Янина Волкова

Дети змей, дети волков

© Волкова Я., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо»,2022

* * *

Глава 1. Золотая Дорога

Путь тянется до самого горизонта.

Они идут так долго, что думается Ренэйст, словно песок никогда не кончится. Ступать по нему в разы сложнее, чем по снегу. Тот не столь коварен, рожденные под Луной знают, что стоит от него ожидать. Песок же непредсказуем, он зыбкий и подло тянет вниз, стремится сломить, заставить преклонить колени. Песчаные курганы поднимаются едва ли не до самых небес, затмевают все, что было до, и скрывают то, что будет после. Бесконечное, удручающее зрелище.

Но небо! Она была покорена им, когда увидела впервые в таком далеком прошлом. Стоя на борту драккара, Ренэйст смотрела вверх, наблюдая за тем, как темно-синий перетекает в голубовато-зеленый, а следом – лазурное полотно, лишенное звездного блеска. О том, с каким восторгом сам солнцерожденный смотрел вверх, рассматривая, как день перетекает в ночь, не стоит и говорить. Одно только твердил, чтобы и Ренэйст смотрела, восхищался и сиял, словно дитя. Его, такого злого и нелюдимого, в подобном настроении нечасто увидеть можно, луннорожденная успела это понять. Становилось даже немного легче. Верилось, что беды остались позади.

Сейчас конунгова дочь смотрит вверх без должного восторга; за время пути зрелище это успевает ей наскучить.

Ведун, хромающий следом, понур и хмур. Нет в нем больше огня, что горел в груди в тот миг, когда они покинули стены Алтын-Куле. Уверял Радомир, что в пути проведут они не так уж и долго, что там, за следующей дюной, то, к чему так они стремятся. Слишком много «следующих дюн» минуло, а они до сих пор не дошли.

От долгой ходьбы ноги покрыты ужасными волдырями. Сапоги так плотно льнут к плоти, что снимают кожу до самых костей. Опрометчиво было ничего не надеть под них, да только в то мгновение не о том Ренэйст думала, ох, не о том. Все, чего могла она желать, так это убраться как можно дальше от Алтын-Куле, стены которого все сильнее пламенем охватывало. Теперь же приходится платить за свою поспешность кровью. Она даже оторвала рукава от рубахи, обмотав тканью ступни, но и это не помогло.

Свои сапоги Радомир оставил множество лиг позади. Не выдержал босоногий солнцерожденный даже подобного плена. Только вот, наступая то на засохшее и безмерно колючее растение, то на затаившуюся в песках ящерицу, о своем решении Радомир жалеет. Что с сапогами, что без них, ногам столь больно, и не ясно, как же хуже.

Ничего не говорит Ренэйст – и без того тяжко. Признаться, и не помнит она, как давно они говорили друг другу хоть слово. От безмолвия иссохшие ее губы словно бы срастаются, покрываются плотной коркой, и рот открыть становится лишь сложнее. Белолунная не чувствует языка, даже боится невольно, что и вовсе разговаривать не сможет. Любые богатства отдать она готова за глоток питьевой воды. Припасы, полученные ими в городе, давно закончились.

Не сказать, что и тех припасов было особенно много. Те, кому доверили это, собирали их впопыхах, что вовсе не странно, учитывая, в каких условиях пришлось уходить. Немного хлеба, какие-то фрукты, кусок сырого мяса, завернутый в ткань. Две фляги воды и большой бурдюк, прикрепленный к седлу одной из лошадей. Уж вряд ли этого было бы достаточно, чтобы пройти через всю пустыню. Ренэйст помнит, сколько еды они взяли с собой в дорогу, когда готовились отправиться в набег. Для такого длительного пешего пути нужно ничуть не меньше.

Мысли о еде вскоре вытесняют все иные. Не особо и помнит Ренэйст, куда они идут и зачем. Думает лишь о том, как восхитительно было бы получить хоть глоток студеной воды, один жалкий глоток. Всеми силами гонит луннорожденная от себя воспоминания о том, сколь сладок был пряный мед, что пили они с побратимами под сводами Великого Чертога. Сейчас Рена и от колдовского зелья из крови, молока и дурман-травы, что пила во время посвящения, не стала бы отказываться. Выпила бы всю чашу залпом, и вкус не был бы для нее столь важен.

Может, была бы дорога куда легче, будь у них лошади, только незавидная судьба скакунов постигла. У всадников не было еды и воды, достаточных для того, чтобы самих себя прокормить, что говорить о конях? Их мясо помогло Радомиру и Ренэйст пройти гораздо дальше, чем они могли бы пройти без него. Воительница предложила даже наполнить их кровью фляги, разбавив остатками воды, только вот Радомира подобный вариант не устроил. Услышав дикое, как ему казалось, предложение, он смотрел на Ренэйст так, словно бы несусветную чушь услышал. Ей же казалось, что коль берсерки, могучие воины ее родины, могут пить кровь, то и они смогут. В подобной ситуации не такой уж большой у них выбор.

Они выбрали медленно умирать от жажды.

Пропитав песок животной кровью, они ушли, забрав все, что могли унести. Теперь, лишенные сил, путники едва несут на себе собственный вес.

Радомир бормочет что-то себе под нос, а после опадает на песок. Ведун готов поклясться, что ни единого шага больше не сделает. Достаточно, и без того сотни шагов прошел, имеет право на отдых. Ему хватает сил только на то, чтобы перевернуться на спину, раскинув руки и устремив взгляд в небо.

Небо. Радомир ненавидит один только его вид. Все очарование, нахлынувшее на него в тот самый миг, как только они оказались под его сводами, покинуло ведуна безвозвратно. Так сильно тоскует он по родной лазури вечного своего лета! Раньше казалось ему, что нет ничего ужаснее, чем видеть перед собой яркий лик Ярило, теперь же знает – есть вещи, которые куда страшнее. Остатки кошмарного сновидения, увиденного им в темницах Алтын-Куле, до сих пор душат черной горечью, но даже это не уменьшает его тоски по родным краям.

Или, может, тоскует он вовсе не по Большеречью?

Не хочется больше думать о подобных вещах. Мысли эти приводят его к воспоминаниям о Весне, и взгляд зеленых ее глаз, полных печали, причиняет боль и без того израненному сердцу.

«Пусты слова твои, ни любви в них, ни защиты. Люби тебя, не люби – так и будешь пустой, ни жизни в тебе, ни души».

Морщится солнцерожденный, стискивает кулаки в бессильной злобе. Она – все, что у него осталось. Ведун и сам не уверен, о ком именно идет речь – о злобе или о девушке.

Прошедшая вперед северянка замечает пропажу не сразу. Она оборачивается, окинув мутным взглядом горизонт, и останавливается, заметив лежащего на песке ведуна. Пугается даже – неужто умер? Что же будет делать она одна в ужасном этом месте? Ей не добраться в одиночестве до далекого берега, на котором раскинулся Дениз Кенар, не то что до северных земель! Да и не только в этом дело. За время пути Радомир стал ей даже близок, словно бы связаны они кровным родством. Привыкла она и к тяжелому характеру, и к тому, что всегда он рядом.

Или ей на роду предначертано терять братьев?

Мысль эта пронзает ее стрелой. Испуганная, Волчица бросается назад, старается как можно скорее оказаться возле ведуна. Скользит на песке, падает несколько раз, царапая ладони об острейшие песчинки, и кричит дрогнувшим от страха голосом:

– Радомир!

Она оказывается рядом с ним так быстро, как только может, и, рухнув на колени, хватает ведуна за плечи, встряхнув с такой силой, что его челюсти звонко щелкают друг о друга. Распахнув карие глаза, он смотрит прямо на нее. Ренэйст шумно выдыхает через нос. У нее больше нет сил, чтобы злиться.

Словно прочитав ее мысли, говорит Радомир слабым голосом:

– У меня больше нет сил, чтобы идти.

Он закрывает глаза, и Белолунная рассматривает лицо побратима, болезненно-спокойное. Отсутствие воды и еды оставило на нем свой след. Прежде по-детски круглое, юношеское совсем лицо обострилось, словно грубо из камня его высекли. Острые скулы и впалые ореолы глазниц сделали Радомира похожим на мертвеца; видела Ренэйст тех, кто умирает от болезни, и выглядели они столь похоже, что становится ей страшно. Бледные, иссушенные губы истерзаны незаживающими ранами, словно тканью, прикрыты лоскутами омертвевшей кожи.

Думать не хочет о том, как выглядит сама после столь изнурительного путешествия. В детстве Ренэйст знала, что вырастет красавицей. Для того чтобы понять это, достаточно посмотреть на кюну. Йорунн считалась самой прекрасной женщиной если не во всех землях луннорожденных, то в Чертоге Зимы уж точно. Будучи ее дочерью, Белолунная ясно понимала, какая судьба ей уготована. Она была готова к тому, что и ее тоже будут называть красавицей, и представляла, как лучшие воины будут обивать порог конунгова дома, стремясь уговорить отца пообещать ее руку. Ренэйст была ребенком, и матушка, заплетая белоснежные волосы в косы, говорила ей, сколь радостна будет она, став кому-то женой.

Но Ренэйст стала воительницей. Претендентов на руку конунговой дочери не нашлось, да и та свое сердце отдала дикому мальчишке, которого конунг из набега привез, назвав заменой почившему Хэльварду. Судьба Ренэйст стала иной, да только красавицей она так и осталась.

Потому и не хочет видеть, сколь ужасно сейчас ее лицо. Не желает знать, в каком виде предстанет перед Хаконом, когда вернется к нему. Столь глупы эти переживания в свете того, через что Белолунной пришлось пройти, но под шрамами и песком, вросшим в потемневшую от солнечного света кожу, она все еще юная дева в самом нежном своем возрасте.

Обессиленная, ложится Ренэйст на песок подле Радомира и закрывает глаза. Во весь рост вытягивается, стонет глухо от боли, пронзившей насквозь. Словно бы в собственном теле тесно становится, дышать нечем, а кости смыкаются клеткой. Останься в ней силы, она бы заплакала, только не может даже этого сделать.

Чудится ей, что, коль не продолжат они прямо сейчас свой путь, то останутся здесь навсегда. Только вот не пугает это больше. Мысли о родных, горюющих о ней, похоронивших ее, больше не придают сил. Если мертва она, то для чего борется? Что доказать пытается? На севере Ренэйст никто не ждет, и не на что ей надеяться.

– Вдруг, – шепчет она, глаз не открывая, – вдруг мы мертвы? И все это – царство богини Хель, по которому блуждаем, не заслужив при жизни смерти, достойной чертогов Одина?

Смеяться Радомир начинает, и смех его вскоре обращается кашлем.

– Были б мы мертвы, не было бы меня с тобой. Я в других богов верю, и другая судьба меня ждет, как закончится жизненный путь. Нет, Ренэйст, живы мы, пусть и не уверен я, что это хорошо.

Не отвечает она, и, повернув голову, рассматривает солнцерожденный ее лицо. Брови изогнуты жалобно, губы поджаты крепко, Ренэйст выглядит так, словно ощущает боль каждое мгновение своей жизни. Ведун вглядывается, понять пытается, дышит ли она, и страх поднимается в нем, охватывая тело дрожью холодной.

Сквозь сон Ренэйст морщится чуть сильнее, бормочет едва слышно. Этот слабый жест позволяет ведуну выдохнуть, чувствуя облегчение. В одной они с Ренэйст лодке – ему без нее не добраться до собственного народа, вырванного из солнечного лона и увлеченного темной дланью на север. Даже если чудо случится, и сможет он достигнуть вражьих берегов, что будет дальше? В видении своем был он в хрустальном лесу, и до сих пор встреча с владычицей той зимой отдается ему воспоминаниями о вспоротом горле. С даром или без него, но без помощи воительницы погибнет, затерявшись в снегах.

Отвернувшись, растягивает ведун губы в улыбке.

– Не смей умирать, пока спишь, – шепчет он.

И засыпает сам.

Не знает Радомир, сколько времени проводит в беспамятстве. Он открывает глаза, а над ним небо такое же, как и тогда, когда только закрыл глаза. Сон не приносит желаемого покоя, да и сил не прибавилось, потому продолжает лежать на песке, рассматривая, как один цвет небесного полотна перетекает в другой. Не может он больше смотреть на это небо, всей душой ненавидит. Уж лучше видеть над собой синеву, усеянную россыпью стекла, чем продолжать возводить взгляд и знать, что никогда это не закончится.

Закрывает Радомир глаза, морщит нос, пытаясь губы разжать, и стонет, ругаясь, когда удается. Рот кровоточит от незаживающих ран, которые причиняют ему боль, заставляя проклинать тот миг, когда ужасное морское чудовище обрушилось на корабль луннорожденных со всей своей яростью. Радомир приподнимается, на локтях удерживает ноющее свое тело и взгляд на Ренэйст переводит. Та все еще спит, болезненная и безмятежная. Ведун протягивает руку к ее лицу и держит над губами воительницы. Ребром ладони ощущает он слабое дыхание и вновь опадает на песок.

Не умерла. Сейчас достаточно и этого.

Не спешит ее будить. Кто знает, когда еще у них будет возможность поспать? Вся жизнь их сейчас состоит лишь из пути, которому они следуют – Золотой Дороги, что должна привести их в Дениз Кенар. Он не знает, что им стоит ожидать от этого места, к чему готовиться. Край Заката показывает себя крайне недружелюбно, и здесь необходимо быть готовым к любым вольностям судьбы.

Подумать ведь только, не так давно Радомир жил в небольшой избушке на краю Большеречья, смотрящей окнами на лес, и тосковал в праздном покое. Избегал людей, жил отшельником и желал, чтобы жизнь его изменилась. Что ему нужно было? Подвиги, за которые будут его признавать? Приключения, о которых сможет рассказывать потомкам? Сейчас под сомнением даже то, что сможет он продолжить свой род. Умрет в этой пустыне – и на нем все закончится.

Они не могут погибнуть здесь, где никто даже не найдет их тела. Для народа Ренэйст бесславная смерть равна проклятью, пусть и не может Радомир понять, как можно желать для себя определенной погибели. Смерть будет смертью всегда, и народ его относится к ней с почтением в любом ее проявлении. Но одно дело уважать смерть, и совсем другое – желать ее.

Их народы такие разные, совершенно непохожие друг на друга. Радомир смотрит на лицо Ренэйст, думает о тяжбах, которые привели ее на этот путь, и размышляет невольно о том, сама ли она на него ступила. Среди солнцерожденных нередко можно встретить деву-воительницу, их называют полени́цами, и в силе те не уступают мужчинам. Только вот то, что есть они, совсем не значит, что так их много. Сам Радомир ни одной не встречал, слышал о них много, но не видел. Так ли часто среди луннорожденных встречаются воительницы? Или, может, Ренэйст некое исключение?

За все время их путешествия Радомир не особо думал о жизни в мире, где нет солнечного света и тепла. Сложно ему представить, с чем сталкиваются люди, для которых подобное – дело привычное. Они рождаются и умирают в темноте и холоде, и только те, кто способен сражаться, вырываются на краткий миг в вечное лето лишь для того, чтобы принести раздор. Сжечь, украсть, подчинить. И все потому, что для них это – единственный способ выжить. Их это не оправдывает, луннорожденные могли получить желаемое и другим способом. Правда, Ренэйст говорила в порыве злости, что предки ее обращались к его народу за помощью, но получили отказ. Если бы Дар Радомира был силен, как у его отца (по словам жителей Большеречья, Святовит был едва ли не сильнейшим ведуном, что рождался на их земле), он мог бы и в прошлое заглянуть, чтобы узнать, в чем кроется истина.

Придется довольствоваться тем, что есть. Раз на прошлое повлиять нельзя, стоит творить то будущее, которого они сами желают. Других вариантов у них все равно нет. Только вперед, без возможности обернуться.

Просыпается Ренэйст медленно, словно бы сил у нее нет даже на то, чтобы открыть глаза. Размыкает веки, и белые ее ресницы трепещут, испачканные песком. Молчит Радомир, смотрит и ждет, когда сознание вернется луннорожденной. Ренэйст в весь воздух, что есть в ней, и смотрит на ведуна осмысленно и трезво. На фоне песка голубые глаза ее кажутся ненастоящими.

– Ты очнулась?

Кривит Ренэйст губы в слабой усмешке, закрывая глаза. И Радомир сам понимает, сколь глуп его вопрос, только вот раз есть в ней силы смеяться над ним, то все не так уж и плохо. Быть может, их положение не столь бедственно, как могло показаться.

– Как видишь, – отвечает она.

Держась за живот, она садится медленно, морщась от боли, и песок с нее сыплется, как с древней старухи. Сравнение это Радомира заставляет усмехнуться, но улыбка его пропадает с лица в то же мгновение, стоит ему поднять взгляд выше.

Волосы Ренэйст напоминают птичье гнездо. Того гляди, соловьи и дрозды ринутся через моря и океаны, для того чтобы занять уютное это жилище. Белые пряди кажутся серыми, а по состоянию своему напоминают свалявшуюся овечью шерсть. Он помнит, какой неприятной на ощупь была эта шерсть, какую неприязнь вызывали ужасные колтуны. Стоило старику Ратибору заикнуться о том, что овец стричь нужно, как в то же мгновение разбегалась детвора, не желая браться за это дело. Не успел убежать – стрижешь. Потому почти всегда занимались этим одни и те же. Радомир, босоногий и худой, бежал впереди других и никогда не занимался подобной работой.

Славное это было время, полное глупости светлой и безмятежности. Предложил бы сейчас кто Радомиру выбор: в пустыне этой быть или овец стричь, так никто не смог бы остановить его до тех пор, пока все стадо не остриг бы.

Вот только сейчас вовсе не об этом стоит ему думать.

Радомир все продолжает смотреть на Ренэйст, и та, заметив тревожный его взгляд, напрягается. Тело словно каменеет, и вглядывается она в лицо ведуна, силясь понять, что волнует его. Наконец, не выдержав, задает вопрос:

– В чем дело?

Все равно узнает, что уж здесь тянуть? И все же начать говорить оказывается не так уж и просто. Слова цепляются за его глотку, пределы рта покидать не желают. Проводит ведун сухим языком по иссушенным своим губам, никакого облегчения от этого не получив, и прикрывает глаза. Нужно собраться с силами, сказать правду, а не тревожить Ренэйст только сильнее.

Кто бы знал, как сложно говорить женщине подобное.

– Твои волосы, – говорит он, наконец-то найдя в себе силы, – они в ужасном состоянии.

И как они не заметили этого раньше? Так сильно запутаться за одно мгновение волосы не могли, значит, ужас этот возникал постепенно. Сколь обессилены и истощены были они с Ренэйст все время, что это ускользнуло от их внимания? Все это время могли думать они только о том, как бы выжить, а все остальное казалось таким… неважным.

На лице Ренэйст застывает ужас. Медленно поднимает она дрожащие руки, прикасается пальцами к спутанным прядям, после чего вздрагивает северянка всем своим телом. Молчит Радомир, дает ей возможность осознать все, что случилось.

Способность говорить возвращается к Ренэйст далеко не сразу. Она не сводит с Радомира дикого взгляда, продолжая крепко держаться за колтуны, что некогда были прекрасными ее волосами, и с трудом произносит сквозь крепко стиснутые зубы:

– Как это произошло?

Словно бы он может ответить.

Ей сложно принять это. Белолунная пытается пальцами распутать тугие узлы, но волосы, похожие прежде на серебряные нити, пронизанные лунным светом, никак не поддаются. Душат ее воспоминания о том, с какой нежностью мать проводила по ним деревянным гребнем, заплетала в косы, говоря о том, сколь красивыми те выходят. Сидя позади нее на деревянной лавке подле очага, кюна пела тихие песни, рассказывая дочери истории, что хранит их народ долгие зимы. Чем старше Ренэйст становилась, тем сильнее крепло горе Йорунн, и вскоре древние песнопения сменились скорбным прощанием, да только гребень и волосы, сквозь которые скользили резные его зубья, словно бы связывали их невидимыми путами.

Им обеим важно было ощущать эту связь хотя бы друг с другом.

Красоту свою Рена принимала как должное, не задумываясь даже о ней. Глядя на мать, она уже знала, что будет красива, и что каждый, кто встретит ее, будет об этом знать. Пожалуй, это рок всех красавиц, коим не приходится прилагать усилий для того, чтобы облик их восхищал других. Беспечность, за которую придется поплатиться. Может, было бы это уместно, если бы Ренэйст довела себя до состояния такого умышленно.

Однако после всего, через что ей пришлось пройти, это – ужасающее, несправедливое наказание.

Глядя на нее, Радомир продолжает молчать. Видит, как ей тяжело, но не знает, что должен сказать, чтобы стало ей легче. Есть ли вообще такие слова?

– Распутай их, – скулит она, а следом взвизгивает, – распутай их, Радомир!

Воительница кричит столь пронзительно, что от испуга ведун подпрыгивает на месте. Перебирая неловко руками и ногами по песку, Радомир подбирается к Ренэйст за спину, встав на колени и с тревогой вглядываясь в тот ужас, с которым ему предстоит столкнуться. Сейчас, когда он столь близко, волосы ее выглядят еще хуже, ведь теперь может увидеть он вблизи то, насколько сильно они запутаны. У Радомира пропадает не то что уверенность, но и всякая надежда на то, что он сможет сделать с ними хоть что-то.

Единственной женщиной, чьи волосы он расчесывал, была его мать. Волосы у Ясны были густые, вились в тугие кудри, черные как смоль. Тяжко за ними было ухаживать, Радомир это помнит. Временами мать и вовсе забывала про гребень, считая, что с копной ее ничто не может совладать. Но бывали дни, когда, закрывая плотно ставни, чтобы свет Солнца не мешал спать, они садились на родительской кровати под светом свечи, и он, стоя ногами на ложе позади нее, тяжелым для детской руки гребнем силился прочесать непокорные волны. Все казалось ему, что материнские волосы вот-вот окутают его, словно паучьи лапки, и утащат в свою сеть. А бывало, что он прижимался к ее спине, набросив на себя полог из смоляных волос, и прятался от всего мира.

Когда северяне напали впервые в его жизни, Радомиру тоже хотелось спрятаться за этим пологом.

Вдохнув через нос, он старается успокоиться и вновь обращает внимание свое на Ренэйст.

Плечи Ренэйст дрожат, ее всю трясет, как во время горячки. Она обнимает себя, слабая и напуганная. Не бросать же ему ее в таком ужасном состоянии наедине с этой бедой?

Мысль эта тянет губы во взволнованной усмешке, которую Радомир прячет, прикрыв ладонью. Подумать только, кто бы знал, что Радомир, сын Святовита, ведун, ненавидящий луннорожденных всем своим сердцем, столь сильно станет заботиться о дочери Луны? За время пути привязался он к ней, да и шрам на ладони забыть не дает о том, что связаны они кровью.

Уж лучше с ней, чем одному.

– Я постараюсь, – обещает он.

Радомир старается быть осторожным. Он тянет пальцами жесткие от песка и грязи волосы, силится распутать узлы, но ничего не получается. В какой-то момент он дергает с такой силой, что Ренэйст ведет вбок, она почти падает, пальцы его путаются только сильнее, но воительница не издает ни звука. Словно из камня высечена она, напряженная и безмолвная.

Неизвестно ему, сколь долго проводят они в напрасных этих попытках. Как ни ухитряется он, а справиться не может. Выдыхает сквозь зубы, предугадывая реакцию на свои слова, только дело все в том, что, как бы ни ранило это Ренэйст, иного выбора нет. Радомир не может ей лгать. Он не знает, что делать, и Дар тут не поможет.

Когда он начинает говорить, в голосе его звучит сочувствие:

– Это бесполезно.

Опустив спутанный клубок волос, который, кажется, от его действий запутался лишь сильнее, ведун опускается на песок. Радомир выдыхает носом, наблюдая за тем, как Ренэйст оборачивается к нему. На лице ее застывает выражение бесконечной скорби. Его слова луннорожденную вовсе не удивляют, словно бы была она готова именно к такому итогу. Голубые глаза, полные слез, смотрят на него с тревогой.

– Что именно? – спрашивает она, и голос ее срывается.

– Все! Их не распутать.

Даже если замочить в воде и хорошенько натереть мыльным корнем – ничего не получится. Волосы испорчены окончательно.

Ренэйст все понимает. Слезы стекают по ее щекам, оставляют следы на грязной коже. Она продолжает смотреть на него, но словно бы и не видит, погруженная в свои думы. Они оба знают, что будет дальше, но ни один из них не готов сказать об этом вслух. Временами кажется, что если не говорить о чем-то, то это не произойдет, но сейчас совершенно не тот случай. Белолунная качает головой медленно, не моргает, но молчит.

И тогда нарушить молчание приходится Радомиру:

– Их не спасти.

Ренэйст молчит.

– Ты понимаешь, что я говорю?

И не моргает даже.

Перед тем как сказать это, Радомир делает вдох особенно глубокий. Силится наполнить воздухом все свое нутро, вдыхает до тех пор, пока места внутри собственного тела едва хватает ему самому, и произносит на выдохе:

– Мы должны их отрезать.

И тогда ее взгляд становится осознанным. Полный боли, он пронзает ведуна подобно стреле, и следом за этим северянка заходится громкими безутешными рыданиями. Всем телом подается Ренэйст вперед, прижимаясь лбом к песку, и ужасные ее волосы падают Радомиру на колени. Не в силах смотреть на нее, ведун возводит взгляд к небу, рассматривая его отвратительный, вызывающий лишь неприязнь цвет.

Он так устал от этого цвета.

Ренэйст убивается столь сильно по своим волосам не только из-за воспоминаний, связанных с ними, нет. Для северного воина волосы – его достояние, признак свободы. Мужчины носят длинные волосы, заплетают в косы, показывая, сколь свободолюбивый и гордый нрав они имеют. Уход за ними – настоящий ритуал, процесс, которому уделяется множество времени, сил и внимания.

Обстригают только рабов. Тех, кто попал в плен и кого хотят унизить. Показать, сколь ужасно и бедственно их положение. Для будущей кюны, наследницы конунга, для воительницы, прошедшей испытание и свой первый набег, это – самое настоящее унижение. Как отнесется к ней ее народ, если вернется к ним Ренэйст обкорнанная, подобно рабыне?

Кто пойдет за таким правителем?

– Я не могу…

– Можешь, – излишне резко отвечает Радомир, продолжая уже мягче. – Можешь. С таким колтуном на голове далеко тебе не уйти. Тяжело же, да и покоя тебе не будет, задушишь себя тревожными мыслями. Не хватало еще, чтобы насекомые в твоих волосах завелись, мы же в пустыне никак их не выведем, и сойдешь еще с ума от чесотки.

Может, и так, но знает Радомир, что в волосах женщины кроется ее сила. Юные девы заплетают косу одну, и та скрывает хребет, хранит в себе все женское естество. Когда девушка выходит замуж, то заплетает две косы: одну для себя, а другую – для мужа. Потому девушки так хранят свои волосы, холят их и лелеют силу, что в них заключена.

Радомир не знает, так ли принято среди детей Луны, но отчаяние Ренэйст говорит ему о том, что нечто схожее в отношении их народа к волосам есть.

Протянув руку, осторожно сжимает он ее дрожащее плечо, поглаживая и стараясь показать, что рядом. Вот уж вряд ли присутствие его хоть несколько утешит ее, но не может же он оставаться безучастным. Ренэйст продолжает рыдать, содрогаясь при каждом всхлипе и не желая принимать неизбежность происходящего. Она и сама понимает, что придется сделать это, что доводы, приведенные ведуном, весьма весомы, и с ними придется считаться.

Однако это не помогает. Уж вряд ли хоть что-то сможет ее утешить. Радомир дает ей столько времени, сколько нужно, чтобы немного прийти в себя. Совсем скоро у Ренэйст не остается сил для слез, и она понимает, как опрометчиво с ее стороны поддаваться эмоциям. У них нет ни капли воды, и теперь ей только сильнее хочется пить. Проведя языком по своим губам, она слизывает солоноватый след, оставшийся от слез, и морщится.

Отвратительный вкус.

Медленно, все еще дрожа, она выпрямляется, и пряди волос, оставшиеся в более-менее сносном состоянии, падают ей на лицо. Губы воительницы вновь начинают дрожать, и она прикладывает невероятное усилие, чтобы совладать с собой. Подняв на Радомира взгляд покрасневших, опухших от рыданий глаз, Ренэйст прокашливается, перед тем как начать говорить. Открывает рот, только вот словно бы ни звука из себя выдавить не может. Он смотрит на нее, хмурится, но старается и дальше показывать все грани понимания и сочувствия, на которые только способен. Ведун не отличается терпением, пламенный его нрав отчаянно гонит вперед, и кажется ему, что и без того достаточно времени он дал ей для того, чтобы смогла она смириться.

Волчий дух, заключенный в женском теле, нельзя сломить так легко.

Поэтому, стирая с лица песок, оставляющий грязные разводы на влажном от слез лице, Ренэйст смотрит на него – и все же произносит:

– Отстриги их.

Ее решительность только облегчает происходящее. Ведун кивает медленно головой, после чего вздергивает подбородок – мол, отвернись. Но Ренэйст не сводит с него взгляда, наблюдает за тем, как вынимает из ножен Радомир припасенный нож. Тяжелые изогнутые мечи бросили они подле трупа второй лошади за ненадобностью, ведь в пустыне, как оказалось, не с кем сражаться, а вот нож всегда пригодится. Белолунная смотрит на него напряженно, щурится, когда лезвие, поймав солнечный луч, направляет тот прямо в ее глаза, но даже тогда не отводит взгляд.

Проведя подушечкой большого пальца по лезвию, проверяя, не затупилось ли оно, ведун вновь смотрит на свою спутницу глазами карими. Чем скорее они приступят, тем скорее все это закончится.

Ренэйст смотрит ему в глаза несколько долгих мгновений, после чего поворачивается спиной. Старается расправить плечи и казаться решительной, а сама едва ли не заходится новым плачем. Опустив взгляд на нож в своих руках, Радомир ловит себя на том, что и сам решиться не может. Смотрит на ужасный серый ком, что некогда был прекрасными волосами, и сильнее стискивает рукоять в ладони. Встав на колени, он подается ближе и перехватывает колтуны возле самой головы, постепенно отводя руку в сторону, для того чтобы понять, до какого места волосы еще можно спасти.

Он мог бы обкорнать ее бездумно, просто провести ножом и не думать о том, что выйдет. Возможно, случись что-то подобное гораздо раньше, когда их только выбросило на берег после кораблекрушения, он бы так и сделал. Но сейчас Радомир действует осторожно, прикасается мягко и ведет ножом, стараясь не причинять боли. Он и без того причиняет ее необходимостью пройти через это, пусть произошло все не по его вине.

Волосы издают странный хрустящий звук, когда лезвие проходит сквозь пряди. Легкий, ненавязчивый, но очень знакомый. Хруст этот напоминает ему скрип снега под босыми его ногами, когда в видении своем оказался он в землях детей Луны. Тогда впервые увидел он Ренэйст, стоящую на берегу бурной реки. Окликнул ее по имени и очнулся.

А теперь сидит позади нее, скользя ножом по волосам, ощущая, как давление на ее голову становится все меньше и меньше с каждой отрезанной прядью. Ренэйст продолжает плакать, и уж вряд ли подобное облегчение может заставить ее чувствовать себя хоть немного лучше. Ведун все же надеется: горе ее будет не настолько безутешным, что заставит их оставаться на месте еще дольше без воды и еды. Они и без того полностью обессилены, и кто знает, сколько еще идти им по этой ужасной пустыне.

Радомир настолько устал, что даже к Дару прибегнуть не может. Кажется, что и вовсе забыл, каково это – быть ведуном.

Последний рывок – и тяжелый колтун остается в его руках. Грязные, но освобожденные из плена волосы, покачнувшись, обрамляют лицо неровными, грубо отрезанными острым ножом прядями. Самые длинные их кончики едва достают до плеч, но основная масса волос одной длины – до середины шеи. Что же, это лучшее, что он мог сделать в тех условиях, в которых они находятся.

– Все.

Качает она головой, и яркие бусины, соскользнув с расплетающихся тонких косиц, падают в песок. Ренэйст касается волос пальцами, стискивает их судорожно в ладони, словно бы стараясь вырвать с корнем, после чего оборачивается, принимаясь бережно собирать выпавшие бусины в кулак. Ни слова не говорит, не смотрит на Радомира даже, словно бы все, что случилось, было исключительно его желанием. Поджимает он губы, вглядываясь в скованные ее движения, и, протянув руку, перехватывает откатившуюся к его коленям бусину, отдавая северянке.

После недолгой заминки принимает она бусину из его рук, но все так же молчит.

– Стоит снять те, что в твоих волосах, чтобы не потерять, – подмечает ведун.

И тогда Ренэйст впервые с того момента, как Радомир взялся за нож, смотрит на него осознанно. Воительница проводит языком по своим губам, тянет носом воздух и осторожно снимает с волос первую бусину, убирая ее к остальным. Одну за другой северянка прячет их в своем кулаке, и ведун наблюдает за ней, после чего смотрит на тот самый колтун, что до сих пор сжимает в руке. Среди этих узлов и волос, напоминающих овечью шерсть, он замечает и другие бусины. Берет Радомир в руки нож и начинает с его помощью вырезать их, складывая перед посестрой.

На это у них уйдет много времени, но, кажется, ничто иное Ренэйст не беспокоит.

Это оказывается не так уж и просто, но ведун не останавливается до того момента, пока не вынимает из смертельного плена все до последней бусины. Белолунная нежит их в своих ладонях, сложенных лодочкой, и молчит, низко опустив голову.

– Ужасно.

Голос ее слабый и хриплый. От неожиданности Радомир вздрагивает, когда она начинает говорить, и убирает нож обратно в ножны. С ответом он не торопится – не знает, какие слова будут правильными. Да и есть ли они, правильные слова?

