

Так на следующее утро в начале седьмого Ойген Леттке садился на поезд до Берлина.

По дороге он еще раз перечитал электронное письмо, которое ему отправили прямо из рейхсканцелярии вскоре после небольшого торжества у Адамека. По прибытии ему следовало сперва отправиться в гостиницу, где для него уже приготовлен номер, а затем, приняв освежающий душ, к двенадцати часам явиться в рейхсканцелярию. Далее следовали указания по поводу встречи с фюрером и рейхсканцлером: не курить как минимум за три часа до встречи, предоставить фюреру инициативу рукопожатия, не брать с собой никаких звукозаписывающих устройств и тому подобное. Кроме того, следовало оставить при входе выключенный телефон и приготовиться к досмотру на наличие оружия.

Леттке прочитал письмо еще несколько раз, просто из-за нервозности. Он встретится с Гитлером! Именно он! Он до сих пор не мог в это поверить. Может быть, и хорошо, что все произошло так стремительно и у него было мало времени на раздумья…

Когда он вошел в «Кайзерхоф», ему казалось, словно ситуация с Цецилией произошла только вчера, а не несколько месяцев назад. Не потому ли он ощутил, словно крепкая резинка обвивается вокруг его груди, мешая дышать?

Обычная нервозность, сказал он себе. В конце концов, встретиться с самим фюрером лично – не шутка!

Подошел к стойке регистрации, назвал свое имя, и стройная светловолосая дама за стойкой была уже в курсе.

– Доброе утро, герр Леттке. Нам сообщили о вашем прибытии, и ваш номер уже готов, – сказала она, протягивая ему ключ с тяжелым позолоченным брелоком.

Это был ключ от номера 202.

Леттке почувствовал нервную дрожь в животе.

– Может быть, у вас есть другой номер? – спросил он.

Она широко распахнула глаза.

– Но… это один из наших лучших номеров!

Что ему оставалось ответить? Не мог же он сказать, что бывал здесь раньше и у него остались плохие впечатления; то, что он никогда не останавливался в гостинице «Кайзерхоф», легко поддавалось проверке.

– Ладно, – покорно ответил он. – Нет проблем.

– Я могу проверить по компьютеру, есть ли у нас другие номера, – предложила она.

Он кивнул.

– Очень любезно с вашей стороны.

Она подошла к компьютеру, монитор которого был встроен в массивный корпус из вишневого дерева, судя по его вытянутой форме – достаточно старая модель.

– Мне очень жаль, – сказала она, нажав несколько клавиш и изучив изображение на мониторе, скептически нахмурив брови. – Остальные номера либо заняты, либо в них сейчас проводится уборка. Мне сказали, что номер вам нужен незамедлительно?

Леттке заметил, что размахивает руками, боясь привлечь излишнее внимание.

– Все в порядке. Забудьте. Я беру номер. Все хорошо.

На ее губах появилась притворная улыбка.

– По воскресеньям завтрак с семи до одиннадцати. Если захотите позавтракать в другое время, позвоните на кухню. Номер указан на телефоне в комнате.

Затем она сделала знак одному из посыльных, тот подхватил чемодан Леттке и отправился с ним на второй этаж.

Некоторые вещи, думал Леттке, в то время как лифт со скрипом и скрежетом поднимался наверх, либо невероятных масштабов совпадения, либо происки провидения.

* * *

В двенадцать часов он, только что принявший душ и одетый в свой лучший костюм, прибыл в Новую рейхсканцелярию. Путь был недолгий: гостиница находилась всего в нескольких шагах.

Вернуться в номер, где он застал Цецилию врасплох, оказалось глубоко волнующим переживанием. Возможно, подумал он, это совпадение следует воспринимать как знак, раз оно случилось именно в такой день. На протяжении многих лет он думал только о себе и собственном благополучии, о своей похоти и собственной страсти, и, не считая тех или иных захватывающих приключений, в его жизни в основном царила тишина. Но теперь, в случае с американскими планами по созданию бомбы, он впервые поставил на первое место благополучие своего народа – и все пришло в движение в мгновение ока!

Обстоятельство, о котором следовало поразмыслить.

Рейхсканцелярия – чрезвычайно монументальное сооружение, построенное с учетом будущего величия Германского рейха и, несомненно, полностью ему соответствовавшее. Фасад протяженностью около полукилометра представлял собой почти бесконечный ряд похожих на амбразуры окон, возвышавшихся над прохожими, пока наконец не появлялся вход: четыре монументальные граненые колонны, держащие имперского орла, а перед ними стояли на страже двое часовых-эсэсовцев. И высоко над всем этим развевались на ветру флаги со свастикой.

Внутри, как раз когда начинаешь чувствовать себя заблудившимся муравьем, появлялись указатели. Он попал в приемную, где знали о его приходе и что он лично встречается с фюрером.

– Встреча запланирована на сегодня, – пояснила ему пожилая дама с аккуратно уложенными вокруг головы волосами, – но, когда именно она состоится, сказать заранее невозможно. Фюрер вызовет вас, когда у него появится время для встречи с вами. До тех пор придется подождать.

– Хорошо, – покорно ответил Ойген Леттке. Фюрер, прикажи – мы последуем!

Дама провела его в удивительно просторную комнату ожидания с мраморными стенами и мраморным полом, где на бесчисленных стульях, креслах и диванах, что не менее удивительно, уже располагалось много других ожидающих. Они сидели или стояли группами: тут группа солдат в форме, там небольшая группа женщин в национальных одеждах, здесь мужчины в костюмах, которые единственные не прервали свой разговор, чтобы с любопытством рассмотреть его, когда он вошел. Но кто-то сидел и один; некоторые из таких одиночек изучали свои документы или – до сих пор не было необходимости сдавать телефон – сосредоточенно что-то набирали на своих устройствах.

Ойген Леттке последовал их примеру. Отыскал себе кресло подальше от других и принялся ждать. Документов, которые он мог бы перечитать, у него с собой не было, и писать электронные письма некому, да и к тому же нажимать крошечные кнопки на телефоне ему весьма утомительно, поэтому он просто сидел, глядя перед собой, и размышлял. Ему было над чем поразмыслить.

Время шло. Сначала он смотрел на часы каждые пять минут, потом каждые десять, и в какой-то момент между двумя брошенными на часы взглядами прошло больше часа. Люди приходили и уходили, некоторые потому, что их вызывали, некоторые молча, другие после разговора шепотом с одной из дам в приемной.

Когда вдруг назвали его имя, было уже больше трех часов, а он и не заметил, как пролетело время.

– Герр Ойген Леттке? – позвал во второй раз мужчина в форме.

– Здесь! – Леттке вскочил и подошел к нему.

Момент настал: теперь его попросили выключить и сдать телефон; взамен он получил кожаный номерок с отпечатанными на нем цифрами. Затем нужно было пройти через металлоискатель и также через ручной досмотр на наличие оружия.

После контрольно-пропускного пункта его проводили – в другую комнату ожидания. Значительно меньшую, но столь же комфортно оборудованную, со стенами, обшитыми панелями из ценных пород дерева, и позолоченными люстрами, кроме того, там был организован буфет с бутербродами и безалкогольными напитками.

Но самая большая неожиданность – он снова встретил здесь мужчин в серых костюмах. До этого он не обращал на них внимания, и в какой-то момент они исчезли – и теперь снова здесь!

– Если американцы создают урановую бомбу, – сказал пожилой мужчина с высоким лбом и взъерошенными усами молодому, немного дерзкому на вид, – то вы все на втором плане. Вот так.

Внезапно Ойген Леттке понял: эти люди – физики, более того, ведущие физики-ядерщики Германии! Теперь он узнал их по фотографиям, которые они изучали с Боденкамп. Пожилой, который только что произнес фразу, Отто Ган, а тот, к кому он обращался, Вернер Гейзенберг.

Теперь вмешался третий – Карл Фридрих фон Вайцзеккер, узнал его Леттке, – и произнес:

– На мой взгляд, ужасно, если американцы действительно создадут такую бомбу. Это же безумие.

– Не совсем так, – возразил Гейзенберг. – Можно сказать иначе: это будет самый быстрый способ положить конец войне.

В этот момент они обратили внимание на Леттке и прервали разговор. В воздухе повисла смущенная пауза. Наверное, подумал Леттке, их тоже обязали соблюдать военную тайну.

Только теперь, когда они больше не могли обсуждать физику, похоже, буфет привлек их внимание, и они столпились вокруг него, словно заботясь о том, чтобы новоприбывшему ничего не досталось. Но впечатление оказалось обманчивым, – когда Леттке подошел, они охотно расступились, освобождая для него место.

– Тоже встреча с фюрером? – спросил один из них, его Леттке не знал.

– Да, – ответил Леттке, наливая себе стакан минеральной воды. – Но не знаю, когда она состоится.

– О, это никогда не известно, – заметил другой седовласый пожилой мужчина – Макс фон Лауэ? Леттке не был уверен. – Гитлер придерживается довольно необычного распорядка дня. Он длится до позднего вечера, работает до ночи и даже до утра, а потом может позволить себе еще и фильм посмотреть, чтобы немного отдохнуть. Поэтому и встает редко раньше двенадцати. Говорят, он завтракает только двумя чашками молока и несколькими сухарями, и день начинается по новой.

Отто Ган сказал:

– У меня были студенты, о которых можно рассказать то же самое.

– Где он вообще живет? – поинтересовался другой.

– У него квартира в старой рейхсканцелярии, я думаю. Хотя ему больше нравится находиться на Оберзальцберге. – Седовласый взглянул на часы. – Вполне возможно, сейчас он обедает. Иначе когда он все успевает. Вам известно, что он вегетарианец?

– Ах, неужели?

– Да. Некоторые строят догадки, что из-за состояния здоровья. Но, опять же, он также не терпит рядом с собой срезанных цветов, так что у него свои принципы.

Затем их привели в огромный зал, который по великолепию намного превосходил все предыдущие помещения: больше теннисного корта и не менее десяти метров в высоту, стены обшиты мрамором, палисандром и розовым деревом, дорогостоящие картины на стенах, позолоченные эмблемы над огромными дверями из красного дерева, огромный ковер, почти полностью покрывающий мраморный пол, и над всем этим почти гнетущий кессонный потолок из темной благородной древесины.

Леттке узнал помещение по фотографиям и телевизионным кадрам: это рабочий кабинет фюрера, сердце Новой рейхсканцелярии. Огромный письменный стол с инкрустацией – рабочее место рейхсканцлера. Рядом с тем пятиметровым столом с картой обстановки у окна Гитлер обращался к народу после начала польской кампании. Мягкую мебель у камина под картиной, изображавшей Отто фон Бисмарка, можно увидеть на многих фотографиях, где фюрер запечатлен во время беседы с важными государственными гостями.

Их привели именно к этому гарнитуру мягкой мебели. Адъютант в форме указал на одно из двух кресел, покрытых синей узорчатой тканью, и сказал, что его нужно оставить свободным для фюрера, который придет, как только позволит время.

Так они начали размещаться. Были расставлены еще несколько стульев, чтобы всем хватило места. Леттке дождался, пока усядутся физики, затем занял оставшийся стул.

– А, собственно говоря, кто же вы? – поинтересовался Отто Ган. – Вы тоже ученый?

– Нет, – спокойно ответил Леттке. – Я работаю в НСА. Шпионю за вражескими компьютерами.

– А! – Кустистые брови шестидесятилетнего мужчины приподнялись. – Так это вы тот, кто…

В этот момент одна из дверей распахнулась, и человек в форме громовым голосом воскликнул:

– Прошу всех встать и поприветствовать фюрера!

* * *

Адольф Гитлер вошел в комнату быстрым шагом, одетый в простой коричневый мундир и с крайне серьезным выражением лица. Ойген Леттке смотрел на него со странным отстраненным чувством: это действительно он? Рейхсканцлер и фюрер немецкого народа был примерно такого же роста, как и он сам, меньше метра восьмидесяти, и потому ниже, чем он себе представлял, – или это связано с огромными размерами помещения, заставлявшего уменьшаться все и вся?

К тому же Гитлер выглядел старше. За годы, прошедшие с начала войны, его редко показывали по телевизору. Говорили о нем и о том, что говорил фюрер, какие решения принимал, но сам он в некотором смысле «отсутствовал». Но теперь он стоял напротив него, Ойгена Леттке, с усталым, слишком знакомым лицом, человек, измотанный службой своему народу. Его глаза были голубыми с легким серым оттенком: эту деталь невозможно было разглядеть на фотографиях и уж тем более на телевизионном экране.

Когда остальные мужчины подняли правую руку, Леттке вспомнил, что нужно сделать то же самое.

– Хайль, мой фюрер!

Гитлер поприветствовал их в своей обычной небрежной манере, коротко вскинув правую руку чуть выше плеча, а другую держа у пояса, затем спросил:

– Кто из вас Ойген Леттке?

Леттке вздрогнул, сделал шаг вперед.

– Я, – сказал он и чуть не забыл добавить: – Мой фюрер.

Гитлер окинул его взглядом.

– Вы оказали великую услугу немецкому народу, – заявил он картавящим голосом. – Я распорядился, чтобы вас удостоили высшей награды из имеющихся для гражданских лиц.

Ойген Леттке кивнул, сбитый с толку, ведь он должен гордиться, радоваться, но внутри у него было холодно. С близкого расстояния Гитлер выглядел совсем иначе, чем по телевизору. Словно вместе с ним в помещение вошло нечто невероятно тяжелое, угнетающее, атмосфера безжизненности и прямо-таки смертельной пустоты.

– Присаживайтесь, – приказал Гитлер, и все снова заняли свои места, но сам он не сел, а разместился за спинкой именно того кресла, которое по распоряжению адъютанта осталось свободным.

Он оглядел присутствующих.

– А вы, значит, ведущие физики рейха. Прошу довести до моего сведения, кто из вас есть кто.

Взглянул на мужчину с выступающим лбом, сидевшего на диване по правую руку от него, и тот сказал:

– Доктор Вальтер Боте.

Остальные представлялись по очереди:

– Вернер Гейзенберг.

– Фон Вайцзеккер.

– Курт Дибнер, Куммерсдорфский полигон.

– Хартек, Пауль.

– Вильгельм Грот.

– Фон Лауэ.

– Роберт Депель, мой фюрер.

И, наконец, последним был:

– Профессор Отто Ган.

– Это вы обнаружили феномен разложения атомного ядра? – спросил Гитлер.

– Да, мой фюрер, – ответил пожилой ученый с явной неловкостью.

– И вы не увидели, что на его основе можно построить оружие беспрецедентной разрушительности?

Ган покачал головой.

– Нет. В действительности мне потребовалось много времени, чтобы вообще понять, что происходит во время моего эксперимента.

Гитлер указал на Леттке.

– Вы читали документы, которые этот герр в ходе смелой операции добыл из американского компьютера?

– Да, – сказал Отто Ган. – Прилагаемые переводы ключевых текстов были технически неточными, но тем не менее полезными.

– А как вы оцениваете изложенные в них соображения относительно возможности создания атомной бомбы? – задал вопрос Гитлер, обращаясь уже ко всем присутствующим физикам.

Ученые замешкались.

– Ну, теоретически звучит правдоподобно, – нерешительно сказал один из них, – но опыт показывает, что между теорией и практикой лежит непроходимая пропасть.

Они обменялись взглядами, нервно теребя галстуки, затем другой произнес:

– В конечном счете, это всего лишь игры разума, подтвердить которые можно только экспериментально.

Наконец Вернер Гейзенберг наклонился вперед и заявил, вероятно, в попытке положить конец этому жалкому зрелищу:

– Мы не обнаружили ошибок в расчетах. Это все, о чем можно с определенностью утверждать на данный момент.

Гитлер впился в него взглядом.

– Но никто из вас сам до этого не додумался?

Гейзенберг старался выдержать взгляд рейхсканцлера.

– До настоящего времени наши усилия были сосредоточены на создании уранового реактора, то есть на контролируемом высвобождении атомной энергии. Дальнейший путь планировалось определить исходя из полученных знаний.

– Цепная реакция с помощью нейтронов – идея Лео, – вставил кто-то.

А другой уточнил:

– Доктора Силарда. Венгра. Он еще восемь лет назад подал заявку на патент того, что американцы взяли за основу проекта своей бомбы.

– Вы знали об этом? – не отставал Гитлер.

Физик, извиняясь, развел руками.

– Мир ядерной физики невелик. И в любой момент циркулирует огромное множество идей… А концентрируешься на том, что имеет отношение к твоей собственной работе.

– То, что вы говорите, – разразился упреками Гитлер, – доказывает, что вы живете в своей башне из слоновой кости и хотите, чтобы вас не беспокоили. Но я надеюсь, что вы все-таки не упустили из виду, что мы уже три года как находимся в состоянии войны, боремся не на жизнь, а на смерть с врагами немецкого народа, к которому вы тоже относитесь! В такой ситуации ваш долг – внести свой вклад в победу нашего дела. Если мы – а под нами я подразумеваю германскую народную общность, всех крестьян и рабочих, которые своими руками создают основополагающие средства к существованию для всех нас, – если мы содержим вас, позволяем вам в своих лабораториях постигать тайны природы, то мы делаем это только потому, что нам нужны ваши умственные усилия. Но когда я здесь слышу такое, задаюсь вопросом: а известно ли это вам? Ведь как вам помогут ваши знания, если в ближайшее время американцы сбросят вам на голову бомбу, которая сровняет с землей вас и целый город? – Гитлер провел кончиками пальцев по лбу, чтобы откинуть упавшую от волнения прядь волос: жест, который все видели много раз. – Я жду от вас предупреждений, если у наших врагов появятся технические возможности, которые могут нам угрожать. И я считаю прямо-таки вашим долгом сообщить руководству Рейха о технических возможностях, способных принести пользу нашему народу.

Теперь Карл Фридрих фон Вайцзеккер выпрямился и заявил:

– Мы, безусловно, рассматривали возможность взять за основу расщепление ядра атома при создании взрывчатых веществ. В декабре 1939 года коллега Гейзенберг направил в Управление вооружений сухопутных сил соответствующее письмо, в котором описал основные возможности.

– Краеугольным камнем проблематики является вопрос обогащения урана-235, – добавил Гейзенберг. – Для создания бомбы потребовался бы уран-235 в настолько высокой концентрации – это нам показалось недостижимым и, откровенно говоря, до сих пор выглядит нереалистичным. В этом пункте я не могу отследить соображения американцев. Для одной добычи урана потребовались бы такие колоссальные усилия с точки зрения материалов и персонала, что соответствующие требования казались нам недопустимыми для рейха.

– Откуда вам знать, что допустимо для рейха, а что нет? – гневно прервал его Гитлер. – Моя задача – решать такие вещи, а не ваша!

Он оттолкнулся от кресла и начал шагать вокруг гарнитура мягкой мебели с сидящими на нем оцепеневшими физиками.

– Проще говоря, ваш отказ задуматься о военном потенциале, скрытом в уране, граничит с предательством. Вам же должно быть ясно, что вы, как ученые, специализирующиеся на своем предмете, не в состоянии уловить обширный политический, социальный и экономический контекст! В таком случае вас приведет в недоумение одна вещь, одно простое обстоятельство – тот факт, что именно немец сделал решающее открытие, а именно профессор Отто Ган, сидящий здесь среди вас. Вы задумывались, что случится, если впоследствии враги немецкого народа соберут плоды, выросшие на нашем дереве? Или вы считаете, это – чистое совпадение? Только слепой дурак может так думать; тот, кто не понимает, что любое открытие, большое оно или маленькое, является результатом длительного культурного и научного развития – развития, в котором немецкий народ всегда играл ведущую роль, а поэтому можно со всей справедливостью сказать, что открытие профессора Гана было открытием, в которое внес свой вклад весь немецкий народ, а потому принадлежит и ему!

Он приблизился к Леттке, обходя кругами, словно тигр, сидящих, остановился наискось позади него и продолжил:

– Вы не поверите, но здесь действует провидение. Не утруждайтесь – я еще ни разу не встречал ни одного ученого, который бы в это поверил, но меня это не беспокоит, потому что я это знаю с абсолютной уверенностью. И такое же провидение направило сюда этого молодого человека, чтобы раскрыть нам смертоносные планы американцев.

Леттке увидел, как физики действительно обменялись взглядами, в которых читались неловкость и скептицизм.

Гитлер сделал шаг вперед, оказавшись почти в центре круга, и сказал, держа руку у пояса, резким тоном, давая понять, что не потерпит возражений:

– Я созвал вас, чтобы дать вам следующее поручение: предоставьте мне, предоставьте германскому вермахту атомную бомбу – и предоставьте нам, что самое главное, бомбу раньше, чем она появится у американцев. В противном случае – храни нас Господь.

Несколько более мягким голосом продолжил:

– Я поручил Управлению вооружений сухопутных сил предоставить вам все необходимые средства. Разумеется, весь проект, который я хочу назвать Молотом Тора, с данного момента подлежит самой строгой секретности.

Ученые, похоже, одновременно тяжело вздохнули. Тогда Гейзенберг осмелился возразить:

– Проблема в том, что из-за войны и эмбарго не все, что для этого необходимо, доступно. Например, нам понадобится тяжелая вода, оксид дейтерия в больших количествах, но пока только…

– В Норвегии, как меня заверили, тяжелая вода имеется в достаточном количестве, – коротко сообщил Гитлер.

– Эх.

– В вашей реакции я слышу внутреннее сопротивление, – заметил Гитлер. – Вам лучше, чтобы мы выиграли войну самостоятельно, не побеспокоив вас. Вы бы предпочли не пачкать руки. Но вы должны, я требую это от вас, и внутреннее сопротивление я не могу и не буду терпеть. Более того, требую, чтобы вы от всей души, изо всех сил посвятили себя этому проекту. Те из вас, кто сочтет себя неспособным, проведут следующие годы в лагере для врагов нашего государства, будут спать вместе с цыганами, преступниками и гомосексуалистами и чистить им сортиры!

Группа физиков сидела в оцепенении, широко раскрыв глаза, потрясенная неприкрытой угрозой.

– Я вижу по вам, что вы считаете это слишком жестоким, – продолжал Гитлер, медленно обходя вокруг кофейного столика, чтобы заглянуть в лицо каждому из них. – Но я должен быть таким жестоким, потому что только беспощадная жестокость и безоговорочная воля к победе приведут нас к цели. Так что помните следующее: мы вынуждены воевать не только против братского английского народа, но и против Соединенных Штатов Америки, против страны, которая полностью находится в тисках еврейского мирового капитала. Неважно, президент Рузвельт или нет, он в любом случае является марионеткой фактических закулисных правителей, которые хотят падения Германии и без колебаний сожгут половину Европы, если это послужит их целям! Вот почему речь идет не только о наличии этой бомбы, но и о том, чтобы заполучить ее раньше наших врагов. Только тогда мы сможем не допустить, чтобы вся наша прекрасная планета вспыхнула! Отдавая вам этот приказ, я также возлагаю на вас ответственность за то, чтобы миллионы немецких женщин и детей не погибли в руинах немецких городов, – помните об этом все время!

Неловкое молчание.

– А теперь, – добавил Гитлер, – я хочу услышать от каждого из вас, принимаете ли вы на себя эту ответственность. Я хочу, чтобы все услышали, как вы скажете: «Да, мой фюрер, я создам для вас атомную бомбу».

Он шагнул к Гейзенбергу, который, казалось, дрожал от его взгляда.

– Да, мой фюрер, – с трудом выдавил он из себя. – Я создам для вас атомную бомбу.

– Да, мой фюрер, – произнес сидящий рядом с ним фон Вайцзеккер. – Я создам для вас атомную бомбу.

Каждый из них произнес, все до единого.

– Хорошо, – сказал Гитлер. – Значит, мы договорились. Однажды вы вспомните этот час и поймете, что это был исторический момент – момент, который направил судьбы мира по новому пути. И что вы приняли в этом участие.

* * *

Ойген Леттке чувствовал себя совершенно разбитым, когда покидал рейхсканцелярию вслед за учеными, словно был одним из них.

По ним было видно, они чувствовали себя точно так же. Гейзенберг вполголоса обсуждал с Дибнером компьютерную симуляцию бомбы, говорил о некой Ирене, судя по всему, студентке и одаренной наборщице программ, которую следует привлечь к работе, но Дибнер то и дело только недовольно отвечал:

– Хм, да, нужно будет подумать об этом.

Отто Ган шел сгорбленный, молчаливый, углубленный в себя; казалось, дело занимало его больше, чем остальных.

Это бросилось в глаза и его коллегам; Леттке заметил, что Макс фон Лауэ шепнул другому физику:

– Я беспокоюсь о Гане. Он полностью потрясен. Опасаюсь худшего.

– И что вы собираетесь делать? – спросил тот у него вполголоса.

– Последую-ка я за ним. Чтоб не совершил никаких глупостей.

Тот кивнул ему.

– Прежде всего, не дайте ему на улице сразу же схватить свой «Фотель» и написать письмо Лизе.

– Ах да, – произнес фон Лауэ. – Такое от него можно ожидать. Прослежу.

Они получили свои телефоны, вышли на улицу – и с изумлением обнаружили, что уже стемнело!

– А что теперь? – спросил кто-то, на что Леттке вообразил, что теперь, возможно, он поужинает со всеми этими светилами.

Но никто из физиков не намеревался. Они вытащили свои телефоны, вызвали такси, говоря что-то вроде «Я еще успею на последний поезд».

Фон Вайцзеккер разговаривал по телефону с кем-то по имени Ганс:

– Мы наконец вышли. Да, лично с Гитлером. Не утруждай себя, разумеется, нам нельзя об этом говорить. Что? Конечно, ты можешь угадать, но тогда мне придется солгать тебе. Хорошо, увидимся позже.

Гейзенберг был единственным, кто попрощался с Леттке, сказав:

– Вот так сюрприз вы нам устроили.

Остальные разбрелись по такси, не удостоив Леттке ни единым взглядом, и вот все ушли, а он один остался стоять на обочине.

Ну, наверное, вечер с учеными все равно получился бы довольно скучным, сказал себе Леттке, возвращаясь в «Кайзерхоф» и направляясь прямиком в ресторан.

Официант поинтересовался, забронировал ли он столик.

– Нет, но я постоялец, – возразил Леттке, которому такая возня показалась нелепой; обеденный зал был зияюще пуст.

– Из какого номера, позвольте спросить?

– Из 202-го.

Официант склонился над крошечным экраном древнего компьютера, стоявшего при входе, старинной модели периода грюндерства, набрал номер и внезапно стал в три раза более услужливым.

– Ах, герр Леттке. Правительственный гость. Прошу, следуйте за мной.

Лабиринт из хрустальных бокалов, накрахмаленных скатертей и украшенной золотом посуды до столика на одного в отдельном кабинете. Меню с золотым тиснением, но без цен, зато с таким скромным выбором блюд, что принять решение было нетрудно.

– На ужин, – заказал Ойген Леттке, – суп, жаркое с овощами и шоколадный десерт. Бургундское, в качестве аперитива бокал крымского шампанского.

– Отличный выбор, – заверил официант, забрал у него из рук меню и вышел.

Крымское шампанское подали незамедлительно, трофей германских завоеваний на Украине, ароматное, с насыщенным вкусом. Ойген Леттке в тот вечер сытно поужинал, как никогда за долгое время. Возможно, размышлял он, наслаждаясь последней каплей бургундского – еще одним трофеем немецких побед, – это лучший ужин в его жизни.

Возможно, как и этот день, демонстрировавший вершину его карьеры. Он лично встретился с фюрером, тот его похвалил, пообещал награду, вероятно, благодаря своему небольшому вкладу он развернул ход войны. Может быть, ему никогда не удастся превзойти самого себя.

Хотя… может быть, это только начало его звездной карьеры.

Время покажет. От кофе напоследок он отказался, поднялся на лифте на третий этаж, прошел в свой номер и – сытый, довольный и невероятно тяжелый – лег спать. Таким был его визит в рейхсканцелярию. Завтра вернется в Веймар, послезавтра начнется новая неделя, и он снова отправится в ведомство, будет рассказывать коллегам, как все прошло, – и тогда все снова будет как обычно.

Поразмышлял, насколько скучны эти мысли, и заснул.

* * *

В эту ночь состоялся первый крупный налет английских бомбардировщиков на Веймар.

52

Хелена наслаждалась тем, что вновь одна дома. Отец уехал с докладом в Лейпциг, мать отправилась на концерт вместе с двумя подругами из Народного союза, которые за ней заехали, так что в полном распоряжении Хелены оказались гостиная и телевизор. Как обычно, в субботний вечер транслировался художественный фильм «Шведский соловей» с Ильзе Вернер в главной роли! Идеально, чтобы удобно устроиться на диване с большой чашкой чая и миской рождественского печенья, закутаться в теплый плед – ночь была звездной и холодной – и погрузиться в сказочную любовную историю фильма.

Как раз в тот момент, когда писатель-сказочник Ганс Христиан Андерсен узнал об отношениях Енни и графа Ранцау, государственного министра, и оставил всякую надежду на ответную любовь от нее, неожиданно возник странный, прямо-таки тревожный гул. Доносился он из телевизора? Надо надеяться, что тот не испустит дух прямо сейчас?

Хелена со вздохом откинула плед и на цыпочках подошла к телевизору. Но, стоя рядом с ним, поняла – гул исходил не из него, а снаружи. Она подошла к окну, раздвинула плотные шторы, приоткрыла одну створку и высунула голову.

Действительно. В небе разносился отдаленный зловещий шум, многоголосый рокот и жужжание, словно у небесной механики закончилось смазочное масло.

Внезапно возникший сквозняк заставил Хелену обернуться. В дверях стояла Берта, вошедшая без стука.

– Бомбардировщики приближаются, – глухим голосом сказала она. – Мне довелось испытать это во Франкфурте. Нужно немедленно спуститься в подвал.

– Бомбардировщики? – растерянно повторила Хелена.

– Быстрее, – настаивала Берта.

Это же не может быть правдой? Бомбардировщики? Говорили же, у англичан нет возможности продвинуться так далеко в глубь страны. Однако что-то в голосе Берты заставило Хелену повиноваться. Она закрыла окно, выключила телевизор и свет – у Берты в руках был фонарик, – быстро обула тапочки и последовала за ней вниз по лестнице.

Не успели они добраться до подвальной лестницы, как взорвалась первая бомба, где-то совсем неподалеку: пол задрожал под ногами, с потолка посыпалась штукатурка.

– А как же мама? – крикнула Хелена.

– В городском концертном зале тоже есть бомбоубежище, – возразила Берта, схватила ее за руку и поволокла за собой.

Потом завыли сирены. Воздушная тревога. Где-то ужасно далеко раздалась глухая стрельба зениток.

Через мгновение они очутились в укрытии, которое отец распорядился оборудовать много лет назад как раз для таких ситуаций, как сегодня, но до сих пор оно им ни разу не пригождалось. И вот, понадобилось именно в тот вечер, когда родителей не было дома! Йоханна уже сидела внизу на одной из коек и смотрела в пустоту.

Думает ли она о своем любовнике? Во всяком случае, Хелена не могла не думать об Артуре, который сейчас сидел в деревянной коробке посреди сена в страхе, что ему на голову свалится бомба.

Дальнейшие взрывы, оглушительные, раздающиеся все ближе, заставляли дрожать все вокруг. Возможно, одна из бомб упадет на их дом, разрушит все над ними, и им придется ждать, пока не разгребут завалы! Как хорошо, что у них есть запасы воды и еды, теплые одеяла, противогазы, отопление, электрический свет, керосиновая лампа и даже отдельный туалет. К счастью, отец ни на чем не экономил.

Надо надеяться, что ему самому тоже повезло там, в Лейпциге.

* * *

К привычкам Ойгена Леттке никогда не относилось первым делом после пробуждения тянуться за телефоном, чтобы взглянуть на новостную ленту и узнать, что случилось за ночь. По его мнению, так делали только молодые люди, не желавшие пропустить ни одной новости своего круга друзей.

Так вышло, что он узнал о бомбардировке Веймара лишь за завтраком.

Не из газеты. Она уже лежала на столе, когда он сел, но там приводились только обычные сообщения о военных событиях, мировой политике и подобных вещах. Но затем за соседним столиком расположились трое мужчин в форме люфтваффе, у каждого из них было немало звезд и нашивок на погонах и лацканах, и они заговорили о том, что на Веймар совершен авианалет, довольно неожиданный, да к тому же весьма серьезный.

Это заставило Ойгена Леттке взять наконец в руки свой телефон и разузнать о случившемся. Действительно, новостная лента переполнена: многочисленные серьезные повреждения в центре города; городской концертный зал пострадал прямо во время концерта; много раненых и погибших, в их числе – знаменитый первый гобоист оркестра.

Когда он читал, это было похоже на удар кулаком в живот. Леттке, конечно, сразу же стал звонить матери, не обращая внимания на осуждающие взгляды других гостей – телефонные разговоры в обеденном зале были явно нежелательны, – но безрезультатно. Ее телефон выключен или был недоступен.

Это ничего не значит. Мать редко брала с собой «Фотель», когда уходила из дома. Действительно, можно сосчитать по пальцам одной руки, сколько раз ему удавалось до нее дозвониться. Вероятно, она просто куда-то ушла, а выключенный телефон остался дома, как обычно.

А может, и нет.

Леттке открыл расписание поездов, прикинул, сколько времени ему понадобится, чтобы собрать вещи и добраться до вокзала, и забронировал место на ближайшем поезде до Веймара. К оставшемуся завтраку не притронулся. Аппетит пропал.

По пути он снова и снова набирал ее номер, но тщетно. С каждым разом все больше начинал нервничать, и никакие призывы успокоиться не помогали, даже когда он говорил себе, что все равно не сможет уже ничего сделать. К тому же ему казалось, поезд едет ужасно медленно, хотя слышалось, как паровоз несется на полной скорости.

В купе он был один. На пустом сиденье лежала газета, такая же, как и за завтраком, в которой не было ни слова о Веймаре. Леттке задумался, сколько времени пройдет, прежде чем перестанут печатать газеты. Когда-нибудь людям надоест, что события в них освещаются с огромной задержкой, придумают другие материалы, в которые можно заворачивать рыбу, и станут узнавать о происшествиях, прибегая к своим телефонам.

Когда они наконец прибыли в Веймар, над городом стояли дым и запах пепла, взрывчатки и каменной пыли. Вокзал остался без повреждений, но на улице повсюду виднелись разрушенные дома и развалины. Грузовики и повозки, запряженные лошадьми, собирались вывозить обломки, между ними стояли пожилые мужчины и женщины с лопатами в руках, а другие прибивали доски к разбитым окнам.

Городской концертный зал производил ужасающее впечатление: крыша обрушилась, вся левая часть обвалилась, а из-под обломков все еще поднимался дым. Пространство перед ним было оцеплено.

Поблизости ни одного такси; вероятно, и проехать-то было нельзя. Так что ему пришлось идти пешком, так быстро, как он только мог.

– Мама? – крикнул он, еще не отперев дверь.

Никто не ответил. Он быстро обошел все комнаты, но ее действительно здесь не было. А на кухонном столе по-прежнему стояла посуда с ужином: значит, сегодня она тут еще не была.

Сел, вытащил телефон и позвонил в больницу. Но никто не взял трубку, только запись на автоответчике: «В настоящее время мы все заняты уходом за пострадавшими во время вчерашнего артобстрела. Для получения дополнительной информации просим вас позвонить по следующему номеру».

Леттке поспешно схватил карандаш и записал номер, который повторили несколько раз, на полях вчерашней газеты, тоже до сих пор не убранной. Повесил трубку и набрал номер. Автоматически открылась текстовая страница, где были перечислены все жертвы бомбардировочного налета с указанием цифры от 1 до 3, описывающей состояние: 3 означало критическое состояние.

Второе же имя показалось ему знакомым:

Гертруда Боденкамп (1)

Мать наборщицы программ? Возможно, но в данный момент не важно. Он листал дальше.

И дальше. Затаив дыхание.

А потом прочитал:

Евсевия Леттке (†)

53

С отцом Хелены ничего не случилось; до Лейпцига бомбардировщики не добрались. Мать, напротив, была в больнице. У нее сломана голень, травмирована спина и множество безобразных кровоподтеков, но ей еще повезло, потому что она была в туалете в подвале городского концертного зала, когда в него попала бомба.

– Крюшон, которым угощали во время перерыва, был настолько хорош, что я выпила слишком много, – рассказывала она, когда Хелена пришла навестить ее в больнице. – И вдруг во время второй части концерта мне срочно потребовалось выйти. Как же я разозлилась! К тому же мне было ужасно неловко: мое место находилось практически в середине ряда. Но что мне оставалось делать? Да уж – а потом выяснилось, что судьба просто хотела уберечь меня от худшего.

Ее должны выписать во вторник, и в палате витало невысказанное ожидание, что Хелена возьмет отпуск, чтобы ухаживать за ней.

– Сбывается мой кошмар, – призналась она Мари, когда та позвонила ей сообщить, что «ферма осталась абсолютно невредимой». – Мне пытаются навязать медицинскую деятельность.

– Все не так уж и плохо, – сказала Мари, чья уверенность оставалась непоколебимой. – Это ведь не на месяцы. Одна-две недели, потом ей все равно придется вставать. И, кто знает, может быть, благодаря этому вы сблизитесь?

– Нет, – недовольно настаивала на своем Хелена. – Будет ужасно, уж я-то знаю. Я все буду делать не так, как ей хочется, и не позднее чем через полдня мы поссоримся как… как… ах, не нахожу подходящего слова!

– А что с вашим домом? – спросила Мари, пытаясь сменить неприятную тему. – Ничего не стряслось? Я слышала, одна из бомб упала на вашей улице.

– Да, чуть выше, на виллу Макардтов, которая и так пустует уже много лет. У нашего дома всего несколько трещин, ничего серьезного. Я могла бы и дальше сидеть перед телевизором и досматривать фильм. Узнала бы, будут ли они вместе.

Она преувеличивала. Из-за взрыва выше по улице у них разбилось несколько окон; и окно в гостиной разлетелось на тысячи осколков. Если бы Хелена осталась на диване, то наверняка получила бы серьезные травмы; во всяком случае, на подушках оказалось так много осколков, что их пришлось выбросить. И трещины, которые теперь в нескольких местах пронизывали дом сверху донизу, заставили архитектора, пришедшего по вызову отца еще в воскресенье после обеда, сильно призадуматься и сказать: «Ремонт дорого обойдется, дорогой Йоханн, ремонт дорого обойдется».

Мари засмеялась.

– Конечно, будут, в конце концов им это удалось. У подобных историй всегда счастливый конец.

– Но только не у истории со мной и матерью, – мрачно предсказала Хелена.

Но, как выяснилось, Хелене повезло: когда в понедельник утром она отправилась на работу, все еще раздумывая, стоит ли ей брать отпуск или же дождаться, пока об этом не попросят родители, ее уже поджидало сообщение от фрау Фелькерс с просьбой явиться к ней незамедлительно.

Что Хелена, разумеется, сразу и сделала, хотя и с недобрым предчувствием: чаще всего подобные вызовы ничего хорошего не предвещали.

Но, когда она постучала в дверь кабинета начальницы и на ее «войдите!» робко открыла дверь, обнаружила, что фрау Фелькерс была не одна. Перед массивным темным дубовым столом уже кто-то сидел – причем кто-то, кого она знала: доктор Данцер, исследователь мозга, который во время их последней встречи так активно утверждал, что не имеет ни малейшего отношения к НСА!

– Наверное, вы удивлены, – произнес он, смущенно убирая со лба несколько белых прядей.

– Да нет, не очень, – ответила Хелена.

– Ах, – сказала фрау Фелькерс. – Вы знакомы?

– Довольно долго, – признался он. – Раньше мы какое-то время работали с ее отцом. Это было давно.

На лице начальницы Хелены отразилось удивление. Наконец она сказала:

– Ну, полагаю, это облегчит дело. – Нетерпеливо махнула рукой в сторону Хелены: – Ну, садитесь уже.

Хелена опустилась на свободный стул, положив на колени блокнот и письменные принадлежности.

– В чем, собственно, дело?

– Что ж, на этот раз нам с вами придется некоторое время поработать друг с другом, – сказал доктор Данцер.

Розмари Фелькерс поставила локти на стол, сложила руки, вздернула подбородок и заявила:

– Вам, моя дорогая, лучше не предпринимать ничего личного в течение следующих двух недель. Пока доктор Данцер здесь, у нас в Веймаре, и вы будете работать с ним в рамках одного очень важного правительственного проекта. – Пронзительно посмотрела на Хелену. – Нет проблем?

– Нет, – молниеносно ответила Хелена, с трудом сдерживая ликование, вспыхнувшее у нее внутри. «Мне не придется ухаживать за матерью! Я должна выполнить важное задание для Германского рейха!» – Это совсем не проблема.

* * *

На ее родителей это и в самом деле произвело впечатление, и отец сказал, что в таком случае просто наймет медсестру – не вопрос. Когда она упомянула доктора Данцера – было не запрещено, тот сам велел передать привет отцу, – он только многозначительно присвистнул и сказал:

– Вот как.

В понедельник вечером объявился и Лудольф, безо всякого предупреждения. Он узнал, что ее мать оказалась среди жертв авианалета и их дом поврежден, и потому хотел узнать, может ли он чем-то помочь. Когда отец с благодарностью заверил его, что все уже налаживается, он спросил у Хелены, не найдется ли у нее для него время в один из ближайших вечеров, что, вероятно, и было истинной причиной его визита.

С большим сожалением и внутренним облегчением она объявила ему: в ближайшие две недели будет работать над важным проектом и процитировала слова начальницы, согласно которым от нее требовалось не намечать ничего личного, отдать абсолютный приоритет проекту и быть готовой к сверхурочной работе.

– И что это за проект? – скептически поинтересовался Лудольф.

– Подробности я узнаю только завтра, когда он начнется, – ответила Хелена. – Я буду работать с доктором Данцером, приехавшим специально из Берлина…

– Данцером? – озадаченно повторил Лудольф. – Доктором Бертольдом Данцером?

– Да, – сказала Хелена, в свою очередь удивленная тем, что фамилия исследователя мозга известна Лудольфу.

Мало того, она, казалось, даже внушала ему уважение.

– Могу вас поздравить, – заявил он, сделав небольшой поклон. – В таком случае вы будете задействованы в реализации одного из наиболее важных замыслов, которые когда-либо поручал фюрер. Проект настолько значимый, что придумать что-то более значимое непросто.

Она посмотрела на него с удивлением, хотя и неохотно, – его внешность по-прежнему вызывала в ней отвращение.

– Вам известны детали?

– Нет. Все совершенно секретно, и, невзирая на то, что я посвящен во многие тайны, есть двери, которые заперты даже для меня. Мне известно только то, что речь идет о создании системы, которая невиданным ранее способом обеспечит внутреннюю безопасность Германского рейха, а также будет обладать беспрецедентной точностью. И существенную роль во всем этом будут играть компьютеры. Что касается подробностей, то завтра вечером вы, несомненно, узнаете намного больше меня. – Тут он поклонился, запечатлел поцелуй на ее руке, что вызвало в ней желание как можно скорее вымыть руки. – Тогда я больше не буду беспокоить вас и вашу семью; вы, без сомнения, хотите побыть вместе с отцом, раз в ближайшее время такой возможности может не представиться. Но тем не менее я позволю себе снова появиться у вас после окончания работы, чтобы продолжить добиваться вашего расположения. Разрешите мне на прощание заверить вас, что ничто на свете не сделает меня счастливее, чем ваше согласие стать моей женой.

Хелена смогла только криво улыбнуться – от таких слов ей пришлось бороться с подступившей тошнотой, которая не утихала до тех пор, пока Лудольф не удалился от нее, не сел в машину и не уехал.

Две недели отсрочки! – подумала она.

* * *

Сотрудничество с доктором Данцером началось вполне безобидно. Как ей стало известно, речь шла о программе, которую она по собственной инициативе написала сразу после приема на работу в НСА, для автоматического определения, кто и с кем состоял в каких-либо отношениях. Адамек, вероятно, передал эту программу в вышестоящие инстанции, и запутанными официальными путями она попалась на глаза не кому иному, как лично профессору Элене Кролль, – и понравилась ей!

И теперь Хелене нужно помочь интегрировать эту программу в систему, разработанную Эленой Кролль совместно с доктором Данцером.

– Ого, – вырвалось у Хелены, когда он рассказал ей об этом, и она почувствовала, что краснеет. – Даже не знаю, что ответить.

– Еще успеете подумать, – усмехнулся он. – Вероятно, мы будем много общаться с ней по телефону в ближайшие дни.

– Но почему? Я имею в виду – программы уже существуют. Любой программист сможет интегрировать их, как они есть, в более крупную систему или использовать их в качестве схемы для осуществления подобных действий.

Доктор Данцер, улыбаясь, покачал головой.

– Именно так и не получится, иначе мы бы так и поступили. Но, чтоб было понятно, что вас ждет, я сперва должен рассказать об особенностях нашего проекта.

Они сидели вместе в кабинете Хелены. Она приготовила злаковый кофе, а фрау Фелькерс пожертвовала коробку печенья из своего неприкосновенного запаса угощений. Так что в некоторой степени складывалась довольно уютная обстановка, особенно когда Хелена думала, что пребывание здесь избавляет ее от обязанности разыгрывать перед матерью роль заботливой дочери.

Итак, доктор Данцер начал рассказ. Он учился вместе с отцом Хелены, в Мюнхене, и во время учебы специализировался на исследованиях мозга.

– Неврология, как ее называют, – пояснил он, – названа в честь нейронов, нервных клеток. Вокруг них все и вращается в этой предметной области. Как функционируют различные типы нервных клеток и, самое главное, как они друг с другом взаимодействуют, чтобы породить то, что мы воспринимаем как мысль, как волю, как идею.

Он рассказал о наблюдениях за пациентами во время Мировой войны, в основном за солдатами, которые выжили после взрыва на близком расстоянии, но в их мозг проникли осколки шрапнели. Эти осколки иной раз оказывали причудливое влияние на их психическое состояние: одни постоянно уставали, другие вообще не могли спать; третьи отчетливо помнили события из детства, но забывали, что было накануне; четвертые, в свою очередь, казались своим родным психически совершенно изменившимися, больше не верили в Бога или, прежде вежливые, сдержанные люди, теперь при малейшем поводе ругались самыми грубыми словами.

– Было очевидно, что повреждения мозга меняют человека, – говорил он. – Что самое удивительное, сам мозг, то есть серое вещество коры головного мозга, не испытывает никаких болевых ощущений. Таким образом, операции по удалению осколков в большинстве случаев могли проводиться в полном сознании. Было замечено, что механическое раздражение нервных клеток может вызывать странные эффекты: пациенты сообщали о сильных запахах, которых не было, или у них возникали насыщенные детские воспоминания о событиях, которые были полностью забыты. Проводились эксперименты, во время которых к определенным точкам в мозге подводился электрический провод, и каждый раз, когда по этому проводу посылался легкий импульс тока, срабатывала реакция, всегда одна и та же. Во время эксперимента, на котором я лично присутствовал, всякий раз, когда посылался импульс, мужчина прикасался к лицу – одним нажатием кнопки, так сказать.

Хелена почувствовала, как во время его рассказа у нее по спине побежали мурашки.

– Подобные эксперименты также проводились на животных. Теперь довольно точно известно, в каких точках следует раздражать клетки мозга шимпанзе, чтобы по собственному усмотрению привести их в ярость, усмирить, вызвать сонливость или же неконтролируемое желание двигаться. Возможно, вы уже видели такие кадры; их время от времени транслировали по телевидению.

Хелена кивнула.

– Смутно припоминаю.

Отец хотел посмотреть этот сюжет. Показывали обезьян, запертых в ужасных конструкциях, с разъемами на черепе, которые напоминали свечи зажигания в автомобильных двигателях.

– С крысами зашло еще дальше. Удалось прямо-таки управлять крысой на расстоянии, по собственному усмотрению заставлять ее поворачивать в лабиринте налево или направо, останавливаться или бежать дальше. А у некоторых очень примитивных организмов, плоских червей, у которых вообще существует всего восемь или двенадцать нейронов, мы смогли точно понять, как они взаимосвязаны, в результате чего эти живые существа полностью поддаются нашему контролю.

Печенье, которое в этот момент жевала Хелена, сразу стало на вкус как гипс, и ей пришлось сделать большой глоток кофе, чтобы проглотить его.

– Понимаю, – сказала она.

– Это значит, – продолжал он с таинственным воодушевлением, – если бы мы точно знали, как связаны друг с другом нервные клетки человеческого мозга, то нам стало бы известно, какие из них следует стимулировать электрическими импульсами, чтобы вызвать разные реакции, будь то определенные действия, определенные физические реакции или даже конкретные чувства. Можно было бы вызвать симпатию одним нажатием кнопки, так же, как и отвращение, голод или жажду, а также удовлетворенность, сон или бодрствование. Вытекающие возможности просто необозримы.

– На мой взгляд, ужасная идея, – призналась Хелена. – Ты больше не являешься собой, когда электрические импульсы в мозг приказывают, что делать.

– Конечно, есть много философских вопросов, на которые нужно ответить, – согласился доктор Данцер. – Однако самым поразительным является то, что в таком случае у вас возникает ощущение, что вы делаете все это по собственной воле. Например, пациент, о котором я рассказывал: когда его спрашивали, почему он прикасается к лицу, всегда мог назвать причину. Один раз он сказал, что испытывал зуд, потом, например, ему нужно смахнуть прядь волос. Или же у него возникло странное ощущение в каком-то месте, и ему нужно было прикоснуться к нему. Но он никогда не говорил: «Я вовсе не хотел так делать; это ваш импульс тока меня заставил».

– Жутко.

– Прежде всего, чрезвычайно познавательно, – обозначил он и свое мнение. – По-видимому, на физическом уровне все происходит не так, как мы ощущаем. Мы думаем, что сначала возникают причины, и эти причины заставляют нас действовать – но, кажется, что на самом деле мы сначала действуем, и только потом объясняем почему.

Хелена на мгновение задумалась, затем спросила:

– Но что будет, если вы кому-нибудь в мозг имплантируете электрод, дадите импульс, который побудит его вживить электрод в мозг кому-то еще, и так далее… Разве вы не спросите себя, откуда же изначально появилось ваше собственное желание так сделать?

Доктор Данцер засмеялся.

– Мне кажется, такой вопрос можно ожидать только от программистки. С фрау Кролль я тоже без конца обсуждал подобные темы. Мой личный вывод заключается в том, что мы, очевидно, на самом деле вовсе никакие не индивиды, как себе воображаем. А являемся частями единиц более высокого порядка: частями тела нашего народа, частями нашей расы – как признал фюрер много лет назад.

– Хм, – Хелена только хмыкнула, и он мог растолковать это как угодно.

Идея быть всего лишь частью «народного тела» никогда ей не нравилась, а теперь, после всего сказанного доктором Данцером, стала ей прямо-таки противна.

Но она вынуждена с ним работать, этого никак не избежать, так что спорить по этому поводу не было никакого смысла.

Доктор Данцер взял еще одно печенье и невозмутимо продолжил свою лекцию.

– Как я уже говорил ранее, большой загадкой остается взаимодействие нейронов в мозге. Как работает одна нервная клетка, уже в достаточной мере известно, и в действительности это довольно просто: она получает сигналы от других нервных клеток, и если сила поступающих одновременно сигналов превышает определенный порог, то она, как говорится, «стреляет», то есть в свою очередь подает сигналы тем нервным клеткам, с которыми связана.

Хелена попыталась представить себе это как процесс выполнения программы.

– И в самом деле весьма просто. Удивительно, что именно таким путем осуществляется процесс нашего мышления.

– Да, не правда ли? Дело не в отдельных нервных клетках. Значит, тайна скрывается в их соединении между собой. В конце концов, человеческий мозг содержит миллиарды нейронов, и каждый из них может быть связан с сотнями других нейронов. Это уже огромные масштабы.

– Но как узнать, как это работает? – размышляла Хелена. – Нельзя же разрезать человеку мозг, в то время как он думает.

Ученый ухмыльнулся.

– Вы как раз затронули больную тему. Даже если бы удалось обойти моральную проблему – например, взять преступника, приговоренного к смертной казни, – то он умер бы вскоре после начала подобного эксперимента и, следовательно, перестал думать, так что выяснить ничего бы не получилось.

– Да, именно так, – сказала Хелена.

Она ужаснулась, когда доктор Данцер заговорил о том, что для подобных экспериментов нужно принести в жертву человека, но, вероятно, таковы были исследователи мозга. В любом случае она не могла представить, как можно распилить череп обезьяне, чтобы воткнуть в ее мозг электроды; да даже крысе.

– Поэтому, – продолжал доктор Данцер, – в определенный момент у нас появилась идея подступиться с другой стороны. Если мы сможем сымитировать работу мозга, сказали мы себе, то получим ценную информацию для дальнейших исследований. А как это можно сделать? Ну конечно же, с помощью компьютеров. Авторы научно-фантастических романов с давних пор называют эти машины «электронными мозгами», не так ли? Жюль Верн, например, который в одном из своих ранних романов даже предсказал электронный компьютер.

Хелена откашлялась.

– На самом деле он его не предсказывал; это всего лишь широко распространенный миф. Просто он был подписан на все основные научные журналы своего времени и черпал в них вдохновение. Когда он написал «Двадцать тысяч лье под водой», подводные лодки уже существовали, просто об этом было не так хорошо известно. А в то время, когда он создавал роман «Большой вычислитель», точно так же уже появились первые электронные компьютеры.

Доктор Данцер озадаченно нахмурился.

– Вот как? Не знал. Я всегда думал…

– Большинство людей так думают. Но это неправда.

Она подумала об Артуре. Это он надоумил ее все тщательно проверить.

– Ну, как скажете, – произнес исследователь мозга, откидывая назад седые волосы. – В любом случае эта мысль стала отправной точкой проекта. Нам, разумеется, было понятно, что мы не сможем сымитировать человеческий мозг; даже простые приблизительные расчеты показывают, что на современном уровне развития техники это невозможно. Но вовсе не обязательно. Мозг функционирует более или менее одинаково у всех живых существ. То есть, если нам удастся воспроизвести функциональную способность мозга, скажем, пчелы или муравья, это уже поможет нам получить необходимую информацию. Только подумайте, даже такие мозги способны на крайне удивительные достижения! Пчела, например, может летать, ориентироваться в пространстве, общаться с другими пчелами и многое другое – просто удивительно, что всем этим управляет такой крошечный орган.

– А потом вы обратились к профессору Кролль, – предположила Хелена.

– Да, именно так. – Он засмеялся с некоторым смущением. – Наша исследовательская группа состояла из одних мужчин; мы едва могли включить компьютер. Хотя на факультете и было несколько женщин-сотрудниц и, конечно, несколько студенток, но программировать никто из них не умел.

– Фрау Кролль нам немного рассказывала об этом, когда нам было разрешено посетить ее в Берлине. То есть – победительницам конкурса по программированию. Тогда это показалось мне интересным, но я даже не предполагала, что мне самой когда-нибудь придется иметь с этим дело. – Хелена задумчиво смотрела перед собой, внезапно почувствовав себя ужасно старой. – Боже мой. Это было так давно. В 1938-м. Тогда мой брат был еще жив.

– Первые переговоры с ней прошли летом 1934 года. К 1938-му мы уже добились огромных успехов. Фрау Кролль разработала собственную совершенно новую технику программирования для отображения в компьютерах нейроподобных сетей. – Доктор Данцер, извиняясь, поднял руки. – Не ждите от меня объяснений, как это работает. До сих пор я так и не понял, что значит «схема набора» – чтобы вы понимали степень моего невежества. Как мне объяснила фрау Кролль, основная проблема заключалась в том, что в компьютере все обрабатывается строго друг за другом, одна инструкция за другой, в то время как в сети нейронов все происходит одновременно. Это, по-видимому, сложно осуществить, а значит, наша имитация мозга работает относительно медленно по сравнению с реальным мозгом. Что необязательно является недостатком, ведь таким образом нам, исследователям, легче наблюдать за ним во время мышления. И, кроме того, техническое развитие продолжается, компьютеры становятся быстрее и быстрее, так что когда-нибудь все вполне может измениться и наше «всевидящее око» станет думать быстрее, чем биологический мозг.

– «Всевидящее око»? – удивленно повторила Хелена.

Он криво улыбнулся.

– Так мы между собой называем систему. Но, конечно, это не может быть официальным названием нашего проекта, потому что «всевидящее око» – термин, используемый масонами, которые, как известно, запрещены в Германии, наверняка не без причины. Официальное название – ТПИО – это сокращение от «Тотальная прозрачность через информационную осведомленность».

Хелена нахмурилась.

– Ага. И что это означает?

– Так сразу и не понять, не правда ли? Если честно, то и не нужно. Короче говоря, разница между нейроподобной сетью и обычным компьютером в том, что компьютер можно запрограммировать, а сеть, напротив, должна тренироваться. Тогда как компьютер – машина, сеть – скорее демонстрирует особенности, характерные для организма, главным образом то, что она способна учиться. Однако вы не должны думать, что систему нужно тренировать как животное, – это будет слишком медленно. Нет, вы кормите ее тщательно отобранными данными и позволяете делать собственные выводы. В некотором смысле вы даете ей сборник задач вместе с правильными ответами – как можно больше; она никогда не устанет и не утратит желания обучаться, – и позволяете ей делать свои собственные выводы. Затем задаете ей вопрос, на который ищете ответ, и, о чудо, вы с высокой вероятностью получите правильный ответ.

– Все еще не могу себе это представить, – призналась Хелена. – Звучит так, будто система может самостоятельно рассуждать. Но как это должно работать?

Доктор Данцер почесал шею.

– Да уж… честно говоря, мы пока тоже с трудом понимаем, как это работает. Но нет никаких сомнений в том, что работает. К тому же работает удивительно хорошо. Система способна обнаруживать в предложенных ей областях связи, которые раньше никто не замечал. – Он посмотрел на нее сияющими глазами. – Так что вам придется слегка переучиваться обращаться с компьютерами.

– Хм, – хмыкнула Хелена в ответ.

Звучит крайне странно. За время работы с компьютерами она получила хорошее представление о том, как они работают и на что способны, но самостоятельные рассуждения определенно не относились к характеристикам устройств, которые она знала. Напротив, именно в этом и заключалась проблема программирования: машина не способна протестовать, если случайно потребовать от нее бессмыслицы. Она выполнит бессмыслицу так же точно и усердно, потому что это всего лишь машина, и машины не понимают, что они на самом деле делают, а только обрабатывают электрические импульсы определенным, довольно сложным способом, имитируя зубчатые рейки, шестеренки и вращательные движения аналитической машины.

– Вижу, вы настроены скептически, – заметил исследователь мозга. – Ничего необычного – так происходит практически со всеми, кто слышит об этом впервые. Здесь мы абсолютные пионеры. Нигде в мире о подобном даже не помышляют. – Он наклонился и достал из портфеля тонкую папку из серого картона. – Вот почему я привык демонстрировать пример из практики.

Положил папку перед собой, но не открыл ее, а сперва сложил на ней руки и спросил:

– Вы когда-нибудь слышали о покушении со взрывом в пивном зале «Бюргербройкеллер» в Мюнхене, предотвращенном в 1939 году?

– Нет, – призналась Хелена.

– Ничего страшного, об этом мало кто знает. Так обстоит дело с предотвращенными терактами: заголовки в газетах о них менее впечатляющие, чем об удавшихся. – Разомкнул руки и положил ладони на папку. – В начале 1938 года, благодаря помощи фрау Кролль, мы были готовы к запуску первой нейроподобной сети. Она работала на четырех компьютерах, которые стояли в нашей лаборатории Мюнхенского университета. Сначала мы тренировали ее с помощью подготовленного нами материала, это длилось почти год и было в высшей степени интересно с научной точки зрения. Затем у нас возникла мысль выяснить, что произойдет, если мы столкнем нашу сеть с реальными данными – данными, которые не были тщательно отобраны, а были довольно хаотичными, дикими, неструктурированными. Мы хотели узнать, сможет ли сеть справиться как организм, который тоже должен уметь справляться с окружающей средой, как она есть. Мы получили разрешение подключить нашу систему к некоторым источникам больших объемов данных, доступным в Мюнхене: к телефонной системе, к банку, к газетам и так далее. Соблюдая строгие условия, разумеется, поскольку местами речь заходила о конфиденциальных данных. Мы понятия не имели, что произойдет. Отчасти мы ожидали, что наша система рухнет под шквалом информации и забудет, чему к тому времени научилась.

Он открыл папку.

– Вместо этого произошло то, о чем сказано здесь.

Достал несколько печатных листов.

– Поставленная системе задача заключалась в том, чтобы выяснить, как люди ведут себя в нормальных обстоятельствах. Мы не давали никаких установок, нам просто было любопытно, что система определит как «нормальное». Мы не рассчитывали на побочный эффект, что в результате она, конечно же, идентифицирует и людей, которые, в ее понимании, вели себя в высшей степени ненормально.

Данцер положил перед ней распечатку.

– Один из них. Некий Иоганн Георг Эльзер, родившийся 4 января 1903 года в Хермарингене, Вюртемберг. Квалифицированный столяр-краснодеревщик.

– И что в нем ненормального? – Хелена склонилась над распечаткой. После некоторых сведений о его родителях, братьях и сестрах шли данные о его трудовой деятельности:

1922 – экзамен на звание подмастерья, лучший выпускник

1928 – член Союза красных фронтовиков

Боевая организация коммунистов, насколько она знала.

– Но ведь у этой организации было не так уж и мало членов, разве нет? Членство, безусловно, указывает на враждебное отношение к государству, но ненормальным это же нельзя назвать.

– Читайте дальше, – сказал доктор Данцер.

* * * 01.12.1936 Начало ОБРАЗЕЦ (2 раза) * * *

С 12/1936 по 03/1939 – работал литейщиком на фабрике «Вальденмайер» в Хайденхайме, хотя получил профессию: столяр-краснодеревщик

04/1939 – донесение о потере взрывчатых веществ: инвентаризация на фабрике «Вальденмайер» в Хайденхайме выявила нехватку: 250 единиц прессованного пороха

С 04/1939 по 07/1939 – работал на каменоломне Георга Фолльмера в Кенигсбронн-Итцельберге рабочим, хотя получил профессию: столяр-краснодеревщик

08/1939 – донесение о потере взрывчатых веществ: инвентаризация на каменоломне Георга Фолльмера в Кенигсбронн-Итцельберге выявила нехватку: 105 подрывных патронов с динамитом, 125 капсюль-детонаторов

Хелена нахмурилась.

– Столяр-краснодеревщик, но работал литейщиком и каменоломщиком, причем довольно долго. И в самом деле странно.

– И пока он работал на фабрике и в каменоломне, там исчезала взрывчатка.

– Уже более чем необычно.

Она продолжила читать.

05.08.1939 – переезд в Мюнхен, Блюменштрассе 19/11 (поднаем, комната)

01.09.1939 – переезд в Мюнхен, Тюркенштрассе 94/11 (поднаем, комната)

* * * 09.08.1939 Начало ОБРАЗЕЦ (23 раза) * * *

18:00–19:00: оплата проезда на трамвае (0,10 рейхсмарки), Максфорштадт

20:00–22:00: покупка рабочей трапезы (0,60 рейхсмарки), пива (0,39 рейхсмарки), «Бюргербройкеллер»; но расположение согласно данным о местонахождении телефона в Максфорштадте

07:00–09:00 следующего дня: оплата проезда на трамвае (0,10 рейхсмарки), Хайдхаузен; но расположение согласно данным о местонахождении телефона в Максфорштадте

– Что это значит? – озадаченно спросила Хелена.

– Система заметила, что упомянутый Георг Эльзер с 28 августа 1939 года в общей сложности 23 раза по вечерам ездил на трамвае в «Бюргербройкеллер», заказывал там самую дешевую еду – но уезжал домой только на следующее утро! И всегда оставлял свой телефон дома. Такое поведение система отметила как необычное.

Хелена попыталась представить себе скрытые причины.

– Может, просто у него была связь с официанткой из «Бюргербройкеллера». – Пробежала глазами остальные сведения об этом мужчине. – Вот, в 1930-м он стал отцом незаконнорожденного сына по имени Манфред. Мать – официантка в Констанце, Матильда Нидерман. Ничего необычного для него.

– Верно, – кивнул доктор Данцер. – С другой стороны, он состоял в «Союзе красных фронтовиков» и, возможно, причастен к краже взрывчатки. Поэтому в целях безопасности мы уведомили Государственную полицию.

– И что же?

– Его отыскали и забрали. Во время допроса заметили, что у него проблемы с коленями. Позвали врача, тот предположил, что это связано с работой, где ему приходится много ползать на коленях, плиточник или что-то подобное. Но на самом деле у Эльзера не было никакой работы с тех пор, как он прибыл в Мюнхен. Он снял комнату с мастерской и рассказал соседям, что он изобретатель. Тщательный обыск его комнаты показал, что он действительно украл всю взрывчатку и работал в мастерской над взрывателем замедленного действия.

Хелена вздохнула от удивления.

– Правда? Он планировал теракт?

– Да. В конце концов из него выбили показания. Тщательный осмотр «Бюргербройкеллера» показал, что одна из колонн частично выдолблена и в ней спрятана взрывчатка; только детонатор еще не был установлен. В то время Гитлер каждый год выступал в «Бюргербройкеллере» в канун годовщины своего неудавшегося путча 9 ноября 1923 года, и, пользуясь случаем, Эльзер хотел взорвать его и все руководство рейха.

Хелена невольно прижала руку ко рту.

– Боже ты мой! Если бы он преуспел…

– Да, представляете?

– И ваша система этому помешала?

– Выходит, что так. – Исследователь мозга сложил руки. – У Эльзера опухли колени, потому что он каждый вечер, когда ходил в «Бюргербройкеллер», прятался там в кладовке, чтобы его заперли после закрытия, а затем по несколько часов выдалбливал колонну по большей части стоя на коленях. На следующее утро, как только заведение открывалось, покидал зал через запасной выход в сад. Выносил накопившийся мусор в мешке, потом высыпал его в реку Изар.

– Невероятно, – воскликнула Хелена.

– Когда фюрер узнал, он увидел в этом инциденте знак провидения и отдал приказ расширить систему, чтобы она смогла взять под наблюдение весь Германский рейх. – Доктор Данцер поднял руки. – То, чем мы занимаемся в настоящий момент. Мы построили в берлинском районе Лихтенберг огромный компьютерный центр. Он занимает целый квартал между улицами Франкфуртер Аллее, Магдалененштрассе, Норманненштрассе и Рушештрассе и тщательно охраняется отрядом СС. Можете себе представить, что в условиях войны это непростая задача. Но в скором времени мы будем готовы к запуску системы.

Хелена пролистала следующие страницы, на которых запротоколирована последовательность поисковых запросов, выполненных системой по собственной инициативе.

– Невероятно. Мы никогда не обнаружили бы это, используя наши запросы. Нам бы вообще не пришло в голову искать подобные связи.

– Системе тоже ничего не приходит в голову. Она просто сравнивает все со всем.