– Выглядит не столь плохо. Это ведь просто волосы, Ренэйст. Не отрицаю, что для тебя они могли значить многое, но, выбирая между жизнью и волосами… Мне кажется, твой ответ вполне очевиден.

Они снова смотрят друг другу в глаза, и Ренэйст улыбается ему слабо. Закрыв бусины в ладонях, Волчица прижимает их к себе, сомкнув веки и прошептав что-то тихо на своем языке. До того личным, интимным даже чудится ему этот момент, что в неловкости своей ведун отворачивается. Рвет подол и без того разорванной рубахи, из куска ткани соорудив небольшой сверток, который протягивает своей спутнице:

– Сложи их сюда. Завяжем крепко и ни одну не потеряем.

Для нее бусины эти значат так много. Ренэйст получала их в дар от разных людей, в разные периоды своей жизни. Здесь и бусина, вырезанная для сестры Хэльвардом множество зим назад. Дары отца, подарок Хакона, да и просто красивые безделушки, которые покупала она у приезжих торговцев. Даже бусины из солнечного камня, что отец привозил для нее из своих набегов. Ни одну Ренэйст не согласна потерять и потому складывает бережно в самодельный сверток, который Радомир тут же венчает тугим узлом.

Перед тем как вернуть узел ей, ведун подкидывает сверток в ладони. Бусины звонко стучат друг об друга.

– Теперь им ничего не грозит. Ты готова идти дальше?

Но она не готова. Радомир понимает это сразу же, как только Ренэйст смотрит на него. Долго и пронзительно, поджав губы и стиснув пальцами мешочек с заветными бусинами.

Радомир опускает взгляд, смотрит пристально на то, что осталось от колтуна грязных волос, который изрезал он ножом, и, вперед подавшись, начинает копать. Разгребая руками песок, не останавливается он до тех пор, пока в песке не появляется яма достаточно глубокая, чтобы бросить в нее мерзкие эти остатки и не менее резво накрыть сверху песком. В тревожном молчании наблюдает за его действиями Ренэйст и, стоит тому закончить, спрашивает тихо:

– Зачем ты сделал это?

– Чтобы ты не оглядывалась, – отвечает ведун, поднимаясь и отряхиваясь от песка. – Так ничто не будет тянуть тебя назад. У нас нет другого пути, кроме как того, по которому мы идем вперед. Нужно оставить свое горе на другое время, сейчас есть вещи куда более важные. А теперь поднимайся, Ренэйст, мы должны пройти Золотую Дорогу до самого конца.

До самого Дениз Кенара, где они найдут порт и корабль, который согласится отвезти их на север. Сложно представить ему, как вообще смогут они подобного добиться, но сейчас это и неважно. Для начала было бы неплохо выбраться из этой пустыни.

Следуя его примеру, Ренэйст поднимается на ноги. Первым делом привязывает она мешочек с бусинами к своему поясу и лишь после этого поднимает на Радомира тяжелый взгляд. Совсем другой кажется она с короткими этими волосами, холодной и нелюдимой.

Молчание затягивается, и тогда Ренэйст кивает подбородком куда-то Радомиру за спину:

– Мы должны идти, ты сам об этом сказал.

Радомир разворачивается, не сказав ни слова, и, покачиваясь, продолжает их путь. Шагает Ренэйст за ним, и огромных усилий стоит ей не обернуться. Кажется, что если сделает она это, то пропадет окончательно, утонет в боли и жалости к самой себе. Допустить нечто подобное она не может, не после всего, что случилось. Обида все еще сжигает ее изнутри, словно бы в груди у нее развели очаг, да только пламя это объяло собой все нутро. Раньше огонь этот разгорался в ней перед боем, пробуждал то звериное, что в ней есть. Сейчас…

Сейчас он сжигает все внутри дотла.

Ренэйст понимает, что это была лишь необходимость. Что если бы они не сделали этого, было бы только сложнее. Быть драккаром для различных паразитов, что могли завестись в волосах, находящихся в столь плачевном состоянии, ей вовсе не хочется. Короткие пряди щекочут шею, тревожат и заставляют хмуриться. Не солгал Радомир, постарался сохранить ту длину, которая только была возможна, да и той мало.

Она все равно ему благодарна. Ведун принял решение, для которого ей не хватало смелости. Ренэйст так цеплялась за свои волосы, что даже все разумные доводы не казались ей столь значительными, чтобы согласиться, пока он не взялся за нож.

– Радомир.

Не прекращая упрямо идти вперед, побратим оглядывается на нее. Ренэйст кусает губы, а после произносит:

– Спасибо.

К тому моменту, когда на горизонте показывается горный хребет, они выбиваются из сил окончательно. Останавливаются часто, отдыхают долго, а путь не хотят продолжать совершенно. Даже близость границы, отделяющей Дениз Кенар от всего остального материка, от жестокой пустыни, по которой они шли так долго, не внушает особой надежды. Оба они понимают, что в ужасном своем состоянии не смогут пересечь горы, даже если каким-то чудом до них доберутся.

Это похоже на насмешку. Горы столь близко, кажется, стоит руку протянуть, и к ним можно будет прикоснуться, но в то же время они так далеко, что и не дойти никогда. Опустившись на песок, Радомир не сводит с хребта взгляда; он и не помнит, зачем они шли и к чему стремились. Усталость столь сильна, что вскоре, помимо безумной жажды, на него обрушивается головокружение. Мир пляшет перед глазами, и ведун больше не пытается за ним уследить.

Не менее истощенная, воительница опускается подле него на четвереньки, силясь выровнять собственное дыхание. Короткие волосы больше не могут скрыть лицо Ренэйст от него, и Радомир наблюдает за мукой, что отражается на ее лице. Белая Волчица ложится на песок, свернувшись клубком, и затихает. Ведун подбирается к ней ближе и осторожно трясет за плечо:

– Ты не должна спать. Нам нужно идти.

Это его голос? Такой слабый, лишенный жизни голос. Жалкий даже.

– Мы прошли достаточно, но так ни к чему и не пришли.

– Нельзя останавливаться.

– Бездумно идти, куда глаза глядят – тоже.

Возможно, в этом суждении есть толика истины. Вот он, конец Золотой Дороги – лента, что вилась сквозь песчаные курганы, обрывается, упираясь в каменные гиганты. Своды эти простираются от горизонта до горизонта, и уж вряд ли есть другой путь в Дениз Кенар с этой стороны, если не напрямик. Только думать об этом больше не хочется. Последовав примеру Ренэйст, ведун опускается на песок, раскинув руки в стороны и зарываясь пальцами в золотистую пыль. Они будут думать о том, как им пройти сквозь горы, когда наберутся сил. Сейчас нет ни еды, ни воды, и потому единственный способ отдохнуть хоть немного – уснуть.

Не думает Радомир о том, что, столь истощенные, могут они не проснуться. Дыхание Ренэйст выравнивается, осунувшаяся, она хмурится тревожно, спит беспокойно, и белые ресницы слегка трепещут. Несколько долгих мгновений ведун наблюдает за ней, а после закрывает глаза.

Чужое присутствие сквозь пелену глубокого сна ощущается подобно обману. Умом понимает Радомир, что никого, кроме них с посестрой, нет по эту сторону горного хребта, и потому продолжает спать сладко. Томительную его дрему прерывают грубо и резко, вынуждая дернуться, стряхивая тем самым с себя остатки сна. Садится ведун одним рывком, щурится слепо, как новорожденный котенок, и оглядывается по сторонам, пытаясь найти вредителя.

Шурша тканью одежд и смеясь тихо, незнакомец кружит вокруг них, подобно ворону, вновь и вновь ускользая от взгляда Радомира. Словно бы удается зацепиться за пеструю ткань, мелькнувшую едва ли не перед самым носом, да только в то же мгновение и нет больше ничего. Издевка эта пробуждает внутри него легкий отголосок былого пламени, что загорается в нем от ярости. Вглядываясь себе за спину, ведун вздрагивает, чувствуя, как его слегка бьют по ноге чем-то твердым, словно бы насмехаясь, и следом за ударом звучит хрипловатый женский голос:

– И что это за бедные крошечные птички оказались подле моих гор?

Обернувшись, Радомир видит перед собой волчью морду.

Пустые глазницы шкуры смотрят на него карими человеческими глазами. То, чем его ударили по ноге, – судя по всему, посох, на который женщина опирается, нависая над ним. Посох покрыт знакомыми символами, но Радомир не может вспомнить, где их видел, а также веревками, украшенными перьями, костями и разноцветными камнями. Сквозь серый мех он замечает пряди рыжих волос и вновь поднимает взгляд к глазам. Теперь незнакомка смотрит вовсе не на него. Рассматривая лежащую подле ведуна Ренэйст, женщина слегка поддевает ее спину посохом, юрко отскочив в сторону, но, когда северянка не реагирует, расслабляется.

Радомир рассматривает ее, когда женщина впивается в него взглядом. Она протягивает ему свой посох. Радомир, взявшись за гладкое дерево, поднимается на ноги.

– Давно у меня не было гостей, – говорит она, и в ее голосе он слышит улыбку.

Женщина поднимает маску, и под волчьей головой ведун видит обычное человеческое лицо.

– Ну, здравствуй, сокол мой.

Глава 2. Мойра

Она говорит, что ее зовут Мойра, и в ее речи Радомир узнает отголоски родного дома. Легкое рычание или, наоборот, тень, бросающая вуаль печали на произнесенные звуки, – все это так болезненно похоже на родной край, из лона которого его и других жителей Большеречья вероломно забрали.

От нее пахнет песком и камнем, и отдаленно – домом. За время своего путешествия Радомир настолько отвык от родной речи, лишенной свойственного другим народам говора, что звучание это режет ему слух. На рослую и рыжеволосую женщину смотрит он с подозрением; она выше их с Ренэйст на целую голову, и силы в ее обманчиво тощем теле достаточно, чтобы без труда закинуть северянку, не покинувшую от слабости мир грез, на свое плечо.

Уж вряд ли будет рада Ренэйст, узнай она о том, что волокли ее, словно дичь, пойманную охотником. Но спит она крепко, а Радомир будет достаточно мудр, чтобы утаить это.

Хотя, конечно, в иной ситуации гнев ее позабавил бы его.

Шагая вслед за Мойрой, дрожа слабо от усталости, он смотрит на безвольно повисшие руки Ренэйст, покачивающиеся слегка при каждом шаге их неожиданной спутницы. И подумать не мог ведун, что настолько Белолунная ослабла. После того как закопали они кошмар, оставшийся от ее волос, решил он, словно бы пламя в груди Волчицы зажглось с новой силой. Признаться, он не раз обращал внимание на то, как быстро Ренэйст теряет силы. Но, как кажется ему, объяснить это явление можно тем, что все никак не может привыкнуть она к солнечному свету. Словно силы вытягивает из нее Ярило даже здесь, в месте, где Северное Солнце ощущается так же близко.

Будет ли нечто подобное с ним, когда они доберутся до родных ее краев? Вот уж вряд ли будет приятнее спать в снегу, уж лучше в песке. Только у него не будет выбора, если им все же удастся преодолеть море.

Поднимаются они в горы в полной тишине. Изредка слышит Радомир, словно бы Мойра говорит что-то, но, когда он переспрашивает, она ничего не отвечает. Странная, сама себе на уме. Дикая и пугающая, вот она какая. Но не то чтобы у них есть из чего выбирать.

Идти в тревожном молчании ему невмоготу. Прокашлявшись, отвыкнув абсолютно от разговоров за то время, что пересекали они пустыню, Радомир подает голос:

– Я где-то видел письмена такие же, как на твоем посохе.

Мойра не отвечает, даже не смотрит на него. Она продолжает идти вперед, пробираясь по скалистым склонам все выше и выше. Словно бы и нет на ней груза в виде северной воительницы, Мойра будто и не ощущает на себе ее веса. Радомир отстает шагов на пятнадцать, хмурится и изрыгает проклятия, когда, и без того рваная, одежда цепляется за ветви редких иссушенных кустарников. Дергаясь зло, вырываясь из этого «плена», над своей головой он слышит хриплый смех, больше напоминающий лай.

Стоя на уступе повыше, Мойра глядит на него сверху вниз и забавляется. Подкинув Ренэйст, устраивая ту удобнее на своем плече, она продолжает подниматься выше.

Будь в его теле хоть немного влаги, он бы сплюнул от злости. Выругавшись вновь, Радомир следует за ней.

– Скорее, сокол мой! – звучит сверху насмешливый голос.

– Скорее, сокол мой, – передразнивает ее Радомир, фыркая себе под нос.

На вид Мойра старше, чем он. Быть может, не так уж много лет отделяет их друг от друга, но она, взрослая женщина, ведет себя, словно девчонка, безмятежная и глуповатая. Правда, путешествие это его научило, что нельзя о людях судить лишь по тому, какими кажутся они. Ренэйст вон казалась ему дикаркой, несущей за собой лишь смерть и кровь, а сам-то с ней побратался. Привязался даже. Не так, конечно, как привязываются к женщине.

Сердце его отдано одной лишь Весне. Случись с ней что, давно уже перестало бы оно биться.

Дыхание его сбивается, от каждого шага ноги горят огнем. Хватая ртом воздух, останавливается он, согнувшись и упираясь ладонями в собственные колени. Никогда еще не бывал Радомир на такой высоте. В родном Большеречье лишь холмы да поля, лес да река широкая, с течением буйным. Любил он, ребенком будучи, убегать в лес и забираться под самые кроны, только ни одно дерево не сравнится с этими горами. Распрямившись, оборачивается он, проверяя, насколько же высоко они поднялись.

С такой высоты пустыня едва ли не на ладони. И не верится ему, что могли они, пешие, пройти весь этот путь. Да, часть дороги провели они в седле, да и то коней ненадолго хватило. Не видно уже ни золотых куполов, ни пламенного зарева, пожирающего стены Алтын-Куле. В мыслях своих до этого момента ни разу не возвращался Радомир ко всему, что произошло за белокаменными стенами величественного города. Не вспоминал он о самой могущественной демонстрации своего Дара, которую только устраивал, – очищающем пламени, языки которого касались самого неба. Проявления силы, подобного тому, в жизни его еще не было.

И сам не знал, что способен на подобное.

Тогда вопрос возникает: коль он, ведун юный и достаточно неумелый, смог сотворить подобное, на что же способен тот, кто вошел в зенит своей силы?

Его отец действительно ничего не мог сделать, когда северные волки пришли по их души? Правда ли мог лишь сдаться?

– Поторопись, соколушка, коли не хочешь быть съеденным! Местному зверью ух как сложно пропитание найти. Они будут рады даже твоими косточками похрустеть, мясом-то твоим не наесться.

Возмущенный, вскидывает ведун гневный взгляд на насмешницу. Да, за время пути истощал он, только вот все равно съеденным быть не намерен! Ворча недовольно, Радомир продолжает путь, в мыслях размышляя над тем, уволокла бы Мойра их обоих, если бы и он без сознания был? Или, может, оставила бы одного на съедение тем самым зверям, о которых упомянула?

Если узнает ведун, что Рена притворяется, не желая своими ногами идти, то он ее проучит хорошенько в то же мгновение.

Подъем становится все более мучительным. Если раньше Радомиру казалось, что по песку ступать настоящая мука, то сейчас лучше бы вернулся он в пустыню, чем продолжил ступать босыми ногами по каменистой местности.

Ступни его покрыты кровоточащими ранами, попадающая на них грязь причиняет боль, и он думает о том, что не таким плохим решением будет снять с Ренэйст сапоги. Все равно несут ее, ему нужнее!

Но не опустится он до подобного. Об этом и речи быть не может. Гордость превыше боли.

У Мойры сапоги добротные. Она в них скачет с камня на камень, словно козочка, облаченная в овечью шкуру. Где же в такой глуши смогла получить она подобные сапоги? Нет уж, сама не смогла бы она их сделать, в этом он уверен. Без инструментов и материалов столь хорошую обувь не создать, как и любую другую вещь. А на Мойре и одежда не из лоскутов, и обувь не похожа на жалкие обрубки, собранные из всего, что только может попасться под руку. Весь ее облик вызывает у него подозрение, и дальше следует он за ней без особого энтузиазма.

Мойра напевает что-то, пока поднимается все выше. Где-то там, наверху, может рассмотреть он хребты гор, подпирающие небо, и дышать становится тяжелее. Воздух здесь иной совсем, не такой, как в пустыне, наполняет нутро освежающей своей прохладой, и на языке при каждом вдохе остается соленый привкус.

Морская соль? Откуда она в горах?

– Мойра, – зовет Радомир.

Ему хочется узнать, что за странное чувство не дает ему покоя, только вот та никак не реагирует. Она уже совсем далеко, ведун едва может расслышать не то что ее шаги, но и голос. Ситуация эта изрядно его злит, и, собравшись с силами, Радомир едва ли не кричит:

– Мойра!

От требовательного и злого звука его голоса поблизости осыпаются мелкие камушки. Имя, сорвавшееся с губ ведуна, отталкивается от склонов, звонким эхом пробираясь до самых костей древних исполинов. Кричат горы, вторя ему и постепенно затихая:

Мойра… ойра… йра… ра…

Ее рыжая голова, показавшаяся совсем уж близко, становится для него неожиданностью. Сам же видел, как она ускакала далеко вперед! Открыв рот, хочет солнцерожденный возмутиться, но Мойра ему не позволяет. Ее палец накрывает ему губы, призывая к молчанию, и от негодования Радомир забывает даже, что сказать хотел.

Покачав головой, Мойра строго цокает языком:

– Кто ж тебя так учил взбираться по горам? Лишь тот, кто желал, чтобы погиб ты под обвалом!

– Никто меня не учил, – шипит он, оттолкнув ее руку и пошатнувшись, едва ли не падая, – там, откуда я родом, и гор никаких нет!

Лишь на жалкое мгновение взгляд Мойры меняется. Она смотрит на него с удивительной смесью огорчения и боли, но едва ли удается ему убедиться, что эмоции эти действительно были в ней. Тянет рыжевласая губы в улыбке довольной, отвечая:

– Точно. Дома ведь и нет никаких гор.

Дома?

– Но тебе стоит поспешить, сокол мой. Говоря о голодном зверье, я вовсе не шутила.

– Постой!..

Не оглядываясь, Мойра вновь устремляется вперед, все выше и выше, оставляя Радомира позади. Опустив взгляд, рассматривает ведун израненные свои ноги, после чего делает шаг, за ним еще один, и так до тех пор, пока ему не удается нагнать свою сопровождающую.

Чуть дальше того места, где они оказываются, он видит невысокий, слегка покосившийся от времени каменный дом. Он сливается со скалой, расположенной позади, и, проходя мимо, вряд ли бы Радомир смог его разглядеть. Мойра уверенным шагом направляется прямо к нему; не сложно догадаться, что это – ее жилище. Но что может делать солнцерожденная в таком месте? Какие дороги привели ее в одинокий и нелюдимый этот край?

Уставший и полный гнева, Радомир ворчит недовольно, поднимая с земли особенно крупный камень и швыряя его куда-то вдаль. Тот, весело стуча по скалам, падает все ниже и ниже, пока не скрывается в колючих кустах, растущих в небольшой долине прямо под ними. Почему-то от этого поступка становится ему легче, словно бы вместе с этим камнем он бросил вниз все свои переживания и страхи.

– Полегчало?

Обернувшись, Радомир вздрагивает от неожиданности; когда это Мойра успела подойти к нему так быстро? Ведун напрягается, готовый, как кажется ему, ко всему, и кивает медленно головой в ответ на ее вопрос. Губы Мойры растягиваются в ласковой, едва ли не материнской улыбке. Ренэйст, все еще перекинутая через крепкое плечо, стонет сдавленно, постепенно сбрасывая с себя оковы сна.

– Что же, я рада. А теперь спустись и принеси его обратно.

– Что?..

Сама эта просьба кажется ему безумной. Спуститься вниз и принести камень, который он швырнул не глядя? Как она себе это представляет?! Хмурясь, Радомир стискивает кулаки и категорично качает головой:

– Нет. Я не собираюсь этого делать.

– А что, ты здесь хозяин, чтобы решать, чему где лежать и кому что делать? Нет, это я здесь хозяйка, и мне решать, где какой предмет будет. Думаешь, что можешь так просто разрушить мой ведовской круг – и не понести наказания? Ты же ведун, неужто никто не учил тебя основам ведовства?

Слова эти ранят его в самое сердце. Стиснув руки в кулаки еще сильнее, преисполненный болью и гневом, Радомир отворачивается, а следом за этим восклицает:

– Нет, не учил! Некому было учить меня, да и что за глупость такая, за камнем меня посылать?! Коль нужно тебе, так сама за ним сходи!

Радомир делает шаг, но под ногой его почва вздымается, брыкается подобно непокорной лошади, вынуждая отступить. Смотрит ведун себе под ноги да злится все сильнее. Мойре и усилий прилагать не нужно, чтобы Дар свой использовать, и это давит на него, задевает раны лишь сильнее. Ему-то сколько сил прикладывать нужно для того, чтобы хоть малую толику создать, а она!..

Это уничтожает его гордость. Заставляет мучиться от малейшей мысли о том, что не столь хорош он в том единственном умении, которое у него есть. Радомир отводит взгляд, а глаза резать начинает от непрошеных слез.

Нависая над ним подобно хищной птице, Мойра хмурится, и в этот момент на лице ее можно увидеть легкие отголоски приближающейся старости. Едва заметны они, но различимы, и оттого лишь сильнее напоминает она недовольную поведением своего чада родительницу. Давно же Радомир не видел подобных взглядов; с тех самых пор, как Ясна покинула Явь, не выдержав разлуки с плененным возлюбленным. Словно бы никто из его родителей и не думал о том, каково Радомиру будет одному.

– Хорошо, – яростно цедит он сквозь крепко стиснутые зубы, – будет тебе твой камень!

Развернувшись, быстрым шагом ведун торопится убраться прочь, и нет ему больше дела ни до острых камней, ни до усталости, что сковывает его. Одним только упрямством движим он, желанием доказать, что справиться может со всем, что только ему доверят. Моргает Радомир, и с его покрасневших от соли глаз срываются слезы, пачкая собой грязные щеки. Старик Ратибор наверняка сейчас причитать бы начал, что негоже мужчине слезы лить, да только что теперь, Радомир и не человек вовсе? Не может дать волю чувствам своим, что душат его уже долгое время? Он не плакал, когда их похитили. Не плакал, когда взяли в плен на песчаном берегу. Не дал волю слезам даже тогда, когда оказался на поле боя, призванный развлекать вероломного султана и его народ. Так что же, становится слабым он только оттого, что чаша терпения его переполнилась? Хочет Радомир пнуть попавшийся под ногу камень, да только сдерживается. Не хватало потом за еще одним лезть, выполняя поручение безумной отшельницы.

Придерживая воительницу, от веса которой уже начинает тянуть плечо, Мойра внимательно смотрит в спину солнцерожденного. Дать волю чувствам ему нужно, а при чужом присутствии не станет он делать этого, гордый сокол. Улыбнувшись уголками губ, перехватив северянку поудобнее, она направляется к своему жилищу.

Дом встречает знакомым запахом тлеющего очага и сушеных трав, висящих под потолком. В его стенах, пусть и изрядно покосившихся от времени, Мойра ощущает себя в полной безопасности. Одним только взглядом она заставляет огонь весело затрещать в каменном кругу, пожирая с жадностью иссохшую древесину, и свет пламени освещает каменные своды дома. Северянка тощая. Укладывая ее на свою постель, ухватив поудобнее, ладонью Мойра чувствует каждое ребро под лоскутами одежды. Они с Радомиром давно не ели, слабы и обезвожены, но луннорожденной в теплых этих землях куда тяжелее. Ведун-то вырос под лучами палящего солнца, босиком ходить по раскаленной земле привык, а она – другая. Ей проще в снег босой ступить, в холод лютый нос из дома показать, а любое тепло медленно ее убивает.

– Потерпи, дитя, – говорит Мойра, тыльной стороной ладони убирая пряди коротких белых волос с измученного лица, – скоро ты вернешься домой.

Северянка морщится и продолжает спать беспокойным сном. Отойдя от ложа, Мойра прислоняет посох к стене и снимает со спины видавший лучшие дни волчий мех, кидая его небрежно в сторону. В бочке, полной холодной воды, она омывает руки и лицо, перехватывает волосы плотным кожаным шнуром, чтобы те не лезли в глаза и не мешались. Ее гости наверняка голодны. Похлебка из соленой рыбы будет как нельзя кстати.

Из царства сновидений ее выводит аромат еды. Желудок заходится тревожным урчанием, и Ренэйст, застонав сдавленно, открывает глаза. Все тело ломит от боли и усталости, а изголодавшееся нутро спешит вывернуться наизнанку, отвыкшее от запаха пищи. Если бы она не была так пуста, то уже поспешила бы избавиться от содержимого своего желудка.

Где они оказались? Что это за место?

Это определенно не пустыня, да и вместо закатного неба над головой у нее крыша, сложенная из разномастных кирпичей. Некоторое время Ренэйст лежит, рассматривая неровный их узор, капли затвердевшей глины, которой они скреплены между собой, и от занятия этого голова ее начинает болеть лишь сильнее. Утомленная долгим путешествием, Волчица не сразу понимает, что в месте этом странном она далеко не одна. Внимание ее привлекает тихий голос, мурлычащий что-то поблизости. В первые мгновения кажется Ренэйст, словно бы голос этот принадлежит матери, да только поет песни он вовсе не на родном языке. Ладные и плавные слова солнцерожденных складываются в мелодию, рассказывающую о том, как томится сердце в тоске по дому, и до того она печальна, что на глаза северянки наворачиваются слезы. Слушает она внимательно, не моргая, и голод, как и весь остальной мир, теряется в пелене этой печали.

Слезы скатываются по вискам и теряются в волосах.

Песня прерывается, и вместо нее Ренэйст слышит полный веселья и жизни голос:

– О! Ты очнулась!

Справа от ложа, на котором она лежит, начинается копошение, и Ренэйст устремляет туда косой взгляд. Рыжеволосая женщина, сидящая возле огня, помешивающая длинной деревянной ложкой ароматное варево в котле, поднимается на ноги и направляется в ее сторону. Ренэйст настолько слаба, что не сможет дать отпор, поэтому с вынужденным безразличием наблюдает за каждым ее шагом. Рыжие кудри падают дочери конунга на лицо, стоит женщине склониться над ней, и от них пахнет костром, горькими травами и песком. Она трогает шершавой ладонью лоб Ренэйст, ощупывает веки и шею, после чего, кивнув самой себе, в одно мгновение отскакивает от постели, оказываясь в совершенно другой части дома. Приподнимаясь на локтях, дрожа от усталости, Ренэйст открывает рот, силясь сказать хоть что-то, но из глотки ее доносится лишь жалобный хрип.

– Ничего не говори, – велит ей рыжеволосая женщина, – и без того знаю, что спросить хочешь. Вы в безопасности в моем доме, а Радомира я отправила проветриться. Уж слишком сильно запутался он в собственных мыслях. Что до тебя, – она возвращается к ложу, держа в руках чарку с водой, и все естество воительницы тянется к ней, – то пить ты хочешь сильнее, чем думать.

Крепкая рука придерживает ей голову, в то время как вторая подносит чарку к губам, и Ренэйст пьет с жадностью. Большая часть воды льется мимо ее рта, но сейчас кажется это такой мелочью, не стоящей даже внимания. Ренэйст пьет и пьет, и каждый глоток кажется ей лучшим событием, что только происходило в ее жизни.

– Хватит с тебя. Столько не пить, чтобы потом захлебнуться? Вот уж не знаешь ты меры.

Насмешка эта заставляет Ренэйст усмехнуться, и вода, которую она хотела сглотнуть, от неожиданности течет носом. Дрожащей рукой начинает она стирать ту с лица, в то время как хозяйка дома заходится звонким смехом.

Ренэйст помнит, как точно так же хохотал в детстве Хэльвард, когда ему удавалось рассмешить Витарра, и у брата их от смеха молоко яка носом шло. Он злился и кричал, кашляя и стирая капли с лица, а Хэвльвард смеялся, смеялся, смеялся… Ренэйст смеялась вместе с ним лишь потому, что один только звук его смеха дарил ей радость. Даже Витарр, хмурый и обиженный от этой насмешки, и сам начинал смеяться, не в силах устоять перед очарованием их старшего брата.

– Ну и позабавила же ты меня, дочь ночи! Зря говорят, что народ ваш хмур и не знает толка в веселье.

– Ты сама, – сиплым голосом бормочет Ренэйст, – причина этого веселья.

– Не стану отрицать, что много мне не нужно для веселья. Только вот для тебя уж явно наоборот, дочь Луны.

Они замолкают, и словно бы не было этого разговора, создающего между ними образ давних подруг. Ренэйст наблюдает за каждым ее движением, каждым шагом и, собравшись с силами, решает задать вопрос:

– Кто…

– Я такая? – стоя к ней спиной, перебивает женщина. – Что же, не удивительно, что ты спрашиваешь. Ты ведь спала, когда мы знакомились с Радомиром. Мое имя Мойра, волчонок, и без лишней скромности могу сказать, что вам обоим очень повезло встретить меня на своем пути.

Мойра. Странное имя, и не их, и не солнцерожденных. Ренэйст повторяет его беззвучно, пробует на языке, но решает ничего не говорить. Она вновь медленно опускается на ложе, вжимаясь лопатками в мягкие меха, которыми оно накрыто, и спрашивает тихо:

– И все же, как ты нас нашла?

Мойра не отвечает. Солнцерожденная – а Белолунная уверена, что перед ней женщина из народа Радомира, – продолжает помешивать похлебку, пока наконец не снимает котел с огня, отставляя его в сторону, чтобы варево не выкипело. Одними глазами Ренэйст наблюдает за тем, как та пересекает дом, подходя к выбитому в скале подобию полки, и берет оттуда глубокую тарелку. Молчание продолжается до тех пор, пока Мойра не наполняет тарелку ароматной рыбной похлебкой. Придерживая ее одной рукой, стараясь не обжечься, хозяйка дома подходит к своей гостье, присаживаясь рядом с ней и удобнее перехватывая ложку.

От запаха еды на Ренэйст вновь накатывает тошнота, но она заставляет себя сесть. И, набирая похлебку в ложку, зачерпнув кусок рыбы, Мойра подносит ту к губам Белолунной, отвечая:

– Я просто знала, что что-то будет на этом месте, потому и спустилась с гор.

– Ты вельва.

Усмехнувшись, Мойра сует ей ложку в рот, от чего Ренэйст едва не давится. Закашлявшись, резко отодвигается она назад и начинает жевать, бросив на собеседницу гневный взгляд. Та, глядя на девушку с добродушной улыбкой, лишь помешивает ложкой рыбную похлебку в миске.

– Так вот как вы нас называете. Вельва. Забавно же звучит. А как называют мужчин, владеющих Даром? О! Не отвечай, твой растерянный взгляд говорит мне о многом. Под лунным светом только женщины владеют Даром, ну надо же. Сколь любопытно. Быть может, ваши боги мудрее? Кто по доброй воле даст мужчине такую силу?

Похлебка просто изумительна на вкус. Ощущая, как нарастает ее аппетит, Ренэйст уже не то чтобы размышляет хоть о чем-то. Она с жадностью жует кусок рыбы, и от голода рот полнится слюной. Мойра говорит что-то еще, говорит и говорит, и до Белолунной словно сквозь пелену доносится отголосок ее слов:

– …в любом итоге все в твоих руках.

– Что?

Солнцерожденная вельва смотрит на нее, и в карих глазах ее нет ни отголоска веселья. От напряженного этого молчания кожа Ренэйст покрывается мурашками, но она расправляет плечи, выдерживая мрачный этот взгляд. Мойра словно ищет что-то в самой глубине ее души, смотрит в столь потаенные уголки, что и сама северянка о них не догадывается. Но все заканчивается так же быстро. Лицо Мойры вновь светится счастьем, морщины разглаживаются, и, улыбнувшись, она вновь подносит ложку к губам Ренэйст:

– Я сказала, что тебе нужно есть. Для того чтобы добраться до Севера, тебе нужны силы.

Волчица смотрит на нее с опаской, но голод побеждает любые сомнения. Она позволяет Мойре кормить себя, ведь в ее собственных руках сейчас нет силы даже для того, чтобы ложку держать. Уж вряд ли смогла бы она натянуть тетиву лука, а раньше делала это с такой легкостью.

Об этом думать ей вовсе не хочется. Сейчас она не готова столкнуться с мыслями о том, что никогда и ничто уже не будет так, как прежде.

Все изменилось еще в тот момент, когда в далеком прошлом Витарр ступил на заледеневшее озеро.

Желая отвлечься от этих мыслей, Ренэйст, стирая тыльной стороной ладони жир от похлебки со своих губ, чуть улыбается, обращаясь к Мойре:

– Похлебка очень вкусна. Напоминает ту, что мы готовим дома.

Помнится, отец и сам любил готовить похожую похлебку дома. Не столь часто, конечно, ведь у конунга полно дел и без готовки, но для них с братьями в детстве отцовская похлебка была подобна празднику. Было что-то особенное в ее вкусе, что-то, что не повторить так просто, да только Ренэйст уже и не скажет, что именно это было. С тех пор как погиб Хэльвард, отец не готовит больше.

– Конечно, напоминает, – кивает Мойра, ложкой соскребая гущу со стенок миски. – В конце концов, в порту Дениз Кенара меня научили ее готовить именно луннорожденные моряки.

От слов ее Ренэйст вздрагивает, словно от удара. Больше не интересна ей похлебка, да и чувство голода, что сжирало ее изнутри во время путешествия по пустыне, исчезает. Протянув руку, дочь конунга хватает за запястье ведунью цепкими пальцами:

– Откуда здесь луннорожденные?