– Когда она будет готова, она начнет выполнять нашу работу, – трезво оценила Хелена. – И притом лучше, чем можем мы. Тогда мы будем лишними.

– Именно поэтому, – с легкой улыбкой сказал доктор Данцер, – проект по-прежнему совершенно секретен.

* * *

Поскольку доктор Данцер отпустил ее вовремя – он рассудил, что ей нужно все хорошенько осмыслить, прежде чем приступать к непосредственной работе, – в тот вечер, впервые после бомбардировки, она пришла навестить Мари с Отто и, разумеется, главным образом Артура. Хелена отправилась на ферму сразу из ведомства, чтобы не задерживаться дома: кто знал, когда она, после всего, что ее ждало на работе, вновь сможет посетить ферму.

А то, что теперь у нее с собой был телефон, определенно не представляло большого риска. Она просто проведает подругу, не так ли? Это ведь не запрещено. А Отто тем временем соорудил звуконепроницаемый ящик с мягкой обивкой, в котором лежали зарядные устройства; там же Хелена оставила и свой «Фотель», прежде чем отправилась в укрытие к Артуру.

– Отсюда, изнутри, взрывы были слышны совсем тихо, очень далеко – но земля все равно дрожала, – рассказывал Артур о ночи на воскресенье. – И я тоже, честно говоря. Если испытал шквальный огонь русских, видимо, тело этого уже никогда не забудет.

Хелена сразу же сказала ему, что не может с ним спать в этот вечер – у нее критические дни, – отчего она, с одной стороны, испытывала облегчение, но в то же время и грусть. Тем не менее ей хотелось лежать в его объятиях, просунуть руку под его рубашку и почувствовать его теплую кожу, положить голову ему на грудь и услышать, как бьется сердце, и потому он обнял ее, а она рассказывала ему обо всем: о докторе Данцере, проекте ТПИО, электродах в мозгах у обезьян и покушении на Гитлера, которое могло увенчаться успехом, если бы не эти четыре связанных друг с другом компьютера в лаборатории Мюнхенского университета.

– Боже мой, – сказал Артур. – Только представь себе!.. Это бы все изменило. Всё.

– И именно я теперь должна помочь усовершенствовать этот механизм, – отметила она. – Уже сейчас я чувствую, как подкладываю свинью коллегам. Когда система заработает, все мы станем ненужными.

Артур провел кончиками пальцев по ее волосам. Он знал, что ей это нравится.

– Я так понимаю, ты не можешь просто взять и отказаться?

– Нет. В лучшем случае я могу прикинуться глупой.

– И что тогда?

– Тогда это сделает кто-то другой. Но результат будет тот же. – Она резко села, посмотрела на него, изо всех сил стараясь не закричать. – Тогда как я смогу защищать тебя, если больше не буду работать в НСА? Если ведомство вообще перестанет существовать? Если эта система разыщет тебя таким образом, которого я даже не понимаю?

Артур скривил лицо в неуверенной усмешке.

– Может, система работает совсем не так, как они себе представляют?..

– Артур! – воскликнула она. – Система предсказала покушение! Этот человек признался, что хотел убить Гитлера! Я видела, как выполнялся поиск, протокол шагов поиска… С нашими запросами мы бы никогда в жизни этого не предугадали! Система умнее нас, понимаешь?

Она отвернулась, обхватила колени руками.

– Я даже не уверена, что вообще смогу справиться с тем, чего от меня хочет доктор Данцер. «Это совершенно другой способ программирования», – сказал он. Понятия не имею, что он имеет в виду. Не могу представить другой способ программирования… да и совсем не хочу! Что плохого в техниках Ады Лавлейс? Принципы, которые за сто лет хорошо себя зарекомендовали.

Она на мгновение спрятала лицо между руками и коленями, потом снова подняла голову и быстро сказала, прежде чем нарастающая внутренняя дрожь охватила ее полностью:

– Я не знаю, как помешать этому суперкомпьютеру найти тебя. Даже не знаю, вообще возможно ли это!

Артур сел и обнял ее. Это немного успокоило ее внутреннюю дрожь.

– Ты обязательно справишься, – сказал он своим глубоким спокойным голосом, и это звучало так, как будто он и в самом деле полностью уверен. – Ты обязательно сумеешь понять, как все работает, и тогда тебе придет в голову какая-нибудь уловка. Как всегда.

Хелена всхлипнула:

– Какая уловка?

– Такая, до которой никто раньше не додумывался! – сказал Артур и рассмеялся. – Не знаю какая. Если бы я знал, это не было бы настоящей уловкой.

Хелена смотрела перед собой, в тот угол тайника, где древесина начала менять цвет и деформироваться от влаги, и некоторое время размышляла, но ей тоже ничего не приходило в голову.

– Мне страшно, – призналась она наконец. – Ситуация от нас ускользает.

– Так всегда бывает, – сказал Артур. – Точно так же, как с войной. Изначально мы хотели завоевать только Польшу – а теперь воюем со всем миром.

54

В эти дни Ойген Леттке так и не избавился от ощущения, будто находится в дурном сне. В квартире пусто и холодно, но ему было некогда думать о том, почему в ней так пусто и холодно – ему нужно столько всего сделать, столько всего уладить. Необходимо организовать похороны, собрать бумаги, предъявить одни документы, отыскать другие. К счастью, мать оставила точные инструкции, как должно проходить погребение, какие песни должны исполняться, какие цветы должны украшать гроб, а могилу она купила еще много лет назад. Это упростило процедуру, избавило его от многих решений, которые он в любом случае не смог бы принять в своем состоянии, напоминающем сон.

Его коллеги выразили ему соболезнование, даже Фелькерс пришла и некоторые наборщицы программ. Но не Хелена Боденкамп; ей поручили срочный проект, сказал кто-то, и Леттке только кивнул, не понимая, что это значит. Пытался ли он работать в эти дни? Проводил много времени в своем кабинете, но по вечерам никогда не мог вспомнить, что же он делал в течение дня. С другой стороны, хотя бы никаких нареканий не поступало. Впрочем, это просто потому, что с ним считались.

Только во вторник он вспомнил, что следует надеть черную повязку. Для начала ее нужно купить, но он не знал где; продавщица в универмаге, которая тоже пострадала во время артобстрела, помогла ему.

Потом были похороны, в среду днем. Священник говорил долго, но Ойгену Леттке казалось, что он говорит о ком-то совсем другом, не о его матери. Пришли коллеги из НСА, кроме Адамека разумеется, несколько пожилых женщин из числа знакомых матери; он не знал их имен. Он подошел к гробу, пожимал руки, благодарил за соболезнования и чувствовал себя говорящим автоматом. Было холодно, и все ожидали, что пойдет снег или, по крайней мере, дождь, но нет. Как будто даже облака на небе скорбели.

Затем все закончилось, и он пошел домой, в квартиру, которая теперь казалась ему еще более пустой, чем до похорон. Сел на кухне, не снимая пальто и обуви, и уставился в бледный, безжизненный свет, проникавший через окна, наполняя комнаты безмолвием. Вдруг он осознал, что ждет, когда появится мать и спросит, чего он хочет на ужин, хотя она никогда не заботилась о его желаниях, а всегда готовила то, что сама считала нужным. И все равно она постоянно его спрашивала – больше она так не сделает, никогда.

Скорбел ли он о ней? Вслушался в себя, но внутри не было никаких эмоций, только огромная пустота. Он даже не посчитал это грустным, только… странным.

Наконец сделал себе ужин, бутерброды. Да он и не хотел сильно есть с тех пор, как вернулся из Берлина. Потом лег спать и заснул как убитый.

Было… непривычно? раздражающе? страшно? незнакомо! – проснуться утром и обнаружить квартиру совершенно пустой, абсолютно безмолвной. Никто не гремел на кухне. Все покинуто. Он должен сам приготовить себе кофе, сам приготовить завтрак, и никто не разговаривал с ним. Хотя мать часто действовала ему на нервы, сейчас ему хотелось бы, чтобы она была рядом.

Трудно осознать, что она уже никогда не вернется.

Когда пришло время, он вышел из квартиры, и только на полпути вниз ему пришло в голову, что следует запереть дверь, и он снова поднялся. Пошел в ведомство, поздоровался со сторожем, как делал это много лет, повесил шляпу и пальто на крючки, на которых они висели годами, а потом чем-то занялся. Читал американские электронные газеты. Достал папку с проектом по электропотреблению, но вскоре отложил ее в сторону, потому что не мог сосредоточиться. Сходил в туалет. Пошел обедать. Вернулся домой, в ту же пустую безмолвную квартиру, которую он покинул утром и где ничего не изменилось.

Ему понадобится кто-то, кто помогал бы ему по хозяйству и со стиркой, сказал он себе. Но изо дня в день откладывал это на потом, и гора грязных рубашек становилась все больше и больше.

* * *

В последующие дни Хелена погрузилась в работу, забыв обо всем на свете сильнее, чем во время работы над проектом «Летучий песок».

Перед первым телефонным разговором с профессором Кролль Хелена ужасно волновалась. Пришел сотрудник из технической службы и провел ей специальный телефон – из соображений секретности разговор должен проходить по защищенной и зашифрованной линии. Он показал ей кнопку, с помощью которой включался шифратор, бесформенная коробка в медном корпусе, прикрепленная сбоку, и объяснил, что она должна обязательно обращать внимание на то, какая сигнальная лампа горела: если зеленая, можно спокойно разговаривать; если красная, значит, безопасность линии поставлена под угрозу и лучше не упоминать никакой секретной информации.

Хелена слушала вполуха, больше беспокоилась о том, что произведет на профессора Кролль плохое впечатление, например, потому, что окажется несообразительной. Но когда она заговорила с пожилой женщиной, ее волнение быстро улеглось; профессор вспомнила Хелену, даже то, какие вопросы та задавала, а главное, сказала прямо:

– Дитя мое, я знаю все это не лучше вас. В отношении нового способа использования компьютера мы обе являемся пионерами, вступившими на неизведанную землю.

Они разговаривали по телефону долго, очень долго. Никогда раньше Хелена не вела таких длительных телефонных разговоров. Фрау Кролль обучала ее новой технике программирования, время от времени посылала ей по электронной почте чертежи и примеры программ и отвечала на вопросы, возникающие у Хелены.

Первая основополагающая задача, которую требовалось решить, заключалась в том, что все нейроны мозга работают одновременно, тогда как в компьютере, напротив, всегда выполняется только одна рабочая операция за другой. Чтобы создать то, что фрау Кролль называла «псевдоодновременностью», искусственные нейроны и связи между ними были занесены в таблицы, которые затем пересчитывались в цикле, и результаты сохранялись в других таблицах; потом подобное происходило в обратном направлении, из вторых таблиц в первые, туда и обратно. Такой цикл назывался «пульсация», и все, что при этом происходило, можно было рассматривать как происходящее как бы одновременно.

– Но, если каждый промежуточный результат записывать в хранилище данных, это же занимает ужасно много времени! – возразила Хелена.

– Вот почему мы так не делаем, – объяснила фрау Кролль, – а храним таблицы в поле памяти. Мы записываем только каждый сотый результат, в целях безопасности. Но о таких деталях вам не нужно беспокоиться, все уже и так работает. Существует готовая коллекция схем набора, с которой вам остается только ознакомиться.

Сложнее было понять, как применить эти сети для решения задач. Сеть получала входные данные и предоставляла информацию на выходе. Нужно сообщать сети об их правильности или ошибочности, чтобы она настроилась соответствующим образом. Настройка могла производиться различными способами. Самой простой и потому наиболее частой мерой было изменение порогов, начиная с которых у искусственного нейрона срабатывал импульс. Но иногда приходилось создавать совершенно новые связи или устранять существующие, а порой даже добавлять или удалять нейронные элементы. Таким образом, сеть программировала себя, так сказать, самостоятельно, и Хелена никак не могла понять механизм обратной связи. Во вторник вечером, после десятичасового телефонного разговора с фрау Кролль, Хелена чувствовала, словно бьется головой об стену и вообще ничего не понимает.

– На сегодня все, – попрощалась фрау Кролль. – Идите домой, отдохните, отвлекитесь – вот увидите, завтра утром вам многое станет намного понятнее, чем сегодня.

Но Хелене не хотелось идти домой. Там ее ждала прикованная к постели мать, а значит, она только отвлечется от работы, но не отдохнет. Вместо этого она отправилась в уборную, умылась холодной водой, ощутив покалывания на лице, и вернулась к своему компьютеру. Открыла коллекцию схем набора, полученную от фрау Кролль, изучила отдельные программы с объяснениями и примерами и до самой ночи создавала свои простые сети и возилась с ними, чтобы понять, как они работают.

Было уже далеко за полночь, когда она вернулась домой. Все уже спали. Она жадно проглотила ужин, оставленный для нее Йоханной, легла в постель и тут же уснула.

На следующий день ей действительно многое стало яснее, чем накануне, так что еще до обеда фрау Кролль с похвалой заметила:

– Я и в самом деле поражена. Еще никому не удавалось понять это так быстро – даже мне!

Тем не менее Хелена снова провела вечер перед компьютером, экспериментируя, пробуя разные вещи и, прежде всего, стараясь прочувствовать то, как работают нейронные сети.

В четверг снова появился доктор Данцер, которому, вероятно, фрау Кролль сообщила, что Хелена уже готова приступить к работе над самим проектом. Он поздравил ее, выказав удивление по поводу того, что ей удалось так быстро освоиться, и подчеркнул, что сам ничего не понимает в программировании и даже не помышляет вмешиваться.

– Моя роль, – отметил он, – заключается в том, чтобы предоставить идеи, основанные на исследованиях мозга, и поделиться опытом, который мы получили во время первого проекта в Мюнхене. Все остальное – это ваше дело.

Крупной, до сих пор не решенной проблемой системы была недостаточная скорость. Первой поставленной целью было взять под надзор данные восьмидесяти миллионов жителей Германского рейха: совершенно несопоставимо с ситуацией в мюнхенской лаборатории, когда принимались во внимание данные только жителей Мюнхена и только мужчин, чьи фамилии начинались с букв А до F.

– Если бы того парня звали Георг Мюллер, мы бы его не обнаружили, – откровенно признался доктор Данцер. – В таком случае вечером 8 ноября 1939 года «Бюргербройкеллер» взлетел бы на воздух.

Пока не разработаны значительно более быстрые компьютеры – машины фирмы «Сименс», которые они установили в берлинском районе Лихтенберг, самые быстрые компьютеры в мире, – для решения некоторых подзадач им приходилось использовать традиционные программы. По-прежнему нерешенной проблемой оставалось то, как рационально связать такие программы с нейроподобной сетью.

Они вели дисскусии. Пробовали разные подходы. Снова всё отбрасывали и начинали сначала. Исследовали неизвестные земли.

В какой-то наиболее спокойный момент Хелена призналась себе, что все это увлекательный интеллектуальный вызов. Кроме того, она не только продолжала ночные исследования, но и каждый вечер покидала ведомство все позже и позже. Никто не выражал удивления по этому поводу; несмотря на секретность, казалось, в ведомстве все знали, что ее пригласили участвовать в работе над чем-то неслыханным.

Но о том, что в конечном счете это приведет к тому, что все Управление национальной безопасности станет ненужным, очевидно, никто не подозревал.

Тем временем одинокие ночные исследования больше не служили углублению ее базовых знаний. От чего все зависит, она поняла давно. Но, если теперь она и оставалась упорно сидеть перед компьютером далеко за полночь, с покрасневшими глазами и болью в спине, то делала это потому, что искала уловку для спасения Артура, Мари и Отто от системы ТПИО. Уловку, чтобы не дать компьютерам в берлинском районе Лихтенберг отследить укрытие ее любовника, даже если она уже не сможет повлиять на процедуры поиска и, в случае необходимости, на сами данные.

Но как бы она ни ломала себе голову, придумать уловку, дающую гарантии, ей не удавалось. Как бы она ни вникала в конструкцию системы ТПИО, как бы сильно ни стремилась понять ее устройство, – что ей даже начинало казаться, будто она может предсказывать реакции системы, словно они с ней единое целое, – тем не менее она не нашла ни единой зацепки, чтобы надежно и в то же время незаметно манипулировать системой.

Во внешних подпрограммах это исключалось само по себе: такие части программы написаны традиционным способом, их будут читать десятки, если не сотни других программисток, так что любая малейшая манипуляция рано или поздно будет обязательно замечена.

В то же время нейроподобные сети в принципе могут послужить идеальным местом для подобных манипуляций, поскольку, в отличие от традиционных программ, они практически нечитаемы и никто по-настоящему не понимал, как они выполняют то, что выполняют. Но: сильная сторона таких структур заключалась в их гибкости, иными словами, они постоянно менялись, в результате чего не было никаких гарантий, что однажды установленная защита для Артура останется в силе, – может случиться и так, что система однажды и «забудет» о такой защите.

Да, ее пригласили участвовать в работе над чем-то неслыханным – а главное, требующим неслыханных усилий. Она провела в ведомстве еще и весь субботний вечер, а когда отправилась домой, сторож сочувственно сказал:

– Вы выглядите ужасно бледной, фройляйн Боденкамп.

Она едва уловила смысл его фразы. Только рассеянно улыбнулась ему, когда он передавал ей телефон, затем вышла в холодную ночь, а ее мысли все еще кружились между пороговыми величинами, интенсивностями соединения и обратными связями.

* * *

Ввоскресенье наступил вынужденный перерыв, но необходимый для нее. Она проснулась поздно утром и, измученная, едва встала с постели. В доме было поразительно тихо, тише, чем обычно.

Хелена неторопливо умылась, с трудом оделась, даже некоторое время посидела на краю кровати, чтобы прийти в себя, потом спустилась на кухню.

Йоханна приготовила завтрак, налила кофе и сообщила, что отца срочно вызвали в клинику из-за несчастного случая.

– А твоя мама велела передать, чтобы ты за ней поухаживала, когда встанешь.

Хелена вздохнула:

– Вот она и добралась до меня.

– Что ты имеешь в виду?

– А медсестра, которую нанял отец, еще не пришла?

– Сегодня же воскресенье. Все уже не настолько серьезно.

– Мне бы и самой не помешал кто-нибудь, кто за мной бы поухаживал, – сказала Хелена и сделала глубокий глоток кофе. Она действительно переусердствовала в последние дни, чувствовала странную дрожь.

Страх, догадалась она. Это страх не найти никакого способа защитить Артура. Это давило на нее тяжким грузом.

После завтрака она пошла наверх в спальню матери. Все-таки ей уже почти целую неделю удавалось избегать этого – что тоже значительное достижение, сказала она себе.

А долго это уже и не продлится; новый гипс матери выглядел далеко не так грозно, как первый.

– О, Хелена, – сказала она без всякого приветствия, – ты как раз могла бы принести мне таблетки и стакан воды. – В руке она держала модный журнал. В комнате было светло, но в воздухе пахло сыростью.

Хелена не сдвинулась с места.

– Отец велел тебе вставать как можно чаще.

– Твой отец – деспот, – возразила мать и махнула журналом в сторону бельевого комода. – Там все написано. Мне нужны две голубые, квадратные, и одна белая, круглая.

– Чрезмерный покой вредит заживлению. Кость нужно нагружать, иначе она неправильно срастется.

– Да-да. Приму таблетки и встану. Без них у меня кружится голова. Постой! – Мать повернулась, осторожно достала фарфоровую чашечку, стоявшую на тумбочке между пустыми кофейными чашками и стаканами с водой, и протянула ее Хелене. – Лучше всего положи туда таблетки.

Хелена взяла чашечку, в нерешительности держа ее в руке.

– Интересно, что бы сказал папа…

Мать раздраженно вскрикнула, схватила подушку и швырнула в Хелену.

– Ах ты, папенькина дочка! Вот и стала бы врачом, раз знаешь все лучше всех! – Затем она обессиленно опустилась назад и застонала: – Я и так встану. Потом. Как только приму эти чертовы таблетки, понятно? А вообще, можем вместе спуститься в гостиную и глянуть, что показывают по телевизору.

Хелена подняла подушку, которая ее едва коснулась, и положила обратно на кровать.

– Ладно, – сказала она, не желая спорить, и подошла к комоду, на котором стояла целая батарея небольших пузырьков с лекарствами.

Поставила чашку, подняла пузырьки и изучила этикетки.

– А как же зеленые таблетки?

– На вечер. Чтобы я лучше спала.

– Две голубые? – Хелена отвинтила крышечку.

– Да, две. И одну белую.

Хелена достала две голубые таблетки и опустила их в чашечку, которая при этом звонко зазвенела, словно колокольчик. Когда добавила к ним белую таблетку, та выпрыгнула из чашки, покатилась по комоду и исчезла в щели между мебелью и стеной, прежде чем Хелена успела ее поймать.

– Вот же черт! – выругалась Хелена и сделала шаг назад. Но таблетку больше не было видно. Комод всем основанием стоял на полу; все, что попадало в щель, можно считать потерянным.

– У Ирмгард вчера тоже так чуть было не случилось, – прокомментировала мать с кровати. – Может, мне все-таки стоит использовать что-то другое вместо этой чашки.

Ирмгард – медсестра, ухаживающая за ней в течение недели; измученная, тощая женщина с длинными седыми волосами, которую Хелена видела лишь однажды, мимоходом.

Хелена принесла ей голубые таблетки со стаканом воды и сказала:

– Подожди, я отодвину комод.

– Глупости! – возразила мать, держа в руке голубые таблетки. – Просто дай мне другую. Все равно она теперь грязная.

Хелена осмотрела комод и уже наполовину была готова отказаться от своей затеи. Эта вещь сделана еще при императоре и казалась эдаким колоссом. Изначально его изготовили для ее прабабушки – из светлого дерева, что в то время было совершенно немодно.

– Пусть этим займется отец, когда вернется, – сказала мать, запивая таблетки, и добавила: – Для женщины слишком тяжело.

В некотором смысле это замечание послужило стимулом.

– Еще посмотрим, – заявила Хелена и принялась перекладывать медикаменты в другое место, вытащила ящики с содержимым и поставила их в угол, чтобы комод стал как можно легче.

– Хелена! Что ты делаешь?

– Всего лишь нужно его немного пододвинуть, – упрямо объяснила Хелена, уперлась в стену, просунула обе руки в щель между комодом и стеной. – Не по лестнице же спустить.

Она потянула изо всех сил, но комод ни на миллиметр не сдвинулся с места.

– Ты надорвешься, – пророчила мать.

– Если бы ты встала, как велел отец, и сама взяла свои дурацкие таблетки! – фыркнула Хелена и попробовала еще раз, изо всех сил, которые смогла собрать, и со всей яростью, вдруг вспыхнувшей в ней.

Комод рывком сдвинулся вперед, открывая темную щель в пыльный забытый мир. Хелена заглянула внутрь и действительно заметила что-то светлое, круглое, лежащее на полу. Таблетка! Опустилась на колени рядом с щелью, сунула руку и нащупала ее.

– Только не думай, что я ее приму, – пробормотала мать. – Однозначно нет.

Хелена схватила шарик, но рядом нащупала что-то еще, бумажное. Зацепила и то и другое и вытащила.

– Что это?

Бумага оказалась письмом, пыльным и пожелтевшим. Хелена сдула пыль, подняла конверт на свет. Он был запечатан и аккуратным почерком адресован Хелене Боденкамп, Веймар, Свен-Хедин-штрассе, 19, Германия. Сверху приклеена иностранная почтовая марка, из Голландии.

Она перевернула конверт, чтобы посмотреть отправителя, и прочитала: Рут Мельцер, Йоденбрестрат, 112, Амстердам, Нидерланды.

55

– Письмо от Рут!

Хелена снова перевернула конверт, посмотрела на почтовый штемпель. 5.5.1935.

– О боже.

Поспешно разорвала конверт, вытащила письмо. Один листок, исписанный мелким ровным почерком Рут.

Амстердам, 4 мая 1935 года

Дорогая Хелена!

Продолжаю писать тебе, поскольку папа считает, что, вполне возможно, ты получаешь мои письма, а я твои – нет, потому что немецкая почта больше не отправляет письма евреям за границу. Хотя я не знаю, как они распознают такие письма, но, с другой стороны, я и представить себе не могу, что ты мне не отвечаешь; мы же были лучшими подругами, правда? Так что, пожалуйста, продолжай писать мне. Прежде всего, я бы хотела узнать, что стало с Подкидышем. Когда мы второпях собирались перед переездом, то кот спрятался и мы так и не смогли его отыскать. Я часто вспоминаю о нем.

Если ты получала мои предыдущие письма, то знаешь, что с Америкой ничего не вышло. Американская миграционная служба невероятно строгая; они говорят, что Америка не может принять евреев со всего мира, поэтому они почти никого не впускают. Папа постоянно пытается получить для нас визу, и наши родственники в Нью-Йорке (я до сих пор не понимаю, кем мы друг другу приходимся: дальний кузен моего отца или что-то в этом роде) пытаются нам в этом помочь, но это длится уже почти два года, и в общем-то уже никто не верит, что что-нибудь получится.

Так что мы все еще живем здесь. Иногда мне снится – мы находимся в нашем старом доме, но потом я просыпаюсь на раскладном диване в гостиной, слышу, как родители сопят в другой комнате и капает ужасный душ, и ненавижу, что нам приходится мыть посуду в крошечной ванной. При этом у нас все хорошо по сравнению с другими, кому тоже пришлось бежать из Германии; некоторым семьям с несколькими детьми приходится ютиться в одной-единственной комнате!

Кроме того, хозяева нашей квартиры, Мейеры, очень добрые; мы по-прежнему хорошо с ними уживаемся. У них есть магазин на первом этаже, где они собирают и продают компьютеры, особенно торговцам, которым нужны электрические кассовые аппараты, платежные станции и т. д., потому что здесь, в Нидерландах, скоро тоже будут отменены наличные деньги, как и в Германии. Герр Мейер говорит, что из-за этого у него больше клиентов, чем он может обслужить; он нанял еще двух наборщиц программ и иногда спрашивает меня, не хочу ли я тоже научиться программировать. Я еще не знаю, может быть, еще займусь этим.

Пока что мне и в школе дел хватает. Я уже довольно хорошо говорю по-голландски. Но до сих пор с ужасом вспоминаю, как сидела за партой и целыми днями ничего не понимала, и думаю, что если мы все-таки уедем в Америку, то там будет точно так же.

Больше всего мне не хватает лучшей подруги. В школе к нам, беженцам, не очень хорошо относятся; многие нидерландцы тоже не хотят иметь никаких дел с евреями. И здесь, в еврейском квартале, мы тоже посторонние, потому что не исповедуем еврейскую религию, не ходим в синагогу и так далее. Папа также против того, чтобы мы так делали просто потому, что требуется; религия, по его словам, является вещью между человеком и Богом, и нельзя допускать, чтобы ее навязывали окружающие. Я, честно говоря, даже не знаю, верю ли я вообще в Бога; во всяком случае, я не чувствую, что он вообще заботится о нас. На самом деле я чувствую себя одиноко и часто испытываю тоску по дому в Веймаре. Я много читаю, книги на голландском языке, хоть мне все еще трудно, но, по крайней мере, так я чем-то занята.

Теперь я надеюсь, что это письмо дойдет до тебя, а до меня дойдет твой ответ. Я была бы ТАК!!! рада услышать о тебе и узнать, как у тебя дела.

С большим приветом,

твоя старая подруга Рут

P. S.: Герр Мейер предложил написать тебе электронное письмо, у него есть доступ к глобальной сети. Но у меня нет адреса твоей электронной почты! Если он у тебя есть (у твоего отца наверняка должен быть), дай мне знать; тогда мы могли бы много писать друг другу!!!

Хелена стояла с письмом в руке и не могла поверить. Сколько лет письму? Больше семи. Им обеим было по четырнадцать, когда Рут его написала, а потом…

Она повернулась к матери, которая молча сидела в постели и смотрела на нее широко раскрытыми глазами.

– Это письмо, – сказала Хелена и подняла листок с конвертом. – Как оно попало под твой бельевой комод?

– Хм-м, – робко протянула мать. – Должно быть, незаметно туда проскользнуло.

– Письмо адресовано мне! Что оно вообще делает здесь, в твоей комнате?

Мать откашлялась, казалось, она цепляется за пустой стакан в руке.

– Видишь ли, дорогая… в то время, когда это произошло с твоей подругой… Рут… мы с твоим отцом подумали, что тебе будет легче преодолеть разлуку, если она произойдет быстро и окончательно. Если бы вы обменивались письмами – это бы только излишне затянуло боль. И не изменило ситуацию…

– Вы скрывали письма, – констатировала Хелена очевидное, неслыханное, чудовищный обман. – Вы скрывали адресованные мне письма от Рут.

– Да, – призналась мать. – Так… Мы думали, что так будет лучше.

Хелена почувствовала, что ей не хватает воздуха.

– Рут была моей лучшей подругой. Мы всем делились друг с другом. Потом ей пришлось бежать, а вы заставили меня поверить, что она обо мне забыла. Что это она прервала контакт!

Мать молчала, крепко сжав губы. Она лежала на своих белоснежных простынях и толстых подушках как загнанный зверь и молчала.

– Моя лучшая подруга все это время была в Амстердаме, а не в Нью-Йорке. Возможно, она все еще была там, когда… – Хелена остановилась, не в силах произнести это. Вспомнила о том страшном дне в ведомстве, снова увидела, как Гиммлер вытащил телефон, свой золотой телефон с цветным экраном, чтобы отдавать приказы эсэсовцам в Амстердаме, приказы, которые привели к тому, что в укрытиях были обнаружены и арестованы семьи Франк и Пилс.

Возможно, с Рут произошло то же самое.

Даже наверняка.

Наверняка Рут и ее семью тоже отправили в один из лагерей.

И она, Хелена Боденкамп, так или иначе имела к этому отношение.

У нее сдавило сердце, а в груди появилась колющая боль. Хелена этому не сопротивлялась. Если бы какая-то божественная сила теперь вознамерилась ее наказать, она бы не сопротивлялась, потому как поняла, что приговор справедлив.

– Другие письма, – глухо произнесла она. – Где они?

Мать откашлялась.

– Больше нет. Я их сожгла.

– Сожгла. – Хелена вспомнила, с каким отчаянием она ждала тогда письма от Рут. – А, собственно, почему я никогда не видела ни одного из них? Я же тогда каждый день бегала к почтовому ящику, как только слышала скрип велосипеда почтальона!

– Мы попросили почтальона отсортировывать письма тебе. Я забирала их на почте раз в месяц.

Хелена опустила письмо, чувствуя, что силы покидают ее.

– Это подло, – сказала она.

Мать что-то говорила, оправдывая себя и свои действия, но Хелена совсем не слушала. У нее появилась другая мысль, которая ее занимала: она вспомнила, как коллега Улла Цинкайзен однажды рассказывала, что уже много лет все письма фотографировали и существует огромная таблица, из которой можно узнать, кто и кому когда-либо отправлял письма. Предположим, они бы с Рут переписывались – в то, что немецкая почта отбирала письма от или для евреев, Хелена, кстати, не верила; во всяком случае, никогда не слышала о такой мере – что тогда бы было? Когда в НСА рассматривалась возможность нанять сотрудника, то соответствующего человека тщательно проверяли. В ее случае выяснилось бы, что она общалась с беженкой-еврейкой, и это могли расценить как угрозу безопасности. И, значит, ей бы не предложили работу. Были же и другие победительницы конкурса по программированию.

Эту мысль она сейчас не хотела продолжать. Аккуратно сложила исписанный листок, сунула его обратно в конверт и развернулась, чтобы уйти.

– Но… Хелена! – крикнула ей вслед мать. – Неужели ты все так и оставишь? А мои таблетки?

Хелена закрыла за собой дверь, не ответив, и вернулась в свою комнату.

Она решила, что завтра сделает все возможное, чтобы выяснить, где теперь находится Рут.

* * *

Ойген Леттке был рад, когда первые выходные без матери наконец закончились и он смог вернуться в ведомство, к работе, тому единственному, что поддерживало его в последние дни, как это ни удивительно. В особенности ужасным выдалось воскресенье, бездонная пропасть времени, день, который не хотел заканчиваться, несмотря на все прогулки и даже поход в ресторан. Тем более что еда была очень плохой, из-за войны.

Хорошо снова сидеть за столом, перед компьютером, вчитываться в американские новости, к которым до сих пор был доступ. Так удивительно: две страны вели беспощадную войну друг против друга, топили корабли и подводные лодки, сбивали самолеты и делали все возможное, чтобы навредить друг другу, – но линии связи в океане оставались нетронутыми, и даже подставная фирма в Нью-Йорке, благодаря которой они попадали в американскую сеть, до сих пор не была обнаружена. Все происходило так, будто война – всего лишь история, которую рассказывали в новостях.

Что ж, ему все равно. Тем временем он вполне мог рассчитывать на то, что завоевал себе безопасное положение в НСА, во-первых, благодаря своим многочисленным успешным инициативам, во-вторых, благодаря обнаружению планов по разработке атомных бомб. А перспектива вручения ордена могла бы стать успешным завершением дела…

Как будто кто-то прочитал его мысли: зазвонил телефон, и секретарша начальника сообщила, что Адамек хочет немедленно увидеть весь руководящий состав в своем кабинете. Есть важные новости.

– Иду, – сказал Леттке. – Спасибо.

Положил трубку на вилку телефонного аппарата с необычным чувством предвкушения, поднялся, открыл дверцу шкафа, на внутренней стороне которой размещалось зеркало – не его идея – оно уже висело там, когда он занял кабинет, – и еще раз поправил галстук и причесал волосы.

Важные новости? Вполне возможно, – письмо из Берлина с известием, что Ойген Леттке получил награду по указу самого фюрера.