Их народ слыхом не слыхивал ни об Алтын-Куле, ни о Дениз Кенаре. Уж если бы знали, то не плыли бы в такую даль, а держали курс в эти земли для торговли. Даже если они не плодоносны, но ведь кормятся чем-то местные жители. Значит, и для торговли нашлось бы что предложить. Что же за моряки сюда прибывают?

Их разговор прерывает вернувшийся Радомир. Потрепанный, с опухшим от слез красным носом, стоит на пороге, одной рукой придерживая хлипкую дверь, и смотрит хмуро в их сторону. Он взмахивает свободной рукой, и с ладони его под ноги Мойры с громким стуком падает самый обычный камень, плоский и гладкий. Смотрит Мойра на него с тем же удивлением, что и Ренэйст.

– Вот, – шипит Радомир, – я принес твой камень.

Вельва смотрит на него с искренней улыбкой, такой светлой, что та способна затмить собой свет Южной Луны.

– Какой камень, сокол мой? Не припомню, чтобы у меня был какой-то особенный камень.

Лицо Радомира меняется в одно мгновение. Смотрит он на Мойру растерянно, понять не может, а после хмурится гневно, вдохнув. Того гляди, и сам весь загорится от гнева, его сковавшего.

– Как ты…

– Это тебе от голода чудится, соколушка, – перебивает Мойра, в то же мгновение поднеся к губам Ренэйст очередную ложку с похлебкой, – сядь-ка лучше, поешь. Похлебка еще горячая, только-только с огня сняла.

Долгие мгновения прожигает он взглядом рыжую макушку Мойры, после чего смотрит на Ренэйст. Та, пережевывая еду, лишь пожимает плечами едва заметно. Успела понять, что с Мойрой невозможно говорить серьезно, все в шутки да прибаутки переводит. Смирившись, подходит Радомир к котлу, стоящему чуть в стороне от очага, рассматривает его содержимое и, признав достаточно съедобным, отходит к выемке в стене, откуда сама Мойра не так давно взяла глубокую тарелку. Радомир набирает похлебку в миску, подносит к лицу и тянет носом солоноватый рыбный запах, чуть скривившись:

– Ну и варево…

Только вот ест он с аппетитом, словно бы ничего вкуснее и не ел. После того, как долго они голодали, рыбная похлебка уж точно покажется ему настоящим пиром по сравнению с полусырым лошадиным мясом – у них не было ни возможности, ни времени приготовить его толком.

Вскоре Ренэйст ощущает себя так, словно бы места в ее теле от еды не осталось даже для нее самой, и отодвигает от себя руки Мойры, в которых та держит миску, покачав отрицательно головой:

– Не могу больше.

Вельва согласно кивает:

– Неудивительно. Ты и без того хорошо поела.

Мойра встает и отходит куда-то в дальнюю часть дома. Ренэйст наблюдает недолго за тем, как та выбрасывает остатки похлебки в большой горшок, и переводит взгляд на Радомира. Ест он так, словно и не знает, что после долгого отсутствия пищи подобная жадность может закончиться плохо. Но ей, оказывается, сложно отказать ему даже в такой радости, как пища, пусть после будет жалеть он о том, что так много съел. После того острого чувства отчаяния и ощущения надвигающейся смерти, в котором они были едва ли не с середины Золотой Дороги, им обоим нужно немного радости. Ренэйст думает о своих закопанных в песок волосах. Пальцами прикасается луннорожденная к рвано обрезанным прядям и хмурится. Хорошо, что не может увидеть она, насколько все плохо.

Мойра, ищущая что-то в небольших плетеных корзинах, неожиданно обращается к ней:

– А теперь, когда с едой покончено, нужно что-то сделать с твоими волосами. Уж не знаю, что за изверг тебя обкорнал, но сделал он это просто ужасно.

Полный возмущения, Радомир отвлекается от своей тарелки, жуя со злостью и прожигая ведунью взглядом. Ужасно не ужасно, сделал так, как мог!

Отыскав в корзинах нож с тонким лезвием, Мойра возвращается к северянке и, сев позади нее, принимается отрезать осторожно неровно срезанные пряди. Белолунная сидит спокойно, держа спину прямо, чтобы южанке было удобнее приводить ее волосы в порядок.

Она уже почти привыкла к их новой длине. К тому, насколько легче кажется голова.

Ренэйст очень хочется верить в то, что она почти привыкла.

– Нагрею для тебя воды, искупаешься. Несет от вас обоих просто ужасно. Но, – на этих словах вельва сворачивает волосы, которые срезала с ее головы, в кусочек ткани, завязывая их в сверток, – сейчас все уже гораздо лучше. Ты не выглядишь так, словно бы тебя сбросили со скалы, и ты ударилась головой о каждый камень.

Сверток Мойра кидает в огонь, и вскоре по дому разносится запах жженых волос. Ренэйст морщит нос, от вони этой у нее начинает болеть голова, и северянка ложится обратно на ложе.

Бросив на постепенно засыпающую посестру внимательный взгляд, Радомир, отставив в сторону опустевшую миску, смотрит на Мойру, которая устраивается по другую сторону очага:

– Я вспомнил, где видел письмена такие же, как на твоем посохе.

Вельва ему не отвечает. Дотянувшись до небольшого куска дерева, лежащего подле ног, ножом она начинает счищать с него щепки, отбрасывая те в огонь. Ее волосы по цвету сливаются с языками пламени.

– Я видел их на посохе, что некогда принадлежал отцу. Мать хранила его в доме, берегла до самой своей смерти. Я видел его лишь пару раз, проскальзывая тайком в родительскую спальню, а когда стал единоличным владельцем дома, то так и не смог заставить себя выбросить посох. Так он там и стоит, если от дома моего что-то осталось.

– Твой отец был сильным ведуном, – отвечает Мойра, – и ты будешь сильнее, если прекратишь противиться своему Дару. Что же это за ведун такой, отказывающийся принять самого себя? Злость твоя приведет только к бедам и боли, сам страдать от нее будешь. То, что отца твоего такая судьба постигла, не значит, что, коль и ты ведун, сам с подобным столкнешься. Для каждого из нас свои испытания подготовлены. Ты со своим уже столкнулся.

Только его ли это испытание? Радомир уж вряд ли сейчас ответить сможет. Вновь смотрит он на Ренэйст, рассматривая измученное ее лицо, и устало проводит ладонью по подбородку. За время их пути границы между ними и стерлись-то почти, одна кровь теперь течет в их венах, да только все равно не его это дорога. Он здесь потому, что ей нужен, иначе их бы и не свели вместе.

Он знает это, потому что Дар ему говорит. Не хочет слушать, а все равно приходится.

– Вижу я, что тебя ждет. И ты бы знал, если бы видеть хотел.

– Не нужен мне Дар, чтобы увидеть то, что будет дальше. Оно произойдет, и я о нем узнаю.

От его слов Мойра хохочет коротко, резво проведя ножом по деревяшке в своих руках. Радомиру посмешищем быть неприятно, но он молчит. Ему не хочется продолжать разговор о своем Даре и о том, что давно пора было бы смириться. Многие солнцерожденные хотели бы оказаться на его месте, владеть тем тайным знанием, что доступно ведунам. Должен он быть горд и рад, что имеет подобную власть, только не может.

Все думает о матери, полюбившей ведуна и погибшей из-за любви к нему. Ожидает ли подобная судьба Весну, если свяжет она свою жизнь с его жизнью? Быть может, она его уже похоронила. Может, кто другой ей сейчас мил либо оплакивает она его, не зная, что Радомир еще не шагнул за порог Нави. Для всех, с кем плыл он на корабле, ведун мертв, утонул, как и конунгова дочь. Не стоит надеяться на то, что их ждут.

Не желая больше говорить о себе, он вновь обращается к женщине, сидящей по ту сторону пламени:

– Как ты оказалась здесь? Живешь одна в этих горах, так далеко от дома.

Хруст дерева под лезвием ножа прекращается, а после короткой тишины продолжается снова. Силится Радомир рассмотреть лицо Мойры, только та так низко голову опустила, что взгляд ее не увидеть. Словно бы само пламя защищает женщину от пристального взгляда. Только вот ведунья, словно бы собравшись с мыслями, все же смотрит на него, рассматривает пристально и говорит тише, без веселья, столь ей привычного:

– Так же, как и ты, попала я сюда. Не хотелось мне становиться рабыней в северных землях и, как только землю на горизонте заметила, вознамерилась сбежать. Подговаривала тех, кто был со мной, только вот было им слишком боязно перед неизвестностью. Так и томились они на борту корабля, и страх пожирал их, одного за другим. Когда остров практически скрылся из виду, я приняла решение и бросилась за борт. Невероятной удачей течение отнесло меня на берег, и я оказалась здесь.

На лице ее замечает он тень глубокой печали. Мойра смотрит сквозь огонь, но вовсе не на Радомира, а вдаль, пытаясь увидеть то, что ныне незримо. Судя по ее говору, ведун может сделать вывод, что она не из Большеречья или не из подобного ему поселения. Родина ее – белокаменный город, с высокими башнями да алыми стягами. Все это видит Радомир так ярко, словно бы вот оно, на ладони.

Княжей дочкой ей бы быть, а не беглянкой, живущей на склонах гор.

Кряхтя, подобно древней старухе, поднимается Мойра на ноги, воткнув нож в тонкий пласт дерева, оставшийся после того, как почти весь обратила она в щепки. Стоит ей только посмотреть на него, как Радомира окутывает ощущение, словно бы вся усталость мира обрушивается на него. Не удается ему подавить зевок, и разевает ведун рот, едва ли не волком взвыв. Усмехается ведунья, обходит пламя и треплет его по спутанным волосам, с которых во все стороны тут же сыплется песок:

– Хотела искупать вас, да только вижу, что спать хочется больше. Иди, ложись рядом, другое ложе предложить я тебе не могу.

Резко рот закрыв, солнцерожденный поднимает изумленный взгляд на Мойру. Чтобы он да лег на одно ложе с Ренэйст? Они-то спали рядом, только вот на песке, где и выбора другого не было. Ведовской дом, где из постели только брошенные в одну кучу шкуры, ткани да подушки, уж точно должен предложить ему хоть что-то иное!

Мойра продолжает смотреть, и он понимает – не предложит.

– Но…

– Не с ней ли ты запястья резал? – добродушно фыркает она, походя на лисицу. – Кровь свою с ней смешал, и теперь она тебе сестра. Ничего ужасного нет в том, чтобы лечь возле нее. Спать-то с комфортом хочется вам обоим.

Поджимает он губы упрямо, качает головой. Нет уж, не пойдет. Да, Рена ему сестрой приходится по крови после ритуала, который провели они на берегу, перед тем как попасть в плен к жителям Алтын-Куле. Он помнит, как шумела вода подле их ног, как кровь капала на песок, и от каждой капли шум стоял такой, словно бы вот-вот он оглохнет. Или это шумела вода, попавшая ему в уши после кораблекрушения? Или, возможно, ток собственной крови казался ему столь громогласным?

И все же не может он лечь подле нее.

Ренэйст продолжает спать спокойно, набирается сил после утомительного путешествия. Впервые за долгие лиги пути выглядит она умиротворенной. Ничто не тревожит луннорожденную, и спит она, Радомир уверен, без сновидений. Привыкший просыпаться от криков Волчицы, полных боли и отчаяния, рад ведун, что и вовсе ничто ей не снится.

Он думает о снах, и в груди беспокойно ворочается что-то. Может, дело даже не в том, чтобы лечь подле Ренэйст. Предчувствие тревожит его, заставляет беспокоиться. Кажется ему, будто что-то увидит, коль ляжет спать. После всех тягот и испытаний только видений ему не хватает.

Только вот Мойра неумолима. Вновь оглаживает она его по волосам с лаской материнской, опускается пред ним, упираясь локтями в колени, и притягивает к себе, прижимаясь лбом ко лбу Радомира. Ведунья закрывает глаза, и Радомир, отметив рыжину ее ресниц, и свои глаза смыкает. Волной тепла сонного марева обдает его, которое Мойра выдыхает ртом своим подобно туману, чьи клубы тянет ведун носом. Он выдыхает через рот, выдох этот обращается зевком, и она шепчет ему едва ли не в рот:

– Знаю. Знаю, пугают тревожные сны, уж мне ли не знать. Только вот ты должен спать, Радомир.

Должен ли? А если должен, то кому? Мысли путаются, дышать тяжело, и поднимается Радомир на ноги. Мойра придерживает его, дрожащего, лишь бы в очаг не упал, и подводит к постели. Ворчит он, вырывается и, споткнувшись об ноги Ренэйст, валится подле нее. Волчица и глаз не открывает даже, лишь ворочается, устраиваясь удобнее и укрываясь едва ли не с головой. У Радомира весь мир кругом идет, он тянет вверх руки, пытаясь ухватиться хотя бы за что-то, и ловит пряди рыжих волос. Цепляется за них, на пальцы накручивает и, с усилием разомкнув веки, стонет сдавленно:

– Мойра…

– Спи, – непреклонно отвечает она, перебивая и не выслушав до конца, – спи, Радомир.

Забрав свои волосы из дрожащей его хватки, Мойра отходит от ложа лишь тогда, когда накрывает ведуна куском овечьей шкуры. Тот, вытянувшись во весь рост, цепляется отчаянно за жесткие кудри, борется изо всех сил, не желая засыпать, но сдается, сломленный усталостью и ее ведовством. Встав на ноги, рассматривает ведунья беспокойное его лицо и улыбается устало.

Совсем еще мальчишка. Вряд ли многим старше, чем она, когда попала сюда. Чувствует она в нем могущественный Дар, что дремлет где-то внутри, только сам Радомир не желает его пробуждать. Представляет ли он, кем мог бы стать, коль смирился бы со своей участью? Ведуны, подобные ему, не каждый век рождаются. У могущественного отца не мог родиться менее могущественный сын. Кто знает, что было бы, если бы отец не покинул Радомира столь рано?

Кто знает, что было бы, если бы столь рано его не покинула мать?

Мойра поднимает взгляд к дыму, что, извиваясь в хитросплетенном танце, тянется к отверстию в крыше, исчезая в закатном небе. Не обманул ее Дар, ох, не обманул. Дети, что спят ныне в ее постели, еще повернут колесо мира в другую сторону.

Отойдя от них, ведунья покидает свое жилище, кинув мимолетный взгляд на щенков, ютящихся в ее мехах, и поднимается выше, к самой верхушке горы. Там, на каменистом уступе, садится Мойра в центр своего ведовского круга, скрещивая ноги и устремляя взгляд вдаль, рассматривая темнеющую, становящуюся к горизонту практически черной, соленую воду. Дышит ровно, ощущает легкость, коей не чувствовала с тех пор, как оторвали ее от отцовского крыла.

Княжья дочь свой долг исполнила. Нить ее крепко вплетена в полотно мира, не вырвать ее, не скрыть. Все тяготы, с коими столкнулась она, вели Мойру к мигу, когда Золотая Дорога привела к ногам гор ее тех, кого ждала она долгие годы.

Там, на ложе из меха и шкур, спят в ее доме дети богов.

Глава 3. В ожидании бури

В Великом Чертоге столь много людей, что даже птичьему перу не упасть.

Весть о гибели конунга и его наследницы облетела земли луннорожденных столь скоро, что ярлы и их воины начали стягиваться в Чертог Зимы со всех уголков материка. Коль раньше здесь были лишь те, кто прибыл для прохождения испытания и дальнейшего набега, то сейчас едва ли не каждый, имеющий власть, ступил на этот священный порог. Кюна с тревогой вглядывается в их разгневанные лица и не знает, как совладать с бурей. Все они требуют представить им нового правителя из рода Волка, назвать его имя и заставить немедля присягнуть на верность своему народу.

Если этого не произойдет, говорят они, то тогда до́лжно созвать новый совет ярлов и на нем избрать конунга среди представителей другого рода. Глядя на своего сына, единственное свое дитя, оставшееся в живых, понимает Йорунн: должна она сделать все, чтобы дать Витарру то, что положено ему по праву рождения.

Она была слаба. Безвольна. Позволила почившему ныне мужу измываться над их сыном, сделать его изгоем в собственном доме. Позволила Ганнару взвалить все тяготы на Ренэйст, для которой и вовсе иная судьба была уготована. Что же они за родители, раз позволили сотворить подобное со своими волчатами? Если бы отец Йорунн дожил до этого дня, то ни за что не позволил бы, чтобы с внуками его поступили подобным образом.

Ленне конунг, отец Ганнара, тоже не позволил бы позорить род Волка.

И потому теперь Йорунн должна сделать все, чтобы исправить то, что они натворили. Сколь мил бы ни был ей Хакон, которого желала видеть кюна подле своей дочери, считая его достойнейшим из мужей, власть должна остаться в руках ее сына. Многие ярлы поддерживают Витарра, и во многом это заслуга Ульфа Бурого, вскормившего нелюдимого щенка как своего сына. Йорунн следует благодарить лишь его за то, что ее Витарр до сих пор жив. Ульф научил его всему, чему должен был научить Ганнар. Лишь Ульфа заслуга в том, что Витарр хорош в воинском ремесле, что может назвать себя сыном Одина.

Быть может, в юности допустила она ошибку, отдав свое сердце Ганнару? Ведь и сам Бурый ухаживал за ней, умасливал, предлагая стать ему супругой. Может, куда счастливее была бы с ним Йорунн, и дети ее не познали бы подобного горя.

Ульф так и не нашел себе жены. Его род погибнет вместе с ним. Быть может, и вовсе желал он сделать Витарра своим наследником, представляя, что тот – родной его сын от желанной женщины. Быть может, удача Витарра и кроется в том, что рожден он был ее чревом. Будь он сыном конунга от другой женщины, стал бы Ульф помогать ему с подобным усердием?

Все они погрязли в горе и боли. Все до единого.

От шума, отталкивающегося от стены и оттого становящегося лишь сильнее, ей становится дурно. Даже распахнутые настежь величественные двери не спасают от жара, царящего в Великом Чертоге, и не может Йорунн понять, исходит ли жар этот от пламени, освещающего и согревающего их, или же от гнева, пожирающего людские сердца. Восседая на своем троне, расположенном подле пустующего трона конунга, кюна всматривается в беспокойную толпу, бушующую подобно взволнованному морю.

Йорунн никогда не видела море бушующим. С тех пор как небесные светила замерли, а ветра исчезли, шторма и вьюги покинули их. Все, что им осталось – сказания бардов, сохранившиеся с тех пор, когда морякам приходилось бороться со стихией. Но она уверена, что если бы море могло возмутиться, оно звучало бы точно так же, как звучит Великий Чертог, полный разгневанных мужчин.

Они не желают ее слушать и слышать. Кюна пытается сказать хотя бы слово, но ярлы перебивают друг друга, а их воины ожесточенными криками поддерживают своих вождей. Сердце ее бьется с силой, вот-вот от волнения проломит грудь. Когда муж ее был жив, Йорунн не участвовала толком в делах Чертога Зимы. Была она молчаливым призраком, печальным и одиноким, отрешенно смотрящим на все происходящее со стороны. Сейчас, пока не выбран новый конунг, кюна должна взять его обязанности на себя. Руки ее дрожат от волнения, дыхание сбивается, и кусает она тревожно и без того искусанные губы. Одна часть присутствующих выкрикивает гневно имя ее сына, другая – Хакона, которому до крайнего набега было уготовано стать для Ренэйст мужем и, соответственно, следующим конунгом. Происходящее вызывает в ней лишь тревогу, желание скрыться, исчезнуть и никогда больше не показываться никому на глаза.

Тяжелая рука сжимает ее плечо. Йорунн вздрагивает и смотрит через плечо. Ульф слегка склоняется к ней, выдыхает тихо:

– Если хотите что-то сказать, моя кюна, то я позабочусь о том, чтобы они услышали.

Только вот она вовсе не хочет ничего говорить. Признаться, даже не знает кюна, что сказать должна, чтобы ее послушали. Каждому ведомо, что не играет особой роли ее слово, что не послушают они ее.

Успокоить и усмирить их может только конунг. Но сейчас у кюны нет права на слабость. Поэтому, согласно кивнув головой, она отвечает:

– Да. Я хочу, чтобы они услышали меня.

Он лишь кивает ей, после чего убирает руку с хрупкого женского плеча. Йорунн поднимает на него взгляд голубых глаз, наблюдая за тем, как Ульф, вскинув вверх обе руки, привлекает к себе внимание собравшихся. Когда этого оказывается недостаточно, воин, вдохнув поглубже, восклицает громогласно:

– ТИШИНА!

Ярлы и их воины затихают, и Йорунн слышит, как трещит пламя, пляшущее на факелах. Не вспомнить ей, когда в последний раз в стенах Великого Чертога было столь тихо. С той поры, как Ганнар принес из набега весть о гибели их дочери, споры и распри не умолкают, грозя пролиться кровью, которая окрасит в алый цвет своды священного этого дома. Если где и быть душам погибших богов, то лишь за столами Великого Чертога. Они и сейчас наблюдают за ними черными провалами глазниц, молчаливые и безучастные.

Лишь владычица Хель пирует в своем царстве, ожидая на своем пороге каждого из них. Теперь, когда нет пути ни в Вальхаллу, ни в Фолькванг, всем погибшим прямая дорога в Хельхейм.

Йорунн устала столь сильно, что все мысли ее лишь о смерти.

Ульф же, дождавшись абсолютной тишины, обращается к братьям своим по оружию:

– Что же галдите вы, словно падальщики, пирующие на поле боя? Ваша кюна желает держать слово, так слушайте ее!

И, обернувшись к Йорунн, воин жестом предлагает ей подойти ближе, склоняясь пред ней в легком поклоне:

– Прошу, моя кюна.

Страх вновь касается холодными пальцами ее сердца, скользнув холодком по хребту вверх, до самых лопаток. Все внутри нее кричит о том, что нужно бежать, спрятаться, стать вновь маленькой девочкой, которая спасалась от кошмаров на коленях отца. В то светлое время казалось ей, что отец сможет защитить от любой напасти. Что нет в мире воина смелее и отважнее, чем он. Думала ли Ренэйст так о собственном отце? Ощущала ли себя в безопасности, будучи подле Ганнара?

Хоть один из их детей был счастлив?

Поднимается Йорунн с трона, складывая руки перед собой, и подходит ближе к Ульфу, встав перед ликом разъяренной толпы. Дай им волю – они ее разорвут. Йорунн расправляет плечи, выпрямляет спину, силясь выглядеть спокойно и царственно. Такой должна быть кюна. Правительница, которая знает, что она делает, не может показывать свой страх. У нее его попросту быть не может.

Сотни глаз смотрят на нее, выжидают. Дикие звери перед ней, а не люди. Оступится – и разорвут ее на части, без жалости и сожаления.

Так ли себя чувствует правитель? Такие взгляды ощущает на себе конунг?

Дрожащие пальцы стискивают ткань тяжелой темно-синей юбки. Никто ее страха увидеть не должен, но Йорунн знает – они видят. Если не все, то те, от кого она обязана свою слабость скрыть, уж точно все замечают.

– Благодарю, Ульф, – обращается кюна к нему, слегка скосив взгляд, держа голову гордо поднятой.

Бурый кивает в ответ, после чего отходит на шаг, становится за ее плечом. Несмотря на незримое его присутствие и поддержку, Йорунн не ощущает себя в безопасности. Уголки ее плотно сжатых губ слегка дрожат, выдавая волнение.

– Воины Одина, – обращается к собравшимся кюна, обведя толпу пред собой взглядом. – Мне ведомо, сколь все вы разгневаны. Кончина моего мужа и дочери стала для всех нас тяжелым ударом, но мы не можем позволить тяжбам создать раздор меж нами. Все мы едины под светом Луны, на каждого из нас падает ее свет. В наших силах не позволить пролиться крови невинных, потому я призываю каждого усмирить свой гнев. Нам нужен правитель, тот, кто поведет за собой наш народ. И каждому из вас ведомо, что у Ганнара Покорителя есть сын, способный унаследовать его трон.

Одно лишь упоминание о Витарре заставляет непокорных мужей разразиться новой гневной бранью. Одни выкрикивают слова поддержки, желая, чтобы власть осталась в руках рода Волка, другие же проклинают Братоубийцу, требуя поддержать Хакона.

– Мы не пойдем за Братоубийцей!

– Время Волка прошло!

– Лишь наследник Ленне достоин занять трон!

Те же самые слова слышали они во время прошедших советов ярлов, одни и те же из совета в совет. Никто не хочет уступать, проявлять понимание и уважение. Йорунн не узнает этих людей. В иной ситуации они нашли бы выход, ведь в мире, покрытом льдом, его обитателям необходимо держаться вместе, для того чтобы выжить. Они прикрывали друг другу спины и создавали вместе мир, сотканный из снега и лунного света. Что же теперь? Отчего они так озлобились на собственных братьев?

Словно бы кому-то может быть выгодна война. Кто-то намеренно стравливает сынов Одина? Если так, то кто? Кому может быть удобен раздор между ними? Кюна оглядывает всех собравшихся, силясь благодаря одному лишь взгляду понять, в чьей власти разжечь пламя ненависти в людских сердцах. И когда она, как ей кажется, практически понимает, за чьей личиной скрывается зло, один из присутствующих ярлов восклицает:

– И где же твой сын, Йорунн кюна? Где это видано, чтобы за воина говорила его мать! Не дело сыну Одина скрываться за женской юбкой! Ни один муж не пойдет за трусом!

Серьезно это обвинение. Легче было бы, если бы сам Витарр говорил от своего имени, только найти его не так-то просто. Привыкший к тому, что на пороге собственного дома не рады ему, он уходит еще до того, как остальные обитатели конунгова дома успевают проснуться, и приходит тогда, когда Йорунн уже спит. Теперь, когда каждому ведомо, чье дитя под сердцем носит Руна, и она все реже попадается кюне на глаза.

Йорунн чувствует кислый вкус огорчения на своем языке. Так и не извинилась она за все те слова и взгляды, что бросала на юную совсем еще девчушку, уверенная в том, что та понесла от ее, Йорунн, законного супруга. До сих пор с трудом поверить может, что вынашивает Руна ее внука, только толку Витарру лгать?

У Руны в чреве наследник рода Волка. Дитя, в чьих венах течет кровь великих правителей. Мальчик, что должен стать великим мужем и занять трон былых королей по праву рождения.

Дрожащие пальцы лишь сильнее стискивают платье, безжалостно комкая тяжелую ткань. Теряется она, не зная, что ответить о том, почему сын ее сам не несет слово свое перед советом ярлов, когда из дальнего угла Великого Чертога доносится до них голос:

– Кто сказал тебе, великий ярл, что прячусь я за материнской юбкой? Уж если не видите вы меня, это не означает, что меня нет среди вас.

Люди расступаются, оборачиваются, переговариваясь шумно. Витарр сидит за одним из столов, сокрытых в тени, и поднимается на ноги. С тех пор как вернулся он из первого в своей жизни набега, кажется юноша матери куда старше своих зим. Плечи его расправлены широко, подбородок вздернут, да только так и таится в тени. И сам не верит он в то, что ныне судьба его сменяется столь резко; не так-то просто соответствовать статусу единственного наследника Ганнара Покорителя, всю жизнь будучи Братоубийцей.

Хоть в гибели Ренэйст его не обвиняют. Быть может, не погибни конунг, и это пало бы на его плечи.

Положив левую руку на эфес меча, не скрывая больше отсутствующих на ней двух пальцев, направляется Витарр к матери, и люди расступаются пред ним подобно волнам морским. Одни хлопают его по плечам, вскидывают кулаки, провозглашая новым конунгом, другие изрыгают проклятья да плюют под ноги, сокрушаясь, что холодные воды озера Вар забрали в свои ледяные объятия Хэльварда, гордость и отраду отца, а не его, темного и нелюдимого.

Столь часто слышал обвинения эти Витарр, что ныне не трогают они его сердце. Все, чего желает он сейчас, так это получить трон, принадлежащий не столь давно его отцу. Да, пусть конунг и не вскормил его сам, не признал своим наследником, только Витарр все знания, необходимые достойному правителю, получил от побратима конунга. Тот дал ему все, что не пожелал дать отец, и теперь Витарр готов занять место, положенное ему по праву.

Ради Руны. Ради Эйнара, что рожден будет сыном конунга, но никак не Братоубийцы.

Встав подле матери, он берет в свои ладони дрожащие ее руки, касается губами кистей, склонив голову, и прижимает тонкие пальцы Йорунн к своему лбу. С нежностью оглаживает мать непокорные его волосы, темные и кудрявые, как у отца, и не сможет припомнить Витарр, как много зим прошло с тех пор, как в последний раз ощущал он материнскую ласку. До мига этого и представить не мог он, сколь сильно желал получить ее.

Выпрямляется Витарр, выпуская руки Йорунн из своих, позволяя той отойти, встать подле Бурого, за его спиной. Колкие, полные ярости взгляды ныне прикованы к нему, и лишь сильнее сжимает Витарр рукоять своего меча. Нет у него права струсить и отступить. С самого начала должен он был занять это место, быть тем, на кого конунг возложит свои надежды. Его сестре это было под силу, и Витарр докажет, что каждый из рода Волка достоин великой этой чести.

– Слышу я все, что вы говорите, и соглашусь – сестра моя, Ренэйст, была горячо любима отцом, гордость его и наследница. При правлении ее наши земли процветали бы. Моя сестра была умна, справедлива и сильна. Отец взвалил на нее ношу, что крошечной совсем девчонке должна была быть не по плечу, но Ренэйст преодолела каждое испытание, что ей преподносили. Однако ее больше нет. Коварное зеркало Вар дало мне жестокий урок много зим назад, – он поднимает вверх беспалую свою руку; обрубки среднего и указательного пальца до сих пор черны, словно сажей измазаны. – Боги, пусть даже и мертвые, забирают лучших из нас. Мне хочется верить в то, что врата Вальхаллы распахнулись пред отважной моей сестрой, но время Ренэйст прошло. Нашим землям нужен новый достойный правитель.

Опустив руку, Витарр обводит взглядом людей, наполняющих Великий Чертог. Яростная речь поразила их, лишила дара речи, и стоит ему воспользоваться этим, пока ярлы не разразились бранью, не желая и слушать его. Коль даже прав он, из ослиного своего упрямства не пожелают они признать его правоту.

Витарру придется постараться, дабы их переубедить.

– Нет в Чертоге Зимы воина искуснее и безжалостнее, чем Хакон. В венах его бежит звериная кровь, и сталь поет в руках его, орошенная кровью врагов. Достойного мужа выбрала для себя моя сестра, и нет никого, кто скорбел бы по ней больше, чем Медведь.

Холодные голубые глаза Хакона смотрят на него с безразличным спокойствием. Он стоит подле Олафа ярла, властителя Звездного Холма, и младшего его сына Ньяла. Знает Витарр, сколь тесна была дружба между ними, да и нет человека, кто этого не знал бы. В тот миг, как и сам Витарр, Ньял словно похоронил сестру, но боль утраты не подкосила его. О нет, лишь яростнее сделала она его, и потому со всей жестокостью, что только есть в нем, желает он видеть на верховном престоле Хакона. Его выбрала Ренэйст, и Ньял уважает выбор погибшей посестры.

Ни одно слово Витарра не изменит этого решения. Звездный Холм пойдет за Хаконом.

Скрестивший руки на груди Ньял прожигает Братоубийцу суровым взглядом зеленых глаз. Положив руку на плечо рослого мужчины, он восклицает:

– Потому именно Хакон должен стать следующим конунгом! Ренэйст отдала ему свое сердце, а вместе с ним Ганнар Покоритель отдал ему Чертог Зимы! Уж если кто и достоин этого, то только он!

Слова его вновь пробуждают бурю. Ярлы стремятся перекричать друг друга, желают быть услышанными и грозят кровавой расправой каждому, кто только посмеет перебить. С осуждением смотрит Витарр на Ньяла, словно бы желающего намеренно стравить северян друг с другом. Если б не знал о тяжком его характере, полном ярости и огня, то решил бы, что так оно и есть. Вот только странным таким способом стремится Ньял доказать свою правоту, считая мнение свое истинно правым.

Кто знает, сколько споры эти продолжались бы, если бы не прервал их тихий голос, полный некой силы, которая не позволила ему остаться незамеченным в гуле разъяренных голосов:

– Из совета в совет ходите вы кругами. Одни и те же слова перекладываете из уст в уста и ни к чему прийти не можете. Вы подобны детям, что не в силах поделить единственную игрушку. Всем она желанна, да так никому и не может принадлежать.

Слабее своего голоса кажется Ове, сын Тове. Единственный из всех присутствующих сидит он за столом, и за плечом его стоит верная мать, придерживая сына за плечи. Белоснежным пятном кажутся Сванна и единственное ее дитя на фоне освещенных пламенем темных фигур. Сам Тове ярл стоит в первых рядах, желая вершить судьбу своего народа, в то время как сын его, лишившийся в набеге левого глаза, поднимается на ноги тяжело, придерживаемый заботливыми руками своей родительницы.

И без того тонкий, хрупкий, словно льдинка, от полученных ран до сих пор не может оправиться Ове. Видит Витарр, с каким сожалением смотрит на наследника Ока Одина Олафсон; подобно ему, Товесон приходился его сестре побратимом, и невольно кровь ее связала их нерушимыми узами. Ньял делает было шаг, но Ове поднимает руку, одним только жестом останавливая его.

– Для чего все эти советы, – продолжает Товесон, опираясь на руку Сванны, – коль не можете вы принять решение? Нет в вас благоразумия, лишь гнев и яд. Вас одурманили злые слова, и сами вы пропитались этой отравой. Как вы не видите, что нет у нас поводов для споров? Не желает Хакон становиться конунгом, ему трон без возлюбленной женщины не нужен. Витарр – сын своего отца, кровь от крови рода Волка. Желает он продолжить дело отца и отца своего отца. Темный наш мир вскоре увидит его сын. Не достаточно ли испытаний выдержал он, для того чтобы получить то, что ему положено?

Ньял опускает взгляд, поджимает губы упрямо. Слова Ове звучат благоразумно. С тех пор, как лишился он левого своего глаза, в народе молва ходит, что юный наследник рода Змея, умный не по годам, – не что иное, как воплощение самого верховного бога Одина. Видят они в Ове Всеотца, что отдал левый свой глаз, для того чтобы ведать обо всем, что происходит в Девяти Мирах. Несмотря на малый свой возраст, слова его имеют вес, и даже горделивый наследник рода Лося готов признать его правоту, когда в уши его, подобно яду, льется сладкий женский голос, отдающий ледяным дыханием самих йотунов:

– Что может знать он о помыслах наших? Как смеет принимать решения за воинов севера? Юнец, что слаб телом, не смеет вершить наши судьбы.

Слова женщины слышит не только он, и проникают они в самое сердце. Отец его, Олаф ярл, тут же вскидывает кулак, разразившись отменной бранью, едва ли не слово в слово повторяя коварный этот шепот, приняв его за собственные мысли. Дернув головой, ощущая, как от голоса этого по телу проходят мурашки, Ньял оборачивается.

Нет в нем удивления, когда подле себя замечает он Исгерд ярл. На лице ее играет коварная улыбка; упивается она творящимся кругом раздором, разве что руки не потирает сыто. Гнев кипит в нем, словно в котле, и приходится Олафсону стиснуть кулаки крепко, впиваясь короткими ногтями в ладони. На тех наверняка останутся глубокие отметины, только не волнует это его. Мыслями возвращается он к Хейд, печальной и потерянной, к Хейд, коей собственная мать велела разделить ложе с безутешным мужчиной. Он помнит, какой холодной была кожа Вороны, когда он выловил ее из ледяных вод фьорда. Помнит, каким печальным было лицо ее, когда они, кутаясь в разбросанные по полу шкуры, сидели подле пламени очага.

«Смерть показалась мне выходом. Единственным, что остался мне доступным».

После пропажи дочери Исгерд ярл сказала всем, что отправила Хейд назад, на Три Сестры, желая удостовериться, что на архипелаге не царит раздор. Ей поверили, ведь корабль ярла, окрашенный черным, действительно исчез. Ньял обошел всю пристань, только нигде не увидел алых его парусов. Ему, знающему правду о том, где сейчас находится Ворона, лишь сильнее хотелось узнать, куда же на самом деле Исгерд ярл отправила свой корабль.

После всего что Хейд сказала ему, ненависть к некогда солнцерожденной рабыне крепнет в юном его сердце все сильнее день ото дня. И, несмотря на то, что Хейд рассказала ему, перед тем как он велел ей скрыться в родных своих землях, вопреки разговору, что состоялся между ним и Ове, Ньял не может поддержать Витарра. Он никогда не найдет в себе для этого силы.

Почувствовав на себе его взгляд, Исгерд ярл сначала косит на него зеленым глазом, а после оборачивается, глядя с презрительным безразличием. И словно бы нет царящего вокруг них шума, нет людей, пронизанных ее ядом. Есть только они, и, о, как бы сильно хотел Ньял вонзить меч свой в самое ее сердце!

Исгерд ярл размыкает губы:

– Хочешь сказать что-то, юный Ньял?

Преисполненный гневом, Олафсон готов возненавидеть свое имя лишь оттого, что она назвала его вслух. Кривится Ньял, поджимая губы, и не пытается скрыть ядовитую издевку, задавая коварный свой вопрос:

– Есть ли вести от Хейд? Когда вернется она с Трех Сестер?

Ярл смотрит на него спокойно, но он замечает, как дергается уголок ее рта. Женщина хмурится слегка, кладет ладонь на свое оружие в обманчиво плавном и спокойном жесте. Никто не смотрит на них, никому нет дела до их разговора. Ньял смотрит в зеленые глаза напротив, проклиная их за то, что у любви его они того же цвета. Мыслями невольно возвращается он к Хейд, и сердце его сжимается в муке.

Улыбаясь, Исгерд ярл, насквозь видящая тяготы юношеского сердца, стремится ранить его посильнее.

– К тебе-то уж точно она не стремится, Ньял, сын Олафа. Хейд презирает тебя, потому не путайся у меня под ногами. Свою дочь за такого, как ты, я уж точно не стала бы отдавать.

Словно от удара вздрагивает он, пошатнувшись. Алым маревом застилает ярость его глаза. Отчетливо видит Ньял лицо плачущей Хейд, дрожащей и готовой погибнуть, лишь бы не исполнять мерзкую волю матери. От гнева не удается ему совладать с собой, и пылко произносит Ньял:

– Разумеется. Вам лучше знать, чего она хочет.

Щурит она зеленые глаза, смотря на него с подозрением и неодобрением. Дай ей волю, и она выбила бы из Ньяла правду о том, что знает он о Хейд. Правительнице Трех Сестер неведомо, где ныне ее дочь, и пусть меньший сын Олафа ярла всегда был раздражающе наглым, но сейчас во взгляде его скользит презрение, направленное исключительно на нее. Практически уверена Исгерд в том, что именно он виновен в пропаже Хейд, да без доказательств не сможет его обвинить. Звездный Холм – могущественный противник, а Олаф ярл готов отстаивать честь любого из своих сыновей до последней капли крови.

И вовсе не важно, чья именно кровь это будет.

– Если хочешь сказать что-то, так говори без утайки. Недостойно воина бросаться обвинениями, не желая отвечать за свои слова. Никогда не подумала бы, что сын Олафа ярла может быть столь труслив и пасть так низко, что станет кривить душой.

Глаза Ньяла вспыхивают яростным огнем самого Муспельхейма. Стискивает он кулаки, столь сильно сжимает челюсти, что даже скулы белеют. Исгерд чувствует, как от взгляда его плавится ее броня, и кладет руку на эфес меча, уверенная в том, что с подобным обвинением ему не справиться. Ньял юн и горд, а уж если нападет первым, то сможет она сделать так, что даже битва эта сыграет ей на руку.

Ньял вспыльчив, но не глуп. Смотрит мельком на руку женщины, стиснувшую рукоять меча, и делает шаг назад, переводя взор на ее глаза. Усмешка расцветает на его губах, и, вздернув подбородок, с издевкой произносит наглец, перед тем как уйти, оставляя ее одну:

– Скажите Хейд, что мы ждем ее возвращения.

Он отворачивается и сквозь бушующую толпу встречается с осуждающим взглядом единственного ока Ове. В ту ночь, когда Хейд сбежала, Ньял пришел к нему, рассказав обо всем произошедшем, и просил помочь сохранить мир в Чертоге Зимы. Не позволить Исгерд ярл лишь сильнее посеять смуту среди них. И что же он делает? Продолжает заступаться за Хакона, цепляясь за Медведя лишь потому, что не желает признать, что Ренэйст больше нет среди них.

Словно бы, если конунгом станет Хакон, она тут же окажется подле него, живая и невредимая. Никогда не покидающая Чертог Зимы, не идущая с ними бок о бок в бой, не тонущая в жарких водах далеких земель. И без Ове понимает Ньял, что Ренэйст не вернуть, только вот ярость жжет его изнутри. Если бы только Витарр был наследником конунга с самого начала, то ей не пришлось бы занимать его место. Ничего этого не было бы, если бы только конунг принял верное решение, а теперь Ньялу и некого винить, кроме Витарра.

Споры не утихают, никто не желает уступать, считая мнение свое истинно верным. Все громче и громче кричат они, желая быть услышанными, но замолкают, стоит Хакону вскочить на один из столов. С такой силой бьет он ногой по деревянной поверхности, что подскакивает расставленная по столу посуда, оставшаяся после трапезы. Один из упавших кубков звонко отскакивает от каменного пола, а после укатывается куда-то под стол, никем не замеченный и никому не нужный.

– Достаточно! – взревев подобно дикому зверю, Хакон вновь бьет тяжелым сапогом по столу, содрогнувшемуся от силы его удара. – Ни к чему разговоры эти не приведут! Отчего не желаете вы слышать, что вам говорят? Мне не нужен трон, не нужен титул. Я должен был принять все это лишь потому, что выбрал женщину, которой это принадлежало. Ренэйст я выбрал бы, даже если бы не была она конунговой дочерью. Я хотел разделить с ней бремя, которое должна была она нести. Но ее больше нет. Все, чего я хочу – смириться с этой утратой, а не быть тем, кем не могу быть без нее. Витарр ваш конунг, но никак не я.

Ошеломленные, ярлы затихают, и в Великом Чертоге впервые за долгое время возникает тишина настолько звенящая, что кажется людям, словно и вовсе лишились они слуха. Кажется Йорунн, словно бы после пылких этих слов приходит конец их разногласиям, и хочет кюна призвать свой народ к благоразумию, когда на другой стол вскакивает ловко Исгерд ярл. Тревога с новой силой разгорается в сердце правительницы, и она молит всех известных богов о том, чтобы сохранили их от беды.

Богам безразличны ее молитвы. Они никого не хотят слышать.

– Братья и сестры, – восклицает Исгерд, – не можем мы не прислушаться к желаниям Хакона. Тяжка его утрата, и коль не хочет он принимать титул, то мы его не обяжем. Каждый из нас терял однажды кого-то, кто дорог ему, и мы с уважением отнесемся к его решению. Но это не значит, что пойдем мы за Братоубийцей! – она указывает рукой на Витарра, и разъяренная толпа вторит ее голосу гневным криком. – Почивший конунг не видел в нем своей замены, так отчего должны же видеть мы? Разве нет среди нас достойных, кто способен взвалить на себя эту ношу? Мы должны выбрать нового конунга из другого рода! Время Волка прошло, настало время новой эпохи!

– Хороши твои речи, – с холодной яростью в голосе перебивает ее Витарр, – да только не стану я отказываться от трона, что уже несколько поколений принадлежит моей семье. Род Волка ходит по этим холодным землям, и вскоре серебряный свет вечной Луны увидит мой наследник. Мы будем хранителями севера до тех пор, пока последний из нас не ступит под своды Вальхаллы.

Исгерд ярл смотрит на наглого щенка с презрением и лукавством. Не столь интересно было бы ей, если бы Витарр не проявил свою гордость, если бы был готов покорно отдать наследие своих предков. Пламенная эта речь лишь усилила уверенность тех, кто готов встать на его сторону, в том, что Ганнарсон достойный правитель, готовый биться за то, что принадлежит ему.

– Что же, – продолжает она, – коль не готов ты отступить, то придется нам прибегнуть к старым законам. Воины севера выберут достойного кандидата, того, за кем захотят пойти, и тогда вы схлестнетесь в схватке. Тот, кто останется жив, станет следующим правителем. Таков закон!

Не в силах больше кюна скрыть дрожь, сковавшую тело. Права Исгерд ярл, и в былые времена, когда миром невозможно было решить спор, все сводилось к поединку. С болью в голубых глазах смотрит Йорунн на сына, после чего оборачивается на Ульфа, но тот лишь качает головой сокрушенно. Если воины примут предложение Исгерд ярл, то ничего не смогут они с этим сделать. Священен закон, и каждый, кто пойдет против него, понесет наказание. Испокон веков люди желают крови, и нет ничего, что сможет остановить эту жажду.

Витарр смотрит в зеленые ядовитые глаза женщины, стоящей на столе, возвышающейся над толпой, и хмурит брови. Если откажется, то прослывет трусом, и никто не пойдет за ним. Столько лет жил он под клеймом братоубийцы, что сейчас не может позволить себе проявить слабину. Нет, луннорожденные получат того конунга, которого заслуживают, и потому, набрав в легкие воздуха, согретого пламенем и гневом людей, Витарр восклицает:

– Если считаешь, что я откажусь, то ты ошибаешься. До последнего буду биться за то, что принадлежит мне, и не отступлю до тех пор, пока мой сын не получит то, чем владел его отец и отец его отца. Пока я жив, никому не удастся забрать власть так просто из волчьих лап!

Ответ его лишь сильнее распаляет людей, и ярость их разносится громогласным криком. Они бьют кулаками, кричат и стучат ногами, и шум этот способен даже мертвых богов пробудить ото сна. Смотрит Витарр на тех, кто тянется к нему, кто называет его своим конунгом, и вновь поднимает взгляд на Исгерд ярл. Стоит она посреди хаоса, царящего в Великом Чертоге, и словно бы ощущает себя на своем месте. Одним лишь движением руки погружает она чертог в тишину и, раскинув руки, провозглашает:

– Что же, да будет так. Как только будет принято решение, кто же достоин подобной чести, мы оросим промозглую землю кровью недостойных. Решайте, братья и сестры, кто же понесет за собой нашу волю, будьте готовы назвать его имя. Собрание ярлов окончено.

Но каждый знает, что это – только начало. Затишье перед надвигающейся бурей.

Приобняв за плечи дрожащую кюну, Ульф уводит ту прочь, набросив на Йорунн, смотрящую пред собой пустым взглядом, теплый ее плащ. С сожалением смотрит Витарр на свою мать, желает подойти к ней, прикоснуться, поддержать, но Бурый взглядом велит ему не подходить.

Вновь ощущает себя Витарр брошенным ребенком, ненужным и никем не любимым.

Пустеет Великий Чертог, торопятся люди вернуться в свои дома, передать весть из уст в уста, чтобы разлетелась та не только по Чертогу Зимы, но и за его пределы. Торопится Ньял за отцом, буравит хмурым взглядом спину Ингве, старшего своего брата и первенца, будущего ярла Звездного Холма, когда слабая рука хватает его за запястье. И смотреть Олафсону не нужно, чтобы знать, кто останавливает его. Ингве, словно почувствовав, что Ньял замедляет шаг, оборачивается, но тот лишь качает головой: пустое, иди без меня. Внимательно смотрит на него Ингве, переводит взгляд и кивает, продолжая свой путь.

– Для чего, скажи мне Одина ради, – ядовито тянет Ове, опираясь с трудом на руку придерживающей его матери, – пришел ты ко мне после побега Хейд? Что ты сказал мне в тот миг?

Ньял кривит нос. Знает он, что Ове прав будет, и оттого злится только сильнее. Но Товесон не отпускает, буравит Олафсона взглядом серых глаз, и, выругавшись, выдергивает Ньял руку из его хватки. Сванне с трудом удается удержать пошатнувшегося сына, и Ньял тут же бросается на подмогу, усаживая Ове на деревянную скамью позади него.

– Я просил, – отвечает он, – чтобы ты помог мне сохранить мир.

– И сам же разжигаешь огонь войны.

– Не могу я позволить, чтобы Витарр занял трон! – от ярости Ньял даже на ноги вскакивает, и не заботит его, коль кто-то услышит злые слова. – Будь он Ренэйст трижды братом, дважды сыном погибшему конунгу, я не склоню перед ним колено! Пусть выберут иного кандидата, пусть отдадут власть в руки иного рода, но нет, Витарр Братоубийца никогда не станет нами править!

Ове молчит. Смотрит на него внимательно, и это тот его взгляд, от которого становится не по себе. Если таким же взглядом Один смотрит на каждого, кто предстанет пред ним, то отныне Ньял не желает торопиться со смертью своей, что жаждет встретить он на поле боя. На плечи Ове ложатся тонкие и белые, сотканные словно бы изо льда, руки матери. Не вмешивается она в их разговор, только Олафсон и без того знает, что согласна она со своим сыном.

– Ньял, – прерывает возникшее между ними молчание Ове, – а не думал ли ты о том, почему же Ренэйст рисковала так, проводя брата своего на борт драккара? Не можешь ты отрицать, что не из тех она, кто не обдумывает каждый свой шаг, принимая решение. Значит, она увидела в Витарре то, что достойно было защиты. Недаром же она заступалась за него столь рьяно, когда о присутствии его стало известно. Да, тяжко увидеть Витарра тем, за кем пойдут люди, но Ренэйст верила в него, а у меня нет причин не верить ей. Уж кого и должны мы остерегаться, так вовсе не его.

Ове прав, и, о, как это Ньяла злит! Цокает он языком, покачав головой, и непокорные рыжие волосы падают ему на глаза. Словно бы может это помочь скрыться от проницательного взора Товесона. Тот пусть и слеп на один глаз, только видит при этом все, что сокрыто в людских сердцах. Беспокойство и страх сжимают сердце Ньяла в тиски, давят и душат, и молчит он долго, рассматривая носки своих сапог. Смирившись, вздыхает Олафсон тяжело и, подняв голову, говорит:

– Ты прав. Ярость сжигает меня изнутри, и потому не могу я смотреть на все с тем ледяным спокойствием, с каким смотришь ты. Что мы должны сделать?

– Для начала – уйти. У стен есть уши, и я не желаю быть услышанным.

Ньял кивает, соглашаясь. Не видел он, чтобы Исгерд ярл покинула Великий Чертог. Подойдя ближе, перебрасывает он руку Ове через свои плечи, позволяя опираться на себя, и помогает идти, подстраиваясь под его шаг. Сколько же силы, сколько упрямства в обманчиво слабом этом теле. Сванна шагает позади, и Ньял, смотря прямо перед собой, произносит тихо, едва ли не шепотом:

– Спасибо, Ове.

Ове ничего не отвечает, словно бы не услышал, и Ньял благодарен ему и за это.

Тишина Великого Чертога не спасает от мрачных мыслей.

Сжимая в ладонях тяжелую кружку, полную темного эля, Витарр смотрит перед собой, хмуря густые черные брови. Вереница мыслей в голове его все никак не желает утихать. То думает он об отце, погибшем в этом зале с кружкой медовухи в руках, то о Руне, которая ждет его дома, волнуясь о том, что никак Витарр не вернется.

Думает и об Исгерд ярл, проклиная и ненавидя ее с такой силой, что самому испугаться впору. Если бы не она, сегодня все и решилось бы. Хакон публично отказался от титула, и, если бы только Исгерд ярл держала язык за зубами, единственным претендентом на трон остался бы Витарр. Сумел бы он прекратить эти распри, утихомирить споры, вернуть землям этим тот покой, что был им знаком до тех пор, пока соленые воды не забрали себе жизнь меньшей его сестры.

Что сделала бы Ренэйст, окажись на его месте? Справилась бы она с этой ношей?

«Ты тьма, Витарр, сестра твоя – свет. Однажды один из вас убьет другого».

Подняв кружку, он делает большой глоток, желая утопить в нем свои страхи. Воин Одина не должен бояться, но в одиночестве можно позволить себе слабость. Никогда еще не сталкивался Витарр с подобными тягостями. Теперь, когда всем известно, чье же дитя носит в своем чреве Руна, должен он защитить не только себя, но и ее. При мыслях о не рожденном еще Эйнаре сердце его полнится незнакомой тревогой. Не то это радостное волнение, что ощущают родители перед встречей со своим ребенком, плотью своей и кровью, нет. Оно тягостное и холодное, сковывающее зыбким страхом.

– Могу я выпить с тобой?

Вздрагивает Витарр, оборачивается, глядя на Хакона, стоящего подле стола. Лицо Медведя спокойно и пусто, взгляд холоден, но нет в нем угрозы. Все, что видит в нем Витарр – мрак, поселившийся в Хаконе после пропажи Ренэйст. До похорон мрак этот был еще не столь заметен, но стоило только сгореть погребальному костру, как Медведь замкнулся в себе. Словно бы до того, как погребальный костер ее был сожжен, в нем теплилась надежда на возвращение Ренэйст.

Кивнув, жестом предлагает он берсерку сесть с ним за один стол. Опускается Хакон на лавку по другую от него сторону, ставит на стол кружку, подобную той, из которой пьет сам Витарр, и наполняет ее из стоящего подле сосуда до самых краев. Молчит Витарр, наблюдая за ним, и ждет, что же Медведь ему скажет. Не может такого быть, что настолько сильно хочет Хакон выпить, что садится с ним за один стол.

Затягивается молчание, становится тревожным. Подняв кружку, Хакон делает глоток, смакуя пойло на языке, и только тогда произносит:

– Мне жаль, что все вышло именно так.

И не ясно, о чем именно он говорит – о том, что случилось в тот роковой миг на озере? О том, что Ренэйст погибла? Или о том, что все происходящее непременно приведет их к междоусобице? Витарр кривит губы, качает сокрушенно головой. И что же должен он ответить? Какого ответа Медведь ждет от него?

– Этого стоило ожидать. В конце концов, сама Исгерд ярл взялась за дело. Не стоит думать, что все окончится малой кровью, нет. Эта змея будет терзать всех нас до тех пор, пока не получит все, до последней капли. На одно мгновение, признаться, лишь на одно жалкое мгновение я решил было, что люди прислушаются к тебе и кошмар этот останется позади, но я слишком наивен.

– Какая ей выгода от надвигающейся войны?

– Кто же ее знает? Все, чего она жаждет, так это власти. Может, надеется на то, что сама сможет занять престол. Только вот те, кто пойдет за ней, глупцы. Разве что слепец не увидит, насколько она коварна и хитра. Эта подлая женщина пойдет по головам, лишь бы достичь своей цели. В иное время меня бы, быть может, это даже восхитило.

Замолчав, Витарр делает еще глоток и, с громким стуком вернув кружку на место, произносит на выдохе:

– Не женщина, а самая настоящая змея с женским ликом.

Хакон смотрит на него внимательно, слушает каждое сказанное слово. В душе Витарра ворочаются сомнения; может, Медведя подослали для того, чтобы его убить? Ганнар конунг умер в Великом Чертоге, окруженный выпивкой, и если это было убийство, то так просто убить его мог лишь тот, кому конунг доверял.

Чем возлюбленный почившей дочери не человек, достойный доверия?

Но вместо того чтобы лишь сильнее подкармливать безумные догадки Витарра, Хакон морщит нос, словно бы собираясь сплюнуть. Выражение полного презрения застывает на его лице, когда начинает берсерк говорить:

– С трудом верится, что одна женщина на подобное способна.

– Уж поверь, женщины способны и не на такое. Ренэйст и вовсе протащила меня без ведома отца на его же драккар, и никто ей в этом не помог. Разве что только ее хитрость, да только сестра уж точно в этом уступает владычице Трех Сестер.

Витарр смеется тихо, вспоминая, как путешествовал в бочке, словно сельдь. Теснота и гадкий запах промокшей древесины, пахнущей рыбой, волновали его далеко не так сильно, как то, что могли бы с ним сделать, если бы нашли. Если бы Ренэйст не вмешалась, вступившись за брата и закрыв его грудью от гнева отца. Крошечная и тоненькая, как иголка, едва способная удержать в руках меч – и конунгу дерзить.

Воспоминания о сестре пробуждают в Братоубийце неутихающую боль утраты. Молчат они оба тревожно, погруженные в свои думы, и рой мыслей мечется в его голове, желая вырваться наружу. Подняв кружку, одним могучим глотком осушив ее содержимое, Витарр наполняет ту снова.

– Мне ее не хватает. Рены. Я так и не смог стать ей братом, которым должен был стать.

– Она никогда не держала на тебя зла, – отвечает Хакон, следуя его примеру. – Она почти не говорила о том, что произошло тогда, и о брате вашем знаю я ничтожно мало, но Ренэйст всегда винила именно себя в том, что случилось. Как-то раз она спросила у меня, изменилось ли бы хоть что-то, если бы она все же вышла за тобой на лед, и я не знал, что ответить. Единственным, кто мог дать ей ответ, был ты, но она так и не решилась задать тебе этот вопрос.

– Единственное изменилось бы: выйди она со мной на лед, у конунга, возможно, остался бы только старший сын. Нас обоих за непослушание поглотила бы богиня Вар, на этом все и закончилось бы.

Они замолкают, думая каждый о своем, и нависшая тишина не кажется такой угнетающей. Привыкший к одиночеству, Витарр ощущает себя чуждо среди людей, ему так и хочется сбежать, лишь бы никому на глаза не попадаться. Увы, если хочет он стать конунгом, то не может больше и речи быть о том, чтобы скрываться в тени. У всех на виду должен быть юный конунг, не может у него быть тайн от своего народа.

Витарр еще не конунг, но начать изменения стоит уже сейчас.

Опустошив кружку, Хакон поднимает на него взгляд:

– Разве не должен сейчас ты быть подле своей женщины?

– Не хочу тревожить ее сейчас. Руна сразу поймет, что меня что-то гложет, беспокоиться начнет. В ее положении она должна думать о благополучии ребенка, а не моем. Вернусь, когда она будет уже спать.

Ему вовсе не хочется, чтобы она чувствовала запах пойла, исходящий от него, но сейчас Витарр не видит иного способа снять груз со своей души. Он не уверен, что в будущем все сложится благоприятно. Предсказание, сделанное Сагой, повторенное ею множество раз, душит и губит его. Если, согласно предсказанию вельвы, один из них должен убить другого, что же будет теперь, когда Ренэйст погибла? Неопределенность душит его. Мешает спать.

Витарр ощущает ответственность, к которой никогда не был готов.

– Ты уверен, что готов отказаться от титула конунга?

– Он никогда для меня не был важен. Я понимал, что должен буду стать конунгом, но лишь потому, что сердце мое выбрало Ренэйст и она ответила на мои чувства. Ей было суждено стать следующей кюной по воле отца.

Хакон прерывается, чтобы сделать глоток. Витарр наблюдает за тем, как под кожей двигается его кадык.

Наконец он продолжает говорить:

– Мне нужна была женщина, а не титул. Потому, раз ее больше нет, то и от титула прока мне никакого не будет. Если столь сильно волнует это, то я поддержу тебя при выборе нового конунга. Я уверен, что Ренэйст хотела бы этого.

Эти слова ранят его. Беззащитным делают. Дышать тяжело становится, руки дрожат, беспокойство кружит голову. Ему лишь хочется, чтобы все это закончилось, чтобы в жизни появился покой и порядок. Уверенность в том, что все им сделанное – правильно. Если бы на его месте был Хэльвард, было бы ему так тяжело? Или же титул «любимого сына конунга» спас бы его от подобной участи?

Воспоминания о Хэльварде причиняют ему муку. Пробуждают давно забытую обиду и дух соперничества, что был между братьями. И забыть успел, что сокрыл подобные чувства за обидой и страхом, которые сковали его вместе с ледяными водами озера.

Теперь еще и Ренэйст. Чудится Витарру, что брат и сестра стоят у него за спиной, смотрят с осуждением. Считают, что это он должен был умереть, а не они. Ренэйст, вероятно, ненавидит его гораздо сильнее; быть может, если бы не согласилась ему помогать, то была бы жива.

От этих мыслей ком встает в горле, и Витарр делает несколько больших глотков.

– Откуда ты знаешь, – спрашивает он, поставив опустевшую емкость на стол, – что хотела бы она этого? Мы не были близки, я не был ей братом, которого бы она хотела видеть подле себя. Ее побратимы и те были ей ближе, чем я.

– Даже если так, все, чего Ренэйст желала – это свободы. Необходимость занять место наследника конунга тяготила ее с того самого мига, как погиб Хэльвард. Если бы только Ганнар конунг изменил свое решение, то это освободило бы ее. Однако я хорошо знал мою Ренэйст. Она желала быть тебе сестрой и в первую очередь согласилась на это ради тебя, Витарр.

Думая о Ренэйст после слов Хакона, Витарр представляет ее перед собой, но не взрослую воительницу, а маленькую девочку, оставленную им на берегу озера. Упрямую и озорную, с красным от холода носом и глазами, полными слез. Брошенную всеми и получившую взамен лишь тяготы чужой судьбы. Действительно ли могла желать она того, чтобы Витарр был ей братом?

Смотрит на него Медведь внимательно, наблюдает за изменениями, происходящими на чужом лице. Смятение и страх Витарра ему вполне ясны. Тяжело принять то, что был не прав, что считал врагом того, кто желал быть к тебе ближе всех. Кажется, в роду Волка нет ни одного человека, который смог бы стать счастливым.

Они продолжают сидеть в Великом Чертоге до тех пор, пока кувшин не пустеет, и больше не говорят друг другу ни слова.

Глава 4. Клятва

Радомир ненавидит сновидения. Утомленное долгой дорогой и голодом тело не может больше противиться усталости, а чары Мойры и вовсе лишают его такой возможности. Вокруг него лишь тишина и темнота, такая вязкая, что он почти может к ней прикоснуться. Ведун крепко закрывает глаза, не желая видеть ничего из того, что прокля́тый Дар хочет ему показать. В звенящей тишине, окружающей его, Радомир совершенно один. Холод касается кожи, забирается под одежду, и он обхватывает себя руками, стараясь избавиться от ужасного этого чувства.

Все будет хорошо, пока он держит глаза закрытыми. Все будет хорошо, пока он может совладать с происходящим. Ему лишь нужно переждать, дождаться, когда сможет проснуться, и тогда все это закончится.

Но что-то не так. Радомир ощущает, что не один больше, чувствует, что рядом с ним кто-то есть. Кто-то приближается, оказывается совсем рядом, и, когда сердце его начинает стучать так громко, что заглушает остальные звуки, сквозь беспокойство это пробивается к нему женский голос:

– Радомир.

Жмурится он так крепко, как только может, разве что ладонями глаза не закрывает. Собственное тело кажется ему чужим, словно бы и не его вовсе. Слишком легкое, слишком расслабленное, слишком… Ведун, кажется, никогда в жизни не был в подобном состоянии покоя. Оно ему незнакомо, и потому нельзя довериться обманчивому этому чувству.

Помнит Радомир прекрасно, как засыпал в доме ведуньи. Ей даже чары свои пришлось на нем использовать, чтобы заставить сомкнуть глаза. Подлый поступок, абсолютно ему непонятный. Он проделал такой огромный путь сквозь пустыню, и за все это время они с Ренэйст спали всего несколько раз. Может, ему сон не так уж и нужен?

Бодрствуя, может он контролировать собственный Дар, не позволять видениям дурманить голову. Использовать его силу лишь тогда, когда это нужно ему самому. Во снах же все иначе, здесь ведун оказывается во власти Дара и должен видеть все, что только пожелают ему показать. С младенчества, когда Дар в нем только пробудился, почти каждую ночь Радомир пробуждался от кошмаров.

Отец говорил, что он должен быть стойким. Выдержать эту напасть, дабы, став старше, приручить непокорные силы их предков. Радомир вырос, но ничего не изменилось. Наоборот, стало лишь хуже. Словно бы сопротивление его делает только хуже, но он и не просил награждать его Даром. Ведовство куда больше похоже на проклятье, чем на Дар. Что бы Мойра ни пыталась ему доказать, он ни за что не изменит своего мнения.

Радомир упрям. Жители Большеречья часто любили повторять, что упрямством пошел он в отца. Святовит и хмур был, и зол, но справедлив. И помочь мог, и наказать. Старик Ратибор рассказывал как-то, когда Радомир был еще ребенком, что и вовсе считали они, что гордец этот так и останется отшельником. Хмурый его взгляд из-под густых бровей да плотно сжатые губы отпугивали всех красавиц-невест, ни одна даже смотреть на ведуна не хотела. Да и какой родитель добровольно отдаст свою дочь в жены ведуну? Их уважают, но боятся, сторонятся, оставляя на растерзание собственному Дару.

Только вот матери Радомира, Ясне, негласный закон словно бы и не был писан. Оказался мил Святовит ее сердцу, и только рядом с ней он словно бы сбрасывал с себя личину могущественного ведуна. Все это знает Радомир лишь по рассказам старика; сам он был слишком юн для того, чтобы запомнить, какими родители были друг с другом. Он-то и лица отца не помнит точно, только имя ему и осталось.

Имя и ненависть, что пробуждается в нем каждый раз, когда оно звучит.

Может, виной всему пугающая мысль о том, сколь сильно похож Радомир на отца, что добровольно отдался врагу на растерзание? Хмурый и нелюдимый, получивший от Святовита не только тяжелый взгляд, но и могущественный Дар, смог позволить он себе быть обычным мальчишкой лишь подле Весны, покорившей его сердце.

Если история повторяется, то он ни за что не позволит, чтобы ее исход для Весны был таким же.

– Радомир.

Голос звучит снова, и жмурится ведун только сильнее. Знакомым он чудится, таким родным, что сердце сжимается болезненно. Где бы мог он его слышать?

Сновидения никогда не приносят ему ничего хорошего. От них одни только беды, сны терзают его, лишают покоя. Вновь становится он жертвой своих сновидений, и от беспомощной слабости ярость лишь сильнее клокочет в нем. Рычит ведун сквозь крепко стиснутые зубы, стискивает дрожащими пальцами темные пряди волос, отросших за время их путешествия. Кто бы ни звал его – он не обернется.

Плечи его накрывают женские руки; ладони настолько тонкие, что едва можно ощутить это прикосновение. Радомир вздрагивает, словно бы обожженный этим касанием, но своих рук от лица не убирает. Чудится ему, словно бы это Весна подле него стоит, ждет, когда посмотрит на нее. Только как Радомир посмотрит в глаза ей, даже если лишь в собственном видении? Чувствует он себя так, словно подвел ее. Должен был остаться рядом, плечом к плечу встретить все испытания, а вместо этого оставил одну.

Возлагает он на себя слишком большую ношу. Отказывается видеть, что ничего не мог сделать с этим. С самого детства только и слышит Радомир о том, какая ответственность на него возложена, и как бы ни противился ей, только вот стал неоправданно строг к себе. Словно бы нет у него права на ошибку, права на слабость.

Словно бы не заслуживает он помощи. Сломленный одинокий ребенок.

– Радомир…

– Нет, – рычит он, сильнее стиснув волосы в руках, – нет, не смей. Оставь меня одного.

Руки исчезают с его плеч, и вместо этого его заключают в крепкие объятия. Пошатнувшись, с трудом устояв на ногах, Радомир сжимается, пытаясь вырваться, но у него не получается. Тело не слушается, ему не хочется покидать пленительные объятия, дарящие покой и тепло. Все кажется ему, что ощущал он эти объятия раньше, что обнимали его так нежно и трепетно, только для того, чтобы узнать, кто же сейчас подле него, придется открыть глаза.