Он оценивающе разглядывал себя в зеркале, поворачивая голову влево и вправо. Что это будет? Железный крест? Возможно, первого класса? Или даже… Рыцарский крест? С дубовыми листьями и мечами?

Убедившись, что выглядит безупречно, вышел из кабинета. Даже подумал, что нужно запереть дверь, но пружинистым шагом пошел по коридорам в приемную Адамека, постучался, и секретарша приглашающе махнула ему рукой.

– Остальные уже собрались, – сказала она, словно ему непременно известно, что он пришел последним.

Леттке позволил себе улыбнуться. Разумеется, виновник торжества приходит последним: чтобы его встретили с поднятыми бокалами шампанского и провозгласили тост в его честь!

Он остановился перед тяжелой дверью, положив ладонь на ручку, еще раз сделал глубокий вдох. Был ли он готов к встрече, сопровождающейся многократным «ура»? Да. Он притворится удивленным, но, конечно, в разумных пределах. Самое главное – не перегибать палку. Сохранять самообладание – вот что важно.

Нажал на ручку, толкнул дверь. Все собрались, но не ожидали его с бокалами шампанского, а сидели за столом и слушали, как фрау Фелькерс говорила:

– …в первую очередь важен вопрос, какие будут последствия лично для каждого!

Фелькерс тоже здесь? Что-то новенькое. Леттке закрыл за собой дверь, выдвинул последний свободный стул и, садясь, тихо спросил:

– О чем идет речь?

Рядом с ним сидел Мёллер. Тот коротко взглянул на него сквозь толстые стекла очков и пробормотал:

– Ни о чем хорошем.

Да уж, этого еще не хватало!

Адамек кивнул Фелькерс и вполголоса произнес:

– Я бы сказал, это важно для каждого из нас, но в данный момент пока нечего сказать. – Затем он посмотрел на Леттке странным озабоченным взглядом и сказал: – Для вас, коллега Леттке, еще раз сообщаю: Управление национальной безопасности с сегодняшнего дня подчиняется Главному управлению имперской безопасности, по прямому указанию фюрера.

Он сложил руки и огляделся.

– Оберштурмбаннфюрер уже едет сюда со своим штабом. Я хочу, чтобы вы все присутствовали, когда я официально передам руководство ведомством.

* * *

Наконец-то эти омерзительные выходные закончились. Большую часть из двух дней она провела на ферме Ашенбреннеров, чтобы выплакаться Мари. Артура она видела только мельком, когда принесла ему обед, чем удивила его, но потом у нее не возникло настроения для любовных утех и жарких поцелуев, не говоря уже о других вещах, и под каким-то предлогом вскоре попрощалась. Мари терпеливо выслушала ее и была с ней абсолютно согласна в отношении поведения ее родителей, но тут Хелена заметила, что подруга забеспокоилась, – ведь работа на ферме никогда не заканчивалась, а животные не знали выходных, поэтому она попрощалась и еще долго каталась на велосипеде по окрестностям, предаваясь своим мыслям, просто чтобы не возвращаться домой.

Как же хорошо было снова сидеть перед своим компьютером. Компьютер не обманывал, ничего не скрывал и не ломал комедию. Если он делал что-то не так, то потому, что ему дали неверную команду: отношения, с которыми можно смириться.

А потом она включила устройство и обнаружила приятный сюрприз – доктор Данцер отменил совещание, назначенное на девять часов. Сложились непредвиденные обстоятельства, о которых он не распространялся, но, в любом случае, сегодня он не придет.

Тем лучше, сказала себе Хелена. Будет возможность спокойно и тщательно поискать местонахождение ее подруги Рут.

Положила пальцы на клавиши… и в нерешительности замерла. Подняла руки, сложила их перед губами, выдохнула сквозь них теплый воздух, выглянула в окно. Немного жаль, что доктор Данцер не пришел, чтобы продолжить совместное изучение поведения системы ТПИО. Пролистала полицейские запросы, которыми, как сказала фрау Фелькерс, займется кто-то другой, но они до сих пор лежали в ее лотке.

Затем вышла в туалет и, пока мыла руки, поняла, что колеблется, потому что боится того, что найдет.

Но решение уже принято. Она вернулась в свой кабинет, создала новый, пустой запрос и начала печатать.

Что хранилищам данных известно о Рут Мельцер, родившейся 19 мая 1921 года?

Первое, что нашла Хелена, – счет сберегательной книжки Рут. Он был открыт 27 мая 1921 года, начальная сумма составляла пять марок; 5 сентября 1924 года переоформлен в рейхсмарках, которые были введены после высокой инфляции. Первоначальная сумма на счету, конечно, обесценилась, но кто-то внес одну рейхсмарку, и с тех пор в каждый день рождения на счету появлялось еще по одной рейхсмарке, вплоть до 19 мая 1932 года. А 5 апреля 1933 года счет, на котором лежало 11 рейхсмарок 57 пфеннигов, был закрыт.

В тот же день в таможенные таблицы внесена информация о пересечении границы с Нидерландами Филиппом Мельцером, Хертой Мельцер-Оровиц и их дочерью Рут Мельцер.

На этом всё.

По крайней мере, в хранилищах данных, к которым она могла обратиться со своим обычным уровнем доступа.

Хелена откинулась на спинку кресла, потерла лицо обеими руками, задумалась. Это не оставит ее в покое. Да, раньше она откладывала подобные вылазки до позднего вечера, но ведь ничего такого не случалось, не так ли?

Она встала и заперла изнутри дверь кабинета. Вновь села за компьютер, повысила уровень доступа до максимально возможного и набрала:

ОБЪЕДИНЕННАЯ ТАБЛИЦА ОБЩИЕ.СВЕДЕНИЯ.СС

* * *

Так вот о чем шла речь. Совсем не о его награде. Очевидно, о ней и вовсе забыли.

Может быть, Гитлер просто так об этом сказал.

Леттке почувствовал, как что-то внутри него, что уже и так было нестабильно, надломилось и рухнуло. Странный холод распространился по его телу, в груди кольнуло в районе сердца, но и в животе тоже – ощущение, будто его кровь постепенно начала замерзать. Ему казалось, что он слышит, как внутри потрескивают первые кристаллы льда.

– Понимаю, – сказал он, а может, и не сказал, потому что никто, похоже, не заметил или не обратил внимания. Возможно, он лишь пошевелил губами, не издав ни звука.

А внимание привлек другой звук: стук в дверь. Все посмотрели на нее, Адамек крикнул – громко, чтобы было слышно через обитую кожей дверь:

– Да-да, пожалуйста.

Ручка осторожно опустилась, дверь медленно отворилась, просунулась голова секретарши.

– Герр Адамек, – произнесла она голосом, выражающим панику, – тут господа из Берлина…

– Пусть войдут, – сказал Адамек.

В следующее мгновение дверь резко распахнулась, и вошел мужчина, грубо оттесняя секретаршу в сторону, мужчина в черном мундире СС, зажав кепку под левой рукой. Прошел в середину помещения, прогремел каблуками черных кожаных сапог, резко вскинул в воздух правую руку и проревел:

– Хайль Гитлер!

Удивленные мужчины и женщина, сидевшие за столом, поприветствовали его в ответ, но по сравнению с его идеальным представлением их приветствие выглядело слабо и посредственно.

– Оберштурмбаннфюрер Шнайдер, – представился мужчина, на лице которого особенно выделялся мощный подбородок, который нельзя было назвать просто угловатым. – По приказу фюрера я беру на себя руководство Управлением национальной безопасности. – Вытащил конверт и протянул его вперед: – Вот письменное распоряжение. Кто из вас Август Адамек?

– Это я, – сказал Адамек, направляя свое инвалидное кресло в сторону новоприбывшего.

Леттке заметил, как у того поднялась бровь, когда он увидел Адамека в инвалидном кресле. Малейший, но явный жест отвращения. Неужели ему не сказали заранее, что начальник НСА в инвалидном кресле?

Эсэсовец тут же взял себя в руки, вручил Адамеку конверт и наблюдал, как тот его вскрывает и изучает документ. За ним протиснулись другие эсэсовцы, в том числе три женщины, чьи воротнички выдавали их принадлежность Компьютерной дивизии. Все три блондинки, их волосы были заплетены в косы, замысловатым образом сложенные на голове, и они осматривали присутствовавших холодными глазами. Могли бы быть сестрами, подумал Леттке.

– Да, – сказал Адамек, ознакомившись с документом, – соответствует электронному письму, которое я получил.

– Хорошо, – сказал оберштурмбаннфюрер. – Значит, всё в порядке. Могу я попросить передать ключи и пароли?

– Проект, указанный здесь в качестве причины, – сказал Адамек, помахивая приказом фюрера, – «Молот Тора» – вам известно, о чем речь?

Эсэсовец покачал головой.

– Только то, что он совершенно секретен. – Он требовательно протянул руку, но не повторил свою просьбу.

Адамек вздохнул, сложил письмо, объехал вокруг своего письменного стола, открыл ящик, достал толстый коричневый конверт и вручил его оберштурмбаннфюреру. Было слышно, как внутри гремят ключи, вдобавок Адамек передал и связку ключей, которую держал в руке.

– Замечательно, – сказал эсэсовец. Открыл конверт, достал оттуда несколько листов бумаги и бегло просмотрел их. – Гассман, – сказал он командным тоном.

Одна из женщин сделала шаг вперед, встала по стойке смирно.

– Оберштурмбаннфюрер?

Протянул ей два листа.

– Займитесь этим.

– Слушаюсь, герр оберштурмбаннфюрер, – прокартавила она. Затем огляделась, обратила свой холодный взгляд на Розмари Фелькерс и спросила: – Вы руководите отделом программирования?

Леттке увидел, как Фелькерс неловко сглотнула.

– Да…

– Отведите меня и моих коллег к компьютерам с полным доступом к системе.

– Да. Да, конечно. Пойдемте. – Фелькерс торопливо встала и поспешила сопроводить женщин из кабинета.

Между тем оберштурмбаннфюрер огляделся вокруг, словно обдумывая, как он изменит по-своему обстановку в комнате. Наконец, похоже, он вспомнил, что есть дела поважнее; снова взял себя в руки, повернулся к Адамеку и сказал:

– Ну, что же. Не будете ли вы так любезны представить мне присутствующих? Мне поручено решить, кто при необходимости останется на службе в ведомстве, а кого следует исключить; мне понадобятся основания для принятия соответствующих решений.

– Разумеется, – поспешил выполнить приказ Адамек. Выехал из-за стола, который больше ему не принадлежал, вернулся к столу для совещаний и начал представлять членов внутреннего круга, начав с Хорста Добришовского, который, казалось, совсем и не слушал хвалебные слова своего прежнего начальника, а только смотрел перед собой.

Кирст дымил как паровоз, держа сигарету дрожащими руками.

Глаза Мёллера за толстыми очками выглядели такими большими, как никогда.

Да и сам Леттке чувствовал, будто в любой момент может свалиться со стула.

– Ну, на этом хватит, – наконец прервал эсэсовец хвалебные речи Адамека Добришовскому. – Я, конечно, почитаю еще и личные дела каждого из них. Следующий?

– Кирст, Винфрид Кирст, – продолжил Адамек. – Специалист по сетевому оборудованию, к тому же самый одаренный электротехник, которого мы когда-либо…

В этот момент дверь распахнулась, и вошла одна из светловолосых женщин-эсэсовок.

– Оберштурмбаннфюрер, – по-военному отрапортовала она. – При осмотре системы мы столкнулись с несоответствиями, которые требуют незамедлительных действий.

* * *

Обзор доступных таблиц содержал также журнал переноса различных данных. Хелена поспешно пролистала записи. Их было не так уж много, но у нее не хватало смелости сформулировать отдельный специальный запрос.

Вот. 29 мая 1940 года, менее чем через три недели после оккупации Нидерландов, собраны данные из реестра местных жителей, и, поскольку религиозная принадлежность уже была задокументирована в Нидерландах по налоговым соображениям, данные обо всех евреях немедленно перенесли в отдельную таблицу.

Таблица называлась «Евреи Нидерландов». Хелена открыла ее, поспешно набирая:

ВЫБОР ИЗ СС.ЕВРЕИ – НИДЕРЛАНДОВ

ВСЕ (фамилия, имя)

ДЛЯ (

фамилия =»Мельцер«

)

И «Выполнить». Хелена, грызя ногти, наблюдала, как увеличивались проценты.

Наконец высветился результат:

Обнаружено 0 записей

Хелена вздохнула. Получается, Рут и ее семья спаслись.

Или?

По крайней мере объяснимо, почему их нет в этой таблице, ведь они были не иудейского, а протестантского вероисповедания.

Но о религии речь не шла. Только о расе. С недоверием к собственному облегчению Хелена продолжила просматривать обширный каталог хранилищ данных СС.

Недоверие было оправданно. Далее она натолкнулась на еще одну таблицу под названием «Расовые евреи – Нидерланды».

И в этой таблице она отыскала свою подругу детства.

Фамилия: Мельцер

Имя: Рут

Дата рождения: 19 мая 1921

Дата постановки на учет: 17 июня 1941

Приказ о депортации отправлен: 7 июля 1942

Депортация осуществлена: 10 июля 1942

Депортация в: КЦ Аушвиц II

Поле «Дата смерти» еще не было заполнено.

Хелена уставилась на экран, не способная ни на какую реакцию. Даже когда в ее дверь забарабанили, она не могла ничего сделать.

56

Адамек положил телефонную трубку.

– Фройляйн Боденкамп уличили в просмотре информации из хранилищ данных, находящихся в распоряжении СС.

– Что? – удивился Мёллер. – Ее уровня доступа для этого недостаточно.

– Очевидно, ей как-то удалось изменить уровень доступа, – нахмурившись, предположил Адамек. – И, как назло, именно в тот момент, когда эта Гассман проверяла состояние системы и запущенные соединения.

– Не повезло, – сказал Добришовский. – Она выбрала самый плохой день.

Адамек задумчиво сложил руки.

– Да, но все равно рано или поздно это всплыло бы. Шнайдер распорядился проверить все журналы действий.

– Уф, – откликнулся Кирст. – Его людям будет чем заняться.

– У них есть специальные программы, – сказал Адамек. – Много времени это не займет.

Леттке откашлялся.

– Прошу прощения… Что такое журналы действий?

Остальные удивленно посмотрели на него.

– В некотором смысле это вахтенный журнал нашего ведомства, – ответил Мёллер.

– С мельчайшими подробностями, – добавил Кирст.

– Система, – пояснил Адамек, заметив, что Леттке все еще не понимает, о чем идет речь, – записывает все, что каждый из нас делает на компьютере. Каждый запрос наборщицы, каждый поисковый запрос любого из нас, каждый запуск программы – одним словом, всё. И такие записи называются журналами действий.

– Quis custodiet ipsos custodes? – вставил Добришовский. – Кто устережет самих сторожей?

– Правда, сами мы никогда не анализировали эти журналы, – сказал Адамек. – На это совсем не было времени. Но, в принципе, по ним можно считать все, что каждый из нас делал в тот или иной день.

– Вероятно, даже то, кто и когда отлучался в туалет, – добавил Кирст. – А именно по времени, когда компьютер находился в режиме ожидания.

Журналы действий. Леттке потерял дар речи. Все, что он когда-либо делал на компьютере, было записано? Все, что он когда-то искал, записано где-то в каком-то хранилище данных, занесено в гигантскую таблицу, по которой можно с точностью отследить каждый запрос и каждую команду поиска любого сотрудника?

Звучало нехорошо. Звучало совсем нехорошо.

* * *

Хелену отвели в подвал двое крепких мужчин в черном, каждый схватил ее за предплечье, и заперли в камере, о существовании которой Хелена даже не подозревала.

– Что мне здесь делать? – возмутилась она.

– Ждать, – сказал один из них.

Затем задвинул заслонку за решетчатым смотровым отверстием в двери, и она оказалась предоставлена самой себе.

Там были деревянная койка, на которой лежало древнее пыльное одеяло, крошечная раковина и пересохший унитаз. Хелена кончиками пальцев отодвинула одеяло, села на голое дерево, прислонилась к стенке и стала ждать. Через узкое окошко просачивался свет, которого едва хватало, чтобы разглядеть противоположную стену.

Должно быть, в какой-то момент она заснула, потому что вынырнула из беспокойных снов, когда дверь внезапно открылась и ее снова попросили куда-то проследовать.

На этот раз в комнату для допросов, Хелена тоже не подозревала, что такая существует. Ее усадили по одну сторону тяжелого дубового стола и приковали к цепи, а по другую сторону сидели двое мужчин и одна женщина в мундирах СС.

Так вот как выглядел допрос.

Что она искала в хранилищах данных СС, хотели они узнать.

– Местонахождение моей подруги, – правдиво заявила Хелена.

Еврейки? Да, ответила она, по крайней мере в соответствии с расовыми законами. Но вообще-то она протестантка, как и сама Хелена.

Как ей удалось получить более высокий уровень доступа?

– Я сама себе его предоставила.

Удивление. Большой скепсис. Как это?

– Я научилась делать подобные вещи, – объяснила Хелена. – Я провела годы, проникая в американские компьютеры, для которых у меня не было вообще никакого уровня доступа. Спросите у герра Мёллера или герра Адамека о проекте «Летучий песок».

Перерыв. Один остался охранять ее, остальные ходили рядом, звонили по телефону, что-то набирали на клавиатурах – все это было шуршащей кулисой, напоминавшей отдаленный шум дождя.

Когда они вернулись, то были настроены чуть менее враждебно, говорили с ней немного учтивее. Хм, да, проект «Летучий песок». Тем самым она оказала значительную услугу своему немецкому Отечеству, это надо признать.

– Кое-что еще, – сказал эсэсовец со шрамом на лбу. – Судя по документам, вы в последнее время работали на герра Леттке – так?

– Да, – ответила Хелена.

– Как он объяснил, с какой целью вы должны были писать для него эти запросы? – поинтересовался он и положил перед ней распечатки обработок данных, которые она никогда не видела. Телефонный запрос от 14 апреля 1938 года. Много запросов в отношении некой Цецилии Шметтенберг, ее поездок, расходов, ее телефонных разговоров…

– Я не писала эти запросы, – объявила она. – Я впервые их вижу.

– Кто же тогда их написал?

– Полагаю, он сам.

Взгляды, устремленные на нее, снова помрачнели. Так смотрят люди, убежденные, что их держат за дураков. И которым это совсем не нравится.

– Он просил меня научить его основным понятиям СЯЗ, – быстро добавила она. Слишком поздно вспомнив, что она обещала Леттке никому об этом не рассказывать.

Ну и что. Когда она ему это пообещала, о тюремных камерах и допросах эсэсовцами речи не было.

– Зачем ему это было нужно? – спросила светловолосая женщина, прищурив глаза. – Он аналитик. Аналитики занимаются постановками задач. Написание запросов и программ для решения задач – дело наборщиц программ.

Хелена кивнула.

– Я знаю. Но он хотел этому научиться.

– И какую он назвал причину?

– Сказал, что такие умения помогут ему стать лучшим аналитиком.

Дознаватели обменялись скептическими взглядами.

– Это противоречит всему накопленному опыту, – с явным отвращением заметил мужчина со шрамом. – Программирование – женское дело. Всем это известно.

Блондинка неодобрительно поджала губы.

– Почему вы на это согласились?

– А почему я не должна была? – задала встречный вопрос Хелена, резче, чем предполагала, и, вероятно, резче, чем уместно в сложившейся ситуации. – Да, я знаю, что программирование – женское дело. Что всегда так было. Но это не значит, что мужчины не смогут этим заниматься, если бы захотели. В конце концов, мы же не о рождении детей говорим, черт возьми!

Снова двое из них удалились, на этот раз двое мужчин, а женщина осталась. Она поинтересовалась, как же Леттке давалось программирование. Вопрос прозвучал так, словно он не часть допроса – скорее, ей просто стало любопытно.

Но, возможно, это была такая уловка. Хелена пожала плечами и сказала:

– Да так, нормально…

Мужчины вернулись, вновь задали вопрос, что говорил Леттке, объясняя, для чего ему это нужно.

– Не знаю, – резко ответила Хелена. – Он просто захотел.

Они не отступали. Ей нужно постараться точно вспомнить.

– Он что-то говорил о том, что, возможно, это поможет ему лучше использовать возможности НСА, – наконец произнесла Хелена. – Так оно и вышло. Если бы он сам не писал запросы, ему бы никогда не пришла в голову идея, которая так понравилась вашему начальнику.

Недоверчивые взгляды. Какому начальнику? Какая идея?

– Рейхсфюреру Гиммлеру, – уточнила Хелена. – Мы помогли ему выследить евреев, скрывавшихся в Амстердаме. Способ придумал герр Леттке.

Сейчас все трое ушли посовещаться. Потом вернулись и сказали, что на этом пока всё. Но у них могут возникнуть другие вопросы. Затем ее отвели обратно в камеру, где тем временем был поставлен стол, на котором ее ждал поднос из столовой с холодным ужином.

Хелена поняла, что ее оставляют здесь на ночь или даже еще дольше и что ей неизбежно придется воспользоваться пересохшим туалетом.

* * *

Ужин она все же съела; затаив дыхание, встряхнула старое одеяло, натянула его на себя и попыталась уснуть, и в какой-то момент действительно задремала, окруженная настолько глубокой тьмой, которую никогда не знала раньше.

Потом она проснулась от холода, села прямо и стала ждать, обмотавшись затхлым, неприятно колючим одеялом, пока наконец не рассвело, а потом пока за ней не пришли и не увели ее снова.

Все это время у нее в голове крутилось воспоминание, как дядя Зигмунд сказал, когда она видела его в последний раз: «Я не единственный, кого держали взаперти. Нас всех держат взаперти».

Ее опять привели в комнату для допросов, но на этот раз не приковали к цепи. Вместо этого пришел эсэсовец с четырьмя серебряными шишечками в петлице, который представился оберштурмбаннфюрером Шнайдером, и объявил:

– Фройляйн Боденкамп, вам известно, что ваши самовольные расследования противоречат действующим законам и нарушают соглашение о конфиденциальности, подписанное вами при трудоустройстве в Управление национальной безопасности. По закону мы должны передать вас суду, который совершенно точно приговорил бы вас к длительному тюремному заключению. Однако, признавая ваши прочие заслуги перед Отечеством и принимая во внимание особое общественное положение вашего отца, мы решили в порядке исключения воздержаться от такого порядка действий. На сегодняшний день вы отстранены от исполнения своих трудовых обязанностей и до тех пор, пока по делу не будет принято окончательное решение вышестоящими органами, будете находиться под домашним арестом в доме своих родителей. Это означает…

– Домашний арест? – воскликнула Хелена. – Что это значит?

Оберштурмбаннфюрер выдвинул вперед свой чрезвычайно угловатый подбородок, что сделало его похожим на сына бульдога.

– Именно это я и хочу вам объяснить. Это означает, что впредь до особых распоряжений вам запрещено покидать земельный участок родителей. Кроме того, вы не имеете права с кем-либо общаться. Ваш телефон будет арестован. Вам также категорически запрещено пользоваться другим телефоном, например стационарным телефоном родителей или их личными телефонами. Обращаю ваше внимание на то, что отныне эти линии связи находятся под постоянным надзором и при первом же нарушении этих запретов вы будете заключены под стражу. Вам все понятно?

– Да, – ответила Хелена с чувством, что перед ней разверзлась пропасть.

– Это же относится и к письмам. Вам запрещено писать и получать письма. За этим также будет вестись наблюдение, и в этом отношении я советую вам в ваших же собственных интересах не недооценивать наши возможности наблюдения. Это вам тоже понятно?

– Да, – сказала Хелена. – Никаких телефонных разговоров, никаких писем.

– А также никаких электронных писем, никаких сообщений на Немецком форуме, ничего подобного. Доступ к глобальной сети в доме ваших родителей будет заблокирован на время домашнего ареста.

Хелена с отчаянием посмотрела на него.

– И как долго это продлится?

Он развел руками.

– Я не могу сказать при всем желании. Вполне возможно, пока мы не выиграем войну.

57

Наконец они пришли забрать его из камеры. Он чувствовал себя бесконечно грязным, когда его затолкали в одну из голых серых камер для допросов в задней части подвала, где еще при императоре допрашивали безымянных несчастных.

– Ваше имя?

– Ойген Леттке, – ответил он. Что за нелепый вопрос. Как будто могли быть какие-то сомнения на этот счет!

– Родились?

– 19 апреля 1914 года, в Берлине.

– Член партии?

– Да.

– Как давно?

– С 17 февраля 1930 года.

– Партийный номер?

Леттке попытался вспомнить.

– Не помню.

Должно быть, виной всему голод. Он не ел со вчерашнего утра, не мог спать из-за голода, чувствовал себя слабым и опустошенным…

– Герр Леттке. – Тип с уродливым шрамом на лбу, сидевший напротив него, теперь принял другой, более мрачный тон. – Одна женщина, которая с августа сидит у нас в тюрьме, после ареста дала показания, согласно которым вы шантажировали ее угрозой обнародовать изобличающую информацию о ее личной жизни, чтобы принудить к половому акту с вами. В то время данное утверждение не проверялось, но сегодня оно предстает в другом свете, учитывая ту информацию, которую мы узнали из журналов ваших действий. Что вы на это скажете?

Леттке уставился на мужчину. Это все страшный сон, не так ли? Это должно быть страшным сном! Цецилия, разумеется. Черт возьми – он должен был догадаться, что не следует доносить на эту бабу!

– Герр Леттке?

Он ошеломленно покачал головой.

– О ком идет речь? Как зовут эту женщину?

Мужчина со шрамом поднял брови.

– Вы мне скажите.

– В любом случае это ложь.

– Ложь?

– Да. Это неправда.

– Зачем кому-то утверждать нечто подобное о вас?

– Не знаю.

Рядом с мужчиной лежала коричневая папка для документов: ее Леттке заметил только сейчас. Голод. В нем причина. Ему казалось, что в любой момент он может упасть без сознания.

Возможно, не такая уж и плохая идея…

– Если это так, тогда объясните мне то, что содержится в этих документах, – сказал мужчина, открывая папку и вынимая бумаги. Распечатки запросов СЯЗ. Списки, в которых отдельные строки были отмечены цветным карандашом. Фотографии. – Вы были в Берлине 22 августа, согласно бронированию места в поезде Рейхсбана. В гостинице «Кайзерхоф» – об этом свидетельствуют изображения с камер наблюдения, которые были изъяты, поскольку в тот день жена промышленника Альфреда Шметтенберга, Цецилия Шметтенберг, в результате анонимного донесения обнаружена в крайне компрометирующей ситуации в своем гостиничном номере. Из журналов ведомства следует, что в предшествующие недели и месяцы вы усиленно наводили справки в отношении фрау Шметтенберг; помимо прочего, в то же утро от имени фрау Шметтенберг вы отправили электронное письмо ее любовнику-еврею, использовав технические средства своего места работы для получения доступа к учетной записи электронной почты фрау Шметтенберг, что позволило вам притвориться ею.

Всё. У них было все, они знали все, держали его в своих руках, точно так же, как держали всех и каждого. При других обстоятельствах было бы чуть ли не смешно: все то, что он с таким удовольствием использовал для собственного удовлетворения, теперь обернулось против него.

Существовало ли в конце что-то вроде торжества справедливости? Что-то вроде силы судьбы?

Страшная мысль.

– Герр Леттке?

Он вздохнул.

– Я был в Берлине – это правда. А также я был в гостинице «Кайзерхоф», в ее комнате. Я знал из данных бронирования, что она там, и из ее электронных писем, что у нее назначена встреча с любовником. Но я не насиловал ее. Это ложь.

– Она была голая, прикованная к постели. Вряд ли она сама это сделала.

Леттке провел обеими руками по лицу, по волосам, до затылка. Как будто хотел удостовериться, что он все еще там.

– Ладно. Я хотел ее изнасиловать. Но я… я этого не сделал.

– Почему же?

– Потому что… в последний момент восторжествовали моральные принципы. – Они явно на это не купятся. Но он был полон решимости унести правду с собой в могилу.

– Моральные принципы.

– Так бывает.

– Тогда почему вы ее не развязали?

– Я уже не помню. Я… ну, можно сказать так: в панике сбежал.

– Анонимный звонок сделали вы?

– Да.

– Почему?

У Леттке возникло сбивающее с толку чувство, что даже в такой безвыходной ситуации он вдруг снова почувствовал почву под ногами.

– Я… я не хотел, чтобы ей сошел с рук расовый позор.

– Хм-м, – промычал мужчина и сделал какие-то записи.

Затем он спросил:

– А почему вы хотели изнасиловать фрау Шметтенберг?

– Не хочу ничего говорить по этому поводу, – заявил Леттке.

– Вы отказываетесь давать показания?

– По этому вопросу. Да.

– Хм-м, – снова промычал мужчина и снова что-то записал.

Затем Леттке отвели обратно в камеру.

* * *

На следующее утро Ойген Леттке получил завтрак, состоявший из хлеба, варенья и кофе, после чего его снова повели в комнату для допросов. На этот раз им занялся лично оберштурмбаннфюрер Шнайдер.

– Журналы ваших действий свидетельствуют о том, что вы, вероятно, совершали столь же бесчестные поступки во многих других случаях, с той лишь разницей, что пострадавшие женщины молчали, – начал он. В его глазах, казавшихся стеклянными, поблескивало что-то похожее на зависть, как показалось Леттке. – Поскольку у нас есть более важные дела, чем работа над вашими проступками, мы решили оставить их без последствий.

Леттке ничего не сказал. Прозвучало слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Вы будете, – продолжал Шнайдер, – с немедленным вступлением в силу освобождены из-под стражи и лишены должности в Управлении национальной безопасности. И поскольку вы больше не занимаете важную в оборонном отношении должность, вы должны немедленно поступить на службу в вермахт. – Он вручил Леттке конверт. – Ваше мобилизационное предписание.

Леттке открыл конверт необычно онемевшими пальцами, достал письмо, просмотрел написанное.

Его распределяли в 4-ю танковую армию под командованием генерал-полковника Гота. Другими словами: его отправляли в Сталинград.

* * *

Домашний арест: сначала звучало довольно безобидно. Наказание для детей за детские проступки.

Но через несколько дней все было далеко не так.

Ей разрешено выходить в сад. Уже что-то. Но оттуда она видела двух охранников у входа, а они видели ее. Не сводили с нее глаз. Придут и проверят, если она исчезнет в задней части сада, чего доброго пытаясь перелезть через забор.

В первый же день они обыскали Йоханну, когда та отправилась в город, а по возвращении она с негодованием рассказала матери, что у нее забрали письмо, которое она пыталась доставить на почту.

– Я им сказала, что это всего лишь поздравительная открытка ко дню рождения моей двоюродной сестры во Франкфурте, но они ответили, что это не имеет значения, они должны контролировать все письма и потом сами доставлять их на почту!

– А кто же тогда оплатит почтовые расходы? – спросила мать.

– Вот и мне любопытно, – сказала Йоханна. – В любом случае придется позвонить Марте для надежности.

– Боже, – со вздохом произнесла мать, – какой позор навлек на нас этот ребенок!

Хелена незаметно подслушала этот короткий разговор, стоя в коридоре, затем вернулась в свою комнату, разорвала письмо для Мари, которое, как она рассчитывала, мать сможет ради нее тайно вынести из дома. Очевидно, ничего не выйдет.

Периодически у нее дрожали руки, она плохо спала. Когда она спала, ей часто снились кошмары, в которых она с Рут пробиралась по мрачным коридорам подземных тюрем, их ловили и затаскивали в комнаты для допросов, а потом она просыпалась с колотящимся сердцем, обливаясь потом. Ей даже хотелось вернуть то оцепенение, в котором она пережила часы заключения в НСА, то полное душевное оцепенение, когда она только регистрировала все, что с ней происходило, так же как компьютер все регистрировал и записывал в таблицы в виде данных, ничего при этом не чувствуя.

Но она утратила равнодушие, когда вернулась домой. Сначала она почувствовала пробуждение, оттаивание, воскрешение – но потом, когда чувства вернулись, это были только боль и грусть, ярость и ужас, отчаяние и уныние.

Самым удручающим было то, что она точно знала о происходящем сейчас в ведомстве, какие примут меры, чтобы решить, как поступить с ней дальше. Будут проверять все ее контакты, пересчитывать телефонные разговоры, движения ее телефона, сообщения и записи на Немецком форуме… Будут использовать программу, которую она сама написала, чтобы определить сеть ее близких людей, и всем этим людям в ближайшее время будет нанесен визит из службы безопасности. Всего лишь вопрос времени, когда они появятся у Мари и Отто, и, если к тому моменту благодаря анализу журналов действий уже будет выявлено, что Хелена изменила данные Рейхсбанка, останется сложить два и два и тщательно обыскать ферму, и от них не ускользнет укрытие Артура…

И на этот раз ей не пришла на ум ни одна уловка, чтобы это предотвратить.

На этот раз она не сможет спасти Артура.

Почему она провела так мало времени с ним в воскресенье? Почему хотя бы не переспала с ним в последний раз? Но она и подумать не могла, что погибель так близка!

Если бы она нашла хоть один способ добраться до него, чтобы умереть вместе с ним! Но и этому суждено остаться лишь безнадежным романтическим желанием. Даже если она проскользнет из дома ночью и сбежит через заднюю изгородь и соседский участок, даже если доберется до фермы Ашенбреннеров и Артура – их все равно разлучат, когда найдут, его передадут военно-полевому трибуналу, а ее посадят в тюрьму, и она все еще будет там, когда стволы винтовок направят на его грудь, далеко от него.

С Мари и Отто тоже случится несчастье. Они тоже будут осуждены, вероятно на лагерные работы.