Откроет – не сбежит от видения. Будет вынужден увидеть его от начала и до конца. Радомир не считает себя трусом, но так он устал от этого Дара, что из одного лишь упрямства силится противиться ему.

– Ты действительно хочешь быть один?

Объятия эти лишают его воли, подчиняют себе. Нет, не хочет. Слишком долго Радомир был один, оставленный всеми и нелюдимый. Из хмурого, одинокого ребенка превратился ведун в закрытого юношу, не желающего подпускать кого-то к себе настолько близко, чтобы разглядеть можно было, что же творится в его сердце. Голос этот убаюкивает настороженность, подчиняет практически, и медленно открывает солнцерожденный глаза.

Яркий свет заставляет его тут же зажмуриться. Ахнув от неожиданности, Радомир поднимает руку к лицу, прикрывая глаза, и, стоит только привыкнуть к свету, оглядывается по сторонам.

Он дома. Безусловно, это родное его Большеречье, целое и не сожженное дотла захватчиками. Видит Радомир людей, занимающихся своими делами, детей, что водят хороводы, распевая песни и хохоча звонко. И нет среди них отголосков тьмы, безутешного горя, что бросило тень на их народ после встречи с детьми Луны. Словно и не было ничего.

– Как это возможно?

– В твоих видениях возможно все, Радомир.

Руки, обнимающие его, точно не Весне принадлежат. Рассматривает он тонкие запястья, ладони, на подушечках пальцев которых заметны мозоли, что остаются обычно, если хозяйка их любит прясть.

В воспоминаниях его всплывает кресло-качалка, столь любимое его матерью, и веретено, стоящее перед ним.

Когда Радомир оборачивается, она смотрит на него спокойными карими глазами, от уголков которых тянутся лучики морщин; улыбается слишком много, словно озорная девчонка, а не женщина, умудренная опытом прожитых лет. Такой ее и запомнил Радомир, вечно юной и улыбчивой. Не хочется ему вспоминать ту бледную тень, что осталась от нее после того, как свет покинул Ясну навсегда.

– Ты ненастоящая.

Улыбается ему Ясна, вновь руки тянет, но делает Радомир шаг назад. Смотрит на нее загнанным зверем, всю беспомощность свою перед ней ощущает. Захлестывают его боль и обида, душат кислым привкусом на корне языка.

– Сейчас я – лишь то, что ты должен увидеть.

– Я не хочу тебя видеть.

Ясна смеется звонко и мягко, и смех ее похож на перезвон горного ручейка. Нет в нем ни яда, ни злобы, но Радомир не из тех, кому нравится, когда над ним смеются. Все неодобрение свое демонстрирует он одним только взглядом, а после отворачивается, не желая смотреть. Сердце бьется так сильно, что, должно быть, и она может услышать его стук. Подойдя ближе, она накрывает его плечо ладонью своей с нежностью, с которой лишь мать может прикасаться к своему ребенку.

– Драгоценный мой, то, что ты хочешь увидеть, и то, что ты должен увидеть, далеко не всегда одни и те же вещи. Мне несложно понять, почему ты так зол. То, сколь сильно я пред тобой виновата, невозможно описать словами.

Подло.

Радомир не находит в себе силы для того, чтобы сбросить ее руку со своего плеча. Столько лет он мечтал увидеть ее хоть раз, втайне надеялся, что Дар позволит им встретиться. Теперь, когда она рядом, ведун, представляющий их встречу из раза в раз, не знает, что сказать. Они стоят, босые, на согретой солнечным светом изумрудной траве, и так скучает Радомир по дому… Он скучает по тому идеальному миру, которым казалось ему Большеречье в те славные дни, когда ведун даже не думал о том, что может быть иначе.

– Ты оставила меня, – произносит он надломленным голосом, не спеша смотреть на нее вновь, – знала, как сильно была мне нужна, и все равно оставила. Как ты могла? Я был совсем ребенком, как я мог справиться со всем, что происходило со мной, один?

Радомир знает – это не она. Не мама, которая могла бы объяснить все, что происходило у нее на душе в тот миг, когда дух ее покинул тело. В голове юного Радомира просто не укладывалось то, как могла она просто уснуть – и не проснуться. Совсем еще юная, Ясна не смогла жить без любимого мужа и потому позволила отчаянию захлестнуть себя.

Разве мог он знать, что любовь может быть разрушительной?

Хватка ее на его плече становится лишь крепче. Второй рукой прикасается она нежно к его лицу, надавливая на подбородок, и заставляет посмотреть на себя – мягко, но настойчиво. Они смотрят друг на друга, и теперь Радомир видит, что глаза ему действительно достались от матери. Ее пальцы скользят от подбородка выше, убирают с лица мешающую прядь русых волос, и теперь Радомир не старается ускользнуть от ее касаний.

Она ненастоящая, но все еще его мать.

– Ты так вырос, Радомир, – шепчет она, и слезы застилают ей глаза. – Для меня, Радомир, никого ценнее тебя не было, но люди не всегда могут справиться со своим горем. Я хотела остаться с тобой, больше всего на свете хотела быть той, кто будет о тебе заботиться, но мое сердце оказалось слабо. Мне не представить, как сильно напуган ты был. Как тяжела была ноша, которую взвалил мой уход на твои плечи. Но все, что я хочу сказать тебе: не нужно пытаться быть кем-то другим, Радомир. С самого детства только и слышишь ты, как похож на отца, и разве не потому так свирепо отворачиваешься от своего Дара?

Больше не может он сопротивляться. Склоняет ведун голову, прижимается к грубоватой ладони, нежно оглаживающей его щеку, и покорно закрывает глаза.

На него возлагали столько надежд, как на последнего ведуна, оставшегося в Большеречье, но потому же и сторонились. Говорили, как сильно похож он на Святовита, но слова эти не звучали, как похвала. Радомир не мог понять, кем он является и кем должен стать. Действовал по наитию, слушая редкие советы, и ненавидел Дар, полученный с кровью отца. Ему хотелось быть кем угодно, но не его сыном. Во всех своих бедах винил Радомир отца до этого дня, в смерти матери обвинял, в слабости и трусости, ведь ни один солнцерожденный по доброй воле в плен к детям Луны не пойдет.

А сам побратался с луннорожденной. Держит путь свой в холодные земли извечной ночи, желая спасти свой народ, и делает это по доброй воле.

Кто же он теперь? Трус? Слабак?

– Я лишь хотел знать, кто я такой. Кем могу быть. Каждый, с кем я говорил, видел во мне кого-то, но я не мог понять, кого именно. Меня? Или тень моего отца? Лишь очередной ведун, владеющий Даром, или нечто большее? Подле меня никого не осталось, кто мог бы помочь мне понять. Я сторонился людей, я был нелюдим, но и это не помогло.

И улыбается она так, будто все, что он говорит, ей понятно. Словно бы чувствует она все то, что испытывает сам Радомир. И так больно становится ему от этого, так тяжко на душе… Совсем близко подходит к ней Радомир, обхватывает тонкий стан руками и прижимает к себе, пряча лицо у нее на плече. Он снова чувствует себя ребенком, и, ох, если бы только могла она вновь взять его на руки! В те далекие времена казалось ему, что в материнских объятиях любая беда обойдет его стороной, с любым врагом готов был он встретиться в детских своих играх.

– Не нужно искать у других ответа, кто ты такой, – шепчет Ясна, оглаживая ладонью его загривок, перебирая русые волосы, пока сам он комкает пальцами густые и черные, словно воронье крыло, кудри ее, – ведь ты и сам знаешь ответ, Радомир. Ты мой сын, ты наш сын, но то, кто твой отец, не обязывает тебя быть похожим. Наши дети всегда лучше нас самих, мой храбрый богатырь, в них наше будущее, и даже если меня больше нет, то продолжаю я жить в тебе. Ты прошел такой долгий путь, столкнулся с испытаниями, которые лишь закалили тебя. Все, что тебе осталось – это принять себя. Принять всю свою боль, тьму, что затаилась в тебе, – и принять свой Дар.

Но он не хочет. Он никогда не хотел и никогда не просил. Если бы можно было, так он велел бы забрать Дар у него и отдать тому, кто захочет им обладать. Упрямится Радомир, сильнее обнимает мать и шепчет хриплым голосом, обдавая ее шею своим дыханием:

– Я не хочу принимать то, что мне не принадлежит.

– С чего же Дар тебе не принадлежит?

Ясна изумляется столь искренне, что становится ему неловко. Сжав ладонями его плечи, заставляет мать покинуть безопасность своего плеча и вновь встретить взгляд ее карих глаз. Всматривается в лицо Радомира, понять пытаясь, шутит ли он, только ведун сжимает челюсти и поджимает губы. Разве может сейчас он шутить?

– Но ведь…

– Никаких «но».

Говорит она неожиданно строго. Обеими ладонями обхватывает его лицо, мешает взгляд отвести, и от прикосновения ее становится даже больно, – с такой силой цепляется за него Ясна. Все выискивает что-то в его глазах, смотрит так глубоко, как ни один человек посмотреть не может. Цепляется Радомир за мысль о том, что вовсе не мать перед ним, а порождение его Дара, видение, призванное показать ему верный путь. Сколь жестокий путь сила эта избрала себе на этот раз!

Как сможет он жить дальше, зная, что больше ее не увидит?

– Ты что же, думаешь, что родитель, владеющий Даром, сам решает, передать ли его? Ты упрям, Радомир, но никак уж не глуп. Святовит молил богов о том, чтобы дитя, рожденное от нашего союза, не унаследовало от него Дар, но не всегда все происходит так, как нам хочется. Даже если отец твой – ведун, Дар этот все равно твой, Радомир. Ты – ведун, и только тебе решать, как ты будешь распоряжаться этой силой.

И сам Радомир это знает, но детская обида, страх, поселившийся в сердце, не отпускают его. Радомир так зол на отца, что стремился делать все, что Святовит не стал бы делать. Только вот то, каким был его отец, не определяет его самого. Дар выбрал его, и уж вряд ли отец мог сделать с этим хоть что-то.

Это его Дар. Его сила. Он всегда это знал, но отказывался в это верить.

Столь сильно сжимает он Ясну в своих объятиях, что та охает сдавленно, обнимая сына в ответ. Видение, что является сейчас Радомиру, вовсе не о будущем, оно о нем самом, призывает его принять то, кем он является.

И он сдается. Грубоватые ладони ведуна оглаживают ее лопатки, сжимают предплечья, и Радомир отстраняет мать от себя, заглядывая в глаза. Ясна улыбается сквозь слезы, смотря на него.

– Если бы ты была рядом, то я смог бы понять это гораздо раньше.

– Я была тебе не нужна для того, чтобы понять, кто ты есть, Радомир. Единственный, кто тебе нужен, это ты сам.

Проводит руками по его плечам, опускает ниже, на предплечья и постепенно берет ладони сына в свои, сжимая мягко его пальцы. За время пути руки Радомира огрубели, покрылись рубцами и мозолями. Руки эти сотворили огненную ловушку в стенах Алтын-Куле, пламя костра лизало небо, и до сих пор Радомир не может сказать, что хотя бы раз демонстрировал свой талант более впечатляюще. Но Ясна прикасается к нему с нежностью и лаской, с которой прикасаться может только мать. Так тосковал Радомир по этим касаниям, словами не передать.

– Сынок, – она приподнимает лицо Радомира за подбородок, отпустив одну его руку, и улыбается, указывая на мир вокруг них, – лишь посмотри, к какому миру ты приведешь свой народ. К миру покоя и безопасности. Испытания на том не закончатся, нет, но каждому будет ведомо, что они под надежной защитой. Твое наследие оставит свой след в истории солнцерожденных, и я верю, что ты сделаешь правильный выбор.

Вновь оглядывается он по сторонам, любуется умиротворенным Большеречьем и думает о том, может ли быть причиной этого покоя. Побратавшись с Ренэйст, он получил от Белой Волчицы обещание, которое она не сможет не исполнить – отпустить тех солнцерожденных, кто захочет уйти. Слово, данное ему, нерушимо, и потому знает ведун, что люди будут свободны. Но ведь не только об этом идет речь. Радомир уверен, что Ясна говорит ему о чем-то ином.

И тогда среди детей, играющих в низинах холма, на котором они стоят, взгляд его цепляет лицо маленькой девочки. Она смеется громко, хлопая в ладоши, и смех ее кажется Радомиру самым ярким, что слышал он за всю свою жизнь. Словно почувствовав, что на нее смотрят, девочка поднимает взгляд зеленых, совсем как у Весны, глаз – и улыбается, взмахнув рукой.

Все внутри словно трепещет, обливается медом, и цветы расцветают. Самое сладкое, самое чудесное чувство на свете. Кажется ему, что не испытывал он ничего подобного даже тогда, когда сердце его впервые осознало любовь к Весне. Нет, чувство это совершенно иное, похожее, но отличающееся кардинально.

Так чувствует себя мужчина, смотрящий на свое дитя, рожденное любимой женщиной от их союза.

Улыбнувшись ему еще раз, девочка убегает, возвращаясь к друзьям, и теперь их игры интересны ей куда больше, чем он. Радомир позволяет себе посмотреть на нее еще немного, такую яркую и светлую. Впервые заглядывает он так далеко в будущее, и ярким огнем пылает в нем уверенность: сделает он все для того, чтобы эта часть будущего стала его настоящим.

Обернувшись, Радомир хочет обратиться к матери, но Ясны уже нет возле него. Он один, и перед ним раскинула свои необъятные просторы соленая вода, лижущая волнами когти скал, которые возникли на месте зеленого холма. Там, далеко впереди, сияет холодным светом Северное Солнце, и под лучами его – снежный край, куда они держат путь.

Дурное предчувствие появляется горечью на языке. Видит Радомир, как черные лозы, больше похожие на змей, клубятся вокруг Луны, опутывают ее все сильнее, лишая света. Беда на севере, неспокойно там, и тьма сгущается. Лунный свет пропадает, черные лозы-змеи тянутся к ним через соленую воду, и все, что видит Радомир впереди – мрак.

Он закрывает глаза, и тьма обрушивается на него подобно штормовой волне, погружая весь мир в темноту.

Ото сна пробуждается солнцерожденный медленно, и звон в ушах заставляет его поморщиться. До сих пор ощущает ведун давление обрушившейся на него волны, что выбила почву из-под ног, и держит глаза закрытыми. Некуда ему торопиться, и потому Радомир позволяет себе просыпаться постепенно. Внутри него все словно другое, не такое, как до вынужденного этого погружения в сон. Другое – но словно бы такое, какое и должно было быть с самого начала.

Силы все же возвращаются к нему, и Радомир садится на меховом ложе, пытаясь пригладить торчащие во все стороны волосы. Он оглядывается, скользит затуманенным взглядом по предметам, которыми заставлен дом, и возле очага замечает Ренэйст. Воительница сидит возле пламени, протянув к нему руки, и Радомир не видит выражения ее лица. Волосы, грубо им обстриженные, закрывают глаза Ренэйст от его взгляда, но кажется ему, что она спокойна. Все еще видит ведун, как черные змеи окутывают Луну плотным клубком, не пропускающим серебристый свет, и сновидение это обращено к ней.

Ведун должен сказать ей о том, что говорит Дар, только не решается. Собственные сновидения все еще не подвластны ему в полной мере, и все это может быть лишь отголоском его беспокойства. Радомир научится отличать сон от видения, но позже. Сейчас лучше не пугать ее только больше, и без того луннорожденная тоскует по дому, тревожится о том, все ли хорошо в родных ее землях.

Она не видела родных с тех пор, как морской змей напал на корабль, на котором держали они путь в холодный ее край. Кто знает, может, после крушения никого из них и не осталось?

Помнит Радомир взгляд рослого темноволосого мужчины, в чьи руки вручил он жизнь Весны. Полный боли, отчаянного желания защитить взгляд. Смотрел ли он такими же глазами на Весну, понимая, что, возможно, никогда и не увидит ее больше?

– О! Ты проснулся.

Звук ее голоса заставляет ведуна вздрогнуть невольно, покидая собственные мысли. Продолжая сидеть у огня, Ренэйст смотрит на него, повернувшись боком. Кивнув ей, проводит солнцерожденный рукой по своему лицу, пытаясь сбросить с себя остатки сна, и отвечает:

– Да. Только чудится мне, что спал слишком долго. Тело тяжелое, и мысли путаются.

– Я чувствовала себя так же, когда проснулась. Думаю, всему виной то, что мы долго не спали, пока шли по пустыне.

Ему самому хочется верить в то, что причина именно в этом. Поднявшись на ноги, Радомир подходит к бочке, погружая в нее голову, чтобы сбросить оковы сна окончательно. В таком положении стоит он до тех пор, пока грудь не начинает гореть от желания вдохнуть. Вынырнув, солнцерожденный зачесывает назад мокрые волосы, ощущая себя немного лучше. Возле бочки видит он отрез мягкой ткани и им вытирает свое лицо, выдохнув довольно.

– Где Мойра?

– Отправилась в город, – отвечает Ренэйст, стоя возле углубления в каменистой породе скалы, перебирая стоящие там емкости, что тихо стучат, когда она ставит их обратно. – Я хотела пойти с ней, но Мойра сказала, что лучше будет дождаться, пока она вернется. К тому же ты спал очень долго. Мне уже хотелось тебя разбудить, но вельва сказала, что тебе нужно время.

Должен ли он быть удивлен, что Мойра знает о том, для чего ему нужно было то время? Фыркает ведун себе под нос, вешает ткань на место и возвращается к очагу, опускаясь на одну из мягких подушек, разбросанных вокруг пламени. Ренэйст садится рядом, и в руках ее замечает ведун небольшой горшочек, расписанный искусными узорами. Открыв его, северянка бросает несколько горстей сухих трав в кипящую воду котла, и дом наполняет их аромат.

Он так и не находит в себе силы, чтобы сказать Ренэйст о своем видении, обращенном к ее родине. Предчувствие беды не обманывает его, но сейчас, когда есть время для покоя, Радомир не хочет заставлять ее волноваться. И без того выглядит Ренэйст измученной.

– Ты говорил во сне, – едва ли не шепчет Белолунная, – звал кого-то. Видение тебя терзало?

Смотрит она голубыми глазами на пламя, пляшущее в очаге, отставляет в сторону горшочек, взятый с полки, и начинает теребить пальцами амулеты, что носит на своей шее. Замечает Радомир, что вновь бусины вплетены в ее белые волосы, и теперь косички кажутся совсем уж короткими. С момента их знакомства стала она старше не только духовно, но и внешне, неужто и сам он так изменился?

– Можно сказать и так. Но видение это было обо мне, потому ты не должна тревожиться.

Ренэйст смеется тихо, смотрит на него лукаво. Видеть ее в хорошем настроении непривычно, Радомир и забыл, что она тоже улыбаться умеет. Не то чтобы сильно волнует его улыбка посестры, и все же приятно ощущать, что впервые за долгое время могут позволить они себе немного покоя.

– Не тревожиться? – со смешком на губах спрашивает она. – С той самой минуты, как нас выбросило на тот берег, я лишь и делаю, что тревожусь, Радомир. Вот уж не знаю, смогу ли разучиться, когда все это закончится. Что уж говорить об этом, если даже уснуть столь крепко смогли мы лишь благодаря заклинаниям вельвы?

– Разве ты не сама уснула?

Ренэйст качает отрицательно головой, помешивая деревянной ложкой ароматное варево в котле.

– Я позволила себе лишь задремать немного. В глубокий сон погрузила меня Мойра, применив свои чары. Она сказала об этом сама, когда я только проснулась. Твой сон был крепким благодаря ее помощи.

– Тебе что-нибудь снилось?

– Нет. Оно и к лучшему. Я устала закрывать глаза и видеть перед собой то, что приносит мне боль. Даже не знаю, как ты справляешься со своими видениями. Покорить их уж вряд ли проще, чем обычные сны.

В этом Ренэйст права; видение отличается от обычного сна, более глубокое и пугающее. Во снах видят либо то, что уже произошло, либо то, что никогда не произойдет. Когда же речь идет о видении, то здесь уже давит неопределенность того, предрешено ли событие либо изменить его исход может другой выбор.

Потому и не хочет тревожить Радомир Ренэйст словами о том, что видел он в своем сне, ведь может он еще и не сбыться. Да и разве могут змеи поглотить Луну? Будучи ведуном, столь сложно отличить, где видение, а где – самый обычный сон…

Ренэйст велит ему подать чашки, по которым, как только Радомир ей их приносит, разливает настой из трав, приготовленный на костре. Солнцерожденный вдыхает аромат гор, принесенный на иссушенных лепестках, и делает первый глоток. Его обдает горечью и свежестью, вкусом, принадлежащим этому краю. Дома он такой настой не попробовал бы. Под Вечным Солнцем даже травы сладки, одаренные теплом Ярило, все пышет светом. Здесь, где все застыло на перепутье, словно бы не решаясь занять одну из сторон, вкусы и запахи ощущаются абсолютно иначе.

Все мысли и тревоги покидают его, тепло, растекающееся по телу, становится единственным чувством, на котором может он сосредоточиться. Сделав пару глотков, Ренэйст выдыхает довольно, согревая ладони о стенки чаши. Несколько мгновений рассматривает она листочки, кружащие и медленно опадающие на самое дно, после чего произносит тихо:

– Не верится даже, что столько всего с нами произошло. Иногда мне кажется, что это – лишь дурной сон. Что вот-вот я открою глаза и окажусь если не дома, то на борту корабля, что на своей спине несет нас сквозь море к родным берегам.

– Я бы тоже хотел, чтобы все это оказалось сном. Но уже поздно надеяться на то, что все это лишь приснилось нам. И кораблекрушение, и Алтын-Куле, и путь сквозь пустыню, – все это произошло с нами и больше никуда не исчезнет. Такое невозможно забыть.

Белая Волчица лишь кивает задумчиво, соглашаясь. Такие воспоминания действительно не спрятать даже в самые темные и потаенные части собственной души. Когда вернется она домой, кошмарные эти воспоминания будут напоминать о себе, заставляя вновь переживать тот ужас, с которым пришлось столкнуться.

– Как ты думаешь, что сейчас происходит в Алтын-Куле?

– И думать не хочу. Когда я в крайний раз видел Касима, он направлялся на поиски своей госпожи. Если она жива, можно говорить о том, что султана постигла судьба, которую он заслуживал.

Мысли о Танальдиз заставляют сердце сжаться болезненно. До сих пор жалеет Ренэйст, что не попрощалась, не убедилась, что с ней все в порядке. Венценосная назвала ее своей сестрой, и Белолунной остается лишь надеяться на то, что однажды они встретятся вновь. Уж очень хочет она посетить город, украшенный золотом, но как гостья, а не как пленница. Наверняка Алтын-Куле обретет достойного правителя в лице Танальдиз, мудрой и справедливой, но одинокой. Если восстание принесло те плоды, которые жители города ожидали получить, то, возможно, сейчас прекрасная их повелительница вовсе не одинока. Ренэйст помнит тот взгляд, которым Касим смотрел на Танальдиз, взгляд, полный желания и любви. С ним она будет под защитой.

Точно так же, как и Ренэйст, окажись она вновь подле Хакона. Держа чашу в одной руке, кончиками пальцев второй Волчица прикасается к своей груди, как раз над сердцем. За время пути почти не было у нее времени подумать о том, как сильно скучает она по своему возлюбленному. Хакон, должно быть, тревожится сильно, считая, что она погибла. Ренэйст успокаивает себя лишь мыслью о том, как рад он будет, когда она вернется домой.

Север близко. Им осталось совсем немного.

– Осталось совсем немного, – говорит она, посмотрев на Радомира сквозь упавшие на лицо короткие белые волосы. – Как только мы достигнем Чертога Зимы, все это закончится. Я сдержу обещание, и тогда ты и те солнцерожденные, что захотят уйти с тобой, вернутся домой.

Отрадно ему слышать, что она помнит о данном слове. Теперь, когда сама сказала Ренэйст об этом, он может быть спокоен и знать, что все будет так, как и условились они на песчаном том берегу.

– Не сказать, что осталось немного. В конце концов, нам нужно как-то пересечь воду.

Радомир допивает настой, приготовленный северянкой, и отставляет чашу в сторону, наблюдая за плясками пламени в очаге. Смотрит он на Ренэйст; она выглядит поникшей, сказанные им слова ее опечалили. Лишь на одной надежде на скорое возвращение домой и держится она, а ведун столь жестоко надломил ее веру. Нахмурившись, он смотрит на пламя снова, после чего, протянув руку, накрывает ей плечо северянки. Ренэйст поднимает на него взгляд, и Радомир, не глядя на нее, произносит:

– Даже если конец путешествия не скор, я не сомневаюсь в том, что мы справимся. После всего, с чем мы уже столкнулись, найти корабль, который доставит нас к берегам твоей родины, кажется мне самым малым из испытаний, что были нам подготовлены.

На губах луннорожденной появляется легкая, едва заметная улыбка. Радомир старается поддержать ее, и это кажется даже забавным. Он не выглядит, как человек, ощущающий себя комфортно в подобных ситуациях, и оттого старания его она ценит лишь больше. Накрыв его руку на своем плече ладонью, Ренэйст кивает в знак благодарности:

– Да. Ты прав. По сравнению с тем, через что мы уже прошли, это кажется лишь пустяковой проблемой.

Они отпускают друг друга и в абсолютной тишине продолжают смотреть на пламя очага. Это кажется умиротворяющим, и Белолунная, обняв свои колени, подтягивает их к груди, упираясь в них подбородком. Дома мама любила заплетать ей косы, пока Ренэйст сидела возле огня, согреваясь после мороза, царящего снаружи. Воспоминания эти греют ее, дают надежду. Совсем скоро она обнимет Йорунн, склонит голову к ее коленям и будет наслаждаться тем, как нежные материнские руки перебирают ее волосы, пусть и не такие длинные, как до начала пути.

Снаружи доносится звук тяжелых шагов, и оба они оборачиваются в тот миг, когда дверь покосившегося жилища распахивается. Мойра, стоящая на пороге, скидывает с головы тяжелую волчью голову и, пройдя внутрь, отставляет в сторону свой посох.

– Вижу, что вы оба очнулись. Ну и долго же ты спал, Радомир.

– Может, мне именно тебя стоит поблагодарить за столь долгий сон?

– Или усталость, что сморила тебя так сильно. Длительное отсутствие отдыха, знаешь ли, может навредить.

Рассуждая об этом себе под нос, Мойра проходит в глубь дома, раскладывая по местам вещи, которые принесла в кожаной котомке, пока Ренэйст наполняет для нее одну из опустевших чаш еще горячим отваром. Радомир решает не продолжать этот разговор; уж вряд ли Мойра признает, что виновна в долгом его сне. В том, что он ей благодарен, Радомир не спешит признаваться. Хотя если бы ведунья не заставила его заснуть и набраться сил, то он бы так и не смог принять то, кем является.

Подойдя ближе, Мойра протягивает им дикую птицу, которую держит за лапы. Несколько перьев падают в очаг, и Радомир морщит нос, вдохнув неприятный запах.

– Попала в мои силки. Думаю, из нее выйдет прекрасный ужин. Ренэйст, разделай-ка ее, только сделай это снаружи. Не хочу, чтобы весь дом был в крови и внутренностях.

Приподняв бровь, посмотрев внимательно на южную вельву, Белая Волчица поднимается на ноги, забирая птицу из ее рук. Второй рукой Мойра тут же протягивает ей нож, и Ренэйст, приняв его, подбрасывает нож в ладони, перехватывая удобнее. Ей несложно разделать птицу, общипать ту и выпотрошить, чтобы в дальнейшем приготовить из нее ужин.

К тому же Мойра явно хочет наедине поговорить о чем-то с Радомиром, а птица – лишь предлог, чтобы Ренэйст вышла из дома.

Северянка, встретившись взглядом с южанином, кивает головой, показывая, что все хорошо, и выходит из дома прочь, прикрыв за собой дверь. Отойдя недалеко, она находит удобный камень, на который и присаживается, воткнув нож в сухую землю возле своей ноги и принимаясь общипывать птичью тушку.

Присев на подушку, на которой до этого сидела Ренэйст, Мойра берет в руку чашу, полную травяного настоя, делая пару глотков. Смотрит на нее Радомир внимательно и молчит, ожидая, что она хочет ему сказать. Отставив опустевшую наполовину чашу, упирается ведунья руками позади себя, закрывая глаза.

– Я была в Дениз Кенаре, – начинает она, – разузнала у местных моряков, готовы ли они отправиться на север. Нельзя сказать, что их восхитило одно лишь упоминание о холодных водах, но в порту я видела корабль, принадлежащий северянам. Они скоро отплывают, поэтому вам стоит поторопиться, если хотите успеть попасть на борт. Для Ренэйст не должно быть проблемой уговорить их взять вас на борт. Однако с тобой я хотела поговорить совсем о других вещах.

Выпрямившись, Мойра смотрит внимательно в карие глаза ведуна, и нет в ней того лукавства, которое видел Радомир с самой первой их встречи. Хмурит она рыжие брови и делает глубокий вдох, перед тем как начать говорить:

– Сегодня явилось мне тревожное видение. В землях севера сейчас неспокойно, и тьма сгущается. Надвигается беда, Радомир, и, если не остановить ее, весь мир погрузится во мрак. Змея стремится поглотить лунный свет. Как только он будет покорен, она двинется на юг. Вы должны защититься от ядовитых змеиных клыков.

Перед глазами Радомира всплывают темные лозы змей, что вились клубком вокруг Луны в его видении. То, как ринулись они сквозь воду к берегам его родины, как мир погрузился в полную тьму, лишенную серебряного света Северного Солнца, весьма похоже на то, что в своем видении узрела Мойра.

Слова ее медленно обретают смысл. Нахмурив брови, Радомир качает головой, уточняя:

– Мы?

– Вас не так уж и просто свела судьба, Радомир. Ключ к избавлению от проклятья кроется в вас, и наверняка ты сам это знаешь. Помоги ей добраться до севера, прежде чем змеиные кольца не стиснули нас так крепко, что мы задохнемся.

– Почему ты не хотела говорить об этом при Ренэйст, если она причастна к этому? Если ей под силу повлиять на то, что видела ты, то почему не должна она знать об этом?

Мойра молчит. Она поджимает губы, смотрит на пламя, и молчание, возникшее между ними, затягивается. Радомир хмурится недовольно; это молчание его беспокоит, и нельзя сказать, что отличается ведун терпением. Он уже готов повторить свой вопрос, но куда более настойчиво, когда Мойра все же отвечает:

– В моем сне Ренэйст стояла в снегу, окруженная змеями. Они вились возле ее ног, пытались взобраться выше, обвить ее всю, а она все стояла, и слезы текли по ее щекам. В руке она держала оружие, черная кровь стекала по лезвию меча, и во взгляде ее видела я решительность, смешанную с болью. Ей предстоит потерять того, кто ей дорог, и… Она убьет его собственными руками.

– Убьет того, кто ей дорог? Тогда она тем более должна узнать об этом! Видения лишь говорят нам о том, что может произойти, и в наших силах повлиять на судьбу.

– Ты прав. В иные разы все так и есть, но не сейчас. Это предрешено, Радомир, и никто, даже Ренэйст, не может этого изменить. Как только она вернется на север, все будет вести ее к этому мигу, и никто не сможет повлиять на это. Потому я и не сказала об этом Ренэйст. Зная, что должна лишить жизни того, кто ей дорог, захочет ли она вернуться домой?

Не захочет. Ренэйст скорее пожертвует собой, чем причинит вред тому, кто ей дорог. Но они проделали весь этот путь, и возвратиться им некуда. Только вперед могут они идти, и потому рано или поздно ей предстоит столкнуться с тяжелой своей судьбой. По тяжелому взгляду его видит Мойра, что понимает Радомир, о чем она говорит ему. Протянув руку, накрывает она плечо ведуна своей ладонью и, глядя в глаза, требует твердым голосом:

– Поклянись: чтобы ни случилось, ты поможешь ей завершить этот путь. Ренэйст должна исполнить свое предназначение, Радомир, исполнить его любой ценой. Все, что вы оба сделали, необходимо было сделать, для того чтобы достичь одного-единственного момента, за которым кроется наша судьба. Как бы тяжело ни было, но вы должны дойти до конца.

Радомир смотрит на нее, чувствуя, как от волнения потеют ладони. Мог ли он представить, что в руках его окажется не только собственная судьба? Мойра смотрит на него в ожидании, волнение становится невыносимым, и Радомир делает глубокий вдох, стараясь унять тревогу. Он понимает, что нет у него иного выхода, и, собравшись с силами, отвечает недрогнувшим голосом:

– Клянусь.

Глава 5. Алые паруса

Мясо птицы просто невероятно на вкус. Они жарят ее над огнем, обваляв в сухих травах для аромата и насадив на вертел. По дому разносится потрясающий аромат, и Ренэйст то и дело сглатывает вязкую слюну, изнывая от голода. За время их вынужденного путешествия конунгова дочь и забыть успела, каково мясо на вкус. Взгляд Радомира, наблюдающего за тем, как жир капает с птичьей тушки на раскаленные камни, которыми обложен очаг, шипя задорно, напоминает взгляд голодного зверя. Дышит он глубоко, словно пытается вобрать в себя этот запах, и Мойра все посмеивается над ними, называя зверьем.

Ренэйст не знает, о чем говорили они, пока была она занята подготовкой дичи. Признаться, ей и не то чтобы хочется это знать. В жизни ее впервые за долгое время наступил момент покоя и тишины, когда не нужно бежать куда-то, спасая свою жизнь. Ей и не нужно большего, лишь капля спокойствия в царящем вокруг нее хаосе.