Если только…

Если только она не пойдет и не вытащит Артура, не отправится с ним куда-нибудь, где они смогут любить друг друга в последний раз, а затем добровольно уйти из жизни! Ей нужно всего лишь отыскать в кабинете отца какое-нибудь средство, позволяющее попрощаться с жизнью и, возможно, даже делающее это безболезненно.

Она начала наблюдать за караульными, изучать их привычки. Их всегда было двое, и каждые восемь часов их сменяли двое других: в девять часов утра, в пять часов дня и в час ночи. По крайней мере один раз в день один из них подходил к входной двери с просьбой поговорить с Хеленой: проверка, что она там. Затем действующий караульный всегда спрашивал, не хочет ли она сделать какое-либо заявление, на что Хелена постоянно давала отрицательный ответ, после чего он вежливо благодарил ее и возвращался на улицу.

Что за расточительство! В то время как на фронте не хватало мужчин, здесь шестеро приставлены к ней для охраны! Ей должно было польстить столь обильное внимание со стороны государства, вернее ее отцу, потому, что в действительности они ради него отказались сразу же посадить ее в тюрьму, не церемонясь.

Но отец только ворчал после каждого телефонного звонка, который ему приходилось делать из дома:

– Нет никакого желания звонить, когда знаешь, что подслушивают.

Потому что им отключили службу автоматического набора номера; если снять трубку домашнего телефона, то немедленно происходило подключение к ручной коммутационной станции, где спрашивали о желаемом абоненте и причине звонка.

Возможно, именно поэтому отец в последнее время оставался в клинике дольше, чем обычно, – но это не помогло Хелене, так как у него выработалась привычка запирать все шкафы и ящики в своем рабочем кабинете, уходя из дома. Всякий раз, когда появлялась возможность незаметно проскользнуть в его комнату, Хелена выходила из нее с пустыми руками.

Хелена проводила много времени, следя за перемещениями караульных, чтобы распознать схему, когда они садились в машину, когда расхаживали взад и вперед, когда вытаскивали телефоны, чтобы отдать рапорт, когда подозрительно прислушивались и когда непринужденно несли свою службу. Поэтому она постоянно сидела у окна, наблюдала сквозь задернутые шторы, положив рядом с собой блокнот и часы, и записывала каждое наблюдение.

Так случилось, что она увидела, как однажды неожиданно приехала на велосипеде Мари, а когда попыталась попасть в их владения, ее не пустил караульный.

Хелена вскочила, открыла окно и услышала, как Мари расстроенно воскликнула:

– Я только хочу навестить свою подругу!..

Но смягчить эсэсовца не удалось. Хелена слышала, как он что-то говорил ей, но не понимала что; но его слова заставили Мари снова сесть на велосипед и уехать как можно быстрее.

Хелена закрыла окно, опустилась на стул, оставив всякую надежду. Хотя все и выглядело так обманчиво мирно, она была заперта и отрезана от остального мира, и нет никакого спасения для нее, Артура и их любви.

В этот момент позади нее открылась дверь комнаты, и, когда Хелена испуганно обернулась – это был такой тихий, вкрадчивый шорох, – там стояла Берта, старая горничная.

– Если вам кто-нибудь нужен, фройляйн Хелена, – тихо сказала Берта, – кто-нибудь, кто отправился бы на ферму Ашенбреннеров, чтобы передать сообщение… я могла бы это сделать.

– Что? – воскликнула Хелена с дико бьющимся сердцем.

– Я не имею в виду письмо. Письма они найдут. Но вы можете передать мне сообщение, а я доставлю его в устной форме.

Хелена невольно положила руку на дрожащую грудь.

– Что тебе известно о ферме Ашенбреннеров?

Берта склонила голову:

– Там беспокоятся.

– Они узна́ют, куда ты идешь.

Берта снисходительно улыбнулась.

– О нет. Этого они не узнают.

Хелена посмотрела на женщину, которая всегда казалась ей скорее призраком, чем настоящим человеком, подумала о бесчисленных случаях, когда та пугала ее, потому что, казалось, обладала способностью становиться невидимой по собственному усмотрению, и поняла: Берта действительно подходила для подобного поручения.

– Хорошо, – сказала она, в то время как в ее сознании формировались смутные очертания плана, а голова снова начинала мыслить категориями процессов, логических условий и альтернатив. – Только мне сначала нужно подумать, что сказать Мари…

58

Какое унылое прощание – покинуть ведомство средь бела дня, с одним портфелем и нехитрыми пожитками внутри, которые со временем накопились в его кабинете. Какое унылое прощание – идти по пустынным улицам Веймара в такой час, когда на них только старые, непригодные к военной службе посыльные и женщины, да и тех немного. И какая унылая мысль, что в конце всех этих рядов пыльных мешков с песком перед окнами подвалов его ждала лишь пустая, холодная, неприветливая квартира, где скопилось грязное белье, а холодильник пуст.

С другой стороны – какое это имело значение, если через несколько дней он должен явиться в Берлин, где его оденут в военную форму и отправят на восток? Чистое расточительство – еще раз наполнить холодильник. Чистое расточительство – еще раз отдать грязные рубашки в прачечную, ведь он уже не вернется, чтобы надеть их вновь.

Он был откомандирован в 4-ю танковую армию, должен служить под началом генерал-полковника Гота, который некоторое время назад приказал своим солдатам «не проявлять жалости или мягкости по отношению к населению, небрежности или добродушия к партизанам, а демонстрировать господство и нацистское мировоззрение, здоровое чувство ненависти и превосходства, а также намерение беспощадно искоренять коммунистов и евреев». Кто-то разместил это высказывание на Немецком форуме, откуда его многократно копировали и передавали друг другу – да, если им не поделиться, можно было прямо-таки навлечь на себя подозрения.

Ойген Леттке попытался вспомнить последние сообщения с фронта, которые он читал. В последнее время он едва уделял им внимание. Он знал, что 6-я армия на протяжении уже достаточно длительного времени была окружена в Сталинграде, но тем временем об этом уже даже сообщали в новостях – разумеется, в приукрашенном виде, чтобы избежать пораженчества среди населения. Группа армий «Дон» под командованием генерал-фельдмаршала фон Манштейна недавно предприняла попытку прорвать советское кольцо окружения, но, насколько было известно Леттке, безуспешно.

Так что теперь, вероятно, предстояла вторая попытка. В которой он, Ойген Леттке, должен принять участие.

Не важно. Он все равно не протянет там долго, на линии фронта в русскую зиму. Только не он, который только что вышел из постоянно отапливаемого кабинета и попадет в сильный мороз, не успев постепенно привыкнуть к нему, как другие.

Он погибнет не от советской пули, а от банальной простуды. Ни малейшего шанса на героическую смерть.

При мысли о героической смерти он снова вспомнил обещание Гитлера наградить его орденом за раздобытые планы американцев по созданию атомной бомбы. И что теперь из этого вышло? Неужели все оказалось забыто только потому, что он отыскал кое-какую информацию в личных целях? То, что так или иначе делали все при исполнении служебных обязанностей, что обычно считалось незначительным проступком?

У него заслуги перед Отечеством, очевидные заслуги – неужели они сразу перестают учитываться только потому, что в деле замешана какая-то баба?

Не могло же это быть правдой!

Он позвонит в рейхсканцелярию, точно. Само собой, фюрер понятия не имеет, что сейчас здесь происходит. В сущности – строго говоря – Шнайдер и его пособники пренебрегли приказом самого Адольфа Гитлера!

Хо-хо. Вполне возможно, в скором времени тут головы полетят с плеч.

Ойген Леттке сразу же заспешил домой.

* * *

Час спустя он сидел, по-прежнему в пальто, за столом на все еще неотапливаемой кухне, с телефоном в руке, положив перед собой блокнот, в котором были записаны номер рейхсканцелярии и ряд имен: имена телефонисток, с которыми ему до сих пор ни о чем не удалось договориться. Можно позвонить в рейхсканцелярию, но подобраться поближе к Гитлеру было невозможно.

– Жалобы любого толка вам необходимо отправить нам электронным письмом, – невозмутимо объясняла ему каждая телефонистка, до которой он дозванивался. – По телефону мы не можем ничего сделать.

И затем они всегда давали ему адрес электронной почты, который уже давно был записан в его блокноте:

жалоба: рейхсканцелярия::берлин

– И сколько это займет времени? – спрашивал он.

– Не могу сказать. Все зависит от характера вашей жалобы.

– Примерно?

– Обычно на принятие решения уходит четыре-пять недель.

Однажды он даже воскликнул:

– К тому времени я, возможно, уже буду мертв!

На что женщина ответила:

– Это ничего не изменит. Ордена выдаются и посмертно.

И теперь он сидел и смотрел на телефон, который, казалось, безучастно отвечал на его взгляд своим перламутровым мерцающим дисплеем.

Потом ему внезапно пришла в голову мысль. Он же знал имена секретарш Гитлера! Ему вовсе не обязательно терпеть отмашки диспетчеров рейхсканцелярии! Он ведь может обратиться напрямую в секретариат Гитлера!

Леттке вскочил, бросился в комнату, пролистал свои заметки. Где-то же он записывал имена; не мог вспомнить зачем, в рамках какого-то расследования, но внутренний голос прошептал ему, что такая информация когда-нибудь может пригодиться… И теперь этот момент настал!

Только бы снова найти эту запись…

Ах. Записка оказалась в глубине бумажника. На ней были имена: Герда Кристиан, Гертрауд Юнге, Криста Шредер, Йоханна Вольф.

Он напишет им электронные письма. Согласно общим правилам для адресов электронной почты, можно связаться с ними напрямую по адресам герда: кристиан: рейхсканцелярия::берлин и так далее.

Ну конечно!

Досадно только, что у него больше нет компьютера. Он еще ни разу не писал электронных писем со своего телефона, ему всегда было тягостно возиться с несколькими кнопками, чтобы добраться до нужных букв. На мгновение он задумался пойти в город, в интернет-кафе на Марктплац, но потом вспомнил, что, по слухам, оно тоже пострадало во время недавней бомбардировки и с тех пор закрыто.

Ну, тогда ничего не поделать. Другие писали же с телефона чуть ли не целые романы на Немецком форуме, так и ему наверняка удастся написать простое письмо.

Это заняло некоторое время. Нужны же объяснения. Но после долгой возни и ругательств он наконец составил текст, излагая всю суть:

«От: Ойген: Леттке:: веймар

Кому: Герда: Кристиан: рейхсканцелярия::берлин

Тема: Обещание фюрера касательно меня

Уважаемая фрау Кристиан,

прошу извинить меня за то, что я обращаюсь к Вам напрямую, но вопрос очень срочный и имеет огромную важность.

Одиннадцать дней назад, 7-го числа этого месяца, я был приглашен в рейхсканцелярию, чтобы лично сообщить фюреру о совершенно секретном деле; я могу назвать только ключевую фразу: проект „Молот Тора“. В связи с этим фюрер пообещал наградить меня высоким орденом за заслуги перед Отечеством.

Однако до сих пор этого не произошло, вместо чего меня под надуманным предлогом освободили от должности в Управлении национальной безопасности и отправили на Восточный фронт. По моему мнению, это противоречит интересам фюрера, и потому я настойчиво прошу Вас обратиться к нему по этому случаю и попросить его сделать что-нибудь для меня, если возможно, до 23 ноября, когда мне нужно будет сесть на поезд в Берлине и отправиться на фронт.

Хайль Гитлер!

Ойген Леттке, аналитик»

Он перечитывал письмо снова и снова, но не мог придумать, что еще можно в нем улучшить. Скопировал трижды, адресовал копии другим секретаршам, еще раз глубоко вздохнул и наконец отослал все письма разом.

После чего почувствовал себя ужасно опустошенным. Внезапно он ощутил холод, который пробрался в его конечности, и встал, чтобы растопить печь. Когда дрова разгорелись, он, следуя спонтанному импульсу, достал из своего тайника в платяном шкафу папку с обременительными текстами с форума и прочими материалами для шантажа и сжег их все.

От этого стало удивительно хорошо. В то же время было грустно это делать. Похоже на преждевременное прощание с жизнью.

«Вот еще», – подумал он, наблюдая за тем, как вспыхивают бумаги и превращаются в пепел. До сих пор ему удавалось выпутываться из любого положения; удастся и на этот раз. Он не умрет в России.

Наконец телефон издал звук, уведомляющий о получении сообщения. Леттке вскочил, потянулся за ним, открыл письмо. И в самом деле пришел ответ от одной из секретарш:

«Уважаемый герр Леттке,

в настоящее время фюрер находится на фронте. Мы ожидаем его возвращения не раньше конца следующей недели. Боюсь, раньше я ничего не смогу для Вас сделать.

Хайль Гитлер!

Г. Юнге»

Леттке, с телефоном в руке, как оглушенный опустился на ближайший стул.

Вот и все. Теперь действительно все пропало.

* * *

На следующее утро Ойген Леттке принял решение.

Позвонил в берлинскую гостиницу «Кайзерхоф», попросил забронировать номер и заявил, что его интересует исключительно номер 202. Если это можно устроить.

– Если расплатитесь заранее, я с удовольствием его для вас забронирую, – сказала женщина с ресепшен. – Как долго вы планируете остаться?

– А когда он будет свободен? – спросил Леттке, пораженный тем, что его затея не встречала на пути никакого сопротивления.

– С завтрашнего дня, если хотите.

– Хорошо. Да. Здорово. Тогда я возьму его на одну ночь. Завтра.

Почему бы не завтра? Подойдет любой день. А большого выбора у него все равно не было.

– Итак, за вами забронирован номер 202. Он будет в вашем распоряжении завтра с 15 часов. Хотите заказать что-нибудь еще?

– Что, например?

– В таких случаях обычно заказывают бутылку шампанского. Если хотите, мы подготовим ее к вашему приезду.

Почему бы и нет? Представшая перед глазами картина, как он тогда сидел напротив нее и тянулся за бутылкой, заставила Ойгена Леттке сказать:

– Да. Хорошая идея. Подготовьте, пожалуйста, бутылку шампанского.

Вслед за тем он предоставил свои данные и тут же оплатил номер, переведя деньги по телефону. Затем забронировал место в поезде до Берлина, в один конец, и начал собирать вещи.

Было немного вещей, которые он сложил в чемодан. Во-первых, ему не требовалось много для осуществления задуманного, а во-вторых, потому, что у него осталось мало чистых вещей.

Наконец, он достал старый пистолет своего отца, «Люггер-08», из ящика, где его хранила мать, и флакон оружейного масла, который ждал своего часа долгие годы. Разобрал оружие, тщательно прочистил, смазал маслом необходимые детали и снова собрал. Это он еще умел.

А получится ли у него управлять танком?

Выяснять это он не собирался.

В заключение зарядил пистолет, удостоверился, что тот на предохранительном взводе, и сунул его под одежду в чемодане.

59

После того как Хелена отыскала секретный номер Лудольфа, на который она как-то наткнулась, она подошла к караульному и потребовала:

– Позвоните по этому номеру. Если ответит герр фон Аргенслебен, передайте ему, пожалуйста, мое желание поговорить с ним.

Имя, по-видимому, ничего не говорило охраннику, но он сделал так, как ему велели. Можно было наблюдать, как он становился меньше во время телефонного разговора и, несмотря на холод, на его лбу выступили капли пота, когда он убрал аппарат от уха.

– Он приедет сегодня днем, – передал он с растерянным выражением лица.

Затем Хелена вернулась в дом и направилась в свою комнату, где ждала у окна, пока не увидела, как подъехал черный лимузин Лудольфа.

Она встретила его в дверях.

– Фройляйн Хелена! – воскликнул он, криво кланяясь в своей манере. – Как ваши дела?

Хелена сняла с крючка пальто.

– Давайте прогуляемся по саду. У меня есть предложение, предназначенное только для ваших ушей.

Брови Лудольфа резко поднялись.

– Охотно, – ответил он, заметно удивленный.

И с заметным любопытством.

Она вышла на улицу. Оба караульных стояли у ворот и не выпускали их из виду.

Хелена повернула в заднюю часть сада.

– Вам известно, что со мной произошло? – спросила она Лудольфа.

– Да, – ответил он. – И мне очень жаль…

– Могу я спросить, – перебила она, – откуда вам это известно?

Что-то похожее на мимолетную улыбку промелькнуло на его тестообразном лице.

– Что ж, признаюсь, я стараюсь постоянно быть в курсе всего, что касается вас.

– Видите? – сказала Хелена. – Что-то подобное и я сделала. Я навела о вас справки. И потому мне известно, что в силу своего положения у вас есть определенные… возможности.

Лудольф подозрительно посмотрел на нее.

– Что вы имеете в виду?

– Вы высокопоставленный офицер СС. Если попытаться запросить информацию о вас, то появится уведомление о том, что ваши данные заблокированы – такое происходит не более чем с сотней человек в Германии. Если сделать определенные вещи, за которые впоследствии увольняют со службы в НСА, можно обнаружить, что вы имеете отношение к Отделу VI-D РСХА, занимающемуся внешней разведкой на Западе. И что иногда вы бываете в порту Бремена, где на корабли часто садятся люди с действительными выездными документами, у которых портовая полиция спрашивает, откуда они их взяли.

Теперь усмехнулся Лудольф, что выглядело довольно неаппетитно.

– Вы замечательная женщина, Хелена. А дальше? Какой вы из этого делаете вывод?

– Делаю вывод, что у вас есть возможность контрабандой вывезти человека из страны и обеспечить его благополучное прибытие в другую страну, нейтральную страну, – сказала Хелена. – Поступая так, будто этот человек – один из ваших шпионов.

– Хм-м. – Он покачал головой. – Да, вероятно, я мог бы.

Момент настал. Момент, о котором она, возможно, позже будет вспоминать как о поворотном пункте своей жизни.

Или точке, когда ее старая жизнь закончилась и началась другая.

Хелена остановилась, повернулась к нему, выпрямилась во весь рост и посмотрела ему прямо в глаза.

– Мне сейчас нужно задать вам прямой вопрос, – заявила она. – Вы все еще хотите, чтобы я стала вашей женой?

Глаза Лудольфа расширились.

– Больше всего на свете, – ответил он без всякого колебания.

– Есть, – продолжала Хелена, тщательно подбирая каждое слово, – некий человек, который не может оставаться в Германии. Если я доверю вам этого человека и вы устроите так, чтобы он благополучно добрался до Бразилии, я готова впоследствии стать вашей.

Она прочла во взгляде Лудольфа что-то вроде шока. Он энергично вздохнул, и в то же время стало заметно, как внутри него началась какая-то работа.

– Что за человек? – спросил он.

– Я бы предпочла, чтобы вы не задавали вопросов в этом направлении, – ответила Хелена, преисполненная, со своей стороны, решимости противостоять всем дальнейшим расспросам.

Он кивнул, уступив.

– Ладно. Не стану спрашивать. Только как именно вы себе это представляете.

– Я представляю, что упомянутый человек будет находиться в обусловленное время в обусловленном месте и вы позаботитесь о том, чтобы его оттуда забрали. Вы организуете все, что дальше необходимо организовать, и, когда человек прибудет в Бразилию, он оповестит меня по телефону. Как только я узнаю, что все прошло так, как мы договаривались, вы можете подавать заявления о заключении брака. – Хелена впилась в него взглядом. – Такое предложение я хотела бы вам сделать.

Последовало долгое молчание, затем по перекошенному телу Лудольфа фон Аргенслебена прошла дрожь, и он твердым голосом заявил:

– Считайте, что это почти выполнено.

* * *

Когда он в последний раз садился в поезд с чемоданом в руке? Ойген Леттке уже и не помнил. Купе, которое он забронировал, было пустым. Он положил чемодан в багажную сетку и занял одно из сидений у окна.

Но так продолжалось недолго. Еще до того, как поезд отъехал, в купе вошли другие пассажиры: трое солдат сухопутных войск с неуклюжими сумками и мрачными лицами. Не обращая внимания на тот факт, что они его прижали, все они стояли у окна и прощались со своими матерями и девушками, пока поезд наконец не покинул вокзал, на котором еще был виден ущерб от бомбардировки. Затем наконец они уселись, обменялись несколькими угрюмыми словами и погрузились в свои мысли. В какой-то момент один из них вынул бутерброд, навязчиво пахнувший ливерной колбасой, и проглотил его.

Во время поездки Ойген Леттке смотрел в окно, на пейзаж, серый и холодный под серым и холодным небом, которое с неподвижными облаками напоминало крышку гроба. Как будто все цвета исчезли из мира; остались только черный, белый и серый, только контуры там, где когда-то наблюдалось изобилие оттенков.

Он подумал о Берлине, о мобилизационном предписании в своем кармане и о заряженном «Люгере-08» в чемодане, и почувствовал себя самым одиноким человеком на свете. Он, заперев сегодня утром дверь квартиры, оставил прежнюю жизнь позади, просто отрекся от нее, чтобы уйти, и ни один человек не знал, где он был, куда ехал и что собирался сделать, и это никого не заботило.

* * *

Но тут Ойген Леттке ошибался. Хотя на самом деле то был не человек, знавший, где он, а огромная, так называемая «нейроподобная сеть» в вычислительной сети в берлинском районе Лихтенберг, и этот машинный интеллект обратил внимание на необычную комбинацию, когда кто-то отправил четыре идентичных электронных письма секретаршам фюрера, чуть позднее забронировал номер в одной из самых роскошных гостиниц в столице Рейха, а также поездку в один конец, к тому же номер забронирован всего на одну ночь, в то время как упомянутое лицо должно явиться на службу и отправиться на фронт через три дня и на эти три дня не было совершено никаких бронирований.

Эту комбинацию данных, как уже сказано, компьютеры выловили из вечно текучего, необъятного потока данных и классифицировали как необычную, однако пока не определили, в какой степени ее нужно оценивать как необычную. Для этого понадобится еще некоторое время.

* * *

Берлин выглядел изменившимся, и Ойген Леттке не мог бы сказать, в чем дело. Во всем городе будто пахло войной. Лица людей, встречавшихся по пути, были пустыми, их глаза утратили весь блеск, а их движения – всю уверенность. Многие витрины заколочены досками, на которых временами висели объявления, написанные на оборотах старых рекламных плакатов, например: «Сегодня: картофель, лук, яблоки!» И притом картофель и яблоки уже были вычеркнуты.

Тем не менее в метро все еще полно стариков и женщин в бесформенных пальто. Все, казалось, затаили дыхание, выглядели внутренне напряженными и странно отсутствующими, как будто присутствовали здесь только физически, но мыслями были на фронте, чтобы сражаться и помогать одержать победу, чтобы страху окончательно пришел конец.

В гостинице «Кайзерхоф», правда, так же роскошно, как и всегда, но даже здесь Леттке казалось, словно всё вокруг одна лишь видимость, кропотливо поддерживаемая декорацией. Когда он увидел золотые перила на лестницах, ему почудилось, что слой золота стал тоньше, чем в прошлый раз, взглянул на ковры, и они показались ему более потертыми, а улыбки служащих производили впечатление вымученных, будто за ними приходилось скрывать собственный голод, когда те подавали еду гостям.

Но, возможно, все это – только его воображение.

Во всяком случае, все шло гладко. На рецепции его приветливо встретили, выдали ключ, и усердный паренек в ливрее потащил его чемодан в номер, где уже действительно стояли наготове бутылка шампанского в серебряном ведерке со льдом и два бокала.

Когда он остался один и спокойно осмотрелся, то был по-настоящему потрясен – насколько все выглядело так же, как тогда. Горлышко бутылки шампанского указывало в том же направлении, стулья стояли точно так же, подушки украшены в точности, как и тогда, даже цветы в вазе такие же! На сбивающее с толку, восхитительное мгновение ему почудилось, что вот-вот из ванной выйдет Цецилия, и у него появится шанс исправить свою оплошность.

Но этого, конечно, не произошло. Он вздохнул, снял пальто и аккуратно повесил его на один из золотых крючков у двери. Потом откупорил шампанское, налил полный бокал, устроился на том же стуле, на котором сидел тогда, и выпил.

Вот он и снова здесь. Бронируя номер, он считал это хорошей идеей, но теперь ему было трудно вспомнить, на что он надеялся. Во всяком случае, на что-то, чего не удалось добиться.

Так часто случалось с ним в жизни.

Вновь наполнил бокал, выпил, закрыл глаза и попытался вызвать воспоминания. О том дне. О Цецилии, о том, как она раздевалась перед ним. О ее обнаженном теле. О том, как он привязывал ее к кровати.

И о времени, предшествовавшем тому дню, когда лишь одна мысль о том, что он собирался с ней сделать, так сильно возбуждала его.

Ничто из этого по-настоящему не восстановить. Он вспомнил, но в его штанах больше ничего не шевелилось.

* * *

Примерно к этому моменту компьютеры проекта ТПИО пришли к выводу, что степень необычности, которую проявил некий Ойген Леттке, позволяет отправить компетентным правоохранительным органам соответствующее предупредительное сообщение.

Если бы кто-то следил за расчетами нейроподобной сети, то обнаружил бы, что главным фактором для принятия такого решения стало то, что упомянутый человек обратился по электронной почте ко всем четырем личным секретаршам фюрера, а на следующий день забронировал аппартамент прямо напротив рейхсканцелярии.

О том, что у Ойгена Леттке есть еще и офицерское оружие его отца, которое он к тому же взял с собой, компьютеры даже и не подозревали, потому что в хранилищах данных это нигде не было зафиксировано.

* * *

Шампанское приятное на вкус, только в такой толстой тяжелой бутылке его не так уж и много. Не важно. Он ведь приехал сюда не для того, чтобы напиться. Он приехал сюда, чтобы… чтобы…

Ах, к черту. Во всяком случае, он не умрет на Восточном фронте! Только не он, сын героя войны. Ему это и не нужно. Героизма его отца достаточно для них двоих – нет необходимости превращать в традицию смерть на войне.

Ойгена Леттке зашатало, когда он встал на ноги. Но только слегка. Ничего страшного. Он все еще держал себя в руках, держал все под контролем. К тому же уже отпустило.

Он направился к чемодану, который все еще стоял возле двери, там, куда его поставил паренек. В старых фильмах посыльные всегда получали чаевые за подобного рода услуги, но в нынешнее время, когда платить можно только электронными деньгами, это вышло из моды – слишком много волокиты.

Почему-то эта мысль заставила его захихикать.

Водрузил чемодан на кровать, открыл его, достал пистолет. Довольно тяжелая штука. Взвесил его в руке, сомкнул пальцы вокруг рукоятки, положил указательный на спусковой крючок, захотел куда-нибудь выстрелить, просто так. В пустую бутылку, например, стоявшую на столе. Или в зеркало. Ему почудилось, что, разбив зеркало, будет на что посмотреть.

Снял пистолет с предохранителя, прицелился, остановился.

На самом деле он планировал стрелять во что-то совершенно другое. В кого-то другого.

Повернул руку и приложил ствол ко лбу.

Своеобразная поза. В таком положении нельзя как следует нажать на курок. Как же это обычно делают? Лучше к виску, верно? Сбоку?

Так он и сидел, чувствуя, как колотилось его сердце, словно понимало происходящее лучше, чем разум. Это же очень просто. Один выстрел – и все кончено. Нельзя сейчас быть трусом.

И тут, без всякого предупреждения, сразу несколько кулаков забарабанили в дверь его номера. Скорее от испуга, чем от решимости, Ойген Леттке нажал на курок.

* * *

Хелена не ложилась спать в этот вечер, ожидая, когда Берта наконец вернется.

– Ну что? – спросила она шепотом, когда горничная бесшумно вошла в комнату.

– Я передала все именно так, как вы меня просили, – так же тихо объявила Берта.

– И что они сказали?

Берта склонила голову.

– Фрау Ашенбреннер на некоторое время исчезла, пока ее муж составлял мне компанию. Вернувшись, она сказала, что упомянутый человек согласен и сделает все в точности так, как условлено. И я должна передать вам тысячу благодарностей от упомянутого человека за всё.

От этих слов Хелена почувствовала дрожь в груди.

– Спасибо, – прошептала она. – А теперь, пожалуйста, оставь меня одну.

Берта исчезла, и Хелене захотелось дать волю слезам, но их не было, совсем, даже когда она подумала, что не сможет даже хотя бы попрощаться с Артуром.

Вместо этого ей казалось, будто ее тело вот-вот замерзнет, как озеро в самый разгар зимы. Может быть, и к лучшему. Ведь независимо от того, чем завершится эта затея, добрая часть ее жизни тем самым закончилась.

60

Затем началось долгое ожидание. Проходил день за днем, и словно весь мир замер, несмотря на новости о победах, завоеванных городах и героических достижениях. Снова и снова Хелена подкарауливала Берту и спрашивала, действительно ли она передала все в точности.

– Да, – всякий раз отвечала Берта. – Все до последнего слова.

Наконец Берта снова сходила туда, вернулась и сообщила, что все так, как и договаривались. Во вторник утром, в пять часов, упомянутого человека привезли к каменному кресту у одинокого дуба. Герр Ашенбреннер издали наблюдал, как подъехала другая машина, и упомянутый человек в нее сел. Затем машина уехала в сторону Эрфурта, завершила свой доклад Берта.

Хелена продолжала мысленно перебирать календарь, размышляя о том, с какого момента следует начать серьезно беспокоиться. От Эрфурта до Бремена можно добраться за день. Но, возможно, корабль не сразу готов к отплытию. А потом, и сама переправа… не меньше недели, насколько ей известно, в зависимости от погоды и волнения моря…

– А номер телефона? – вспомнила она. – Они передали его… упомянутому человеку?

– Наш домашний номер телефона. Да.

– Хорошо. – Хелена вздохнула. – Тогда придется нам подождать.

В один из следующих вечеров, как раз когда она настроилась ждать еще неделю, зазвонил телефон. Подошла Йоханна и сказала:

– Минутку, я позову ее. – И вздрогнула, обернувшись и увидев Хелену, которая уже стояла у нее за спиной.

– Звонок, – пробормотала она, протягивая ей телефонную трубку. – Тебе.

– Благодарю. – Хелена приложила трубку к уху. – Хелена Боденкамп.

Скучающий женский голос ответил:

– Здравствуйте, фройляйн Боденкамп. У меня для вас звонок из-за границы. Вызывающий абонент использовал пароль, для которого есть специальное разрешение. Могу я вас соединить?

– Да, пожалуйста, – поспешно сказала Хелена.

А потом… она услышала голос. Голос Артура. Далеко, сквозь шум, но это был он. Она узнала его уже по тому, как он произнес ее имя, когда сказал:

– Привет, Хелена.

Внутри у нее все сжалось, от тоски, от облегчения, от отчаяния.

– Привет, Артур, – выдохнула она. – Где ты?

– Да уж… В Рио-де-Жанейро. На самом деле.

– Все прошло хорошо?

– А как же, – ответил он. – Я до сих пор не могу поверить, что я здесь. Да, все получилось. Организовано по-немецки, вот так.

– А как… как твои дела? – с тревогой спросила она.

– Ох, – сказал он. – Хорошо. Да, да. – Засмеялся. – Хорошо. Я пока не знаю, что будет дальше, но… но девушки здесь очень красивые.

Это была та ключевая фраза, которую ждала Хелена. Она поручила Берте передать Мари и Отто, что они должны настрого приказать Артуру произнести именно эту фразу как сигнал о том, что все действительно прошло хорошо, а не какой-нибудь эсэсовец с пистолетом стоял рядом с ним и заставлял его лгать ей.

Теперь, когда она услышала эту фразу и наконец узнала, что он в безопасности, у нее камень с души свалился – и в то же время это разбило ей сердце. Внезапно у нее перед глазами снова пронеслись кадры, которые дядя Зигмунд однажды показывал им после своего путешествия по Южной Америке, все фотографии красивых девушек с соблазнительными взглядами, и Хелена спросила себя, что же заставило ее выбрать именно эту фразу в качестве условного сигнала.

Потому что, напомнила она себе, ни одному человеку не пришло бы в голову, что Артур произносит такие слова, чтобы известить ее о собственной безопасности. В тот момент это показалось ей хорошей идеей.

– Хорошо, – сказала она, чувствуя, что задыхается. – Тогда я спокойна.

– Я тоже. Да еще как. Голубое, бесконечное небо надо мной… как долго я его не видел? Солнце светит. И нет никакой войны. Никакой войны. Я… я не знаю, как тебе удалось все это устроить, но в любом случае я тебе бесконечно благодарен. Ты меня спасла.

– Всё в порядке, – ответила Хелена. – Я надеюсь, ты свыкнешься. Язык… климат…

– Все будет хорошо, – произнес он, замешкавшись. – Мне нужно идти. Было… было бы хорошо, если бы ты однажды приехала навестить меня.

У Хелены возник ком в горле.

– Я ничего не обещаю, – сказала она. – Если получится все устроить.

Затем линия оборвалась.

Хелена еще некоторое время держала трубку в руке, пока голос Артура все еще звучал в ее памяти. Потом она повесила ее, снова подняла и, когда отозвалась телефонистка, задавая обычные вопросы, произнесла:

– Хелена Боденкамп вызывает герра Лудольфа фон Аргенслебена.

– По какому поводу? – спросила женщина.

– По поводу его предложения о женитьбе, – сказала Хелена, чувствуя, что умирает.

61

После свадьбы Хелена с Лудольфом и тремя чемоданами, в которых находились все ее самые необходимые вещи, отправились в имение в Бранденбурге, где они должны будут жить. Каким-то образом Лудольфу удалось добиться снятия с нее всех обвинений, причем так, словно между прочим, как если бы случилось всего лишь глупое недоразумение. Она получила обратно свой старый телефон и, кроме того, последнюю зарплату, как если бы просто уволилась, а герр Адамек даже удосужился прийти в церковь и пожелать ей всего наилучшего и удачи.