Как только Мойра снимает птицу с огня, разрезая на куски и раскладывая по глубоким мискам, Радомир с жадностью набрасывается на еду. Он обжигает пальцы и рот, шипит от того, насколько мясо горячее, но продолжает есть. Словно вот-вот забрать могут, и поэтому спешит ведун проглотить все как можно быстрее. Ренэйст прикладывает усилия для того, чтобы есть спокойно, медленно и вдумчиво пережевывая каждый кусок. Непривычно есть снова, не испытывая недостатка в пище. В те тяжелые мгновения, когда силы в пустыне совсем покидали их от голода, невольно вспоминала она пиршества Великого Чертога, и от того становилось только хуже. Что же будет теперь, когда они больше не испытывают недостатка в еде? Да и кто знает, сколько это продлится? Совсем скоро придется покинуть им гостеприимное и безопасное жилище Мойры, для того чтобы найти корабль, который сумеет доставить их до родных ее берегов. Почти уверена Ренэйст в том, что сделать это будет вовсе не легко. Кто из местных людей согласится отправиться так далеко на север? В край, который они никогда не видели и, возможно, никогда о нем не узнают?

Но ведь говорила ей Мойра о том, что похлебку из соленой рыбы научили ее готовить северные моряки. Значит, они здесь бывают, но как? Кто из них мог знать о том, что края эти не безлюдны, и не сообщить другим?

Погрузившись в свои мысли, Ренэйст прекращает есть. Смотрит она прямо перед собой, держа надкусанную птичью ножку в пальцах, испачканных жиром, и словно бы находится в совершенно другом месте. Заметив странное ее поведение, Радомир слегка толкает посестру плечом, вынуждая ту вынырнуть из своих мыслей. Их взгляды встречаются, и Радомир приподнимает одну бровь, обгладывая зажатую в пальцах кость:

– О чем думаешь?

Смотря на мясо, которое держит в руках, Ренэйст понимает, что больше не хочет есть. Ком встает в ее горле, и она хмурится, покачав головой. От жеста этого непривычно короткие волосы, вновь украшенные тонкими косами и бусинами, что столь дороги северянке, слегка бьют ее по лицу.

– Лишь о том, как сложно будет нам найти корабль. Да и чем мы сумеем расплатиться, даже если вдруг удастся его найти?

Отбросив чистую кость, на которой не осталось даже крошечного волокна, обратно в миску, Радомир приступает к новому кусочку. Молчит он, обдумывая свой ответ, и все же говорит, решив, что хоть это может от нее не утаивать:

– Мойра сказала, что в порту Дениз Кенара стоит корабль луннорожденных. Если это так, то, думаю, они возьмут нас на борт. Ты же их будущая правительница, разве нет? С тебя-то плату брать не станут, а с меня, как с твоего важного гостя, и подавно.

С такой легкостью говорит Радомир о таких вещах, словно бы твердо уверен в том, что все будет именно так. Ренэйст же тем временем хмурится, теряя окончательно интерес к еде. Это что же, пока она занималась подготовкой дичи к дальнейшему приготовлению, они разговаривали здесь о столь важных вещах? И когда же хоть один из них собирался сказать ей о том, что совсем рядом находится корабль, проделавший сюда путь от самой ее родины? Сама эта новость кажется Ренэйст дикой. Попасть сюда корабль мог лишь намеренно, ведь луннорожденным земля эта, окутанная песком и скалами, интересна не была. Им даже ведомо не было, что здесь есть целых два поселения, а значит, тем морякам, что сюда прибыли, прекрасно это было известно. Может, они и вовсе уже долго посещают порт Дениз Кенара, только зачем? Слишком много вопросов у нее возникает, но как только она увидит, что за герб украшает безвольно повисший при отсутствии ветра парус, то будет знать, кому задавать все свои вопросы.

Радомир прав. Дочери конунга, будущей кюне, никто не посмеет отказать. Ренэйст никогда не использовала собственный титул для того, чтобы достигать целей, но, видимо, настал миг, когда придется это сделать. Ради своей безопасности и возвращения домой, и, безусловно, безопасности Радомира она сделает все, что только возможно.

На их долю и без того выпало достаточно испытаний для того, чтобы рисковать столь глупо. Может, в любой другой миг Ренэйст и рада была бы почетной смерти в пылу битвы, только вот сейчас от жизни ее многое зависит. Она еще не сделала то, для чего была рождена.

Ренэйст очень хочет узнать, для чего же.

– Если это так, – после длительного молчания говорит она, положив свой недоеденный обед в глубокую миску Радомира и оставив без внимания его удивленный взгляд, – то мы должны убедиться. Для моего народа земли эти всегда были загадкой, и потому меня удивляет мысль о том, что кто-то из них может быть здесь. В каждом набеге мы держали курс на ваши плодоносные и теплые земли, ведь в краю песка и скал не может быть ни еды, ни того, что может нас спасти. И то, что кто-то из наших воинов без ведома остальных посещает этот порт… Само по себе кажется удивительным.

Ее напряжение и ему передается. Нахмурившись, Радомир отставляет миску в сторону, ощущая, что больше не хочет есть. Он вытирает перепачканные жиром пальцы о собственную штанину. Вещи его и вовсе уже стали похожи на лохмотья, так что же жалеть несчастную тряпку?

– Не думаю, что это должно нас так сильно волновать сейчас, когда все, что нам нужно – найти возможность пересечь воду. Никто из местных уж точно не согласится нас везти, разве нет? Потому присутствие твоего народа на этих берегах нам только на руку.

Озвучивает Радомир ее собственные мысли, и это немного Ренэйст успокаивает. Недостаточно для того, чтобы и вовсе прекратила она волноваться, но все же позволяет избавиться от напряжения, что сковывает ее, хотя бы немного. Луннорожденная смотрит на пламя, словно бы может оно дать ответы на вопросы, что мучают ее душу.

Но пламя безмолвно. Лишь трещит, пожирая иссохшую древесину, лижет бока котла, распростертого над ним, и остается совершенно безучастно к их бедам.

– Пусть и на руку, – едва ли не шепчет воительница, – да только все равно неспокойно мне.

Радомир поджимает губы, рассматривая ее лицо. Хочет рассказать ей то, о чем говорили они с Мойрой, да только молчит. Ведунья сказала, что должен он сохранить это в тайне, сделать все, чтобы помочь Ренэйст преодолеть этот путь. Раз решил он доверять Дару, то должен доверять не только своему. Мойра в ведовских премудростях знает больше и Дар свой принимает как должное. Уж если она говорит, что стоит сделать так, Радомир, пусть все внутри него и противится этому, послушает ее.

– Нам с тобой столь тяжко было с тех пор, как мы оказались на этих землях, что ничего странного нет в том, чтобы относиться к происходящему с недоверием. Только сейчас беспокойством этим делаешь хуже ты только себе, Ренэйст. Отпусти вожжи, и пусть нас несет течением.

Взгляд, которым она смотрит на него, полон усталости и печали. Кивает головой Белолунная и вновь смотрит на огонь, не проронив больше ни слова.

Вельва, о присутствии которой они и вовсе забыли, садится возле костра напротив них, и от внимательного ее взгляда становится не по себе. Ренэйст смотрит на нее в ответ, ерзает, ощущая, как по спине бегут мурашки, а сердце сбивается со своего ритма. Зрачки Мойры расширяются, вытесняют почти полностью карюю радужку, и тогда луннорожденная понимает – ее посещает видение. Ладони потеют, Ренэйст осторожно вытирает их о штаны и подается вперед, словно так сможет заглянуть в то, что Мойра видит прямо сейчас. Радомир смотрит на нее с удивлением, переводит взгляд на Мойру и хмурится, осознавая, что происходит.

Это длится не дольше пары минут. Моргнув, Мойра покидает свое видение, смотрит перед собой, после чего, улыбнувшись, еще раз моргает, упираясь ладонями в свои колени. Одно лишь выражение ее лица ясно дает понять: ни Ренэйст, ни Радомиру не суждено будет узнать, что же она увидела. Лишь изгиб бровей показывает, что видение было тревожным.

– Не особо вы торопитесь, как я погляжу. Если не успеете на это судно, то уж вряд ли сумеете дождаться еще одного.

Взволнованные, они переглядываются, понимая прекрасно – вот то, что Мойра видела в своем видении. Как все обернется, если они не успеют на этот корабль. Ренэйст тут же подскакивает на ноги, и Радомир, удивленный ее прыткостью, смотрит на посестру снизу вверх. Готова она уже бежать со всех ног, босая и облаченная в лохмотья, оставшиеся от одежд, полученных ею в Алтын-Куле, лишь бы успеть, лишь бы справиться. Мойре ведомо ее беспокойство, и потому она машет на луннорожденную ладонью, призывая ее сесть обратно.

– Ну же, успокойся, – велит она, и голос ее звучит все с теми же нотками веселья, что успели встать Радомиру поперек глотки. – От волнения твоего никому легче не станет. То, что нужно вам поторопиться, и не значит вовсе, что необходимо бежать, позабыв обо всем. Только посмотри на вас с Радомиром. В таком виде уж вряд ли сумеете вы проделать долгий путь.

Опускает Белая Волчица взгляд, оглядывает себя. Да, одежда эта не подходит для путешествия. Грязная и порванная, она не защитит от морской соли и холода, который таит в себе Вечная Ночь. Другой у них все равно нет, так что же делать? Открывает было Ренэйст рот, чтобы обратиться с вопросом этим к Мойре, только та, не дождавшись, поднимается на ноги. Ведунья подходит к своей котомке, рыщет в ней долго, а следом бросает в сторону Ренэйст тяжелый сверток. Та ловит его, едва не выронив из рук, и смотрит с изумлением. Подобный сверток бросает Мойра и в руки Радомира. Вновь присев подле огня, разворачивает Ренэйст доверенный ей сверток, с изумлением замечая внутри него одежду. Рубаха, кафтан, штаны и сапоги, все новое и на вид даже ее размера.

– Мойра…

– Не могу же я оставить вас без помощи, – смеется она. – Конечно, не княжеские это одеяния, да только неплохая одежда. Как раз подходит она для того, чтобы продолжить ваш путь. Конечно, потребуется что-то теплое, чтобы согреться на севере, но с этим вы уже справитесь сами. Переодевайтесь, и без того долго ходите в этих тряпках.

На рынок ходила она за вещами для них. И ведь действительно, без помощи Мойры пришлось бы им продолжить путь в ужасных этих обносках. Такая одежда ни согреть не может, ни защитить, а с этими вещами хоть в люди можно выйти. Не сказав ни слова, Радомир выходит из дома ведуньи, намереваясь переодеться снаружи; никто не ходит в этих краях, а оголяться подле Ренэйст он не хочет. И сама она мнется до тех пор, пока Мойра не отворачивается, посмеиваясь над ней лукаво.

И все же вещи ей несколько велики. Исхудала Ренэйст за время изматывающего пути и теперь что ни наденет – все смотрится на ней, как мешок. Белолунная потуже затягивает пояс, одергивает на себе одежду и выдыхает довольно. Так-то намного лучше, хоть на человека стала похожа. Проведя ладонями по темно-синей ткани, украшенной причудливыми узорами, смотрит Ренэйст на рыжую макушку Мойры и спрашивает тихо:

– Для чего же ты все это делаешь? Что такого говорит тебе твой Дар, что ты так сильно нам помогаешь?

Мойра отвечает, и голос ее звучит без привычного лукавства:

– Всегда хотелось мне узнать, для чего же оказалась я здесь. В отцовском доме была я любима, князь души во мне не чаял. Любое желание мое исполнял, и я платила ему мудрым советом. Но в тот роковой миг не смогла я предвидеть, что на нас нападают. Не знала о приближении твоего народа, не отвела от нас беду. И, оказавшись на борту корабля, пахнущего солью и снегом, я поняла – Дар не помог мне потому, что это должно было произойти. Все, что происходило со мной, вело меня к некой цели, для которой нужна я была.

Замолкнув, словно бы собираясь с мыслями, ведунья оборачивается. В глазах ее нет ни огонька озорства, и смотрит на Ренэйст утомленная одиночеством женщина. Истощенным кажется лицо ее, позабывшим, что же такое искренняя радость. Она молчит, глядя в голубые глаза Белолунной, а после все же продолжает:

– И когда я увидела вас, мне все стало ясно. Именно для того, чтобы спасти ваши жизни, все это нужно было. Только для того, чтобы не позволить вам умереть, меня вырвали из лона родных земель, лишили всего, что было дорого мне и близко. За вами обоими, Ренэйст из рода Волка, кроется куда больше, чем ты думаешь. Сколько бы вопросов ни было у наших народов, вы – ключ ко всему.

– Радомир и я? Но почему? Для чего мы являемся ключом?

– Слишком много вопросов. Одним лишь богам ведомо то, что хочешь ты знать. Нам же оно откроется, когда исполните вы то, что вам предначертано.

Слова ее звучат вовсе не утешительно. Лишь куда больше вопросов порождают они в груди у Ренэйст, путают только сильнее. Хмурит она светлые брови, сводит на переносице и комкает в ладонях старую свою одежду. Если они – ключ, то от какого замка? И почему же именно они с Радомиром? Словно бы нет больше других солнцерожденных и луннорожденных, кто мог бы… Да только она и не знает, что «мог бы». Мойра и сама не знает, для чего привело их к горам, которые называет она своими.

Открыть всю правду сумеет для них только лишь то, что грядет. Лишь только увидев, они все поймут.

Распахнув дверь, вернувшийся Радомир остается на пороге, уперев руки в бока. Алый кафтан, подпоясанный тонким коричневым ремнем, украшенным золотой бахромой, ему как нельзя к лицу. Ведун и сам знает это, он опирается одной рукой о дверной проем, а второй взмахивает, указывая на всего себя:

– Так-то лучше! Хоть на человека стал похож.

На тощем солнцерожденном кафтан выглядит так, словно бы в него сможет поместиться еще один Радомир, только вот самого ведуна это явно не беспокоит. Он доволен и даже весел, грядущее окончание их пути лишь радует его. Не знает Ренэйст, как скоро наступит это окончание, но и ей хочется верить, что все, через что они прошли, было не напрасно.

Красуясь, проходит ведун в дом и, пока Мойра ритмично хлопает в ладоши, крутится, показывая себя со всех сторон. Ренэйст смеется тихо; поведение его напоминает ей Ньяла. Тот тоже привлечь к себе внимание любит, хвастовство у него в крови. Из всех сыновей Олафа ярла лишь один только Ингве отличается спокойным и вдумчивым нравом. Остальные же… Что же, глядя на них, сразу ясно становится, что друг другу они приходятся братьями, и доказательством этому будет далеко не только рыжий цвет волос, которым каждый из них обладает.

Когда Ньял и Радомир встретятся, они невзлюбят друг друга с самого первого раза. Правда, не знает Ренэйст, что судьба их уже свела на поле боя при Большеречье. Встреча их пусть и была кратковременной, да только Ньял уж точно запомнил столп огня, которым ведун оттеснил его от сбежавших в лес людей.

Теперь все это такое далекое и бессмысленное. Насилие, увиденное Ренэйст во время их путешествия, привело ее к мысли о том, что всем им нужно попробовать еще раз. При помощи Радомира, она уверена, им удастся убедить оба народа в том, что им придется сосуществовать в мире – или же продолжить ненавидеть друг друга.

– Даже не верится, что пора уходить.

Ей кажется, что она говорит слова эти совсем тихо, только вот Радомир и Мойра смотрят на нее пристально. Ренэйст, облизнув губы, расправляет плечи, стараясь казаться уверенной, и повторяет чуть громче:

– Мы словно только пришли сюда, а теперь должны уходить. Тяжело покидать безопасность, зная, что впереди ждут новые испытания. Да и… будущее страшит меня. Не знаю, смогу ли справиться с тем, что ныне происходит на моей родине.

Опустив голову, Ренэйст смотрит на носки своих новых сапог и ждет, когда же Радомир начнет смеяться над ней. Вместо насмешек подходит он ближе, кладет ладонь на ее плечо и смотрит внимательно. От одного лишь взгляда ее посещает мысль о том, что знает солнцерожденный куда больше об их будущем, чем она только может подумать.

– Мне тоже страшно, – произносит он тихо, – но мы должны пройти сквозь страх снова, чтобы сделать то, для чего проделали весь этот путь. Кроме нас никто не сможет больше это сделать.

Но что именно – это? Почему кажется ей, что говорит Радомир вовсе не о путешествии?

Взгляд его обладает некой магией, заставляющей Ренэйст почувствовать прилив сил и уверенности. Дети Одина не боятся ни смерти, ни трудностей. Она уже прошла испытание и доказала, что достойна подняться в чертог Всеотца, погибнув на поле боя. Это лишь плаванье, да и если корабль принадлежит луннорожденным, то точно нечего ей бояться.

Однако тревога не покидает ее целиком. Она остается где-то под короткими волосами, так глубоко, что не смогла бы Ренэйст достать ее, даже если бы размозжили ее череп на две части. Будет она с ней до тех самых пор, пока все это не закончится, а сейчас кладет Волчица руку на плечо ведуна в ответ, сжимая крепко и смыкая губы плотно. Должна она показать, что готова ко всему, что только приготовили для них мертвые боги.

Да даже если хоть кто-то из них жив, к их испытанию она будет готова не меньше.

– Вот, – приблизившись, вкладывает Мойра в руки Ренэйст тяжелый мешочек из синей бархатной ткани. – За это у торговцев купите вы теплую одежду для северных холодов. На базарах Дениз Кенара опаснее, чем во всем Алтын-Куле, вместе взятом, потому будьте осторожнее.

Потянув за тесемки, Ренэйст открывает мешок, заглядывая внутрь. Внутри – желтоватые ровные шарики, красиво переливающиеся в свете костра. Запустив в мешочек руку, Белолунная пропускает камешки, холодные и гладкие, сквозь пальцы, поражаясь их красоте.

– Это жемчуг, – тихо говорит Мойра, заметив восхищение в голубых глазах, – в Дениз Кенаре он заменяет деньги. Спрячь его и не показывай, пока не решишь что-то купить, да и тогда будь осторожна.

Кивнув, Ренэйст убирает мешочек за пояс своего кафтана, затянув тот покрепче, чтобы широкая полоска ткани плотно прижимала драгоценную ношу к телу, почти под самой грудью. Уж здесь-то она почувствует, если чужие руки постараются добраться до ведовского богатства.

Они выходят на порог, и, водя в воздухе посохом, объясняет им Мойра, как пройти через горы и спуститься по склонам к самому порогу города. Ренэйст вглядывается в горизонт, за острыми пиками пытается увидеть Дениз Кенар, только спуститься нужно еще ниже, чтобы заметить его пики. Потому и ушла Мойра так высоко – как ей не видно Дениз Кенар, так и Дениз Кенар не видит, где она.

Молчание повисает между ними; пришло время прощаться. Совсем недолго пробыли они возле взбалмошной этой вельвы, но Ренэйст искренне прикипеть к ней успела. Протянув руки, конунгова дочь нежно берет чужие ладони в свои, сжимая мягко, и, заглядывая в ее глаза, улыбается слабо, приподняв уголки рта.

– Ты сделала для нас так много. Как мы можем отблагодарить тебя?

– Коль я не помогла бы, так кто другой помог. Идите вперед и не оглядывайтесь. Только, – продолжая держать Ренэйст за руки, Мойра поворачивает голову, смотря на Радомира, стоящего за ее плечом, – приди за мной, когда будете возвращаться домой.

Ведун кивает сдержанно; с Мойрой он не прощается. Когда корабли на своих спинах понесут их к родным берегам, он велит причалить в порту Дениз Кенара, поднимется на эту гору и увезет княжью дочь домой. Сжав локоть Ренэйст, он заставляет ее отойти, выпуская Мойру из своих рук, и ведет ее по извилистой тропинке прочь. Путь, указанный ведуньей, он запомнил хорошо.

Дом, а вместе с ним Мойра, почти скрываются из виду, когда до них доносится ее голос:

– Ренэйст! То, что ждет тебя впереди, неизбежно! Не противься и прими свою судьбу!

Белолунная напрягается, вытягивается, как тетива лука. Она останавливается, разворачивается на пятках, собираясь вернуться, потребовать объяснить, что именно нужно принять, но Радомир удерживает ее на месте. Он смотрит на нее, глаза в глаза, и медленно качает головой, вновь утягивая за собой вниз, прочь от гор. Ренэйст оглядывается еще раз, слова Мойры не дают ей покоя, но больше не видит она ни дом, ни саму вельву.

Они продолжают свой путь к неизбежному, ждущему впереди.

Спускаться с гор куда легче, чем подниматься. Да и отдых в доме вельвы пошел им на пользу – набравшись сил, они оба могут совершенно спокойно продолжить путь. В сапогах идти по каменистым склонам гораздо приятнее, пусть даже те и не совсем по размеру. Нигде не давит, не трет, и этого более чем достаточно сейчас.

Ренэйст и не помнит, когда в последний раз ощущала такую легкость и прилив сил. Кажется ей, что похожим образом чувствовала она себя лишь дома, по которому сейчас так сильно тоскует. Не может не думать она о том, что было бы, если бы она не отправилась в этот набег. Как сложилась бы судьба ее, если бы Ренэйст прошла по пути, что был предначертан ей при рождении? Если бы только Хэльвард не погиб или если бы следующим наследником отца стал Витарр, как и было положено, какой бы сейчас была она сама?

Ренэйст этого не узнает никогда, так и нечего об этом думать.

– Как думаешь, – обращается она к Радомиру, – этот город такой же, как и Алтын-Куле?

– Не знаю, но жестоких правителей с меня достаточно. Еще один город сжигать мне совершенно не хочется.

Смешок невольно срывается с искусанных губ северянки после сказанных им слов. Смотрит на него Ренэйст, пытаясь понять, насколько серьезен Радомир в своих высказываниях, но лицо его столь спокойно, что с волнением понимает она – не шутит. Сожжет без сожаления.

Остаток пути проводят они в тишине. С Радомиром уже привычно молчать; говорят лишь тогда, когда действительно есть что сказать. В остальное время не хочется ни о прошлом рассказывать, ни о будущем рассуждать. Сил и без того мало было, зачем растрачивать их на глупые беседы? И сейчас, когда долгожданный отдых наполнил их жизнью, они ни о чем больше не разговаривают. Любопытно ей, о чем думает ведун, но луннорожденная не спрашивает.

Идти приходится долго. Все же выбиваются они из сил к тому моменту, когда спускаются достаточно низко, чтобы увидеть Дениз Кенар, раскинувшийся перед ними во всей своей красе. Город шумит и бурлит под их ногами, похожий на Алтын-Куле и в то же время совершенно другой. Замечает Ренэйст и белокаменный дворец, расположенный в самой дальней от них части города, и ежится, отворачиваясь поспешно. Найти взглядом порт не так уж и сложно, Ренэйст замечает пристань, которую прекрасно видно у самой воды. Ей удается заметить корабли, причалившие у этого берега, но сейчас слишком далекие, чтобы понять, кому именно они принадлежат. Волчица щурится, вглядываясь в их очертания, и на молчаливый вопрос Радомира лишь качает отрицательно головой.

– Отсюда ничего не вижу толком. Придется ниже спуститься и пройти к самой пристани. Но смотри, – она указывает в сторону ярких палаток, расположенных совсем рядом с берегом, – видимо, это рынок. Мы сможем пройти через него и выйти на пристань, купив все, что нам понадобится.

Остается надеяться: того, что Мойра дала им с собой, будет достаточно, чтобы купить теплые вещи. Без них уж вряд ли продержатся они в столь знакомых ей холодах, а вещи, купленные вельвой, для того недостаточно теплые. Досадно будет погибнуть столь глупой смертью, когда почти достигли они своей цели. Некоторое время путники стоят на склоне, рассматривая город, после чего, достаточно отдохнув, спускаются дальше.

По обеим сторонам от главных ворот Дениз Кенара их встречают две большие статуи в виде двух женщин, стоящих лицом друг к другу. Они держат руки высоко поднятыми над головами, и между их ладоней виднеется глубокая чаша. Картина эта выглядит завораживающе, и Радомир останавливается, рассматривая статуи. Если посмотреть под определенным углом, то кажется, словно бы в чаше своей держат они Северное Солнце, виднеющееся на горизонте. Вспомнить, были ли похожие статуи в Алтын-Куле, он не может; на момент прибытия в город ведун без сознания был.

Стражи возле ворот нет. Те распахнуты настежь, и приходится пройти под самой чашей, чтобы войти в город. Ренэйст хмурится, оглядываясь по сторонам с подозрением и тревогой, но шумному городу и вовсе нет до них дела. Спешат люди по своим делам, зазывают покупателей торговцы, и никто даже мимолетного взгляда на них не бросает. Если бы только у нее был плащ, она все равно бы накинула его на свою голову, не желая привлекать чужое внимание диковинным для этих мест цветом волос. Они оба опасаются повторения всего, что произошло в Алтын-Куле, но Дениз Кенар живет по собственным, иным законам.

Сам город выглядит практически так же. Это не так уж и странно – на севере разные поселения луннорожденных тоже похожи между собой. Ренэйст держит голову прямо, осматривается по сторонам лишь одними глазами. Шагающий рядом Радомир выглядит не менее напряженным, они при каждом шаге практически соприкасаются плечами, но это ее успокаивает.

А вот рынок найти оказывается не так уж и сложно. Ощущение такое, словно бы и вовсе все дороги ведут к нему. Шум над ним царит невозможный, голоса сливаются в единый гул, и Ренэйст морщится. Столь большое сборище людей совсем ее не радует, наоборот, тревожит только. Сжав и разжав кулаки, ладонью Ренэйст проверяет, на месте ли подаренный Мойрой мешочек. Им нужны плащи и теплые сапоги. Если луннорожденные причаливают к этим берегам, то вполне могут привозить сюда товары с севера. Белолунная практически уверена, что у одного из торговцев они найдут то, что им нужно.

– Держись возле меня.

Радомир насмешливо фыркает. Слова эти не вызывают в нем ничего, кроме нестерпимого желания ответить колко. Вот-вот изойдет ядом, не сдержит в себе, и на корне языка чувствует он кислый вкус собственной злобы. Втянув воздух носом, чувствуя запахи пота, пыли и готовящейся на огне еды, ничего не отвечает ведун и только слегка толкает Ренэйст ладонью в плечо, заставляя сделать пару шагов вперед.

На рынке от людей прохода нет. Все они кричат и жестикулируют бурно не только возле палаток (видимо, торгуясь), но и в разговорах между собой. Ни слова не понимают усталые путники, язык народа заката так и остается для них незнакомым. Пока Ренэйст была в гареме, пыталась Танальдиз научить ее хоть чему-то, но мыслями северянка настолько далеко находилась, что из уроков этих ничего не запомнила.

Чего только нет на прилавках! От посуды и украшений до еды, которую торговцы-зазывалы готовят прямо перед тобой. Взгляд отвести невозможно от такого изобилия, и вскоре, заметив ее интерес, торговцы свои товары начинают едва ли не под нос ей протягивать, желая привлечь внимание диковинной чужестранки. Она отмахивается от них раздраженно и старается больше ни на одном из товаров не задерживать долго свой взгляд.

Лишь бурчит себе под нос недовольно Радомир, да так тихо, что в шуме рынка Ренэйст ни слова расслышать не может. Смотрит она на него, ждет, что ответит на вопросительный ее взгляд, да только в ответ ведун лишь качает головой; ничего, мол, продолжай идти.

Долго ходить меж палаток и прилавков приходится, пока удается найти то, что так им нужно. Прилавок с товарами, явно привезенными с севера, притаился в самом конце рынка, почти у выхода к пристани. Ренэйст выдыхает с облегчением, понимая, что от холода им умереть не удастся. Видит она и меховые накидки, и теплые сапоги, и даже вещи гораздо теплее тех, что надеты на них сейчас. Множество украшений, оружие даже, но уж вряд ли сумеют они купить ей хотя бы одну стрелу. Северянка не знает, как много дала им Мойра, поэтому решает сосредоточиться на том, что важно им в первую очередь.

Торговец, седоволосый старик, сидящий по другую сторону широкой деревянной доски, заменяющей ему прилавок, поднимает на них взгляд только тогда, когда Ренэйст кашляет, привлекая его внимание. Первые мгновения они лишь смотрят друг на друга, после чего по спине конунговой дочери мурашки проходят.

Северянин. Такой же северянин, как и она.

Смотрит он в ответ не менее пристально, а следом за тем сплевывает себе на ноги. Поднимается, возвышаясь над Ренэйст на целую голову, и опирается кулаками о прилавок поверх тяжелых меховых плащей и накидок, что и привлекли ее внимание. Хмурится Ренэйст, плечом своим закрыв солнцерожденного, на которого торговец переводит тяжелый свой взгляд.

Сплюнув снова, обращается он к ней:

– Не далеко ли от родных берегов оказалась ты, девочка?

А он ли не далеко от этих берегов? Она хмурится только сильнее, но, вздернув нос, отвечает смело:

– Так далеко, как сама посчитала то нужным. Вместо того чтобы вопросы задавать, уж лучше продай мне то, что я хочу купить.

Так истосковалась Ренэйст по родной речи! Устала говорить на языке детей Солнца, уже и забыла, как собственный язык звучит. Радомир, ни слова не понимающий из того, что они говорят друг другу, взволнованно переступает с ноги на ногу. Может лишь попытаться угадать, о чем толкуют они, по тому, как звучат их голоса. Не нравится ему оставаться не у дел, чувствовать, что другой знает больше, чем он.

Ведун бы спросил, что северянин говорит ей, только все внимание Ренэйст устремлено на рослого мужчину, способного одним только ударом сбить луннорожденную с ног.

Наглый ее ответ заставляет торговца усмехнуться, и он снова садится обратно. Хлопает он себя одной рукой по колену, а второй указывает на свой товар, предлагая ей выбрать. Мнется Ренэйст, рассматривая предложенный товар, после чего вынимает из-за пояса заветный мешочек, бросив его на прилавок. Все равно не знает она, как правильно распоряжаться странными этими монетами, да и в море они им не понадобятся. Пусть хоть все забирает.

– Мне нужны два теплых плаща, сапоги с мехом и более теплая одежда.

Старик смотрит на нее внимательно, протягивает руку и перехватывает мешочек, приоткрывая его. Рассматривает содержимое, после чего поднимает внимательный взгляд, смотря Ренэйст прямо в глаза. Не сказав ни слова, он убирает предложенную ею плату под прилавок, встает и начинает подбирать подходящие вещи. Две пары теплых сапог, плащи, сделанные из меха, – Ренэйст протягивает руку, ощупывая его, и улыбается слегка, наслаждаясь давно забытым ощущением, – и совсем теплая одежда. Наверняка все это не то, что полностью подходит им по размеру, но Ренэйст уже привыкла носить вещи, которые для нее слишком большие. Торговец смотрит, изогнув бровь, и Белолунная кивает, соглашаясь на предложенные вещи. Тот кивает головой в ответ, а следом за этим собирает все в две большие котомки, которые можно закинуть за спину.

Ренэйст сожалеет, что сейчас не может носить за спиной лук, как раньше.

Он ставит обе котомки прямо перед ней, вновь опирается руками о прилавок и смотрит пристально:

– Того, что ты дала, даже много. Хочешь купить что-то еще?

– Да. Информацию о том, в самом ли деле здесь есть корабль, направляющийся на север.

Взгляд северянина становится холодным, изучающим. Он смотрит на Радомира, что стоит у нее за спиной, и Ренэйст делает шаг в сторону, закрывая его собой. Поджимает губы, чувствуя, как ведун накрывает ладонью ее плечо, и смотрит в глаза торговца до тех пор, пока тот не садится обратно за свой прилавок. Словно бы теряет он к ним интерес, смотрит в совершенно иную сторону, а следом за тем говорит:

– Идите до самого конца пирса. Там, за скалами, причалил один-единственный корабль. Насколько мне известно, они собираются отплывать назад.

Значит, Мойра была права, корабль уплывает. Если они не успеют, то неизвестно, когда еще выдастся подобный шанс. Они должны попасть на борт, и конунгова дочь уверена в том, что любой северянин возьмет ее на свой корабль. Наверняка на севере уже разлетелась новость о ее гибели, и потому как можно скорее должна Ренэйст вернуться обратно. Как только каждый узнает, что она жива, все изменится. Станет таким, каким и должно быть – она верит в это.

Она хочет в это верить. Больше ей не на что надеяться.

Поблагодарив торговца кивком головы, Ренэйст перехватывает котомку, в которую тот сложил подготовленные для нее вещи, и закидывает за свою спину, закрепив ремень на груди. Радомир перехватывает вторую, повторяя следом за северянкой, и смотрит на нее, выжидая. От мысли о том, что вот-вот начнется их плаванье, ноги Рены становятся мягкими и непослушными. Так сложно сделать первый шаг! Страх сковывает, заставляет сердце биться сильнее и чаще, и от волнения забывает она о том, как нужно дышать.

Что, если она не справится? Если они не успеют? Кем она станет, если после всех их стараний и страданий упустит единственный шанс изменить все?

Крепко зажмурившись, Ренэйст перестает дышать, и от напряжения кажется ей, словно бы сердце вот-вот лопнет, как перезрелый фрукт. Тело пронзает дрожь, северянка стискивает дрожащими руками ремень котомки, перекинутой через ее плечо, и распахивает глаза, вздрогнув, когда сильные руки сжимают ее предплечья.

– Ренэйст, – зовет Радомир, – мы должны идти.

Больше он ничего не говорит, ведь и без слов ясно, чем чревато для них промедление. Глядя в его глаза, понимает Ренэйст, как сильно грудь огнем горит, и, приоткрыв губы, делает глубокий вдох. Она дышит часто, закрывает глаза, силясь усмирить тяжело бьющее по ребрам сердце, и, кивнув, делает шаг вперед, отходя от прилавка и двигаясь к выходу с рынка. Ведун смотрит на нее, слегка задержавшись, и ускоряет шаг, чтобы нагнать. Поравнявшись с ней, спрашивает Радомир:

– Что он сказал?

– Сказал, что корабль в самом конце причала, за скалами. Сказал, что они собираются отплывать. Нам нужно поторопиться, если хотим успеть до того, как они покинут эти берега.

Кивнув, Радомир ускоряет шаг. Они покидают территорию рынка и ступают на причал. Глубоко вдыхает Ренэйст морской воздух, и все естество ее наполняется тоской и щемящей нежностью. Как тосковала она по этому запаху! Вода сверкает в лунных лучах, смешанных с золотистым солнечным светом, и это одно из самых прекрасных зрелищ в ее жизни. Северянка позволяет себе замедлить шаг, наслаждаясь им.

– Это, – слышит она тихий голос Радомира, – невероятно.

– Ты прав. Я могла бы всю жизнь любоваться этим видом, но у нас нет даже пары лишних мгновений. Идем.

В какой-то момент они переходят на бег, огибая снующих по причалу людей, минуя тонкие изящные лодки и корабли, среди которых нет того, что им нужен. С тревогой вглядывается Ренэйст в каждый корабль, мимо которого несут ее ноги, а причал все не заканчивается. Страх будоражит ее, заставляет бежать все быстрее и быстрее, и ни о чем больше не думает Белая Волчица, кроме как о том, что должна она успеть. Словно бы забывается то, куда и для чего бежит она, становится так безразлично все, что было с ними и будет. Есть только этот причал, только скрипящие под ногами доски и запах моря, будоражащий все внутри нее.

Бежит она так быстро, что даже и не замечает, как причал кончается. Вскрикнув, Ренэйст жмурится, и от падения спасает ее Радомир, обеими руками схвативший посестру за несчастную котомку, полную теплых вещей. Лишь тогда они останавливаются, дыша тяжело и ощущая, как дрожат тела, отвыкшие от подобной нагрузки. На каждом вдохе Ренэйст хрипит надрывно, каждую кость внутри нее ломит, и, с трудом заставив себя выпрямиться, поднимает она взгляд. Самого конца причала достигли они, да только тот тянется дальше, вдоль скал, отделяющих Дениз Кенар от морской пучины, и в самом конце пути этого видит она корабль, к которому так сильно стремились они добраться.

– Быть… не может…

Ренэйст делает два слабых шага в сторону, не сводя взгляд с корабля, виднеющегося впереди. Черную древесину, из которой сделан он, сложно не заметить на фоне небосвода, где солнечная лазурь перетекает в ночную тьму, а алые паруса, безвольно повисшие за отсутствием ветра, до боли знакомыми кажутся. Знает она, чей это корабль, и уж его-то Ренэйст в этих краях не ожидала увидеть.

Откуда быть здесь Исгерд ярл?

Но все сомнения оставляют ее, беспокойство свое стремится Белолунная отмести прочь. Столь часто в детстве бывала она на Трех Сестрах, что знает – Исгерд ярл не откажет ей в помощи. Все стремилась она сблизить Ренэйст со своей дочерью и относилась к ней так, словно бы это ее чрево породило ее вместе с Хейд. Не сомневается Ренэйст в том, что та поможет. Разве может быть иначе?

– Я знаю, чей это корабль! – восклицает она, вновь переходя на бег. – Быстрее, Радомир!

Воодушевление луннорожденной и в него надежду вселяет, Радомир бежит со всех ног, словно бы и не устал вовсе. Чем ближе они, тем четче слышит он людскую речь, разговоры, звучащие на незнакомом для него языке. Точно, северяне, только их говор звучит так похоже на звериное рычание. Лишь совсем близко к кораблю замедляют они свой бег, на шаг переходят, и рассматривает ведун корабль, из черного дерева собранный. Неясная тревога душит его, волнение волнами плещется в груди, и хмурится Радомир.

Им нельзя на этот корабль.

– Ренэйст.

Но она не слышит. Идет впереди, вглядываясь в алые паруса, и снова бежать начинает.

– Эй! Ренэйст, подожди!

Но, оставив его позади, она уходит вперед, ни слова не услышав из того, что Радомир ей говорит. Ренэйст вскакивает на опущенные сходни, одним концом касающиеся берега, и застывает в нерешительности. Солнцерожденный подходит ближе, и ни слова из того, что начинает она говорить, больше не понимает. Ренэйст зовет громко, вглядываясь с тревогой в противоположный конец сходни, и вскоре на них ступает широкоплечий мужчина, сжимающий в руках меч.

– Кто вопит здесь? Что нужно?

В мужчине этом узнает Ренэйст одного из приближенных Исгерд ярл; значит, точно ее корабль. Она и не думает вовсе о том, что должна опасаться их присутствия, что насторожить ее оно должно. В корабле этом видит она спасение и, сделав шаг, отвечает громко:

– Ренэйст из рода Волка, дочь Ганнара Покорителя, конунга Чертога Зимы.

Воин смотрит на нее пристально, рассматривая с презрением. Щурится, вглядываясь в ее согретое солнечным светом лицо, только в белых ее волосах сложно не узнать конунгову наследницу. Недоверие на лице его сменяется изумлением:

– Ренэйст? Как же так? Все мы слышали, что погибла ты при нападении морского чудовища во время последнего набега.

– И сама думала, что погибну, только стою сейчас перед тобой. Мне нужно вернуться на север. Ваш корабль доставит нас туда?

– Нас?

Замечает он Радомира, стоящего позади, и солнцерожденный отвечает ему хмурым взглядом. Смотрит ведун на Ренэйст, словно спрашивая, что же происходит, но взгляд его оставляет она без ответа. Вместо этого вновь смотрит на островитянина и придает голосу твердость и уверенность, чтобы пресечь любые сомнения с его стороны:

– Этот солнцерожденный со мной. Мы оба должны попасть на север. Мне необходимо сообщить отцу, что я жива.

Воин смотрит на них обоих долгим и пристальным взглядом, словно бы обдумывая что-то, после чего кивает головой, жестом велев им подняться. Переглядывается Ренэйст с побратимом, но первая поднимается на борт кнорра. Что же делает здесь судно, предназначенное для перевозки добычи? Радомир напряжен даже больше, чем она, старается держаться поблизости, хмуря темные брови, и наблюдает за тем, как северяне восклицают, казалось бы, радостно, приветствуя Ренэйст. Она отвечает им что-то, кивает головой и жестом велит побратиму не отходить от нее далеко.

Все кажется спокойным. Раз знает Ренэйст, чей это корабль, то, значит, им ничего не грозит. Радомир хочет верить в это, только вот не дает покоя ему его Дар, тревожит и бередит, заставляя с тревогой озираться по сторонам.

Удар по голове оглушает его, заставляет рухнуть на палубу. Радомир стонет, чувствуя, как что-то теплое стекает по его шее, щекочет кожу, и приподнимается на локтях, силясь приоткрыть глаза. Он видит Ренэйст, что лежит подле него, а после чувствует, как хватают его за руки да волокут куда-то.

На самое дно корабля, темное и пахнущее затхлостью, падает он грузно, словно мешок. Следом за ним вниз бросают Ренэйст, и она стонет болезненно, запрокидывая голову. Моряки, стоящие над ними, хохочут, упиваясь их растерянностью. Белолунная смотрит на них изумленно, так, словно нож ей вонзили в спину, и Радомир закрывает глаза, сокрушенно головой качая.

Он ведь знал, чувствовал, что нельзя им подниматься на этот корабль. Но разве можно пересилить надежду?

С трудом сев, держась за голову, Ренэйст поднимает взгляд и восклицает:

– Что вы делаете?! Я дочь вашего конунга, с чего…

Она и договорить не успевает. Мужчины хохочут, заглушая ее голос, и один из них сплевывает пленникам под ноги. Волчица хмурится, поджимает губы, и ненависть внутри нее клокочет вперемешку с яростью. На них набрасывают рыболовную сеть, утяжеленную камнями на концах, и сбросить ее даже вдвоем оказывается не так-то просто. Моряк присаживается на корточки подле них, смотрит пристально в глаза Ренэйст и усмехается, сощурив глаза:

– Когда мы прибудем на Три Сестры, ты пожалеешь, что не умерла.

Глава 6. Край мира

Путешествие оказывается для них тяжким.

Сеть снимают с них только тогда, когда кнорр далеко от берега отплывает, и вокруг них нет ничего, кроме соленой воды. Подавленная и сломленная, Ренэйст молчит, прислонившись спиной к борту корабля и закрыв глаза. Как могло произойти с ней такое? Верила она: прознав о том, что спаслась наследница их конунга, любой луннорожденный поможет ей вернуться к родным берегам. С чего должна была Ренэйст погибнуть? Почему желает Исгерд ярл ей смерти? Сколько помнит себя Ренэйст, всегда Исгерд ярл казалась ей женщиной мудрой, пусть и жестокой. Некогда солнцерожденная рабыня многого добиться смогла, оказавшись в холодном и суровом краю, и Ренэйст восхищалась ей. Да, многое в поведении грозной и надменной несколько женщины отторгало ее, но никогда не смогла бы она подумать, что может та оказаться предательницей.

Все это время, с самого начала своего правления на архипелаге, возможно, Исгерд знала о Дениз Кенаре. Знала о том, что в неприветливом этом краю есть город, с которым можно вести торговлю. Теперь же, видя все те припасы, которыми устелено днище кнорра, Ренэйст понимает, откуда здесь взялся корабль луннорожденных. Втайне ото всех посылает сюда своих воинов Исгерд ярл, желая прокормить и усилить свои земли.

Что она замышляет против них? Нет в Ренэйст сомнений, Исгерд ярл – противница луннорожденных. Так и не стала она частью их народа, а теперь силится перекроить их устои под собственный нрав. Быть может, и вовсе намерена она на материк войной пойти?

Как только отец узнает об этом, ничего не сможет сделать Исгерд ярл. Объединятся племена и тогда пресекут любое посягательство на свои земли. Ренэйст хочет верить в то, что так все и будет. Не может позволить она, чтобы вероломная предательница получила желаемое.

Знать бы Ренэйст, что сейчас творится в Чертоге Зимы, так уверенности было бы в ней меньше. Но никто из моряков не говорит с ними, да и делают вид, словно бы вовсе нет их здесь. Может, так оно и лучше. Стерпеть насмешки Ренэйст уж точно не сможет, а против стольких противников ей не выстоять. Конечно, может Радомир использовать свой Дар, только, если судно сгорит, сами они утонут.

Меньше всего хочет она вновь оказаться в воде.

Непривычно тих Радомир. Не был он таким даже в то время, когда пересекали они пустыню, спасаясь из охваченного огнем Алтын-Куле. Сидит подле нее и смотрит на горизонт, молчанием своим тревожа луннорожденную только больше. Пытался ведь сказать, что на корабле этом небезопасно, а она его не послушала. Но ведь для них кнорр этот был единственным способом попасть в земли луннорожденных, что же должна была она делать? Если бы затаились, то никогда бы не узнали правду, не приблизились бы к холодным водам, в которые сейчас так стремятся попасть. Самой себе пытается доказать она, что не было у них иного выбора, да только боится узнать, что он был все это время.

Да и, признаться, ни слова не хочется говорить, когда рядом люди Исгерд ярл. Словно бы, если услышат они хоть что-то от пленников, то предательница о том тут же узнает, пусть и находится совсем в другом месте. Ярость и гнев душат Ренэйст изнутри, бурлят в ней при каждой мысли о том, что пригрели они змею на своей груди. Подумать только, и ведь отец позволил ей оставить власть себе, когда погиб Эгилл ярл! Дал свое согласие на ее правление, позволил сказать «нет», когда звали ее замуж! Ни одна рабыня до нее не удостаивалась подобной чести, не обладала даже толикой ее власти, и чем же Исгерд им отплатила?

Грязью. Ножом, воткнутым промеж лопаток. Она отравила их семью, пустила черные свои корни в самое сердце их народа, возвела стены и устроила смуту. Все это крылось в одной только женщине, а сами они оказались не лучше, ведь только слабому духом можно внушить иное мнение.

Их кормят, как и остальных на борту корабля, дают им питьевую воду, но не разговаривают с ними. Временами кажется Ренэйст, что язык ее отсох, или что она забыла, как звучит собственный голос. Сможет ли она говорить, если продолжат они молчать? Что, если откроет она рот, а горло ее не сможет ни звука произнести? Глупые эти страхи кажутся ей такими важными потому, что Ренэйст устала бояться неизвестности. В ней словно бы не осталось ни капли страха, и это тревожит ее.

Если ты не боишься – значит, ты мертв. Не бывает бесстрашных воинов, бывают лишь те, кто смог приструнить свой страх для того, чтобы добиться цели, подчинить его себе. Но если страха нет совсем, то у тебя нет цели. Нет жизни. И тебя самого тоже нет.

Временами замечает Ренэйст на себе внимательный взгляд Радомира, но ведун молчит, а стоит ей повернуть голову, как он отворачивается, словно бы и вовсе на нее не смотрел. Не понимает она, зол ли он, не знает, что творится в его голове, и незнание это лишь сильнее ее мучает.

Ренэйст не знает, сколько они плывут, когда рука Радомира касается ее плеча, встряхнув слегка. Едва задремавшая, Белолунная распахивает глаза и смотрит на него с тревогой. Ведун прижимает указательный палец к губам, призывая ее к тишине, после чего придвигается ближе. Подбородок его прижимается к ее плечу, когда он шепчет:

– Я долго думал обо всем, что происходит сейчас, и одного не могу понять. Они ведут себя с нами, как с пленниками. Значит ли это, что они не доставят нас туда, куда нам нужно?

Сначала Ренэйст смотрит на него с удивлением, а потом вспоминает о том, что Радомир не знает ее языка. Он ни слова не мог понять из всего, о чем они говорили. Да и по тому, как он разговаривает с ней, может Волчица сделать вывод, что ведун вовсе не зол на нее и ни в чем не винит. За время, что провели они в своем путешествии, Рена уже успела понять, что если Радомиру что-то не нравится, то всеми способами стремится он о том сообщить. Ей бы покоя от его злобы не было, если бы считал ведун, что она во всем виновата.

Это позволяет девушке выдохнуть, ощущая, как малая часть вины, что несет она на своих плечах, покидает ее. Закрыв глаза, Ренэйст прижимается лбом ко лбу побратима, удивленно смотрящего на нее, но ничего не сказавшего, и, лишь собравшись с силами, отвечает едва слышно:

– Мне казалось, что они должны нам помочь, но все сложилось иначе. Женщина, которой эти люди служат, близка к моей семье. Она уважаемая правительница, которую унижают за спиной, но к которой прислушиваются. И, когда я увидела ее корабль, то решила, словно бы все беды остались позади. Позволила себе потерять бдительность, и к чему это нас привело? Да, они везут нас на север, но вовсе не на мою родину. Они везут нас во владения Исгерд ярл, где наши жизни будут в ее руках. Даже не знаю, что она сделает, когда мы окажемся на ее островах.

– Значит, нам нужно сделать так, чтобы они не доставили нас к ней.

– И как ты это сделаешь?

– Еще не знаю.

Вокруг них на множество лиг вокруг одна лишь вода, и чем ближе они к северу, тем холоднее она становится. Им придется затаиться и выжидать подходящий момент для побега, но что делать, если он не наступит? Ренэйст уверена: если они попадут на Три Сестры, то их будет ждать лишь два итога – либо смерть, либо Исгерд ярл для достижения желаемого будет торговаться за ее жизнь. Да и то нет уверенности, что она не убьет Ренэйст, получив все, что ей нужно.

Быть может, она слишком сурова. Может, зря думает, словно бы Исгерд ярл на такое способна. Но зачем тогда ее воину говорить Ренэйст о том, что она будет жаждать смерти, попав в руки властительницы островов? Зачем относиться к ней, как к пленнице?

Нет. У Ренэйст есть все причины подозревать Исгерд в предательстве. Ей стоило внимательнее приглядывать за Хейд. Увидеть, как непросты ее отношения с матерью. Быть может, если бы только они смогли доверять друг другу, Ворона куда раньше рассказала бы ей обо всем? Не может же быть такого, чтобы Хейд ничего не знала о планах матери. Столько сил вкладывает Исгерд в то, чтобы наследие ее осталось в руках дочери, что невозможно просто удерживать ту в стороне от всего происходящего. Сама же Хейд так сильно боялась собственную мать, что хранила в тайне все, о чем только могла знать.

Не смогла Ренэйст стать ей другом. Хейд всю свою жизнь была одна.

Чем ближе север, тем холоднее становится. Солнечный свет остается позади, и мир вокруг них погружается во тьму. Моряки жгут факелы, освещая путь, и надевают теплые вещи, спасаясь от мороза. Пленникам также приходится сменить одежды, и с удовольствием кутается Ренэйст в меховой плащ, чувствуя, как тепло собственного тела согревает ее. Здесь всегда было так холодно? Она так долго была в тепле, что и забыла о родных холодах. Придется привыкать заново, вспоминать, какой жизнь была до этого набега, повлекшего за собой столько боли и испытаний.

Ренэйст чувствует, что возвращается домой. Испытания больше не страшат ее, и в сердце северянки теплится надежда на то, что скоро все это закончится.

Радомир же не столь рад этому плаванию. Кутается он в свой плащ, стучит зубами так громко, что стук этот перекрывает плеск весел по поверхности воды. Взгляд его еще более хмур, чем привыкла видеть луннорожденная, и жмется он боком к ее плечу, словно бы это поможет им согреться. Лишь в своем видении Радомир был в этих краях, и холод этот смог почувствовать лишь мимолетно. Все иначе теперь, наяву, а не в ведовском видении, и ощущается так отчаянно. Как бы сильно ни кутался он в плащ, холод все равно пробирается под одежду, щиплет ему лицо и руки, заставляя дрожать. Как только люди могут в подобном месте всю свою жизнь провести? Край этот суров, требует силы и выдержки. Это не вечное лето, в котором праздно живет его народ. Это не тепло и солнечный свет, которого вдоволь для каждого.

Смотрит он на Ренэйст, сидящую совсем рядом, и поджимает губы. Держит она голову низко опущенной и дремлет, прислонившись к его плечу своим. Словно бы иначе смотрит ведун на свою посестру, видит то, чего раньше не замечал. Подняв взгляд к небу, рассматривает он безучастные звезды, сверкающие над их головами серебристым светом, далеким и безразличным.

Плавание утомляет. Моряки сменяют друг друга за веслами, не прекращая грести ни на мгновение, и все также абсолютно безучастны к нежданному пополнению на борту корабля. Временами замечает Радомир, как перешептываются они, глядя в их сторону, но ни слова понять не может. Злит его это, чувство тревоги становится только сильнее, но ничего не происходит. Скрывают они, что обладает он Даром, ведь нельзя даже представить, как поступят северяне с ведуном. Желанная он добыча для воинов Одина, ведь без его Дара невозможно было бы хоть что-то взрастить на промерзлой земле.

Знает Ренэйст, что для Радомира не будет сложным сжечь корабль дотла вместе со всеми, кто на нем находится. Даже их самих ведун не пощадит, если гнев его будет столь велик. Но сейчас чувствует солнцерожденный, что все ближе он к своему народу – и их спасению. Невиданное терпение проявляет он, сдерживая гордость свою и ярость.

Весна все еще ждет его. Ее сердце все еще отдано ему, и пообещал Радомир, что вернется ее спасти. Если не сдержит он свое слово, то все это было напрасно. Даже думать не хочет Радомир о том, что некому его больше ждать. Вдруг Весна не пережила крушения? Может, не выдержала мороза во время оставшегося плаванья? Что будет с ним, если окажется, что кто-то другой взял ее в жены, раз посчитала Весна избранника своего погибшим?

Нужно как можно скорее добраться до Чертога Зимы, где сможет он увидеть ее. Больше не будет Радомир перед ней смущенным мальчишкой, не смеющим ей в глаза смотреть. Нет, он станет защитником, подле которого не станет Весна бояться. Опорой, что поддержит ее абсолютно во всем. Мысли о ней позволяют ведуну продержаться, спасают от холода, согревая изнутри. Видит он перед глазами ее улыбку, стоит только подумать о ней, колдовские зеленые глаза, от взгляда которых, кажется, все вокруг расцвести может. Такой, как Весна, впрок ведуньей родиться, только рад Радомир, что это не так.

Сделает все ведун для ее счастья, никогда больше не оставит одну. Как только встретит вновь после долгой разлуки, так протянет ей руку, и если примет Весна его ладонь, то никогда ее больше он не отпустит.

– Земля!

Крик этот вырывает Ренэйст из объятий сна, заставляет подскочить на месте, вздрогнув. Радомир, уютно устроивший голову на ее плече, стонет сонно и недовольно, разбуженный неосторожным ее движением. Оглядывается Белолунная по сторонам, отмечая, как мечутся по палубе мужчины, и поджимает губы, пытаясь подняться на ноги. Ведун сжимает ее запястье в своей ладони, удерживая на месте, и спрашивает сиплым голосом:

– В чем дело?

Забывает она, что не понимает он язык ее народа. В свете факелов видит она заспанное лицо Радомира, то, как пытается подавить он зевок, и усмехается слегка. Разжав пальцы побратима, выбираясь из слабой его хватки, Ренэйст снова пытается подняться на ноги.

– Они сказали, что видят землю впереди.

Они не могли так быстро достигнуть архипелага, нет. Или, может, от того, что плаванье прошло для нее словно во сне, и не заметила Ренэйст, как доплыли до самых Трех Сестер? Моряки, снующие от борта к борту, не обращают на них внимания, и подходит Волчица к покатому боку, сильнее кутаясь в плащ и вглядываясь за горизонт.

Впереди, над самой водой, возвышается утес. Рваный, с глубокими бороздами на темной породе, выглядит он устрашающе. Один взгляд на него пробуждает в Ренэйст дикий, животных страх, заставляет невольно попятиться, держа ладони на гладкой древесине, покрытой тонким слоем льда. Там, наверху, на самом краю утеса, виднеются кости заброшенного поселения, царапающие своими оборванными краями небосвод. Лунный свет падает так, словно бы среди останков бродят призрачные тени, души, коим нет пути в царство мертвых.

С самой скалы, исчезая в темной воде, свисают две гигантские цепи. То, что они сдерживали, должно было быть еще более пугающим.

Ренэйст не была в этой части родных земель и никогда это место не видела. Лишь слышала о нем – от Хакона, что был рожден в этих краях.

– Проклятье, – выдыхает подкравшийся Радомир, встав подле нее и рассматривая тревожащее зрелище. – Что это за место такое?

– Последний Предел, – шепотом отвечает ему Ренэйст, – говорят, раньше здесь удерживали чудовищного волка Фенрира. Когда он освободился, начался Рагнарек.

– Рагна…

– Рагнарек. Последний бой богов и чудовищ. Мой народ верит, что он причина вечной ночи, что наступила для нас. Когда все они погибли, небесные светила застыли на небосводе, спасаясь от клыков Сколя и Хати, сыновей Ужасного Волка. После того как Видар, бог мщения и безмолвия, отомстил за смерть Одина, верховного бога и своего отца, сразив Фенрира, его потомки остались в этих краях.

– И что с ними произошло?

– Никто не знает. Мой отец привез из этих земель в Чертог Зимы ребенка двенадцати зим отроду. Он видел все, что произошло в Последнем Чертоге, но ни слова не сказал за все это время.

Хакон желает с собой в могилу унести трагедию родного дома. Как бы ни спрашивала его Ренэйст, все уходит он от разговора, не желая и слова сказать об этом. Даже конунг не знает, что произошло в Последнем Пределе. Возвращаясь из набега, привлекло внимание Ганнара Покорителя алое зарево пламени, пирующего на стенах этих домов. И теперь, когда Ренэйст увидела своими глазами место, откуда родом ее возлюбленный, у нее появляется лишь больше вопросов.

Так пугает это место, незнакомое и тревожащее, что не сразу понимает Ренэйст то, на что первым же делом должна была внимание обратить.

Это материк. Вовсе не Три Сестры, до архипелага еще далеко. Значит, если они смогут сбежать с корабля, то появится шанс достигнуть Чертога Зимы. Мысль эта окрыляет ее, дарит надежду, что не все еще потеряно. Нужно только постараться и сделать все так, чтобы им ничего не могло помешать. До тех пор, пока они не доберутся до родного ее поселения, никому больше нельзя верить. Ренэйст верила в то, что Исгерд ярл поможет им, и что вышло из ее доверия? Что из того, что было ей знакомо, оказалось ложью? Сколько людей, которых она считала союзниками, на самом деле желают ей зла?

Когда отец узнает обо всем, он добьется справедливости. Покоритель до сих пор остается конунгом и уважаемым воином. Люди пойдут за ним, если он скажет им правду, и тогда все станет таким, каким должно быть. Никаких вероломных предательств и интриг, все по чести, как и завещали их предки. Все никак не может поверить Белая Волчица в то, что прямо под их носом вершились подобные дела, полные низости.

Она добьется справедливости. Любым способом, но Ренэйст ее добьется.

Последний Предел постепенно остается позади. Кнорр движется все дальше, плывет вдоль берега, и Ренэйст смотрит на удаляющиеся руины с тоской. Больно ей видеть, в каком состоянии находится родина ее возлюбленного, и еще сильнее хочет она узнать, что же здесь случилось. Возможно, однажды Хакон расскажет ей правду, но лишь тогда, когда будет готов к этому. Ей и самой пришлось пройти через многое, и теперь Белолунной есть о чем ему рассказать.

Моряки, заметив их, стоящих у борта, заставляют обоих вернуться на прежнее место. Зло изворачиваясь, Радомир силится сбросить с себя их руки, изрыгая проклятья столь ядовитые, что даже стыдно их слышать становится. Не скрывая своего изумления, смотрит северянка на побратима, только тот продолжает ворчать что-то невразумительное, опустив низко голову и снова кутаясь в плащ.

Легко понять ей гнев, что обжигает Радомиру нутро. Спокойствием ведун не отличается, да и миролюбивым нравом не обладает. Отец и другие воины говорили ей, что ведуны спокойны и мудры, что умения их восхищают и пугают. Что же, о Радомире может сказать она лишь то, что Дар его велик, и без проблем вселять он может страх в людские сердца. А вот сдержанностью и спокойствием дикий нравом ведун похвастаться не может. Кто знает, возможно, боги намеренно свели вместе пути их, таких разных, но все же похожих?

Ренэйст хочет верить, что у всего, что происходит с ними, есть свое значение. Что испытания эти не просто так выпали на их долю, и что смогут они что-то изменить. В сказаниях скальдов великие герои совершали подвиги свои во имя великой цели. Ждет ли подобная цель в конце этого пути?

– До островов еще очень далеко, – шепотом обращается она к Радомиру, не сводя внимательного взгляда с моряков, – поэтому мы должны действовать. Быть может, подойдут они ближе к берегу, и тогда…

– Тогда что? – зло отвечает Радомир. – Вода так холодна, что мы умрем, как только окажемся в ней. Своими силами до берега нам не добраться. Мы едва не сгорели в Алтын-Куле, умирали от голода в пустыне и после всего этого должны утонуть в северных водах? Нет, Ренэйст, такой исход мне совершенно не подходит. Должен быть другой выход.

Должен, да только какой? Все сводится к тому, что необходимо им попасть на берег, и если кнорр не приблизится к нему, то не смогут они сбежать. О том, что будет с ними, коль привезут их на Три Сестры, Ренэйст и думать не желает.

– Мы не можем сдаться так легко. Как бы ни было тяжело, нам нужно что-то сделать.

И сам знает Радомир, что нужно, да только что они могут? Даже с помощью Дара ничего не сможет он сделать. Он мог бы сжечь корабль, на котором они плывут, да что толку? Все окажутся в воде и утонут. А если и не утонут, то замерзнут, продрогнув до костей. С каким удовольствием сжег бы он черное это судно, одним богам известно. В пламени его гнева ничуть не хуже гореть оно будет, чем арена в Алтын-Куле, где в полной мере довелось ему явить себя.

– Не волнуйся, – шепчет он, вновь посмотрев в сторону берега, – мы справимся.

Выдохнув облако пара, Ренэйст кивает слабо. Только верить и остается.

Сама вода приходит к ним на помощь.

Радомир просыпается от сильного толчка, опрокинувшего его лицом на палубу. Застонав от боли, приподнимается ведун, трет ладонью ноющий после удара подбородок. Крови нет; не разбил, а только лишь ушиб.

– Симаргл их задери, что случилось?

Замечает Радомир с изумлением, что корабль почти пуст. Лишь нескольких воинов видит он впереди, у самого носа. Доносятся до ушей его шум, стук и треск, и столь неприятны они, что заставляют скривиться. Что же такого должно случиться, чтобы призвать подобный гам? Трет ведун лицо озябшими пальцами, зевает, прикрыв рот кулаком, и озирается. Все те же звезды над ними, Ренэйст, мирно спящая подле него, словно бы не почувствовавшая движение, которое пробудило его ото сна.

Но что-то не так. Долго пытается Радомир понять, что же именно, и, когда мысль эта вонзается иглой раскаленной в его висок, принимается тормошить изо всех сил посестру:

– Ренэйст! Очнись, Рена!

Ворчит она и просыпается тяжело, даже отталкивает его от себя, но Радомир упрям и продолжает трясти ее до тех пор, пока не поднимает она на него недовольный взгляд голубых глаз. Короткие волосы падают ей на лицо, отдельные тонкие пряди прилипают к нижней губе, и Ренэйст убирает их в сторону, выпрямляясь и потягиваясь всем своим телом.

– Что случилось?

– Что-то не так. Мы стоим, на судне почти никого нет. Мы ведь не могли причалить?

Она пробуждается окончательно, встав на одно колено и озираясь по сторонам. Для удобства рукой держится Рена за его плечо, стискивает крепко, а после резко опускается на оба колена, и лицо ее оказывается близко-близко. Ведун смотрит в ее глаза, видит, сколь сильно она взволнована. Теперь уже обе ладони Волчицы сжимают его плечи, когда шепотом говорит она быстро-быстро:

– Мы встали на лед. Сейчас они увлечены тем, чтобы пробить путь, по которому кнорр сможет двинуться дальше. Это наш шанс, Радомир. Берег не близко, но если мы отвлечем их, то…

Ренэйст замолкает. Дышать становится тяжело, руки дрожат от одной лишь мысли о том, что предстоит сделать. Страх плещется в ней холодными водами, с губ срываются обрывистые облачка пара, пока старается воительница пересилить себя. Молчит ведун, ждет терпеливо, когда совладает Ренэйст со своим страхом. Не так уж много времени у них, но торопить ее сейчас – себе дороже. Оба они взволнованы, каждое мгновение на счету, и промедление может дорого им обойтись, но Радомир не может поставить все это выше ее сейчас.

Быть может, случись это в самом начале их пути, с легкостью отмахнулся бы он от ее боли и страха. Что ему до какой-то северной дикарки? Девицы, чей народ столетиями грабит земли их народа, а самих людей берет в плен. За время дороги понятной стала одна и без того простая истина – то, кем являлись их предки, никак не определяет, кем они станут. Лишь их собственные поступки на это могут повлиять.

Ренэйст же, совладав с кошмарными видениями прошлого, вновь смотрит прямо в глаза Радомира, цепляясь за покатые его плечи.

– Мы сможем выскочить на лед и по нему добежим до берега. Раз они на нем стоят такой толпой, значит, он достаточно крепкий, чтобы выдержать нас. Только нам нужно отвлечь их так сильно, что им будет вовсе не до нашего побега.

На чем же они могут так их отвлечь? Сейчас на льду стоят вооруженные топорами воины, рубящие лед, для того чтобы корабль мог продолжить свой путь. И Радомиру совсем уж не хочется показаться под этими лезвиями вместо льдины. Одного удара вполне достаточно будет, чтобы лишить его жизни.

Пленники оглядываются по сторонам, ищут, что же может отвлечь моряков настолько, чтобы те не стали преследовать их. Зная, что Исгерд ярл нужна Ренэйст, ее они уж точно не отпустят так легко. Но вокруг них нет ничего, могущего послужить причиной достаточно веской для того, чтобы их упустили из виду. Все совсем не то, недостаточно весомое. Выбросить за борт припасы? Самих заставят занести обратно. Взяться за оружие? Возьмут силой. Ни один из вариантов, что только есть у них, недостаточно хорош, и тогда Радомир, нахмурив темные брови, глядит в сторону берега, стиснув кулаки крепко:

– Я сожгу этот корабль.

Смотрит на него Ренэйст так, словно силится понять, насколько серьезны его слова. Ведун переводит на нее тяжелый взгляд, и в глубине его карих глаз видит она искры. Решительно он настроен, и решение, принятое им, непреклонно.

Что может быть важнее, чем спасение корабля, когда вокруг – ледяная вода? Без судна не смогут продолжить они свой путь, все припасы пойдут ко дну. Жизни их сейчас заключены в этом корабле, а вот они с Ренэйст лишь свободу обретут, если смогут добраться до берега. Уверен он, что между своими жизнями и их выберут они вовсе не беглецов, а даже если и погонятся, то там уж можно будет дать себе волю. Он покажет им, на что способен солнцерожденный, обладающий Даром.

Радомир уже убивал людей. Там, в Алтын-Куле, во время беспорядков, собственными руками сжег он двоих стражников, что силились ворваться в гарем. В тот миг не думал он ни о чем, кроме как о том, что девушки, находящиеся внутри, испуганные и безоружные, не заслуживают, чтобы их обесчестили, а затем и вовсе убили. После не было у него возможности сокрушаться из-за своего поступка, и потому Радомир сможет сделать это снова.

Все для того, чтобы победить.

– Как только отвлекутся они на пламя, – продолжает он, – мы бросимся прочь. Только что дальше? Сбежать сбежим, а что потом? Своим ходом идти? Уж не верится мне, что на своих двоих сможем далеко мы уйти.

– Ты прав.