То, как он это произнес, звучало как: «Вам понадобится все счастье мира, которое только удастся получить».

Перед отъездом Лудольф объяснил ей, какой дорогой они поедут, как называются города и районы, но Хелена забыла обо всем, когда уже они выехали из Берлина, и просто смотрела в окно на пейзаж, который казался ей совершенно чужим и безлюдным. Ужасно ровный и однообразный, равнина волнистых лугов, болотистые местности и местами озера, окруженные камышами, осокой и деревьями, выглядящими уставшими. Они проезжали мимо старых заброшенных деревень с великолепными каштановыми аллеями и сгорбившимися церквушками из серых камней, а затем снова мимо лугов, на которых паслись только одна или две овцы, а однажды и вовсе только одинокий осел, всегда охраняемые кем-то с винтовкой, мальчишкой или стариком.

Наконец они добрались до поместья, которое, насколько было известно Хелене, называлось «Замок Аргенслебен»: это название оказалось злой шуткой, поскольку «замок» был всего лишь скромным, хотя и крупным имением, где до войны занимались преимущественно коневодством. Главное здание с двумя боковыми флигелями обрамляло пустую площадку, на которой еще виднелись очертания омертвевших деревьев. Сухой бассейн бывшего фонтана в центре нее был заполнен песком, грязью и гнилыми листьями. Здания были большими, но с маленькими окнами, а кирпичные стены сплошь покрыты черной плесенью, которую, судя по некоторым следам царапин и штукатурки, не удавалось одолеть.

– Как только будет одержана победа в войне, – произнес Лудольф, показывая ей все во время первого обхода, – тогда все станет лучше.

В конюшне бесконечные ряды стойл для лошадей были сокращены до четырех, где стояли тощие, одинаково черные кобылы, которые постоянно озирались безумными взглядами и казались Хелене похожими на коней четырех всадников Апокалипсиса.

Комнаты в доме огромных размеров; скудный свет, проникавший через крошечные окна, терялся в них, так что все было окутано сплошными сумерками. Повсюду огромные шкафы из черного дерева, украшенные загадочной резьбой, а на стенах висели бесчисленные огромные картины маслом, изображавшие предков Лудольфа.

Значит, отныне она будет жить здесь. Комнату, которую она могла бы назвать своей, ей не выделили, зато выделили целый шкаф в супружеской спальне, где она может хранить свои вещи. Она снова встретилась с членами семьи Лудольфа, которые присутствовали в Веймаре на свадьбе и уже там не проявляли особой разговорчивости; здесь, в своей привычной обстановке, они выглядели еще более отталкивающе: мать Лудольфа, старуха, почти ничего не говорила, а только совершала ежедневные молчаливые прогулки по двору, одетая в черное и опирающаяся на палку, что придавало ей сходство с причудливым вороном. Или сестра Лудольфа Альма, удрученное горем, немногословное существо, командовала старыми слугами, которые, в свою очередь, носили винтовки, потому что присматривали за тремя французскими военнопленными, работавшими в имении. Троим мужчинам приходилось постоянно носить на ногах оковы, чье бряцание и шарканье слышались всегда.

Кроме того, там было много всевозможных поварих, домработниц, горничных, конюхов и прочих слуг, больше, чем Хелена видела в одном месте. И все же чувства, что она находится в человеческом обществе, не возникало. Когда Хелена спускалась утром к завтраку в столовую – так она делала всегда, когда не было Лудольфа, – остальные всегда обсуждали, где сейчас стоит «русский», и замолкали, как только Хелена входила, словно не знали, что их можно услышать и в коридоре. На обед чудовищно часто приходилось есть маленьких, неопределенных птичек в кислом коричневом соусе, кости которых были слишком мелкими, их невозможно было достать, и которые противно хрустели, если их раскусить: все, казалось, считали это лакомством, и только Хелена предпочитала картошку, какой бы твердой та ни была.

Во время одного из ознакомительных походов, предпринимаемых ею самостоятельно, Хелена обнаружила в гараже грузовик, нагруженный готовыми чемоданами, ящиками со съестными припасами, одеялами, палатками и боеприпасами: очевидно, эвакуационный багаж. Значит, беседовали не только о приближавшихся русских.

Хелена испугалась, вдруг заметив, что кто-то стоит у нее за спиной. Это была Альма, которая попросила:

– Не говори Лудольфу.

– Господи помилуй! – вырвалось у Хелены. Затем, успокоившись, спросила: – Но почему?

– Тот, кто готовится к побегу, уже не верит в окончательную победу. А это наказуемо.

Хелена разглядывала роскошный грузовик.

– Он действительно ничего не знает?

– Знает, – сказала Альма. – Но, если ему сказать, он уже не сможет делать вид, что ничего об этом не знает.

Хелена пообещала молчать, после чего Альма некоторое время молча изучала ее, а затем ушла, не сказав ни слова. Хелена заперла за собой дверь гаража, но у нее уже не было никакого желания продолжать свой ознакомительный поход: кто знает, на какие еще темные секреты она натолкнется?

Но каким бы зловещим и негостеприимным ни было ее новое жилище, самым неприятным аспектом ее новой жизни являлось то, что она была обязана предаваться тому, что Лудольф считал «ласками».

Его мужское достоинство выросло таким же кривым и обезображенным, как и все остальное тело, но работало как по команде, и, когда он был дома, не отказывал себе пользоваться им каждую ночь. Казалось, он считал физическое отвращение Хелены к нему девственной застенчивостью, которая со временем пройдет. Хелена просто все терпеливо сносила, совершала движения и издавала звуки, которые он, вероятно, ожидал от нее, и радовалась каждый раз, когда все заканчивалось и он отпускал ее. К счастью, Лудольф не был человеком, который после мог долго не спать или жаждал разговоров, наоборот, всегда сразу удовлетворенно переворачивался и засыпал.

В такие одинокие ночные часы она всегда думала об Артуре; о том, как чудесно было с ним, и о том, что она никогда его больше не увидит, никогда больше не услышит его голоса и даже не узнает, как у него дела. Это самое жестокое во всей ситуации. Да, она даже не знала, не отдал ли Лудольф приказ убить Артура после того, как только будет сделан решающий звонок! Почему-то ей казалось излишним доверять ему в подобных вопросах.

Ее первоначальный план был другим. Она предполагала выйти замуж за Лудольфа и некоторое время терпеть его присутствие, но только до тех пор, пока не подготовит все, чтобы тоже сбежать в Бразилию и остаться там с Артуром до конца своих дней. Это она просила передать и Артуру, опасаясь, что в противном случае он откажется участвовать в этом деле, к тому же тогда она думала, что все получится.

Но ничего не выйдет, это становилось все яснее, чем больше она размышляла.

Во-первых, чтобы покинуть пределы рейха, понадобится паспорт и, как она слышала, заявление об отсутствии возражений со стороны налоговой инспекции относительно того, что переселенческий налог не требуется или оплачен. Что касается паспорта, то такому человеку, как Лудольф, легко его заблокировать, как только он заметит, что она пропала. Да, это же будет его первой мыслью, для осуществления которой нужен всего лишь телефонный звонок в Главное управление имперской безопасности. А как получить заявление об отсутствии возражений, она не имела представления.

Во-вторых, переправа на корабле из Европы в Бразилию стоила денег, и к тому же билет нужно покупать заранее, поскольку подобные переправы весьма востребованы по самым разным причинам. Как это ей сделать? Поскольку наличных денег больше не существовало, купить билет втайне от Лудольфа невозможно. Хотя у нее по-прежнему оставался собственный счет, она уже знала, что, помимо прочего, у Лудольфа в подчинении отдел, проверяющий счета определенных людей на предмет необычных платежей; в настоящее время это уже можно сделать с помощью соответствующих компьютерных программ, которые надежно распознают и сообщают о необычных банковских операциях. И она была уверена – Лудольф следит и за ней; во всяком случае, после того, как она впервые пошла одна в деревню и выпила «Фанту» в мрачном маленьком трактире, он узнал и сказал, что от одной «Фанты» ничего не будет, но ей лучше там не есть, если она беспокоится о безупречном состоянии своего пищеварения.

Словом, она находилась под постоянным наблюдением и контролем и не знала никого, на чью помощь возможно рассчитывать. В таких обстоятельствах идея бросить Лудольфа и бежать в Бразилию была совершенно утопична. Лучше ей смириться со своей судьбой и приложить все усилия, чтобы извлечь из нее максимальную пользу.

* * *

Хелена предложила Лудольфу купить компьютер.

– Я могла бы немного работать из дома, – сказала она. – Для подстраховки, так сказать. Ведь после войны наверняка возникнет большая потребность в программировании.

Они сидели за завтраком. Лудольф протянул ей свою чашку, чтобы она налила ему кофе. Настоящий кофе, который он откуда-то раздобыл.

– У моей жены нет необходимости работать, – холодно сказал он.

– Да, конечно, – поспешила согласиться Хелена, – но, послушай, мне здесь нечем заняться, и…

– Когда у нас родится первый ребенок, дел у тебя будет больше чем достаточно.

Хелена тяжело сглотнула. Мысль, что она когда-нибудь забеременеет от Лудольфа, допускалась ею с содроганием.

– Но до тех пор…

– Мы делаем все, чтобы до тех пор оставалось не так уж много времени, – возразил Лудольф с усмешкой, от которой ей стало плохо. – Не так ли?

– Да, – неубедительно ответила она. – Это правда.

Может быть, ее спасет война. Может быть, линия фронта окажется здесь быстрее, чем ребенок. Возможно, им придется бежать на подготовленном грузовике.

– Кроме того, компьютер для частного использования теперь почти не достать, – продолжил Лудольф. – Все ресурсы брошены на войну. Боюсь, тебе придется довольствоваться своим телефоном. Неудобно выходить в глобальную сеть, знаю, но, по крайней мере, это возможно. Можешь заходить на форум, можешь созваниваться со своими подружками…

– Да, – послушно сказала Хелена, хотя ей хотелось крикнуть: «Но на нем нельзя набирать ПРОГРАММЫ!» – Всё в порядке.

С тех пор она действительно много времени проводила, разговаривая по телефону и просматривая Немецкий форум. Нашла группу для будущих матерей, которую, впрочем, пока только читала для того, чтобы подготовиться к неизбежному, и присоединилась к специальной группе для жен членов СС, в которой в основном жаловались на всю секретность и длительность часов работы. Хелена жаловалась со всеми, хотя долгие периоды, когда Лудольфа не было дома, стали лучшим аспектом ее новой жизни: но она предпочитала держать это при себе, потому как была готова поспорить, что Лудольф следит за ее деятельностью на форуме.

Время от времени она звонила Мари, но у той было мало времени – она ожидала второго ребенка, и так много работы, поскольку все работники ушли на фронт. Тем не менее у них все хорошо.

Приятно слышать голос подруги, и все же Хелена не позволяла разговорам затягиваться, потому что чувствовала себя скованной, не знала, записывает ли Лудольф ее телефонные звонки: иногда он делал замечания или задавал вопросы, которые звучали в ушах Хелены так, как будто он подслушивал, но не хотел этого признавать.

К счастью, Мари тоже была осторожна и не упоминала ничего лишнего. Но, конечно, так Хелена не могла выговориться о том, как ей на самом деле.

Она также разговаривала по телефону с матерью, но чаще всего та звонила сама, все еще воодушевленная, что ее дочь вышла замуж за знатного человека. Если Мари хотя бы догадывалась, что с ней не все в порядке, то мать Хелены не имела об этом ни малейшего представления, а с нетерпением ждала первого большого семейного торжества в «замке», лучше всего в связи с крещением первого внука. По такому случаю, не раз говорила она, графские фамильные украшения, которые она подарила Хелене на свадьбу, наконец-то пригодятся.

– В отношении ребенка пока никаких новостей, – ответила Хелена.

– Все будет хорошо, – говорила на это ее мать. – В любом случае мы приедем к вам в гости, как только война будет выиграна.

Хелене пришлось держать себя в руках, чтобы не вздохнуть.

– Да, – сказала она. – Так и сделайте.

Как только в войне будет одержана победа? Отсюда не складывалось впечатления, что это скоро случится. Из окон на северной стороне верхнего этажа Хелена время от времени видела воинские эшелоны, катившие на восток, длинные ряды печальных грузовиков, автомобилей для личного состава и гаубицы, которые ехали так медленно, как будто они точно знали, что их ждут одни невзгоды.

Чтобы хоть чем-то заняться, Хелена взяла на себя заботу о семейных захоронениях фон Аргенслебенов. Много снаряжения не требовалось – лейка, лопата и садовые перчатки, – и ты уже роскошно оснащен, – и потратить можно было сколько угодно времени, потому что число предков Лудольфа, изображенных на огромных портретах в главном доме и похороненных на местном кладбище в лучшем месте, было немалым. Так Хелена целыми днями занималась прополкой сорняков, пересадкой, обновлением или поливом цветов, очисткой надгробий от лишайников и птичьего помета и подобными делами. Спокойная, простая работа, за которой она была в полном одиночестве и могла спокойно предаваться своим мыслям – почти как во время программирования.

Кладбище также казалось ей местом, отстраненным от безумия остального мира. Здесь, среди мертвых, ее постепенно охватывало желание смерти, чтобы наконец прервать эту жизнь, которая так бессмыслена без любви. А любовь по-прежнему означала для нее и всегда будет означать только одно – Артур.

И здесь случилось так, что в один прекрасный день, подняв глаза к небу и сказав себе, что, если ее все равно больше ничего не держит в этой жизни, она вполне могла бы рискнуть и попытаться сбежать, чтобы попасть к Артуру.

* * *

Ей стало ясно, что для такого замысла в первую очередь нужно найти союзников.

Весьма кстати примерно в это же время Лудольф в один из вечеров объявил за ужином, что впредь ему придется уезжать все чаще и на больший срок. По тому, как он это сказал, Хелена уловила, что он испытывает смешанные чувства: с одной стороны – гордость за поставленные перед ним задачи, с другой – сопротивление, потому что эти задачи противоречили его личным целям.

– Но почему? – спросила Хелена, накладывая ему в тарелку, как он и ожидал, большой кусок мясного рулета. – У тебя появились новые должностные обязанности?

Он посмотрел на нее с благодарностью, как всегда, когда чувствовал себя понятым ею.

– Да, – ответил он. – Весьма деликатные.

Хелена неподвижно смотрела на него, когда он подыскивал слова, ожидала чего-то нехорошего.

– Ты знаешь, – сказал он, – что нашему народу пришлось принести большие человеческие жертвы. Даже если война скоро закончится, потери мучительно высокие. И, само собой, в основном именно молодые люди в расцвете сил отдали свою жизнь за Отечество, это означает, что после войны многие молодые женщины неизбежно останутся незамужними. Неприемлемое положение, учитывая необходимость как можно скорее восполнить потери. Вот почему рейхсфюрер решил расширить деятельность организации «Лебенсборн», чтобы даже незамужние матери могли спокойно воспитывать арийских детей. – Лудольф сложил руки. – Ну а от меня ожидается осуществление контроля за проектом.

Хелена на одно ошеломляющее мгновение почувствовала совершенно иррациональную ревность.

– От тебя ожидается в том числе и… помощь? Когда, скажем, возникнет потребность в мужчинах?

– Нет-нет, – быстро ответил Лудольф, – о чем ты подумала? Только арийцы с расовым статусом AAA или AA могут заниматься таким видом… деятельности. Нет, я должен контролировать строительные работы, выбирать подневольных работников, подписывать формуляры, организовывать меры безопасности и тому подобное. Не волнуйся.

Все еще удивляясь самой себе, Хелена спросила:

– А когда начинается?

– Завтра, – сказал Лудольф. – И я буду отсутствовать как минимум неделю.

В ту ночь Хелена, пока Лудольф совершал свою обычную попытку зачатия, размышляла о том, что она сделает, если забеременеет до того, как ей удастся сбежать. Сможет ли она тогда вообще бросить Лудольфа? Или же, в худшем случае, оставить с ним возможного ребенка?

Нет, ни за что, поняла она, как раз когда Лудольф, задыхаясь, исполнил супружеский долг. Она могла только надеяться, что ее тело продолжит отказываться забеременеть и она не окажется перед подобным выбором.

На следующее утро, после того, как Лудольф уехал со своим сопровождением, она составила список всех, с кем ей приходилось иметь дело в поместье. А потом занялась проверкой всех этих людей.

Конечно же, торопиться было нельзя. Напротив, чтобы добиться надежных результатов, ей придется потратить уйму времени – времени, которого у нее не было!

Не важно. В последующие дни Хелена искала возможности поговорить с глазу на глаз с каждым человеком из своего списка – с каждой помощницей по кухне, каждой горничной, каждым слугой. Не то чтобы ей легко это давалось – личные беседы, если они велись не с близкими подругами, всегда казались ей трудными и неловкими, – но она старалась сделать это настолько хорошо, насколько возможно, чтобы хоть на мгновение возникло нечто вроде доверия или даже симпатии.

Если это удавалось, она всегда спрашивала, немного понизив тон:

– Могу ли я кое в чем вам довериться?

Никто, как она со временем отметила, на такой вопрос не ответил «нет».

Так, кухарке Ильзе она по секрету сообщила, что ей ужасно не нравятся маленькие жареные птички.

С горничной Вильгельминой она простодушно поделилась впечатлением, что предок на портрете над лестницей, Бодо фон Аргенслебен, выглядит так, словно болел сифилисом.

Конюху Йоханнесу призналась, что ужасно боится лошадей.

Сестре Лудольфа Альме доверила тайну – в ее семье есть склонность к алкоголизму, которую тщательно скрывают.

И так далее. Придумывала что-то новое для каждого человека из списка и записывала напротив ключевую фразу. И после каждого своего признания она настойчиво просила: «Только, пожалуйста, не говорите об этом Лудольфу!» И каждый давал обещание.

Только с матерью Лудольфа ей не повезло. Однажды она подкараулила ее, пока та совершала одну из своих одиноких прогулок, но старуха только подозрительно спросила:

– Я вас знаю?

– Конечно, – с удивлением ответила Хелена. – Я Хелена. Ваша невестка. Жена Лудольфа.

– А кто такой Лудольф? – спросила женщина в черном.

– Ваш сын!

– О чем вы говорите? – Старуха замахала палкой так, что можно было испугаться. – Нет у меня никакого сына! Кто вообще станет рожать детей в такое безумное время?

Мать Лудольфа страдает старческим маразмом, поняла Хелена и вычеркнула ее имя из списка. От нее никакой помощи не дождешься.

Теперь она стала ожидать возвращения Лудольфа.

– Я слышал, ты не любишь мясо этих птиц? – говорил он, к примеру. – Жаль. Их легко поймать, и они питательны. Вынужденная мера, конечно, но могло быть и хуже.

На что Хелена заверила, что это недоразумение; просто кухарка так обожает мясо таких птиц, а ей пришлось сказать, что для нее это не самая любимая еда. Ответом Лудольф был вполне удовлетворен, а Хелена при первом удобном случае вычеркнула Ильзу из своего списка.

Когда Лудольф остановился перед упомянутой картиной и сказал, что его предок был известен необычайным здоровьем и, кроме того, всю жизнь был верен своей жене, она вычеркнула горничную Вильгельмину.

Когда Лудольф спросил, не желает ли она научиться ездить верхом, поскольку он знаком с очень хорошим инструктором по верховой езде, Хелена уговорила его дождаться окончания войны и вычеркнула имя конюха Йоханнеса.

А когда Лудольф прямо-таки с возмущением спросил:

– Альма сказала, что в твоей семье были случаи алкоголизма – это правда?

Хелена поклялась, что это всего лишь глупая шутка, и также вычеркнула имя своей золовки.

Игра продолжалась на протяжении нескольких месяцев и закончилась тем, что она вычеркнула все имена из списка. Она не найдет никаких союзников в имении «Аргенслебен». Все обо всем докладывали Лудольфу.

Отчаяние, охватившее Хелену впоследствии, оказалось неожиданно сильным – возможно, потому, что во время многочисленных бесед она переживала минуты откровений и снова начинала надеяться. Она вновь спряталась на кладбище, где могла быть предоставлена сама себе, орошала могилы, обрывала засохшие лепестки и завидовала мертвым, потому что у них жизнь уже позади.

* * *

Однажды к Хелене обратилась служительница кладбища, худая женщина с обветренным лицом, испещренным тысячами морщин, и длинными седыми волосами, собранными на затылке простой резинкой.

– Я часто вас здесь вижу, – сказала она, уперев грязную руку в бедро. – Десятилетиями никто не заботился о могилах семьи, и теперь вдруг вы этим образцово занимаетесь.

Хелена посмотрела на нее с неловким чувством, как будто ее поймали на чем-то запретном.

– Мне больше нечего делать, – призналась она.

– Полагаю, вы жена Лудольфа?

– Да, – сказала Хелена, чувствуя, что ее лицо рассказало женщине всё так же красноречиво, как и та на нее посмотрела.

Но в ее взгляде чувствовалось тепло.

– Я только что заварила себе чай в служебном помещении. Хотите выпить чашечку?

В такой момент и в подобной ситуации устоять было невозможно.

– С удовольствием, – ответила Хелена.

Служебное помещение представляло собой тесное пространство рядом с кладбищенской часовней, сильно натопленное огромной кованой печью, на которой кипел чайник с чаем. На древнем письменном столе стояли телефон и платежное устройство, самодельная полка прогибалась под вековыми, запыленными папками и тетрадями, а оставшееся пространство занимали два стула.

– Мне всегда приходится быть начеку – вдруг они заберут у меня печку, чтобы переплавить в пушки, – сказала женщина, наливая чай из красного эмалированного металлического чайника в две неодинаковые чашки. – Чай я сама смешала из собранных луговых трав. На вкус ужасный, но у меня есть много коричневого сахара.

Они сосредоточенно размешивали его в чае до тех пор, пока он не стал на удивление сладким, и Хелена вспомнила, как в детстве сидела на кухне у Йоханны и та утешала ее таким же сладким чаем, когда она поссорилась с Армином или разодрала коленку.

– Меня, кстати, зовут Вальтрауд, – сказала женщина. – Вальтрауд Клюгер, если точнее. Я слежу за кладбищем с тех пор, как кладбищенский садовник ушел на войну. Вернее, с тех пор, как его забрали. Он не был настолько глуп, чтобы отправиться туда добровольно.

– Хелена, – произнесла Хелена. – Хелена фон Аргенслебен.

Женщина посмотрела на нее.

– И как долго?

– Что, простите?

– Имею в виду, как долго вы уже женаты.

– О… Девять месяцев, примерно.

Еще один испытующий взгляд.

– Вы не выглядите особо счастливой, если позволите мне сделать такое замечание.

У Хелены внезапно возник ком в горле, и она не смогла ничего ответить.

– Честно говоря, – продолжала Вальтрауд, – меня бы потрясло, если бы это было не так. – Она подняла чашку, сделала глоток чая.

Хелена прошептала:

– Да, так и есть.

Вальтрауд ничего не сказала, только продолжала потягивать чай и смотреть на нее. В ее взгляде было такое явное предложение выслушать ее, открыто, доброжелательно и без осуждений, и Хелену буквально прорвало, она рассказала ей все: что брак с Лудольфом всего лишь сделка, чтобы увезти ее любовника, дезертира, в безопасное место; что она страдает, не зная, как у него обстоят дела, и понимая, что больше никогда его не увидит, и что в этом браке она чувствует себя чуть ли не племенной кобылой.

– Не знаю, как долго я еще выдержу, – призналась она наконец. – Я бы уже хотела умереть.

Когда она это произнесла, она обнаружила себя в объятиях незнакомой женщины, не в состоянии вспомнить, когда и как она там оказалась. Испуганно вздрогнув, она высвободилась из объятий, упала на стул и обеими руками вытерла слезы с глаз и щек.

– Извините. Я… я не должна была…

– Со мной каждое слово в безопасности, дитя мое, – сказала Вальтрауд, спокойно наливая чай. – Здесь у нас в округе жили четыре еврейские семьи. Никто из них сегодня не находится в лагере, им всем удалось сбежать за границу. И Лудольфа безгранично раздражает, что он не знает, кто за этим стоит.

Хелена широко раскрыла глаза.

– Вы?

Вальтрауд наклонилась вперед.

– Положа руку на сердце – вы этого хотите? Бросить мужа и бежать к своему любимому в Бразилию?

– Ничего не выйдет, – со вздохом ответила Хелена. – Лудольф в мгновение ока заблокирует мой паспорт. Я даже не знаю, где можно получить разрешение на выезд. А если забронирую переправу на корабле, Лудольф это заметит, как только заглянет в наши счета!

Вальтрауд очень-очень медленно покачала головой.

– Я только задала вам вопрос, – тихо сказала она. – Если ваш ответ на него: «Да, я хочу», я точно скажу вам, что делать.

62

Хелена плохо спала в ту ночь, терзаемая страхом, что может попасть в ловушку. Но потом она вспомнила, что и так уже долгое время сидит в ловушке и что тому, кто хотел бы умереть, нечего терять, и это осознание развеяло страх, и она заснула, чтобы проснуться только поздно утром.

Днем, в условленный час, она снова оказалась на кладбище. Когда чай был налит, она достала матерчатый мешочек и разложила его содержимое, драгоценности матери, перед служительницей кладбища.

– О, – сказала та, – выглядит лучше, чем я ожидала. – Взяла в руки отдельные украшения и подняла вверх, испытующе разглядывая. – Ваш муж хорошо знает эти украшения?

– Нет, – ответила Хелена. – Только моя мать.

– Очень хорошо. Тогда нам нужно раздобыть имитацию, это сэкономит время. – Она отложила в сторону серьги с изумрудами и тяжелый золотой браслет. – Думаю, будет достаточно. Итак – вы поняли, как все будет происходить?

– Вы продадите драгоценности, и…

– Нет. Я подыщу потенциальных клиентов. Это займет месяц-два, а может, и три. Я не скажу вам, кто их возьмет, но заинтересованное лицо оплатит взамен переправу на корабле и билет на поезд до Роттердама. И то и другое он купит, как только все приготовления завершатся и будет установлена дата. Самое главное, все покупки пройдут через его банковский счет, без какого-либо отношения к вам. Даже задним числом невозможно будет установить связь.

– Но, – возразила Хелена, – мне ведь понадобятся документы? Я не думаю, что пересечь границу с моим паспортом…

– Вы, конечно, получите паспорт на другое имя, – сказала Вальтрауд. – Больше вам ничего не понадобится. В том числе разрешение на выезд. Оно необходимо только евреям.

– Паспорт на другое имя? Но где вы его достанете?

Вальтрауд усмехнулась.

– У нашего старого пастора. Мало кто знает, но пасторы по-прежнему имеют право выдавать удостоверения личности.

Хелена не верила своим ушам.

– Но… он это сделает? Удостоверение личности на фальшивое имя? Разве это не… выдача фальшивых документов?

– О, он делал так много раз. И каждый раз это доставляло ему прямо-таки чертовское удовольствие.

* * *

Некоторое время спустя, после того, как Вальтрауд дала ей сигнал, что можно начинать, Хелена однажды утром затеяла ссору с Лудольфом, потребовав, чтобы он сказал ей, когда в следующий раз точно будет долго отсутствовать.

– Зачем тебе это знать? – подозрительно спросил он.

– Тогда я на несколько дней поеду к родителям, – заявила она нарочито раздраженным голосом. – И я должна заранее договориться. – И, прежде чем Лудольф успел ответить, жалобным тоном добавила: – Разве ты еще не заметил, что моя мама с нетерпением ждет, чтобы мы пригласили ее сюда? Спрашивает меня об этом каждый раз, когда я разговариваю с ней по телефону!

Она застала его врасплох, это было очевидно. Он нервно моргнул и ответил:

– Это… это не очень хорошая идея. Русские стоят всего в нескольких сотнях километров. Так что может произойти все что угодно.

– Поэтому я и хочу поехать в Веймар, – твердо сказала Хелена. – Так я отложу ее приезд на некоторое время. Кроме того, – она глубоко вздохнула, – воспользовавшись случаем, хочу, чтобы мой отец осмотрел меня.

– Осмотрел? – Лудольф посмотрел на нее прямо-таки овечьим взглядом. – Зачем? Ты болеешь?

– Нет, – ответила Хелена, – но мы уже скоро год как женаты, а я все еще не беременна. Это ненормально.

На его лице чередовались недоверие и надежда.

– Разве нет?

– Совсем нет. В среднем все должно произойти не позднее чем через шесть месяцев, – объяснила Хелена, стараясь показать, что она разбиралась в предмете более подробно, чем на самом деле. – И уж точно нельзя сказать, что ты был ленив в этом отношении.

Лудольф усмехнулся настолько же криво, насколько и гордо.

– Верно. Действительно нельзя так сказать. Да, это хорошая мысль. – Он вытащил свой телефон, открыл календарь и начал листать. – Итак, сейчас посмотрим… – Его лицо омрачилось. – Хм, хорошо, что я заглянул. Мюллер снова впихнул встречу, не сказав мне ни слова, идиот.

– Это проблема? – спросила Хелена, внезапно испугавшись.

– Нет-нет, речь всего лишь о совещании. – Лудольф продолжил листать. – Вот. 20 января мне нужно быть в замке Обервайс у Гмундена. Это в рейхсгау Верхний Дунай, там я пробуду минимум десять дней. – Он поднял голову. – Можно ли что-то сделать в таком случае? Я имею в виду, если это… по медицинским причинам?

– Кучу всего, – ответила Хелена наигранным грудным голосом, выражающим убежденность, как ей казалось. – Нужно только точно узнать, в чем дело.

– Хорошо, – обрадовавшись, сказал Лудольф. – Хорошая идея. Поезжай.

В тот же день Хелена отправилась на кладбище, чтобы сообщить Вальтрауд о намеченном сроке. Когда та сообщила ей, что все в порядке, Хелена принялась организовывать поездку в Веймар. Она купила билеты туда и обратно и позвонила матери, однако постаралась не называть конкретную дату и дала понять, что ее приезд может сдвинуться на пару дней. Чтобы родители не хватились ее или даже не обратились к Лудольфу до тех пор, пока она не окажется в открытом море и, следовательно, вне досягаемости.

* * *

В тот день, когда Лудольф, как и предполагалось, уезжал в Гмунден, он взял с нее обещание немедленно позвонить ему, как только что-то выяснится после медицинского осмотра.

У Хелены, которая последние несколько дней жила в постоянном напряжении, перехватило дыхание. Не хватало еще, чтобы он додумался то и дело названивать ей!

– Так быстро ничего не выяснить, – наконец ответила она, стараясь вложить в свой голос всю авторитетность сведущей дочери врача. – Сначала нужно дождаться результатов лабораторных исследований, а потом уже проводить дальнейшие осмотры.

Конвой, заезжавший за ним, как обычно, уже ждал. Полдюжины мужчин в черных мундирах, неподвижно стоявших по стойке смирно.

Лудольф испытующе взглянул на Хелену.

– Ладно, – сказал он наконец. – Кто знает, может быть, сегодня ночью все получилось и мы совершенно напрасно беспокоимся?

– Да, – спокойно сказала Хелена, – Кто знает?

Она смотрела ему вслед, как он садился в один из трех черных лимузинов и как машины уезжали, становились все меньше и меньше и наконец скрылись из виду. Неужели она видела Лудольфа в последний раз? От этой мысли ее всю затрясло от облегчения – и страха, что что-то все еще может пойти не так.

Затем она сразу начала упаковывать вещи. Взяла самый маленький из своих чемоданов, потому что не знала, как долго и как далеко ей придется его нести, и остальные были бы подозрительны для короткой поездки к родителям. Упаковала самую износостойкую, прочную одежду, которая казалась ей подходящей для тропического климата, а также оставшиеся украшения. При необходимости она сможет обменять их на деньги, добравшись до пункта назначения, потому что Лудольф, без сомнения, к тому времени заблокирует ее платежную карту. И, наконец, что не менее важно, забрала из тайника документы, которые раздобыла ей Вальтрауд: билет до Роттердама (в один конец), круиз из Роттердама в Рио-де-Жанейро (отдельная каюта без окна на корабле «LIBERTAD[6]»), запасной паспорт, выданный на имя Лоры Беккер, церковное свидетельство о крещении на то же имя и, наконец, потрепанное письмо, приглашение бразильской торговой компании, обещавшей ей должность программистки на ломаном немецком языке: компания, заверила Вальтрауд, действительно существует, но если кто-то попытается туда позвонить, то нарвется на людей, говорящих только по-португальски.

Один из слуг отвез Хелену на вокзал. Альма настояла на том, чтобы сопроводить ее: неужели Лудольф поручил ей присматривать за ней? Вполне возможно, подумала Хелена.

Поезд опаздывал. Когда Альма заметила, что Хелена нервничает, она сказала:

– Ничего страшного. У тебя достаточно времени, чтобы пересесть на другой поезд в Берлине.

– Да, верно, – подавленно ответила Хелена.

Верно в отношении поезда до Веймара, но это не относилось к железнодорожному сообщению с Роттердамом!

Поезд наконец прибыл, выпустив в небо такое огромное облако пара, будто изо всех сил старался наверстать упущенное. Сам поезд был коротким, состоял всего из двух вагонов за тендером, которые к тому же оказались полупустыми. Некоторые стекла были повреждены и кое-как заклеены картоном.

– Счастливого пути, – пожелала Альма, когда Хелена поднималась по ступенькам в вагон.

– Спасибо, – ответила она и подумала: «Если бы ты только знала!»

Подыскала себе место у одного из неповрежденных окон, и, когда поезд тронулся, оглянулась на свою золовку, неподвижно стоящую на платформе как силуэт, и сочла мысль, что видит и ее тоже в последний раз, ничуть не печальной.

До Берлина поезд практически компенсировал свою задержку. Когда они приехали, Хелена уже из окна заметила на платформе мужчину, о котором ей сообщила Вальтрауд: получивший увечье на войне, с одной рукой, в ярко-красной вязаной шапке и со шрамом, частично скрытым бородой.

Она быстро вышла, подошла к нему и спросила:

– Герр Шмидт?

Он отреагировал с задержкой, вероятно, потому, что на самом деле его звали не Шмидт.

– Фрау Беккер, я полагаю? – спросил он, хватаясь за шапку оставшейся у него рукой, словно тот, кто привык к подобному приветствию.

– Да, – ответила Хелена. – Вальтрауд все мне объяснила. Я даю вам…

– Незаметно, – перебил он ее, поглядывая налево и направо.

Но никто не обращал на них внимания. Наверняка его считали нищим, а ее – подающей милостыню.

По совету Вальтрауд Хелена взяла газету, в которую незадолго до приезда завернула свой телефон, так что теперь, когда она положила пакет в руку мужчины, все выглядело так, будто она давала ему ломоть хлеба.

Он быстро сунул его в карман пальто, кивнул и сказал:

– Всего хорошего.

– Спасибо, – ответила Хелена и вдруг почувствовала, что действительно все будет хорошо.

Мужчина сейчас сядет в поезд до Веймара по билету в ее телефоне. Оказавшись там, подойдет к окошку на вокзале и распечатает обратный билет – об этом можно попросить, если, например, телефон пришлось оставить в ремонте или подобных ситуациях, – затем где-нибудь спрячет телефон, в идеале – в грузовике, направлявшемся на юг, в Италию или бывшую Австрию, а сам с распечатанным билетом поедет обратно в Берлин. Поскольку Лудольф, заметив ее исчезновение, несомненно, первым делом начнет отслеживать ее телефон, то таким образом он на некоторое время будет введен в заблуждение.

Все это Хелена обсудила с Вальтрауд, и все это снова пронеслось у нее в голове, пока она спешила к железнодорожному пути, где уже ждал поезд до Ганновера и Оснабрюка.

«Вот и случилось», – подумала она, входя в вагон. Теперь пути назад нет. Садясь в этот поезд, она переступала порог новой жизни и могла только надеяться, что все пройдет хорошо.

В поезде все места были заняты, к тому же в коридорах толпилось множество пассажиров без резервации места. Было много солдат, но также предпринимателей, а среди них много иностранцев. Хелена удивилась, как такое возможно во время войны, но она слишком нервничала и была напряжена и в то же время в большей степени старалась не показывать свою нервозность, чем основательно размышлять на эту тему.

Вскоре после отправления поезда по вагонам прошлась железнодорожная полиция, проверяя документы пассажиров; так Хелена впервые воспользовалась фальшивым паспортом – он не вызвал никаких подозрений.

Позже пришла проводница, чтобы проверить билеты, коренастая женщина с соломенно-русыми косами и раздраженным выражением лица.

– Э-э, – вырвалось у нее, когда Хелена протянула билет, – распечатанный билет? У меня такого давно не было. Сначала мне нужно найти щипцы. Я вернусь, подождите.

Так Хелена ждала, сидя с билетом в руке и чувствуя, что все наблюдают за ней и задаются вопросом, кто она такая. Но больше ничего не происходило, пока через полчаса не появилась проводница и без слов пробила компостерными щипцами ее билет.

В Ганновере большинство пассажиров вышли, но зашел итальянец с замасленными волосами и маслянистой улыбкой, у него было зарезервировано место напротив Хелены. Он сразу же принялся заигрывать с ней, и поскольку она отвечала только односложно и не обращала внимания на его неуклюжие комплименты, то он становился все более назойливым.

Ей нужно как-то от него избавиться. Но как?

В конце концов у нее появилась идея просто начать кашлять. Кашлять и кашлять, как следует, – еще со школьных лет она хорошо помнила, как это делается. Когда через некоторое время он смотрел на нее скорее раздраженно, чем романтично, она прервала кашель, наклонилась вперед и сказала:

– Извините. У меня был туберкулез в течение трех лет, но я вылечилась. – Еще один приступ кашля не мог навредить драматическому эффекту. – Не волнуйтесь. Врачи заверили меня, что я больше не заразна.

Она продолжала кашлять, в то время как глаза мужчины становились все больше и больше. Наконец, не говоря ни слова, он пересел на свободное место в дальнем конце вагона, а когда она позже взглянула на него между сиденьями, он все еще был занят тем, что протирал платком каждый квадратный сантиметр своего костюма.

Впоследствии она сказала себе, пусть это и было весело, но маневр был довольно рискованный. Что, если бы мужчина поднял тревогу и обратился к проводнице, а та вызвала кого-нибудь из эпидемиологического управления? Все ее планы нарушились бы.

Но ничего подобного не произошло. Она прибыла вовремя и села в поезд до Роттердама, который отправился с точностью до минуты. Внутри было довольно пусто, купе было полностью в распоряжении Хелены. На улице уже темнело. Теперь осталось недолго. Наверное, можно позволить себе небольшой вздох облегчения.

Вероятно, не следовало так делать, потому что вскоре поезд вдруг стал замедляться и замедляться и наконец остановился на свободном пути, посреди бесконечной пустоши.

Что бы это значило? Хелена открыла окно, выглянула наружу. На горизонте что-то светилось, как будто там пожар, в небе дергались светящиеся следы яростного зенитного огня, и даже можно было представить, как тут и там в ночном небе появляются очертания самолетов.

Чрезвычайно взволнованная, Хелена вышла из купе и отправилась на поиски молодой румяной проводницы, которая пробила ее билет, не устраивая из этого представление.

Она нашла ее в соседнем вагоне, с телефоном у уха.

– Я не знаю, – сказала она, хотя Хелена даже не задала вопрос. – Они никогда не говорят нам о том, что происходит. – Она прислушалась к телефону, что-то ответила по-голландски, а затем завершила разговор: – Нас перенаправляют.

– А как это отразится на нашем прибытии в Роттердам? – спросила Хелена.

– Он думает, мы опоздаем на час, – сказала проводница, не пояснив, кого имела в виду.

Позже на час. Ну, еще ничего.

Только… час спустя они по-прежнему стояли на том же месте. А когда поезд пришел в движение, он поехал назад!

Хелену пронзила ледяная дрожь. Она ведь не пропустит корабль?

А если все-таки да? Что тогда она будет делать? Она не знала. Попыталась построить планы на такой случай, определить порядок действий, выделить различные случаи, вспомнить схему набора, применимую к похожей ситуации, но ей ничего не приходило в голову. Ее мозг словно парализовало, а все тело охватила дрожь, которая не хотела ослабевать. Так просто не могло случиться! Потому что это было бы так несправедливо!

Она вспомнила Мари, которая верила в доброго Бога, хранящего ее, и завидовала ей.

И тем не менее они ехали. Иногда медленно и нерешительно, так, словно поезд не доверял рельсам, по которым катился, затем снова быстро и уверенно.

В какой-то момент вновь появилась проводница и сказала:

– Сожалею. Вероятно, мы опоздаем в Роттердам на три часа.

– Три часа! – в ужасе повторила Хелена.

Она начала подсчитывать. Если они опоздают не более чем на три часа, то все еще могло получиться. С натяжкой, но могло получиться.

– Произошел налет английской авиации на железнодорожном узле, – рассказала женщина. – Но они их обратили в бегство, и теперь мы на другом пути. Машинист делает все, что может.

В Роттердам приехали непроглядной ночью, на два часа и пятьдесят минут позже, чем было предусмотрено расписанием. Поэтому план Хелены отправиться в порт пешком, чтобы не оставлять денежного следа, провалился. Она взяла такси, ей посчастливилось его поймать, и сказала себе, что это вполне уместно, поскольку портативные платежные устройства изначально хоть и сохраняли списания, но не передавали их в Рейхсбанк до тех пор, пока не подключались к глобальной сети. Так что, если повезет, до завтрашнего утра поездка на такси не отразится на ее счете – а к тому времени она уже давно будет за пределами германских территориальных вод!

Внезапно появились полицейские, грузовики, военный транспорт, и они оказались в пробке.

– Мы можем ехать побыстрее? – попросила Хелена.

Таксист, на вид далеко за шестьдесят, вздохнул.

– Делаю все возможное, фройляйн.

Хелена глянула на часы на приборной панели и ужаснулась. До отплытия корабля оставалось всего полчаса!

Это не могло быть правдой. Она поспешно достала подтверждение своего круиза, проверила время – и только сейчас прочитала текст в самом низу: «Чтобы обеспечить беспрепятственный выход в море, необходимо, чтобы все пассажиры были на борту как минимум за 1 час до отплытия».

Значит, она уже опоздала!

Она почувствовала себя невероятно несчастной.

– Пожалуйста, – воскликнула она. – Я опаздываю на корабль!

– Нет-нет, – сказал таксист. – Они дождутся.

Хелена читала дальше: «Мы обращаем Ваше внимание на то, что наши корабли НЕ дожидаются опоздавших пассажиров!»

Вот, наконец, движение снова восстановилось. Такси рвануло вправо, прошмыгнуло мимо солдат, бронированных машин и зенитных орудий, спускаясь к порту.

– Куда? Какой причал?

– Номер 3, – воскликнула Хелена, полная надежды на чудо. – «LIBERTAD».

– Хорошо, – ответил водитель. – Он все еще там, видите?

Действительно. Корабль виднелся издалека, огромный корпус, освещенный прожекторами, каждая буква названия размером с дом и множество светящихся точек вдоль корпуса: изнутри освещенные люки кают.

Барьер преградил путь такси. Хелена торопливо заплатила, нетерпеливо ожидая, когда же наконец на приборе загорится зеленая лампочка и она сможет забрать свою карточку, затем выскочила из машины и поспешила, держа в руке чемодан и радуясь, что он такой легкий, через ворота на площадку перед трапом.

Рядом с трапом находился небольшой билетный киоск на колесах, в котором сидел мужчина и перебирал бумаги в тусклом свечении лампы. Когда она приблизилась, он заметил ее и посмотрел с ужасно грустным выражением лица, как будто ему сейчас придется сказать, что, к сожалению, она опоздала и он уже не может пустить ее на борт.

Нет, верно? Он этого не скажет. Она уже здесь, и корабль еще не уплыл, ей остается всего лишь подняться по трапу, и все будет хорошо…

Наконец она добралась до стеклянной будки, поспешно вытащила свои документы и, с трудом переводя дух, пробормотала в зарешеченное отверстие:

– Беккер. Лора Беккер. Рейс в Рио. Извините, но мой поезд опоздал на три часа…

Мужчина смотрел на нее все еще таким же ужасно грустным взглядом. Потом поднял окошко, протянул руку и сказал:

– Покажите документы.

Хелена протянула ему подтверждение круиза и паспорт. Он изучил, непрерывно кивая, и несколько раз провел рукой по всклокоченным волосам.

В этот момент Хелена услышала позади себя шаги, а когда обернулась, увидела двоих мужчин в темных кожаных плащах, словно выросших из-под земли. Эсэсовцы, она сразу поняла. У них не было никаких отличительных знаков, но в этом не было необходимости. Хелена видела достаточно много эсэсовцев, чтобы безошибочно опознать их.

– Фрау фон Аргенслебен, – сказал мужчина, стоявший справа от нее. – Вы арестованы. В ваших же интересах не оказывать сопротивления.

63

Тюремные камеры как-то все походили друг на друга, даже если были по-разному оборудованы. Эта представляла собой клетку, как для дикого животного, и была одной из трех одинаковых камер, находившихся в большом побеленном подвале, в котором оставалось еще достаточно места, где могла бы собраться сотня людей, чтобы наблюдать за заключенными. К счастью, Хелена была единственной узницей, и место оставалось свободным: похоже, никто не собирался иметь с ней дело. Ее даже не допросили. Двое эсэсовцев всего лишь забрали ее, не сказав больше ни слова, не реагировали на вопросы Хелены во время поездки, поместили ее в камеру, заперли, а затем ушли. Чемодан забрали с собой.

Также и в это утро полоска дневного света упала на рассвете через узкое подвальное окно прямо на нары Хелены и разбудила ее. Она сразу же поднялась, села и уныло уставилась на окружавшие ее прутья решетки. Она озябла от ночной прохлады, у нее не было никакого одеяла, только пальто.

Нары, привинченные к подвальной стене, были с тонкой набивкой и покрыты резиной, которая крошилась по краям. Поверхность казалась такой грязной, что Хелена старалась как можно меньше прикасаться к ней.

Остальная обстановка камеры состояла из жестяного ведра с крышкой в углу и крана, из которого вода только капала. После прибытия, когда стало ясно, что ей придется провести здесь ночь, Хелена немного умылась, но не стала пить эту воду, хотя и испытывала сильную жажду и голод, поскольку от нервозности за весь день почти ничего не съела.

На следующий день около полудня молодой парень с соломенно-русыми щетинистыми волосами принес ей немного поесть, хлеб и суп. Он был в форме и с повязкой со свастикой на руке, и он не сказал ни слова.

Ночью ей пришлось превозмочь себя и воспользоваться ведром. Затем она осторожно закрыла крышку и поставила ведро в самый дальний угол камеры, но все равно не было спасения от омерзительной вони, исходившей от него.

Во всяком случае, ей так казалось.

Вот и настал уже второй день. Странно – она была совершенно спокойна. Единственный вопрос, который ее занимал, заключался в том, как долго ей придется пробыть здесь, прежде чем что-то начнет происходить. Но в остальном… Она попыталась. И она сделала все возможное. Это немного утешало, даже если в конечном счете ничего не вышло. По крайней мере, она попыталась, по крайней мере, она сделала хоть что-то.

Из глубины, оттуда, где лестница исчезала в тени, время от времени доносились голоса. Этим утром их было больше, чем вчера, и они звучали более взволнованно и громко, пусть даже Хелена не могла разобрать ни слова. А еще казалось, что там работал телевизор: столь напыщенно звучали только дикторы еженедельных и ежедневных новостей.

В какой-то момент голоса там, наверху, в темноте, закричали все разом: «О-о-о!», как будто транслировался футбольный матч и только что забили решающий гол.

После они и вовсе не могли успокоиться. Накануне примерно в это же время приходил блондин, чтобы забрать пустую миску с ложкой, но сегодня он, похоже, не собирался это делать.

Внезапно раздался выстрел. Хелена вздрогнула, вынырнула из сумрачного полусна, в котором проводила бо́льшую часть времени, прислушалась. Что там произошло? Революция? Бунт?

Потом услышала звон бокалов и смех и поняла – там только что выстрелила пробка шампанского. Что-то праздновали.

И забыли о ней. Когда наступила ночь, миска все еще стояла на месте, в то время как вечеринка наверху была в самом разгаре. По зданию эхом прокатывался веселый смех, вниз проник сигаретный дым, запах пива – и аромат жареного мяса.

Хелена почувствовала сильный голод. Она не могла иначе, как встать, пнуть решетчатую дверь и изо всех сил начать трясти ее, ничего тем самым не добившись. Затем опустилась на корточки и осмотрела замок поближе, как уже делала накануне – и при лучшем свете, – но безрезультатно. Это не пароли угадывать, здесь поможет только подходящий ключ, ключ из металла. Без него она в ловушке как зверь, и останется в ней, не имея никаких шансов освободиться своими силами.

Она снова опустилась на нары и почувствовала себя неудачницей, а еще – грязной, липкой и жалкой.

А главное, у нее не было объяснения, что, собственно, произошло.

* * *

На следующее утро пришел Лудольф. Один.

Дым, запах пива и жареной еды за ночь исчезли. Вечеринка в какой-то момент закончилась, но когда, Хелена не заметила, и кому-то, похоже, пришла в голову идея все основательно проветрить.

Лудольф остановился в двух шагах от решетки и смотрел на нее отсутствующим взглядом. На нем был длинный черный кожаный плащ и, как обычно, никаких знаков различия.

Хелена выдержала его взгляд молча и неподвижно. Она тоже не знала, что сказать.

Наконец Лудольф вздохнул и произнес:

– Неужели ты действительно думала, что тот, кто может вывезти дезертира из страны, не сможет предотвратить побег жены?

Хелена почувствовала, как опускаются ее плечи, словно ослабевают под огромным весом.

– Он – любовь всей моей жизни, Лудольф, – произнесла она, внезапно охваченная безумной надеждой, что он поймет и войдет в ее положение. – Что я должна была делать?

– Я тебе скажу, что ты должна делать, – ответил Лудольф резким тоном, который сразу же разрушил все ее надежды. – Ты должна пойти со мной и выполнять свои обязанности как жена, мать и как немка. Все просто.

Она смотрела, как он достает из кармана пальто связку ключей.

– Как ты меня нашел? Что я сделала не так?

Он взвесил в руке связку ключей.

– Ты хочешь сказать, помимо того, что злонамеренно бросила своего мужа?

– Помимо того, да. – Хелена встала и приблизилась к нему. Она чувствовала, что он по-прежнему желает ее, несмотря ни на что. И знала, что именно это спасло ее от худшего. Но его физическая близость по-прежнему ей противна, была чем-то, что она выносила только с трудом. – Пожалуйста – теперь ты можешь мне все рассказать. Я не понимаю, и это сводит меня с ума.

Лудольф разминал в руке связку ключей, издавая металлический скрежет.

– На Центральном вокзале Берлина работает проект по распознаванию лиц с использованием компьютеров, – наконец неохотно начал он. – Данные поступают в большую компьютерную сеть в берлинском районе Лихтенберг, которая называется ТПИО. Система распознала тебя, и, когда увидела, что ты садишься в поезд, отличающийся от того, на который у тебя билет, она подняла тревогу. Было нетрудно выяснить, что на таком поезде можно добраться до Роттердама, откуда в этот же вечер должен отправиться корабль, где забронирована каюта для женщины, которой вообще-то не существует.

Хелена была ошеломлена.

– ТПИО? Проект доктора Данцера! Я работала над ним!

Лудольф удивленно поднял брови.

– Ну, тогда ты лучше меня понимаешь, как все работает.

– Но, – воскликнула Хелена, – как же пропускная способность? Ее же не хватит! Распознавание лиц – невероятно трудоемкое дело. Система просто не сможет их все обработать!

– Она это и не делает. Пока что наблюдение ограничивается списком людей, за которыми необходимо следить.

Хелена поняла.

– В котором я тоже числюсь.

– Конечно. Я с самого начала подозревал, что ты попытаешься последовать за своим Артуром в Бразилию.

Он сунул ключ в замок.

– Но теперь система будет расширяться. Еще немного, и она сможет следить за всеми немцами и в конечном итоге за всем миром.

Хелена насторожилась. То, как он подчеркнул слово «теперь», прозвучало несколько странно.

– Теперь? Почему теперь? Что это значит?

Лудольф отпер замок, открыл дверь камеры.

– Ах да. Ты же еще не знаешь. Война закончилась. Мы победили.

* * *

Лудольф отправился с ней в гостиницу, в которой сам уже переночевал, прежде чем пойти в полицейский участок сегодняшним утром, и отослал ее в душ.

Ее отпустили безо всяких церемоний и даже вернули чемодан. Тем утром дежурили всего несколько человек, и никто из них не выглядел достаточно трезвым, особенно когда они приветствовали Лудольфа: попытка сделать это молодцевато больше напоминала пародию.

А после на улицах: повсюду счастливые лица, смех, очевидное облегчение.

Война – окончена? Хелена все еще не могла в это поверить.

После того как она приняла душ и переоделась, Лудольф направился с ней в столовую и заказал ей большой завтрак. Они пришли поздно, столовая была почти пуста, и он выбрал такой столик, чтобы ей было хорошо видно телевизор, по которому транслировали кадры и объяснения произошедшего. Снова и снова показывали фотографии, запечатлевшие ядерный взрыв над Лондоном, уничтоживший центр города, Букингемский дворец, парламент и банковский центр, а также снимки Москвы, где Кремль оказался стертым с лица земли. Кадры были сделаны с нескольких самолетов, а также с земли, и разосланы всем правительствам и во все информационные агентства мира вместе с информацией о том, что новое оружие, которым теперь располагает Великий Германский рейх, называется Молотом Тора и обрушится на каждого, кто все еще верит, что способен не повиноваться немецкой воле.

В то же время, подчеркнул диктор, правительство Германии выступило с щедрыми предложениями по заключению перемирия. Транслировали обращение Гитлера, где он заявлял, что хочет мира и всегда его хотел. Править миром никогда не было целью Германии и не является теперь, напротив, немецкий народ только стремился, да, ради собственного сохранения вынужден был стремиться к тому, чтобы занять отведенное ему место в великой семье народов, которого он до сих пор был лишен из-за подлых интриг отдельных людей. Кроме того, одно из основополагающих убеждений национал-социализма заключается в том, что каждый народ имеет право жить так, как ему хочется.

Правительство Соединенных Штатов первым согласилось на предложенное перемирие. В случае с Англией и Советским Союзом придется некоторое время подождать, поскольку эти два государства со вчерашнего дня были, так сказать, обезглавлены: в Англии умер король Георг VI, который, как известно, отказался покидать Лондон, а по поводу остальных членов королевской семьи пока царила неопределенность. Премьер-министр Черчилль хоть и находился в бункере, но бункеры, которые способны выдержать удар Молота Тора, еще не были построены. Жив ли Сталин, до сих пор никто не знал. Таким образом, эти две страны заняты выяснением, кто уполномочен говорить от их лица; однако первая реакция возможных кандидатов уже сигнализировала о согласии: бессмысленно, цитировали слова английского адмирала, сопротивляться такому насилию.

И снова взрывы. Вспышка, заставившая весь экран на мгновение побелеть, затем облако пыли грибовидной формы, которое все поднималось и поднималось, а о его неимоверных размерах можно только догадываться. На аэрофотоснимках взрыва над Англией на долю секунды появилось освещенное русло Темзы и стало понятным, насколько огромно это облако и какой чудовищной, да, совершенно неземной силой обладал взрыв, поистине, как кулак Бога, опустившийся на землю.

– Я помогла этому случиться, – потрясенно вырвалось у Хелены. – Я взломала доступ к американскому компьютеру, на котором находились планы.

Лудольф неодобрительно посмотрел на нее.

– Что ты такое говоришь? Бомба разработана немецкими учеными.

– Да. Но только немецкими учеными, бежавшими в США.

Он больше ничего не сказал, но Хелена видела, что он ей не верит. На что она даже и не обиделась, потому что и сама себе не поверила бы. На самом деле, такой поворот судьбы показался ей чистым издевательством, чем-то совершенно невозможным, и на мгновение она подумала, что все это ей только снится.

Диктор прервала постоянно повторяющийся репортаж, чтобы сообщить актуальные новости.

– Как нам только что стало известно, фюрер созывает большую международную мирную конференцию в Берлине. Американское правительство уже согласилось принять участие, как и генерал Жуков, нынешний главнокомандующий Красной армией. Кроме того, свое участие подтвердили: правительство Италии, правительство Японии…

Хелена отложила в сторону столовые приборы и опустилась на спинку стула. Она съела все, несмотря на ужасные кадры, потому что голод был сильнее, чем ужас, и теперь она сыта, что, как выяснилось, помогало справиться с отчаянием.

– Что будет дальше? – спросила она.

Лудольф пожал плечами.

– Ну, несмотря на все разговоры о мире и самоопределении народов, фюрер, конечно, будет диктовать свои условия…

– Нет. Я имею в виду, с нами.

Он посмотрел на нее, искривив рот горькой усмешкой.

– С нами? Мы поедем домой. И если ты убедилась, что не сможешь от меня сбежать, и пообещаешь не предпринимать глупых попыток побега, я воздержусь от того, чтобы в машине везти тебя связанной.

Хелена посмотрела в сторону, в окно, увидела, что люди повсюду заняты развешиванием флагов со свастикой. Откуда только они их взяли? Такие большие, так много, так быстро? Уже были заготовлены к великому дню? Дню победы? Победы Лудольфа? Лудольфа, который сегодня победитель на всех фронтах, которые только существовали.

Она посмотрела на него, кивнула:

– Я обещаю.

* * *

Так они поехали домой, через страну, которая теперь, когда огромное напряжение войны позади, вздохнула с облегчением. Во время поездки Хелена молчала, в то время как Лудольф, напротив, говорил о будущем Германии и мира, который теперь будет переделан. Он задавался вопросом, где будет проходить граница между Германией и Россией, и был убежден, они оставят себе Украину с ее бескрайними, чрезвычайно плодородными почвами, и Крымский полуостров станет немецким.

– Через несколько лет мы поедем туда в отпуск с детьми, вот увидишь, – предрекал он с уверенностью, чуждой Хелене.

Что же до вишистской Франции, Лудольфу и самому было любопытно узнать о решении фюрера. Во всяком случае, с Résistance[7] шутить нельзя. Необходимо что-то предпринимать, иначе Запад останется постоянным очагом кризиса.

Дома Хелена бо́льшую часть времени сидела перед телевизором и следила за тем, что происходило дальше. Она прекрасно замечала косые взгляды, которыми провожали ее остальные, но ей было все равно, так же как ей было все равно, что Лудольф выставил перед домом двух охранников, которые торчали там днем и ночью и следовали за каждым шагом Хелены за пределами дома.

Она пыталась разузнать, что стало с Вальтрауд и пастором. Служебное помещение на кладбище оказалось закрытым, чугунной печи там больше не было, а дом пастора выглядел темным и заброшенным. Они исчезли, но никто не мог или не хотел сказать ей куда.

Оставались телевизор, ежедневные новости, политика: для Хелены они служили отвлечением от собственной судьбы и в то же время своего рода изображением того, что с ней случилось. Интерес к тому, что произойдет с миром, по крайней мере мешал ей полностью погрузиться в апатию и отрешенность.

Например, серьезным вопросом, который на несколько недель заполонил заголовки новостей, было требование Германии, чтобы все немецкие ученые вернулись из-за границы, включая евреев, и в особенности все те, кто бежал в Америку. Соединенные Штаты заявили, что не могут удовлетворить это требование; это свободная страна, и любой, кто однажды нашел здесь убежище, может уехать или остаться, как ему заблагорассудится, независимо от того, что по этому поводу ему скажет правительство.

Это был спор, в котором обе стороны непоколебимо настаивали на своих позициях, так что даже проведение большой международной мирной конференции оказалось под угрозой срыва.

Потом появились сведения, что физик Энрико Ферми убит неизвестными, которые, помимо всего прочего, исписали стены его дома германофобскими и антисемитскими лозунгами.

Американская пресса была убеждена, что за этим стоят немецкие агенты, которые хотели таким образом добиться того, что недостижимо другими путями, – обвинение, которое немецкая сторона решительно отрицала. Но немецким ученым были адресованы повторные призывы вернуться, а евреям обещаны особые права, при условии, конечно, что они не совершили никаких преступлений против Германии во время изгнания.

К всеобщему удивлению, Альберт Эйнштейн объявил о возвращении, чтобы не подвергать мир опасности. Другие последовали его примеру, и, казалось, проблема была решена.

– Конечно, среди тех, кто нашел убежище в США, было и несколько наших агентов, – рассказывал позднее Лудольф. – И самое главное на данный момент – не допустить, чтобы другие государства также создавали атомные бомбы. В противном случае это, несомненно, приведет к гонке вооружений с непредсказуемыми последствиями.

Теперь, когда жизнь снова нормализовалась и все начало восстанавливаться, Хелену отвели к гинекологу, которого выбрал Лудольф. Пожилой мужчина, которого нельзя было назвать непривлекательным, осмотрел ее чрезвычайно тщательно и компетентно, пришел к выводу, что с ней все в порядке, и сказал Лудольфу, что теперь его очередь пройти осмотр.

– Если дело не в женщине, – объяснил он ему, – можно предположить, что дело в мужчине.

И добавил, что готов порекомендовать хорошего уролога.

Лудольфу это не понравилось, и впоследствии Хелена заметила, что он придумывает все новые и новые отговорки, чтобы отсрочить встречу с урологом.

Хелена при этом не чувствовала никакого триумфа, и, если бы Лудольф, как назло, не стал прилагать по ночам больших усилий, ей было бы все равно. Почему-то она была уверена, что и с Лудольфом все в порядке. Именно ее тело, вернее, ее неприязнь к его телу делали невозможным появление ребенка.

В какой-то день за ужином Лудольф, вернувшись из очередной поездки, с нескрываемым триумфом положил перед ней ее старый телефон.

– Он добрался до Южного Тироля, – весело объявил он. – Его нашли в Мерано, в ящике для инструментов в грузовике.

Хелена с трудом могла поверить. Ее старый добрый «Фотель»! Он вернулся к ней! Она аккуратно взяла его в руку. От него еще немного пахло маслом, на задней стороне несколько глубоких царапин, но экран был целым.

Она включила его, и экран загорелся, как будто ничего и не было.

«Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра – весь мир: пророческие слова!» – гласило первое уведомление какой-то Эммы Линдауэр в ее ленте новостей.

Кто такая Эмма Линдауэр? Хелена уже не помнила. Она снова выключила устройство, не желая читать, что пишут люди.

А однажды она получила толстое письмо от своей матери. Такое толстое, потому что в нем содержался второй, еще запечатанный конверт, адресованный Хелене Боденкамп, Веймар, от некоего Хосе Родригеса Да Косты, чье имя совсем ничего не говорило Хелене.

Мать писала следующее:

Дорогое дитя,

я слышала, что ты натворила, и едва знаю, что сказать. Я бы хотела предположить, что это было действие, совершенное в состоянии аффекта, возможно, из-за страха взросления, который охватывает некоторых женщин, когда они собираются заводить детей. Хорошо, что Лудольфу удалось предотвратить худшее. Теперь, когда ужасная война позади и одержана победа, у нас, немцев, есть все основания с уверенностью смотреть в будущее, а для будущего важнее всего теперь наши дети. Поэтому я хочу посоветовать тебе уверенно войти в роль, отведенную женщине самой природой: даже если ты не можешь представить себе это в данный момент, вот увидишь, что тебя ждет неожиданное счастье.

Прикладываю письмо, которое пришло для тебя к нам. Я не знаю, с кем ты знакома в Бразилии, кто мог бы писать тебе письма, но, поскольку я обещала тебе никогда больше не повторять ту же ошибку, как тогда с письмами твоей подруги детства, – да, это было неправильно с моей стороны, я осознала! – отправляю тебе его нетронутым, как подобает.

С любовью,

твоя мама

(которая надеется скоро стать бабушкой!!!)

Хелена взяла в руки письмо с бразильской почтовой маркой, растерянно вертела его из стороны в сторону. Хосе Родригес Да Коста? Имя ни о чем не говорило. Но Бразилия – это уже что-то да значило.

Откуда взялась странная боязнь открыть его?

Наконец она преодолела себя, разрезала конверт. Он содержал лишь маленький клочок бумаги, на котором неуклюжими буквами, почти детским почерком, было написано:

Многоуважаемая фройляйн Боденкамп,

мне выпала печальная обязанность сообщить Вам о том, что нашего общего друга Артура Фрая больше нет в живых. Он долгое время страдал от тяжелой депрессии и утратил всякую надежду после победы Германии, после чего наложил на себя руки, и никому не удалось это предотвратить. Я нашел Ваш адрес в его вещах и вспомнил, что он много раз говорил о Вас и надеялся снова с Вами увидеться. К сожалению, этим надеждам не суждено оправдаться. И все же я пишу, чтобы Вы знали, сколь много для него значили.

С уважением,

Хосе Родригес Да Коста

64

Мир схлопнулся, стал тенью и светом, стал бессмысленным. Жизнь, которую она знала, собиралась вот-вот исчезнуть, мир, в котором она выросла, должен вот-вот раствориться. Было так много размышлений, но ничто не могло вывести из лабиринта, в котором они все оказались. Нет ни выхода, ни спасения, ни надежды.

Она ела, когда ей что-то предлагали, ложилась спать, когда темнело, и снова поднималась, когда становилось светло, но все было лишено смысла. Единственное, что имело значение, – огромная сеть компьютеров, которая росла там, в Берлине, где ее наращивали и наращивали, – о, она хорошо могла себе представить, как это выглядело! Все новые и новые машины подсоединялись к сплетению старых: технические специалисты водружали их на предусмотренное место и подключали громоздкие кабели, затем наборщицы программ вносили в новые машины соответствующие таблицы и переносили программы, и – готово, новое устройство могло так же работать, быть частью сети, думать, распознавать, контролировать. И чем больше добавлялось машин, тем больше людей можно вносить в список лиц, подлежащих наблюдению, пока в конечном итоге в нем не окажутся все: каждая женщина, каждый мужчина и каждый ребенок, со дня рождения и до дня смерти. Лишь немногие составят исключение, воспользуются привилегией не быть отслеживаемыми и наблюдаемыми, проанализированными и оцененными машиной, знающей о каждом сделанном шаге, о каждом произнесенном слове, совершенном движении, каждой покупке, каждом приеме пищи – обо всем, обо всем, обо всем. Все совершенное кем-либо будет сопоставлено, просчитано, соотнесено со всем, что делали все остальные, и программы судят о том, какой поступок представлял опасность, а какой нет, какое высказывание заслуживало кары, а какое похвалы, и вскоре оценка машины будет иметь приоритет над всем остальным, ни один человеческий судья не посмеет возразить, потому что машина знала все и учитывала все, и от нее ничего не могло укрыться.

– Ты должна что-нибудь съесть, Хелена.

Да. Я же ем. Не беспокойся.

– Что с тобой? Понимаю, что ты подавлена, но теперь это заходит слишком далеко.

Но я не подавлена. Просто я утратила всякую надежду, мы ее упразднили, надежду, так же как веру и любовь. Все превратилось в расчеты, процессы, таблицы, цифры. Я вижу, как работают хранилища данных, беспрерывно впитывая данные и снова передавая их, вижу, как работают компьютеры, чтобы заставить народ объединиться, искоренить любую индивидуальность, ты – ничто, а твой народ – всё, и фюрер – тот, кто повелевает, а мы следуем, без возражений, без колебаний, сплоченный народ и Отечество, потому что единство делает сильными, а сильные побеждают слабых.

Но ведь Артур был сильным, не так ли? В его объятиях она чувствовала себя защищенной, она была счастлива. Его она любила. А теперь он мертв. Мертв, потому что он ждал ее, а она не пришла. А она не пришла, потому что ее выдала машина, та самая машина, которой она служила все эти годы. Машина, которой она помогла научиться мыслить!

– Хелена – мне пора.

Да. Знаю.

– Я сказал Альме, чтобы она позаботилась о тебе. Если я вернусь, а ты все еще будешь такой… такой молчаливой, боюсь, нам придется обратиться за медицинской помощью.

Я не молчаливая. Просто мне нечего сказать. Совсем. Поскольку машина все читает, все слышит и все делит на допустимые и недопустимые высказывания, на сомнительные и достойные похвалы, и больше не важно, есть ли что кому-то сказать, а только то, говорит ли он правильные или неправильные вещи. А раз уж так вышло, то больше не стоит ничего говорить. Неужели это так трудно понять?

– Итак…

Хелена кивнула, чтобы Лудольф остался доволен и наконец ушел. Она наблюдала из окна, как он выходит. Небо было ярко-голубым, по нему медленно плыли кучевые облака, и двое молодых охранников расслабились теперь, когда их начальник покинул поместье.

Она обернулась, когда услышала, как кто-то вошел в комнату. Альма. В ее глазах Хелена прочитала тревогу и раздражение.

– Не волнуйся, – сказала ей Хелена. – Со мной уже все в порядке.

– Может, хочешь спуститься к нам в комнату? – предложила Альма.

– Позже, – ответила Хелена, протянув руку к телефону. – Хочу сначала заглянуть на Немецкий форум.

Альма замешкалась, затем кивнула и ушла. Хелена села в кресло, в котором так хорошо думалось, включила телефон и зашла на форум.

Машина, конечно, тоже читала форум.

Машина знала, как думают все.

Но знала ли машина и то, что Хелене известно, как она думает?

Она написала сообщение. Это заняло много времени, потому что ей нужно было продумать каждое слово, прочувствовать, проследить, что сделает машина, какие выводы, какие получит значения и каковы будут последствия.

Затем, когда закончила, она перечитала все еще раз.

Хорошо. Надежда еще была. Спасение. Был еще выход.

Хелена улыбнулась. И нажала кнопку «Отправить».

* * *

Так вот как здесь все устроено. Хорст Добришовский наклонился вперед, когда экипаж миновал ворота, осмотрелся. Все выглядело вполне нормально. Опрятно. Большая территория, длинные дома с темно-красными ставнями, из одного окна выбилась занавеска и развевалась как белый флаг. Между зданиями – цветочные лужайки и гравийные дорожки, горка и песочница, а за ними – пышный сад. Идиллия.

Подъехали к главному зданию. Оттуда вышла женщина в белом сестринском костюме, открыла одну большую дверную створку и застопорила ее.

Добришовский вышел из машины.

– Хайль Гитлер, – поприветствовала его женщина. – Транспортировка из Берлина, полагаю?

– Да, – ответил Добришовский, тоже поднял руку и назвал свое имя.

– Я сестра Ида, – представилась женщина с замысловато заплетенными волосами, которой на вид было около пятидесяти лет. – Вы родственник?

– Нет, – сказал Добришовский. – Всего лишь коллега. Он… у него больше нет родственников. Но врачи сказали, будет неплохо, если бы его сопровождал тот, кого он знает. Кого знал.

Сестра Ида понимающе кивнула.

– Ну, это не повредит, думаю. Это наш первый подобный случай, скажу я вам.

– Да, мне уже говорили.

Тем временем водитель и санитар открыли заднюю дверь экипажа и вытащили носилки, к которым был привязан Ойген Леттке. Его глаза были открыты, неподвижный взгляд устремлен в пустоту, а из уголка рта по щеке стекала струйка слюны.

Они последовали за сестрой в светлую, хорошо проветриваемую одноместную палату. Небольшого размера, но, подумал Добришовский, для того, кто никогда больше не встанет с постели, достаточной величины.

Леттке отстегнули и переложили в постель. Как раз в тот момент, когда сестра начала прикреплять к нему провода всевозможных приборов, вошел врач.

– Дальман, – сказал он, вытаскивая из кармана халата чистый носовой платок и вытирая струйку слюны с лица Леттке. – Кто из вас друг?

Добришовский поднял руку, представился и тут же поправил:

– Друг – громко сказано. Мы были коллегами – вот почему я его знаю. Так что можно сказать, что мы знакомы.

– Как бы то ни было, – произнес врач, – вы, во всяком случае, тот, кто может рассказать мне, что именно произошло, не так ли? Мне только известно, что речь идет о неудавшемся самоубийстве с повреждением мозга.

Двое других сложили носилки и удалились. Добришовский облизнул губы.

– Итак, как я уже сказал, мы с герром Леттке были коллегами. Еще в Веймаре. Теперь я в Берлине. В любом случае герр Леттке был уволен по ряду причин, и мой прежний начальник, герр Адамек, беспокоился за него. Мать Леттке умерла незадолго до этого, была убита английской авиационной бомбой… так или иначе, Адамек предположил, что было бы целесообразно включить Леттке в список людей, за которыми ведется автоматический контроль компьютерной системой. В то время это еще был эксперимент, никто не знал, способны ли компьютеры на что-либо подобное, но, во всяком случае, так мы и сделали.

– Понимаю, – сказал врач. В руках он держал папку-планшет с медицинскими документами.

– Это оказалось довольно хорошей идеей, потому что в связи с поездкой в Берлин Леттке – он был призван на фронт после увольнения – совершил некоторые действия, которые показались компьютерной системе необычными. В частности, Леттке поселился в Берлине в одном из самых дорогих отелей, ценовая категория которого значительно выше, чем он мог себе позволить, – но только на одну ночь, а на остальные ничего не забронировал. Насколько мне известно, компьютер пришел к выводу – существует опасность самоубийства, по крайней мере, он предупредил полицию, и те немедленно вмешались. Говорят, они оказались у его гостиничного номера как раз в тот момент, когда он выстрелил себе в голову; они услышали выстрел через дверь.

– Ага, – кивнул врач, и они оба невольно посмотрели на неподвижно лежащего человека. Шрамы от ранения все еще были видны на его голове.

– Видимо, не так-то просто убить себя выстрелом в голову, – предположил Добришовский. – Нужно делать это правильно. Леттке, во всяком случае, не удалось сделать это правильно. Он не умер, но получил тяжелое ранение, и его сразу же доставили в Шарите. Там он долго пролежал в коме, в какой-то момент очнулся, но умственно неполноценным. Он никогда уже не сможет вернуться к обычной жизни и, в общем, мог бы стать кандидатом на эвтаназию, если бы он, хм…

– …не был арийцем с расовым статусом ААА, – продолжил его фразу врач. – Да. Глупо растрачивать такой потенциал. В конце концов, этот инцидент не повлиял на его генетический материал.

– Верно, – сказал Добришовский, пытаясь игнорировать зависть, которая возникла в нем, – врачи говорят, что… в общем, это у него тоже по-прежнему замечательно функционирует.

– Это важное условие, разумеется, – заметил врач.

Тем временем в комнату молча вошел еще один мужчина. Одетый в черный кожаный плащ, слегка волочивший одну ногу и поразительно криво сложённый, прямо-таки безобразно. Но он излучал авторитет человека, знающего себе цену, кивнул Добришовскому, когда тот посмотрел на него, а затем обратился к врачу.

– Доктор Дальман?

– Ах, – поспешно воскликнул он, – позвольте вас представить? Герр Добришовский, сопровождающий пациента, – герр фон Аргенслебен, рейхслейтер «Лебенсборн»-Юг.

Мужчины кивнули друг другу.

– А это, – продолжал врач, указывая на кровать, – герр Ойген Леттке. Как уже сказано, ариец с расовым статусом ААА. Мы планируем оставить его здесь на несколько лет, пока не будут получены солидные результаты. – Он ухмыльнулся. – Или, скажем так, пока результаты не появятся, чтобы мы смогли их оценить.

Фон Аргенслебен кивнул.

– Ах да, это дело. Мы ведь его обсуждали. – Он потянулся за авторучкой. – У вас уже подготовлены бланки?

– Вот здесь. – Врач пролистнул несколько бумаг на папке-планшете, протянул ему, и тот подписал.

Затем врач обратился к медсестре, которая до сих пор молча стояла рядом с кроватью.

– Сначала организуем уход – мытье, кормление, регулярная смена положения, обтирание французской водкой и тому подобное. Пусть сначала отдохнет. Потом мы позаботимся о взятии…

В этот момент в кармане плаща рейхслейтера зазвонил телефон. Он вытащил его, сказал: «Прошу прощения», и вышел в коридор, немного отойдя от палаты.

Затем Добришовский услышал, как тот возмущенно воскликнул:

– Что? Они что, с ума сошли? Ни в коем случае.

Он снова просунул голову в палату.

– Извините, чрезвычайная ситуация. К сожалению, я вынужден немедленно уехать. Держите меня в курсе по электронной почте, хорошо?

Затем бросился прочь, проревев в свой телефон:

– Мюллер – вертолет! Сейчас же!

Добришовский вместе с доктором и сестрой наблюдал за происходящим, затаив дыхание. Теперь они в нерешительности смотрели друг на друга, пока доктор Дальман не откашлялся и не сказал:

– У него всегда много дел. Строится так много новых домов «Лебенсборн»… Ведь необходимо как можно скорее компенсировать наши потери.

Почему-то Добришовский счел своим долгом сказать:

– Ко мне это не относится. У нас семеро детей, четверо мальчиков и три девочки.

Медики одобрительно улыбнулись.

– Похвально, – отметил врач.

Добришовский вытянул из себя улыбку и подумал о своей импотенции и о том, как внезапно она наступила, сразу после рождения младшего. Как будто его тело решило: уже достаточно.

Теперь зазвонил телефон доктора.

– Дальман, – представился он и, ненадолго прислушавшись, произнес: – Подождите. Лучше я сам взгляну.

Он протянул руку Добришовскому.

– Мне пора. Осложнение при родах. Рад был познакомиться с вами. И спасибо, что привели сюда своего коллегу. Хайль Гитлер! – Он кивнул медсестре: – Сестра Ида?

– Бегу, – ответила она.

Они поспешили выйти, и Добришовский остался наедине с бывшим коллегой.

Подошел к кровати, чувствуя, что должен попрощаться, пусть даже Леттке больше и не понимал, что происходит вокруг него. Но как? Между ними никогда не было доверительных отношений, и потому после некоторого колебания он наконец взял его мягкую руку и тихо сказал:

– Герр Леттке – всего наилучшего на вашем новом рабочем месте.

* * *

Хелена не удивилась, что пришли гестаповцы, она только удивилась, что они пришли так поздно. Компьютер работал, но пока еще работал очень медленно.

Она наблюдала из окна, как они въехали во двор и прямо-таки оккупировали его. Столько машин! Столько мужчин! Столько оружия! Удивительно.

Причем столько мужчин с оружием понадобилось, конечно же, для того, чтобы разоружить двух охранников. Очевидно, тому, кто был ответственен за эту операцию, было известно об их присутствии.

Хелена услышала, как внизу раздались громкие крики, услышала голос Альмы, пронзительный и полный негодования, увидела, как начали сбегаться слуги… И чего они хотели добиться? С навозными вилами сражаться против автоматов? Надо надеяться, этого от них никто не ожидает.

Она отошла от окна, обула прочные ботинки и надела пальто, которое собиралась взять с собой. Затем вышла из комнаты.

Наверху лестницы она остановилась и прислушалась к тому, как Альма спорила с предводителем гестаповцев.

– Это жена моего брата, – кричала она прямо ему в лицо. – Вы вообще хоть знаете, кто мой брат? Лудольф фон Аргенслебен! Он служит в СС, подчиняется лично рейхсфюреру Гиммлеру…

– Мы знаем, сударыня, – перебил ее мужчина. – Но в данном случае это не имеет никакого значения, потому что это вопрос государственной безопасности. Фрау Хелена фон Аргенслебен обвиняется в пораженчестве, антигосударственной пропаганде, оскорблении членов правительства, симпатии к иудаизму и некоторых других преступлениях. Прежде всего, возникает веское подозрение в государственной измене…

– Чепуха! – кричала Альма. – Полнейшая чепуха!

– Вот что она написала. – Он протянул ей лист бумаги. – На Немецком форуме.

Затем наступила тишина, страшная тишина. Альма читала, прижав руку ко рту, больше ничего не говорила.

Хелена снова сдвинулась с места, спокойным шагом спустилась с лестницы. Все смотрели на нее широко раскрытыми глазами.

– Оставь, Альма, – сказала она. – Все в порядке.

Все расступились, чтобы она смогла встать перед гестаповцем и протянуть ему запястья. – Я пойду с вами.

Он посмотрел на ее руки и покачал головой.

– Полагаю, наручники не потребуются, верно?

– Нет, – ответила Хелена. – Не потребуются.

Снаружи раздался громкий потрескивавший звук, заставивший мужчину прислушаться. Звук становился все громче. Тот вышел на улицу, посмотрел на небо. Действительно – вертолет, который быстро приближался.

Через несколько мгновений он уже был здесь, приземлялся недалеко от дома, и, пока лопасти несущего винта еще вращались, дверь открылась и выпрыгнул мужчина: Лудольф, спешивший с опущенной головой.

– Стойте! – перекрикивал он шум мотора, гневно сверкая глазами. – Что здесь происходит? – Затем он увидел Хелену, стоящую у двери, и воскликнул: – Ни в коем случае! Я запрещаю вам арестовывать мою жену.

Гестаповец вытянул шею.

– При всем моем уважении, рейхслейтер, но в данном случае вы не имеете права на возражение. Ваша жена признана виновной компьютерным контролем в соответствии с новым Законом о контроле граждан рейха и должна быть доставлена в концлагерь. – Вытащил другой лист бумаги и протянул его Лудольфу. – Вот вердикт.

Компьютерная распечатка, заметила Хелена. Именно так, как она и ожидала.

Пока Лудольф читал, мужчина протянул ему лист бумаги, который уже заставил замолчать Альму.

– Вот что она написала на Немецком форуме. Общедоступно. Можно прочитать во всем мире.

Винт вертолета замер, а вместе с ним, казалось, утихло и все волнение, до сих пор наполнявшее двор. Никто больше не шевелился, ничего не говорил, все стояли как застывшие, пока Лудольф наконец скрипучим голосом не начал читать:

– «Я ненавижу Адольфа Гитлера, этого мерзкого говнюка, это надменное ничтожество, этого невероятного горлопана, этого бессовестного психопата, который идет по трупам ради совершенно безумных целей. Ничего, кроме страданий, он не принес миру, и ничего, кроме дальнейших страданий, от него нельзя ожидать, если никто не остановит его. В память о моей подруге-еврейке и о моем погибшем брате настоящим я заявляю, что я не только украла планы по созданию атомной бомбы с американского компьютера, но и храню их копии в надежном месте и готова предоставить их любому правительству, которое захочет использовать их против Великого Германского рейха. Долой Германский рейх! Долой фюрера!»

Он опустил лист, потрясенно посмотрел на Хелену.

– Зачем? – захотел он узнать. – Зачем ты это сделала?

Хелена улыбнулась.

– Как ты и сам говорил: я лучше тебя понимаю, как это работает. И потому нашла еще один способ все-таки от тебя сбежать.

65

Сначала они допрашивали ее, пока она не выдала, где находятся планы: а именно на магнитной кассете в ее старых вещах в НСА, на единственной кассете в ее письменном столе. Двое уехали и торжествующе вернулись с небольшой жестяной вещицей. Затем они искали компьютер, в который ее можно вставить, и того, кто разбирался бы, как с ним обращаться. Они прочитали документы, практически ничего в них не поняли, не считая того, что речь там, несомненно, шла об атомных бомбах, и потому сочли, что опасность, которая исходила от Хелены, предотвращена.

Потому что они не понимали, как работают компьютеры.

Поскольку Хелена написала, что она украла планы, они автоматически поверили, что те больше не находятся на своем первоначальном месте, как это бывает, когда крадут бумажные документы или серебряные ложки. Они не понимали, что она просто скопировала документы, и те, вероятно, все еще находились на компьютере в Беркли, штат Калифорния. И если кто-то в Америке прочитал ее запись, которая как-никак почти сутки провисела на Немецком форуме – а она определенно верила, что в Америке была своя секретная служба, следившая за форумами зарубежных стран, – то этот кто-то догадается, что Америке нужно искать планы самого ужасного оружия Великого Германского рейха не в Германии, а у себя, потому что они у них и так уже есть.

Если только они сами еще это не заметили. Но от Хелены на самом деле ничего не зависело.

Но и это они не понимали.

Потом Хелену отправили в концентрационный лагерь Аушвиц II, в лагерь Биркенау, именно на такое решение машины она как раз и рассчитывала. По прибытии ей побрили голову, затем она выстояла в длинной очереди перед бараком, чтобы получить татуировку с номером на руке. Татуировщицы тоже узницы, работавшие за столами, полными бланков и штампов. Все происходило быстро, что свидетельствовало о сноровке. Номер состоял не из цифр, а из полосок разной ширины, поскольку предназначался для автоматических считывающих устройств. Такие устройства использовались повсюду, для распределения, на перекличках, на входах, при выдаче еды и так далее. Бо́льшая часть использованных чернил стерлась после первого мытья, что испугало Хелену – получит ли что-нибудь поесть тот, кто предъявит несчитываемый номер? – но оставшейся краски все же оказалось достаточно.

С тех пор мир, в котором она жила, был обнесен колючей проволокой и электрическими заборами, тесный, грязный мир, где она была одинаково беззащитной как перед непогодой, так и перед произволом надзирателей. Спала на жестких деревянных нарах одной из многоярусных кроватей, которые заполняли каждый барак и больше походили на плохо обработанные полки. Справляла естественные потребности в длинной примитивной уборной, где не было хоть какой-либо приватности, у всех на виду, и поняла, что лишение достоинства – не просто сопутствующее явление, а цель. Когда было холодно, мерзла в изношенной лагерной одежде, которую им выдали, а когда светило солнце и им приходилось часами стоять в пылающей жаре ради бессмысленных перекличек, не имея возможности двигаться, часто теряла сознание. Она всегда была голодна, каждый день был только суп, сильно пересоленный, так что всегда хотелось пить, но утолить жажду было нельзя, потому что на воду была установлена норма выдачи.

И повсюду стоял этот неотвратимый смрад, главным образом из-за дыма, смешанного со сладковатым трупным запахом гниения и разложения: запах мира, в котором она теперь жила. Он исходил из дымоходов сооружения, где сжигали мертвых, и в мертвых, казалось, никогда не было недостатка, а если и был, то, как ей объяснили, имелись устройства, чтобы помочь делу.

В некоторые дни им приходилось немного работать, в другие – просто стоять часами, в зависимости от настроения надзирателей. Но иногда оставалось время и возможность побродить и порасспрашивать, и вот однажды Хелена нашла мать Рут, единственную из семьи Мельцеров, которая еще оставалась жива. Она узнала, что Рут умерла вскоре после прибытия в лагерь от тифа, как предположил отец, который сам впоследствии погиб во время выполнения рабочего задания, раздавленный соскользнувшим грузом дров.

Это был ужасающий мир, в котором, что тоже было ясно Хелене, ей не будет уготована долгая жизнь, как и остальным, потому что государство решило, что у них у всех больше нет права на жизнь и в лагере их единственной настоящей задачей остается ждать, пока время и обстоятельства не превратят вынесенный вердикт в свершившийся факт.

И все же, и все же: в мире, где победили Лудольф и его единомышленники, сказала себе Хелена, в таком лагере она находилась как раз в подходящем месте.

* * *

Однажды Хелене объявили по расположенным повсюду громкоговорителям, назвав ее имя и номер, что она должна явиться в комендатуру лагеря.

В их мире трупного запаха и дыма благоразумно было следовать таким требованиям, если не хотелось самому вскоре стать одним из трупов и превратиться в дым. Так что Хелена послушно отправилась в путь и подошла к вечно закрытой запретной двери, ведущей наружу, поднесла руку к считывающему устройству, и, о чудо, дверь из металлической сетки распахнулась, позволив ей шагнуть в огороженное пространство за ней, а когда она снова закрылась, с противоположной стороны открылись вторые ворота.

Разумеется, это была только в свою очередь огороженная территория охранников, на которой она оказалась, так что о побеге и думать не приходилось. Хелена и не думала о побеге – куда ей бежать, ей, которая сбежала в этот лагерь? – а только о том, чтобы остаться в живых еще на один день, для чего требовалось в определенные моменты быть послушной или непослушной. И вот, как всегда, с мучительной неуверенностью относительно правильной оценки ситуации, она вошла в комендатуру лагеря и послушно доложила о прибытии.

Комендатура представляла собой солидный деревянный дом, возвышавшийся над землей на толстых сваях, с черепицей, окнами и внутренним коридором, из которого настоящие двери вели в настоящие кабинеты. Здесь тоже пахло дымом, но дымом сигарет, выкуренных мужчинами в мундирах, которым было неуютно в ее присутствии.

Большая вывеска указывала путь к «Регистрации», своего рода секретариату с телефонами и старым компьютером, перед которым, как заметила Хелена со сдержанной радостью, стояла одна из тех прекрасных старых клавиатур, которые она всегда любила! Жаль, что сейчас на ней никто не печатал, она бы с удовольствием услышала звук старых бакелитовых клавиш.

Эсэсовец за стойкой отправил ее в соседнюю комнату, и там разрешилась загадка, по какой причине ее вызвали, – там ждали два человека, и одним из них оказался доктор Данцер!

– Хелена, боже мой! – воскликнул он. – Как же вы выглядите? Кожа да кости, можно сказать…

Хелену ошеломило вторжение старого мира в ее новый. Разве что визит Лудольфа мог бы потрясти ее еще больше, но, к счастью, до сих пор от этого она была избавлена.

Сперва она даже и не знала, что сказать. В последнее время ей не приходилось много разговаривать, и она утратила навык. Ей пришло в голову только объяснение:

– Количество калорий, которые мы получаем в день, часто ниже необходимого.

Калории? Откуда возникло в голове это слово? Возможно, вид старой клавиатуры вернул ее память в тот день, когда Гиммлер был в НСА и ей пришлось продемонстрировать свои программы поиска, сидя за такой же красивой старой клавиатурой, те программы поиска, которым многие в лагере были обязаны тем, что они здесь, а не в своих тщательно подготовленных укрытиях. Сколько их, Хелена не знала, потому что старательно избегала этой темы, но то, что в этом была ее вина, она знала, хотя и не понимала, почему ей выпала такая судьба, ведь она этого не хотела!

– Послушайте, – продолжал доктор Данцер со странной настойчивостью, – я здесь, чтобы помочь вам. Это не давало мне покоя с тех пор, как я обнаружил вас в нашем списке, именно вас! Я изучил ваше дело, поговорил со всеми компетентными людьми, во всяком случае, вырисовывается выход. Знаете, что касается понимания того, как работает мозг, мы сейчас значительно, значительно продвинулись! Теперь уже установлено, что такой вещи, как свободная воля, не существует; хоть нам и кажется, что она есть, но это иллюзия. Все в нашем мышлении происходит по шаблонам стимула – реакции, по схемам вознаграждения и наказания, желания и нежелания – очень сложно, конечно, но обязательно есть причинно-следственная связь. Даже то, что вы совершили, можно объяснить неправильным мышлением, так сказать, ошибкой программы, и в этом отношении у нас теперь есть техническая возможность ее исправить. Потребуется лишь небольшая операция – это, кстати, доктор Менгеле, который будет мне ассистировать, – и потом, как только ваша ошибка будет исправлена, вы сможете снова покинуть лагерь и вернуться к мужу, – заключил он, прямо-таки сияя.

Хелена сделала шаг назад.

– Не думаю, – сказала она, – что я этого хочу. Нет, я не хочу.

В улыбке доктора Данцера мелькнула тень огорчения.

– Как уже сказано, в вашем разуме есть программная ошибка, в результате которой ваше мышление движется по неверной колее. По этой причине в данном случае не имеет никакого значения, чего вы хотите или не хотите.

* * *

После операции Хелена почувствовала себя необычайно легко, словно освобожденной от давления, о котором она раньше даже не подозревала.

В остальном она не чувствовала никаких изменений. Если не считать огромной повязки вокруг головы, конечно.

В конце концов, было еще то преимущество, что ей разрешили некоторое время поспать на настоящей кровати с матрасом, стеганым одеялом и белым постельным бельем; что ее помыли и все тело было чистым; и что ее хорошо кормили, например овсяной кашей с консервированными грушами по утрам или гороховой кашей с рубленым мясом на обед – вкусные, надолго отнятые удовольствия.

Хотя ей и не разрешалось, она иногда трогала повязку, но та была слишком толстой, чтобы можно было разобрать, что находится под ней. Имплантат, объяснил ей доктор Данцер, от которого множество тончайших проводов, проложенных через мельчайшие отверстия в черепной крышке, подведены к мозгу. Доктор Менгеле и доктор Данцер тщательно измерили ее череп перед вмешательством и вычислили, куда должен попасть каждый провод.

И через имплантат, добавил доктор Данцер, она даже будет подключена к глобальной сети! Должно быть, она посмотрела на него довольно озадаченно, потому что он рассмеялся и сказал:

– Конечно, не значит, что в будущем вы станете получать электронную почту прямо в голову. Это означает только, что управление может осуществляться извне. Но вы ничего не заметите.

Наконец настал день, когда ее отвели в переговорную комнату, где за письменным столом сидел доктор Менгеле, а перед ним стоял доктор Данцер, который принял ее с сияющей улыбкой и попросил сесть на подвинутый ей стул. Хелена повиновалась и сидела неподвижно, пока он осторожно снимал с нее повязку, возясь с ножницами, она их только слышала, но не чувствовала.

Потом ее голова снова была свободна и казалась еще более обнаженной, чем тогда, после стрижки. Доктор Данцер ощупал ее череп, приговаривая:

– Хорошо, хорошо. Хорошо заживает. А когда волосы отрастут снова, совсем ничего не будет заметно.

Хелена подняла руку.

– Можно?

– Не бойтесь, – сказал он, после чего она осторожно провела пальцами по тонким шрамам и наконец нащупала имплантат, расположенный в правом верхнем углу черепа, в том месте, где имелось естественное уплощение.

Странно – она подумала о монетах, которые существовали в ее детские годы и были тогда деньгами. Имплантат был похож на такую монету, которую кто-то просунул через щель в коже головы. На монету в две марки.

Она опустила руку.

– Так что же теперь по-другому?

– Он еще не активирован, – объяснил доктор Данцер. – Этим мы сейчас и займемся.

Он взял со стола устройство, похожее на теннисную ракетку без струн. У него была толстая ручка с выключателем и длинным, оплетенным черно-белым волокнистым материалом кабелем, который он воткнул в розетку. Затем нажал на кнопку, после чего устройство начало тихо гудеть, и стал водить им вдоль ее головы, сбоку, сзади, спереди.

Хелена действительно почувствовала, как что-то изменилось в ее голове, в ее сознании. Внезапно возникла своеобразная настороженность, тревога, беспокойство. Она была взволнована без особой причины и ощутила что-то вроде повышения температуры внутри нее, как будто аппарат передавал энергию ее телу.

Доктор Данцер выключил его, опустил и спросил:

– Что вы чувствуете?

– Я не знаю, – растерянно сказала Хелена. – Не знаю, как это описать…

Ее взгляд избегал его, блуждал вокруг и упал на портрет Адольфа Гитлера, висевший на стене в простой раме. В этот миг вся энергия, поднявшаяся в ней, разрядилась в неожиданной волне возбуждения, нет, расположения, да, пылкой любви к фюреру, ангельское лицо которого, казалось, смотрело на нее прямо с этой картины, лично на нее, и будто уверяло ее, что он отвечает на ее любовь столь же сильно.

– Я чувствую, – взволнованно воскликнула Хелена, – что люблю фюрера. Да, я люблю его! Вообще-то я всегда его любила, но теперь мне совершенно ясно, что это так. О, я так хочу служить ему, беспрекословно подчиняться ему… рожать ему детей, да! Я хочу принадлежать ему целиком, целиком и полностью. Я люблю его, люблю, люблю, люблю его!

Она уже не могла усидеть на месте. Вскочила, в порыве чистейшего экстаза подняла правую руку и отдала честь во весь голос, потому что всему миру следует знать:

– Хайль Гитлер! Хайль, мой фюрер! Хайль! Хайль! Хайль!

66

Здесь было хорошо. Так светло. И они были добры к нему. Если бы он только мог все вспомнить!

Свое имя, например. Они иногда называли его, обращались к нему по имени, но он его постоянно тут же забывал.

Они давали ему вкусную пищу. Были очень дружелюбны. Добрые женщины. Иногда приходил мужчина, который брал его за запястье и серьезно смотрел; он этого боялся.

Но недолго.

Там птичка! Просто сидела на открытом окне и глядела на него. Пташка. А позади – небо. Облака. Это он еще помнил.

Но почему он вообще здесь? Этого он тоже не знал. Он так мало знал. Практически ничего.

Но они здесь очень дружелюбны, добры к нему. Особенно женщины. Иногда они приходили и переворачивали его на бок. Или мыли его, что всегда было очень приятно.

Если бы только он мог вспомнить! Например, свое имя. Почему они знали, как его зовут, а он нет?

И почему он вообще здесь оказался?

Ему приходилось так много спать. Даже когда было светло. Здесь было довольно светло. Но потом он всегда просыпался и не знал, где он и почему он здесь. Иногда он дрожал от страха, потому что не знал, что случилось.

Но они очень добры к нему. То есть женщины.

Иногда приходила одна, о ней он всегда помнил. У нее были седые волосы, и она никогда не смотрела на него, когда отбрасывала одеяло, поднимала ночную рубашку и делала приятные вещи с его волшебной палочкой. У нее было что-то жужжащее, и это ощущалось, о, какие хорошие были ощущения!

Она всегда останавливалась посередине, чтобы что-то натянуть на его волшебную палочку, но потом снова продолжала что-то делать жужжащей штукой, и от этого было хорошо, о, это было хорошо. При этом все в нем сжималось, напрягалось, он начинал пыхтеть и стонать, так хорошо было, а потом, в какой-то момент, происходило «ВУ-У-У!», и тогда ему казалось, что что-то удивительно горячее ударяло ему в голову и весь мир кружился, а затем становилось темно, и он больше ничего не знал, ничего не замечал.

* * *

Сестра Ида вышла из комнаты мужчины, тихо закрыла за собой дверь, держа в руке почкообразный лоток, в котором лежал наполненный презерватив, скромно прикрытый бумажным полотенцем.

Конечно, это был не обычный презерватив, а специально изготовленный медицинский, без химических добавок, используемых в презервативах, которые можно купить за пределами Германии, для снижения подвижности сперматозоидов: здесь это, разумеется, было нежелательно.

Она быстро прошла вдоль коридора. Было совершенно тихо, если не считать мягкого поскрипывания ее резиновых подошв по линолеуму.

Постучалась в процедурный кабинет № 1. За матовым стеклом было заметно какое-то движение, потом доктор Дальман открыл дверь.

Она протянула ему лоток. Позади него заметила женщину в гинекологическом кресле, оголенные ноги на держателях, две белокурые косы, свисающие до пола. Она сделала шаг в сторону, и действительно, в воздухе висел запах хлороформа или чего-то подобного. На столе лежал наготове стеклянный шприц.

– Спасибо, – сказал доктор Дальман, взял лоток и уже хотел отвернуться и закрыть дверь, но остановился и еще раз испытующе посмотрел на нее.

– Сестра Ида – всё в порядке?

– Да, – сказала она. – Само собой.

Он разглядывал ее.

– Вы выглядите несколько… Как бы сказать? – Он откашлялся и немного приподнял лоток. – Вас напрягает взятие?

– Нет, – ответила сестра Ида и невольно сглотнула. – Это ведь для благого дела.

– Конечно, – согласился он. – Но ведь все-таки довольно интимное занятие.

Сестра Ида медлила. Разве сейчас нет чего-то более важного, чем ее чувства? Та женщина в кресле, например, которая ожидала зачатия. Но затем она глубоко вздохнула и призналась:

– Единственное, что меня раздражает, так это то, что он иногда говорит мне «мама». Не могу от этого оправиться. Я имею в виду, если бы он называл женское имя… Тогда можно было бы подумать, что он вспоминает подружку. Но «мама»? Почему мама?

– КОНЕЦ —

Примечания

1

Аналитические машины (англ.).

2

Знание – сила (лат.).

3

«Kaufhaus des Westens» (нем. Kaufhaus des Westens – «Торговый дом Запада»), в сокращении Ка-Де-Ве (KaDeWe) – универсальный магазин в берлинском районе Шёнеберг на улице Тауэнцинштрассе у площади Виттенбергплац. Некогда считался крупнейшим в континентальной Европе и входил в пятерку самых крупных универмагов мира.

4

Германия (англ.).

5

Евреи (англ.).

6

Свобода (исп.).

7

Сопротивление (фр.).

Content

Андреас Эшбах
Управление

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

Примечания