Вновь поднявшись на одно колено, оглядывается Белолунная, вглядывается в лесную чащу, силясь в ней ответы найти. Коль удастся сбежать, что будут делать они потом? Без еды и воды далеко не уйти, да и лошадей у них нет, чтобы путь показался легче. Ей бы понять, где именно встал кнорр во льдах, чтобы знать, как далеко идти… и можно ли рассчитывать на помощь. Не все ярлы ведь подобны Исгерд, и уж кто-то должен сохранить верность ее отцу?

Удача, видимо, улыбается им, потому что там, впереди, за острыми верхушками заледенелых елей, замечает северянка знакомые стены. В серебряном свете небесного ока, да с такого расстояния, плохо их видно, но готова поклясться на собственной крови она, что просто не может ошибиться. Указывая рукой в сторону поселения, виднеющегося вдалеке, дожидается Ренэйст, когда и Радомир обратит на него внимание.

– Это Звездный Холм, – в голосе ее слышна ничем не прикрытая радость, когда шепчет она эти слова, обдавая лицо ведуна горячим своим дыханием. – Земли самого верного приближенного моего отца. Олаф ярл скорее умрет, чем предаст его. Резали они руки, как мы с тобой, и делили кровь. Нельзя идти против побратима, а это значит, что он сможет помочь нам. Как только достигнем берега, то сразу двинемся к его стенам.

Сам ярл, дети его и супруга должны сейчас быть в Чертоге Зимы, если только с набега не прошло достаточно времени, чтобы пожелали они вернуться домой. Да даже если и далеко они, ярл должен был оставить правителя вместо себя на то время, что будет он вне Звездного Холма. Как только узнают воины храброго ярла, что дочери конунга помощь нужна, так сделают все, чтобы ее оказать.

О том, что за удачу такую расплачиваться придется, не хочется думать сейчас. Все, что имеет значение – скорое освобождение из отвратительного этого плена.

Воспользовавшись тем, что до них сейчас дела никому нет, котомки, в которых до этого были их теплые вещи, наполняют они едой и флягами с питьевой водой. Добраться до Звездного Холма будет не так уж и просто, да и кто знает, помогут ли им там? Хочется дочери конунга верить в то, что на родине Ньяла им помогут, но страшно ей довериться хоть кому-то после предательства владычицы Трех Сестер. Сердце бьется так сильно, руки дрожат, но велит себе Ренэйст не обращать на это никакого внимания. Есть вещи куда важнее, чем ее страхи.

Радомир заталкивает в котомку как можно больше вяленого мяса, озираясь по сторонам, проверяя, не заметил ли кто-то, чем они заняты. Ведун слышит хохот и стук топоров по льду, северянам до них никакого дела нет, словно и вовсе забыли о том, что они здесь. Можно, конечно, попробовать и так сбежать, но уж слишком хочется отомстить им за те боль и разочарование, что увидел он в глазах посестры.

Признаться, он и просто рад будет поджечь корабль луннорожденных.

Когда в их котомки ничего больше не помещается, становится ясно, что момент для побега настал. Вглядываются с тревогой в спины моряков, что остались на борту. Будь у Ренэйст лук, она могла бы… Могла бы что? Смогла бы она выстрелить столь подло, пустив стрелы в чужие спины? Нет, не смогла бы. Ни один уважающий себя воин Одина не поступит подобным образом даже со своим врагом. Лучше умереть в бою достойной смертью, чем прослыть трусом. Только вот благоразумие в этот миг берет над ней верх, и потому, взяв Радомира за руку, Ренэйст тянет его за собой к дальней части борта корабля, расположенной по нужную им сторону. Берег так близко, но в то же время непростительно далеко, страх скользит по венам вверх, к самому сердцу, сковывая его льдом.

Борт у кнорра совсем уж невысокий, и приходится им стоять на коленях, чтобы не привлечь к себе лишнее внимание. Первым перебирается через него ведун, едва не упав, когда руки скользят неуклюже по оледеневшей древесине. В последний миг успевает поймать Ренэйст его за ворот теплого плаща одной рукой, второй опираясь о борт перед собой, спасаясь от падения, и с тревогой вглядывается в спины оставшихся на корабле воинов островов, моля всех богов о том, чтобы те не обернулись.

Перевесившись, держась руками покрепче за руки Ренэйст, ногой, упершейся в лавку, на которой обычно сидят гребцы, осторожно ступает он на лед, прекращая дышать. Тот трещит едва слышно, но выдерживает его вес, и тогда Радомир выдыхает, отходя в сторону, чтобы смогла она последовать за ним. Слегка согнут ведун, жмется ближе к кораблю, не сводя внимательного взгляда с носа судна, за которым и кроются остальные моряки, ловко орудующие топорами. Если не поторопиться, то те сломают лед, прежде чем пленники сумеют убежать, и тогда это будет не так просто. Радомир оглядывается, желая увидеть возле себя Ренэйст, но той нет ни рядом, не позади.

Запрокинув голову, видит он, что она все еще наверху.

– Ренэйст, – зовет он.

Она жмурится с такой силой, что белые ресницы трепещут. Губы дрожат, и дышит через раз. Страх этот сильнее, не сможет она его пересилить. Страшные видения, мелькающие за закрытыми веками, делают только хуже.

Ренэйст совсем ребенок. Витарр стоит в центре озера, и лед трещит у него под ногами.

Ренэйст уже взрослый щенок. Льдины опасно качаются под ногами, пока она крепко держится за руку Ове.

Ренэйст воин. Удар о воду выбивает весь воздух у нее из груди, наполняя ее нутро собой.

– Ренэйст! – зовет он чуть громче.

Не справиться ей, нет, не справиться. Нет ничего, чего боялась бы она больше льда и воды. Страх этот куда сильнее, чем она, с самого детства укоренился в ней так глубоко, что стал едва ли не ею самой. И даже если знает Ренэйст, что для слабости нет времени, ничего с собой сделать не может.

Открыв глаза, приложив величайшие усилия, смотрит Белолунная на побратима, с тревогой смотрящего на нее в ответ, и бормочет тихо:

– Сейчас… Сейчас…

Она должна. Ей нужно сделать это, и ничто больше не должно иметь значения. Выдохнув рвано, собрав в кулак все свое мужество, она перебирается через борт корабля и медленно опускает свое тело вниз, ощущая, как осторожно придерживает ее Радомир. Как только ступни Белолунной касаются льда, страх становится удушающим, с губ срывается стыдливый стон ужаса, и в следующее же мгновение грубая ладонь Радомира зажимает ей рот. Прижав ее спиной к своей груди, ведун прикладывает указательный палец к губам и пятится медленно прочь, отходя подальше от кнорра.

Сейчас они на виду, стоит одному из воинов обернуться, как он тут же поднимет тревогу. Сбросив с себя руку побратима, Ренэйст кивает головой, показывая, что все в порядке, что она справится. Лед опасно трещит под их ногами, или же это звук, с которым топор вонзается в холодный плен? Не знает Ренэйст. Но страх становится только сильнее, как бы ни старалась она сохранять спокойствие. Вокруг них открытое пространство, и рано или поздно их заметят. Там, внизу, под толщей льда движутся волны, и все кажется Ренэйст, словно бы знают они ее имя.

Отпустив ее из своих рук, Радомир заставляет Белолунную ступить к нему за спину. Видит она искры, мелькнувшие между его пальцев, и зрелище это завораживает ее. Ведовство очаровывает, когда знаешь, что ворожат его не против тебя самого. Каждая мышца Радомира напрягается, дышит он тяжело и прерывисто, крепко стиснув зубы, а после движется так быстро, что Ренэйст не успевает увидеть, что именно он делает.

Один только миг – и пламя вспыхивает на алом парусе.

Сначала похоже оно на огонек, пляшущий на фитиле свечи, но все больше разгорается, набирая силу. Пламя становится все сильнее и сильнее, свет его озаряет все вокруг, и звезды гаснут подле него. Огонь, созданный Радомиром, освещает небеса, от одного лишь взгляда на него слезятся глаза, но ведун не позволяет ей долго любоваться этим колдовским зрелищем.

– Бежим!

Схватив ее за руку, бросается ведун прочь, а пламя за их спинами перебрасывается с паруса на мачту, а оттуда принимается пожирать хребет корабля. Позади них раздаются крики, моряки тут же бросаются к кораблю, побросав топоры на лед, и в панике мечутся вокруг, силясь понять, как им потушить огонь. Словно питаясь гневом ведуна, пламя это становится все сильнее и могущественнее, безжалостно пожирает оно дерево, выкрашенное в черный, и алые ткани, из которых сшит парус. Ренэйст слышит отголоски фраз, что летят им в спину подобно стрелам:

– Как это произошло?!

– Скорее, тушите пламя!

– Куда исчезли пленники?!

– Эти выродки бегут прямо к берегу!

Не оглядываясь, они продолжают бежать вперед, и каждый шаг по льду отдает треском. Ренэйст видит, как трещины обгоняют их, устремляются к самому берегу, и жмурится крепко, продолжая с трудом перебирать ногами по льду. Из-за борозд, оставленных на ледяном полотне островитянами, и жара пламени, безжалостно поглощающего весь корабль целиком, плотный этот покров тает и вскоре разойдется, как порванная ткань. Им стоит поторопиться, если не хотят они оказаться в холодной воде – ни они с Радомиром, ни островитяне, на чьем корабле больше нет спасения.

Замечает ведун, что она отстает, и хватает за руку, дергая на себя и вынуждая бежать скорее. Кажется, несколько воинов решают бежать за ними, она почти чувствует, как их мечи пронзают их спины, пробив хребет и разворотив нутро, но лед предательски тонок, и вскоре раскалывается на несколько частей, оставляя преследователей позади. Крики ярости сменяются воплями ужаса, треск древесины в объятиях ведовского пламени не в силах заглушить всплеск, с которым падают тела в воду между вздымающихся льдин.

Им конец. Никто их не спасет, и Радомира с Ренэйст постигнет та же участь.

Сколько еще будет это продолжаться? Как долго будет проходить она через один и тот же ужас? Когда все это закончится, Ренэйст никогда в жизни больше не приблизится ко льду. Даже воскресшие боги не смогут заставить ее этого сделать. Ей так страшно, что в какой-то момент обгоняет она Радомира, продолжая держаться крепко за его руку, и ведет за собой, слыша, как сам ведун хохочет задорно, запрокидывая голову.

Ему смешно? Как может быть ему смешно, когда вокруг такой ужас творится? Быть может, столь он напуган, что даже не может понять, что происходит, но слабо верится в это. Ренэйст знает, каков он, и, будь ему страшно, совершенно иначе себя бы вел.

Нет. Это вовсе не страх. И Ренэйст знать не хочет, что творится сейчас внутри Радомира.

Ноги их касаются снега, которым покрыт берег, и крики позади них звучат громче, чем пламя, созданное солнцерожденным. Кажется ей, что нутро ее горит даже сильнее, чем кнорр, доставивший их на север. Жадно дышит Белолунная холодным воздухом, успокоиться пытаясь. Все так же крепко держится она за руку Радомира, стиснув его ладонь в своей ладони, и поднимает на него взгляд. Смотрит ведун на пожар, устроенный им, и нет в нем больше даже отголосков былого веселья. Все те люди, что плыли на корабле, погибнут. Им не взобраться на горящий корабль, а лед, разломившийся на отдельные льдины, не сможет выдержать их всех. Кто-то уже в холодной воде, кто-то пытается удержаться, но итог для всех будет один.

Они не хотели этого. Не желали им зла, хотели только отвлечь, чтобы сбежать.

Выпрямившись, плечом к плечу стоит Ренэйст подле Радомира, наблюдая за тем, как охваченный пламенем кнорр медленно погружается в воду, опадая на самое дно. Как и люди, что были у него на борту, погибает корабль, с траурным воем разломившись на две части.

Сильнее сжимает Ренэйст руку ведуна, поднимая на него взгляд. Лицо Радомира совершенно спокойно, но северянка не может понять, что видит в его глазах – отблески пламени или что-то иное.

– Мы должны идти, – шепчет она.

Крики замолкают, и мир вновь погружается в тишину. Кивнув, Радомир выдыхает и ведет Ренэйст к лесу, продолжая держать ее за руку.

Глава 7. Путь домой

– Мы идем целую вечность.

– Я знаю. Но мы должны продолжать идти.

Вздыхает Ренэйст тяжело, продолжая пробираться сквозь снежный покров вперед. Снег здесь глубок и рыхл, изредка в белом хаосе можно разглядеть следы редких зверей, что все еще таятся в этих лесах, и человеческие следы – охотников, не оставляющих надежду поймать средь заледенелых елей какую-либо дичь. По этим следам и старается ориентироваться конунгова дочь; снег здесь не идет уже очень, очень давно, и одни следы стирают другие, сменяясь более новыми, которые останутся на нем до тех пор, пока не появятся другие. Значит, не так давно здесь были люди, и держали свой путь они из Звездного Холма, единственного поселения на этих просторах. Нужно только понять, какие именно из этих следов приведут их к столь желанным стенам.

Только не так-то это и просто. Следы слишком запутаны, а деревья так высоки, что небо не разглядеть. Быть может, увидь она звезды, быстрее понять бы смогла, куда стоит держать им путь, но взобраться она не сможет; ветки и стволы деревьев так сильно заледенели, что гладкими стали. Съедет вниз сразу же и лишь силы потратит на бесполезные попытки.

Кривится Радомир в ответ на ее слова, но не говорит ничего. Нос его раскраснелся от холода, и сильнее кутается ведун в плащ, прячась от мороза. Здесь куда холоднее, чем в видении том, в котором впервые Ренэйст он увидел. Или, быть может, ему только кажется? Мир этот совсем не похож на родные его края – темный и мрачный, холодный и нелюдимый. Нет здесь ни цветов, ни зеленой травы, ни ласкового света. Все, что вокруг, в любой миг возжелать убить тебя может.

Все еще думает ведун о тех людях, погибших по их вине, и воспоминания эти тяготят его душу. Не зверь он, не жестокий убийца, и зла им не желал. Да только под Луной один лишь закон свят – либо ты, либо тебя. И Радомир не позволит хоть кому-то себе навредить.

С Ренэйст о том говорить он не решается. Ей уж вряд ли далось это легче, чем ему. Перепуганная девчонка в тот миг стояла подле него на берегу, а не суровая варяжская воительница. Смотрела на него глазами голубыми, держала крепко за руку и не верила, что сами они живы.

Теперь эта девчонка ведет его через лес, и остается Радомиру лишь верить ей.

Ноги утопают по колено в снегу, идти становится лишь сложнее с каждым сделанным шагом. Силы покидают, и продолжать путь не так-то просто. Кажется ему, что ходят они кругами, и никогда не выйдут из этого леса. Все здесь одинаково, вековые ели скрывают от них небесное полотно, и как понять, где дорога, что приведет их к желаемой цели? Откуда только в Ренэйст уверенность, что смогут они выбраться?

Шагает она впереди, упрямая и молчаливая, и волосы ее сливаются с царящей вокруг белизной. В своей стихии Ренэйст, и теперь судьба их в ее лишь руках. Кому как не Белой Волчице покорить непокорный лес, найти дорогу сквозь пышные еловые ветви? И самой ей верить хочется в то, что сумеет она справиться, но знаков, могущих послужить ориентиром, слишком мало, и начинает она сомневаться, не ходят ли они по своим же следам.

Остановившись, с тревогой озирается Белолунная по сторонам. Вокруг них лишь безмолвная тишина, нарушаемая звуком собственного дыхания да тяжелыми шагами Радомира. Встает он подле нее, опираясь рукой о плечо луннорожденной, и, проведя языком по потрескавшимся своим губам, бормочет хрипло:

– Если не поем – умру.

Кивает Ренэйст, соглашаясь; поесть им нужно. Коль не будет сил, то точно погибнут. В пустыне единым чудом выжить смогли, подобной удачи им больше ждать не стоит. Похлопав побратима по ладони, коей сжимает он ее плечо, отвечает ему северянка:

– Сделаем привал. Поедим – и путь продолжим. Огонь бы разжечь, да только все кругом либо снегом покрыто, либо льдом.

– Хватило с меня огня. Еды бы, да и довольно будет.

Отходит от нее Радомир, тяжело ногами перебирает и подходит ближе к одному из деревьев, чей изогнутый ствол выделяется среди пышных елей. Вздыбленные корни изгибаются над снегом, и, должно быть, под ними укрыться смог бы мелкий зверь, спасаясь от холода. Ренэйст замечает проем меж корней, что мог бы норкой послужить для зайца или лисы, и с печальной улыбкой вспоминает сон свой, в котором с Хэльвардом на охоту ходили. Лук бы ей и стрелы, да хоть веревку, чтобы силки сплести, и, может, смогла бы добыть для них свежее мясо. Пламени, созданного ведуном, хватило бы, чтобы пищу разогреть, и, ох, видят боги, как сильно хотела бы она сейчас съесть сочной, ароматной дичи! Как только вернутся в Чертог Зимы, тут же велит Ренэйст накормить их обоих так, чтобы с лавки тяжко подняться было. Запеченное ароматное мясо, фрукты и овощи из садов солнцерожденных, раскинутых по Дому Солнца, горячий хлеб, только принесенный из печи и тающий на языке. Все эти потрясающие яства будут запивать они пряным медом, столь любимым Ренэйст, и от одних только мыслей о подобном пиршестве рот ее полнится слюной.

Все, что есть у них сейчас, – это вяленое мясо и сушеные фрукты, прихваченные с корабля островитян. Их однообразный вкус уже не приносит никакой радости, только аппетит отбивает, но ничего другого нет. Уж лучше есть одно и то же, чем совершенно ничего не есть, в этом Рена тоже на опыте своем успела убедиться.

Да и разве подобные вещи сейчас должны ее волновать? Все, о чем она должна думать, так это о том, чтобы как можно скорее добраться до родных стен, пресечь смуту, что могла возникнуть между северянами. Отец гнева преисполнен, и зачастую ярость может закрыть собой мудрость, которой конунг обладает. Вернуть его на путь благоразумия дочь должна, убедиться, что никто больше не пострадает.

Выполнить свой долг перед родным краем и ведуном, с которым запястья резала. Как только достигнут они Чертога Зимы, Радомир и все солнцерожденные, которые пожелают отправиться с ним, смогут вернуться под солнечное небо их родных земель. Их путешествие будет окончено, и, Ренэйст надеется, все будет так, как и должно быть.

Подойдя к дереву, столь его заинтересовавшему, Радомир собирается было присесть на один из выпирающих корней, расположившись на нем для короткой трапезы, когда ощущает, как нечто обхватывает правую его ногу. И догадаться не успевает, как мир переворачивается, и все меняется местами. Небо оказывается вместо земли, а вот снег маячит где-то сверху, и все пожитки его падают из распахнутой котомки.

– Рена!..

Крик его, полный испуга, будоражит ее, вырывает из крепкой хватки собственных мыслей. Вздрогнув всем телом, словно бы от удара, Ренэйст оборачивается, желая найти его взглядом, и, охнув сдавленно, спешит к нему, пробираясь сквозь взрыхленные снежные курганы. Радомир покачивается, правая нога его попала в охотничьи силки, и теперь ведун слегка крутится в воздухе, дергаясь и пытаясь вырваться.

– Тише! – восклицает воительница, поднимая руки, перехватывает его за запястья, останавливая и поворачивая осторожно к себе лицом. – Это просто охотничьи силки. Нам это лишь на руку – значит, здесь кто-то охотится из Звездного Холма, и мы на верном пути.

– Хотел бы я разделить с тобой эту радостную новость, – ворчит Радомир, держась за нее крепко и смотря на перевернутое лицо Ренэйст, – да только вниз головой радость мне не особо дается!

– Спокойно. Сейчас я освобожу тебя.

Отпускает она его руки, отходя в сторону, запрокидывает голову и смотрит на ногу Радомира, затем на силки, и скользит взглядом по веревке, пытаясь найти, куда именно она ведет. Нужно найти место, где ловушка закреплена, чтобы освободить ведуна из ее плена. Ножа ни у нее, ни у Радомира нет – он оставил тот, что у них был, в своих старых сапогах в доме Мойры, поэтому единственный способ, который им доступен, – это развязать веревку. Вглядываясь в темноту, стараясь не упустить темную веревку, начинает она идти в сторону, слыша за собой взволнованный голос Радомира:

– Куда ты идешь?

– Хочу найти, где силки закрепили, чтобы снять тебя оттуда. Будь тише и жди меня.

Кажется, говорит он что-то еще – судя по всему, передразнивает последние ее слова, – но делает это так тихо, что Ренэйст не удается ничего расслышать. Она фыркает недовольно, глянув на него, после чего снова запрокидывает голову. Приходится протиснуться сквозь заледенелые кусты, и вскоре слышится ей тихий звон колокольчиков. Те привязаны к колышку совсем недалеко от ловушки, на котором держится сама веревка, перекинутая через одну из веток. Та еще даже льдом покрыться не успела, а это значит, что силки совсем недавно здесь установили.

Не может это не радовать. Безусловно, тревожит то, что могут встретиться они с недругом, но придется рискнуть. Своими силами добраться до Звездного Холма будет тяжело. Ренэйст всегда посещала его не одна, да и по уже знакомым всем тропам, а не бежала напролом через лес, ступив на берег за множество лиг до самого поселения. Но, если в ком и может Ренэйст быть уверена, так это в Олафе ярле и его сыновьях. Сам ярл – побратим отца ее и против него не пойдет, в то время как младший из шести сыновей правителя этих краев резал запястья с ней, и из любви к брату ни один из старших Ньяла ей не навредит.

Ей так сильно хочется верить, что все будет именно так.

Собирается было крикнуть Ренэйст, что нашла ловушку, чтобы немного успокоить взволнованного Радомира, но промолчать решает. Если силки эти вовсе не охотникам Звездного Холма принадлежат, то не стоит привлекать к себе лишнее внимание. Опустившись в снег на одно колено, непослушными пальцами пытается она развязать узел, затянутый так крепко, что справиться с ним оказывается не так-то просто. С ножом куда быстрее дело пошло бы, но тут своими силами обходиться приходится. Бормочет Белолунная проклятия себе под нос, ворчит недовольно, дергая сильнее, от чего звон колокольчиков звонче становится, и узел уже почти поддается ей, когда ощущает она прикосновение холодного металла к своей шее. Замерев, Ренэйст хмурится, скосив взгляд вниз, и замечает острие меча чуть ниже своего подбородка.

– Это не твои силки, – слышит она позади себя женский голос, – и не тебе забирать добычу.

Слышала она уже голос этот, очень много раз слышала. Все смотрит она на меч, приставленный к глотке, пытается вспомнить, кому этот голос принадлежит. И когда понимает, то все внутри нее леденеет куда сильнее, чем лес вокруг них.

Этого не может быть. Нет. Никаким образом это не могло произойти. Медленно разжимает она пальцы, оставляя в покое несчастный узел, и, чуть повернув голову, стараясь разглядеть женщину через плечо, Ренэйст спрашивает осипшим голосом:

– Хейд?

Исгерд ярл никаким образом не могла так быстро узнать о том, что корабль ее потоплен, нет. Никто из моряков не выжил, всех их поглотила холодная вода, и потому это просто невозможно. К тому же стала бы она отправлять сюда собственную дочь, причем в одиночку? Нет, Исгерд ярл не так проста, и потому это не может быть Хейд.

Что ей делать здесь? Зачем ставить силки на землях Звездного Холма? Бессмыслица, абсолютная бессмыслица, и поэтому отказывается Ренэйст в это верить.

Однако меч медленно убирают от ее шеи, и Белолунная слышит, как стоящая над ней женщина делает шаг назад. Она не говорит ничего, лишь стоит прямо позади нее, наверняка разглядывая пристально, а после спрашивает таким же осипшим голосом, как и у самой Волчицы:

– Ренэйст?

Медленно поднимается Белолунная на ноги, чувствуя, как от волнения колени подкашиваются, и оборачивается, глядя в зеленые глаза перед собой. Царапина на щеке, полученная во время спуска на щите, когда спасались они от тролля, зажила хорошо, оставив тонкий и добрый шрам. Хейд смотрит на нее так, словно бы одного из мертвых богов увидела, и не спешит использовать свой меч против нее. Вместо этого Ворона убирает его в ножны, все рассматривая потемневшее из-за солнечного света лицо Белолунной, и, сделав шаг ближе, качает головой, не веря в то, что видит.

– Сохрани меня Ньерд, это вправду ты?

Плотно сжав губы, Ренэйст смотрит на нее и кивает. Конунгова дочь ничего говорить не хочет, она не верит Хейд после всего, что удалось узнать о ее матери. Так и продолжают они стоять друг напротив друга, каждая мышца в теле северянки напрягается с такой силой, словно бы готовится лопнуть с мгновения на мгновение. Даже если нет у нее оружия, легкой добычей она не станет. До конца будет биться, сделает все, чтобы выжить, и тогда…

Хейд обнимает ее.

И заметить Ренэйст не успевает, как преодолевает Ворона расстояние между ними. Заключает Хейд ее в крепкие объятия, прижимая к себе, и утыкается носом в шею, пряча свое лицо. Кажется Ренэйст, словно бы слышит она, как Хейд всхлипывает, но этого же просто не может быть. Они никогда не были близки, они никогда не были подругами, и сейчас… Разве может подобным образом реагировать дочь Исгерд ярл на их встречу?

Изумленная и растерянная, осторожно кладет Ренэйст ладони на лопатки Вороны, отвечая на неожиданные эти объятия. Хейд продолжает обнимать ее так крепко, словно бы никого роднее нет у нее. На глаза луннорожденной наворачиваются слезы, она чувствует, как застывают те льдинками на ресницах, причиняя боль, и ничего сделать с этим не может. Осторожно отстранившись, Хейд обхватывает ладонями ее лицо, заглядывая в глаза и улыбаясь растерянно:

– Я не понимаю… Я думала, что ты мертва! На самом деле мы все считали, что ты погибла. Как ты здесь оказалась?

– Лучше ты мне ответь. Это мать послала тебя по наши души?

Вопрос заставляет Хейд вздрогнуть и оглянуться в испуге по сторонам, после чего она снова смотрит в глаза Ренэйст. На лице ее столь много эмоций, что и понять тяжело, что именно Ворона испытывает. Но, кажется, радость ее от встречи весьма искренняя. Ренэйст очень хотелось бы верить в то, что Хейд этому рада.

Свой вопрос Ворона задает едва ли не шепотом:

– Исгерд здесь?

Как давно Хейд стала называть ее по имени? Никогда ничего подобного не было, что же произошло, пока Ренэйст пыталась вернуться домой? Накрыв ладонями запястья Вороны, чьи руки до сих пор лежат у нее на щеках, Волчица прерывает это прикосновение, не сводя с Хейд выжидающего взгляда. Все ждет она подвоха, не верит, что встреча подобная может быть случайностью.

– Это ты мне ответь, Хейд. Что ты делаешь на землях Звездного Холма?

– Рассказ мой будет слишком долгим. Идем, нам лучше…

– Ренэ-э-э-э-эйст!

Вторя этому крику, имя ее отталкивается от ледяных стволов деревьев и словно бы звучит со всех сторон. Хейд тут же выхватывает меч из ножен, озираясь с опаской по сторонам, а сама Ренэйст едва ли не подпрыгивает.

Точно, Радомир! Она совсем о нем забыла!

– Что это было?

Развернувшись, хочет она вернуться к развязыванию узла, но Хейд, опередив ее, режет веревку мечом. Мгновение – и доносится до них грузный звук удара, словно бы что-то тяжелое падает в снег, а следом за ним – недовольная брань на языке солнцерожденных. Не глядя на Ворону, Ренэйст торопится вернуться обратно, к Радомиру, и Хейд спешит за ней, вряд ли понимая, что происходит.

– Мой спутник. Он попался в твои силки. Говори с ним на его языке, он солнцерожденный.

– Солнцерожденный?!

Радомира они находят все под тем же деревом; стоя на коленях, ведун ворчит недовольно, отряхиваясь от снега, и попутно пытается собрать обратно в котомку свои разбросанные вещи. Вскинув взгляд, желает высказать Радомир все свое недовольство, но лицо его искажается в то мгновение, когда за спиной Белолунной замечает солнцерожденный другую женщину.

– Ренэйст, – ровным и несколько грубым голосом спрашивает он, – кто это?

Прямо сейчас говорить о том, кем Хейд приходится Исгерд ярл, не стоит. Ренэйст даже думать не хочет, какой может быть реакция Радомира на подобную правду. Он и не видел ее никогда, да только уже ненавидит едва ли не сильнее самой луннорожденной. Не всегда может проявить ведун спокойствие, столь нужное для благополучного исхода, и до тех пор, пока Ренэйст не узнает, что Хейд делает в этих краях, Радомиру лучше оставаться в неведении. Оборачивается Ренэйст через плечо, смотрит на Хейд, чуть сощурив глаза, и отвечает:

– Ее зовут Хейд. Вместе мы проходили испытание и были в набеге на ваши земли.

Ворона изгибает брови, глядя на ведуна, вставшего на ноги и покрытого снегом. Радомир смотрит на нее в ответ и кривит лицо, ничего не сказав. Все происходящее его тревожит, и появление другой луннорожденной совсем не помогает ему чувствовать себя спокойно. Хейд такой неожиданный союз удивляет, представить ей сложно, через что они должны были пройти, чтобы его образовать. Смотрит на них внимательно, губы поджав, и, дождавшись, когда подойдет солнцерожденный ближе, словно бы хочет что-то сказать, но молчит. Открывает и закрывает рот, поджимает губы и отводит взгляд. У нее слишком много вопросов, и Ренэйст не намерена на них сейчас отвечать.

– Мы голодны, – говорит конунгова дочь, привлекая внимание исключительно к себе. – Ты можешь довести нас до Звездного Холма?

– Идемте за мной. До Звездного Холма отсюда далеко, да и на своих двоих тяжко идти. Я живу неподалеку, уж лучше добраться до моего жилища.

Живет недалеко? Ренэйст все понять не может, что же Хейд делает здесь, так далеко не то что от Трех Сестер, но и от Чертога Зимы. Что же, когда они дойдут до места, где она сейчас живет, Вороне не удастся упорхнуть от ответов. Смотрит Ренэйст на Радомира, кивает ему едва заметно, знак подавая, что все в порядке, после чего переводит взгляд голубых глаз на Хейд:

– Веди нас.

Ворона ведет их через лес, и в нем она ориентируется куда лучше, чем уставшие путники. Уже долгое время она здесь охотится, и вопросов от этого у Белой Волчицы становится только больше. Она не знает, может ли доверять Хейд, ведь матери ее уж точно никакой веры нет. Испуг Вороны при имени ярла островов был весьма очевидным, но искренним ли? Слишком много вопросов, и ничуть не меньше подозрений. Ренэйст хотелось бы вернуться в то время, когда все было просто и ясно, делилось лишь на черное и белое. Когда доверять можно было всем, кто подле тебя, не думать больше ни о чем, кроме того, как оправдать надежды своего родителя.

Где же то время, когда все, чего она хотела, это соответствовать славе своего рода? Теперь слишком много рухнуло на ее плечи, слишком много зависит от принятых ею решений. И ведь она даже не стала еще следующим правителем. Что будет, когда Ренэйст займет место отца? Когда от принятых ею решений будут зависеть не только ее, но и чужие жизни? За время путешествия Ренэйст ответственность несла лишь за себя и Радомира, и то это было невероятно тяжко.

Сможет ли она нести ответственность за жизни всех луннорожденных, что присягнут ей в верности?

Тяжелые эти мысли полностью поглощают Ренэйст, и она затихает, следуя за Хейд. Идущий позади Радомир оглядывается с тревогой по сторонам, мучается от странного чувства, словно бы за ними кто-то следит. В один момент на ветке дерева, под которым они проходят, ведун замечает птицу. Черный ворон пристально наблюдает за ними, слегка склоняет голову вбок, словно бы пытаясь рассмотреть как можно лучше. Не отличаются подобным вниманием обычные птицы, и оттого становится только тревожнее ведуну.

Птичьими глазами смотрит на них кто-то другой.

Впереди, между деревьев, маячит невысокое здание. Ренэйст всматривается в него, выглядывая из-за плеча Вороны, и, изогнув удивленно брови, смотрит на затылок Хейд:

– Охотничий дом ярла?

Не глядя на нее, Хейд кивает:

– Когда я переступила порог Звездного Холма, Сигрун выслушала меня. Я думала, она прогонит, но вместо этого велела остаться в охотничьем доме за пределами Холма, пока ярл и его сыновья не вернутся домой. Для меня это было лучшим решением. Мне не хотелось жить среди людей, видящих во мне врага, но и назад вернуться я не могла. Я слышала, что Сигрун мудра, но почувствовала это на себе.

Сигрун Ринддоттир знакома Ренэйст. Невеста Ингве, старшего сына Олафа ярла и будущего правителя Звездного Холма, слыла сильнейшей воительницей своего поколения, прошедшей испытание наравне со своим женихом. Ее называют валькирией, ведь носит она имя одной из крылатых воительниц Одина. Быть может, и она бы отправлялась с ними в набеги, но во время испытания получила сильную рану, раздробив кость в ноге. Та зажила, да только Сигрун стала хромать и потому не могла больше сражаться так хорошо, как раньше. Ренэйст нравилось проводить с ней время, когда она ребенком гостила у побратима отца. Сигрун, чья мудрость столь впечатлила Олафа, что в свое отсутствие ярл стал назначать возлюбленную сына главной в своем чертоге, была добра к ней и всегда говорила, что Ренэйст не стоит бояться грядущего.

Было бы приятно увидеть ее снова. Быть может, они встретятся, если Ренэйст захочет все же дойти до Звездного Холма.

Из крытого загона, расположенного под боком охотничьего дома, доносится лошадиное ржание. Хейд подходит к двери и отворяет ее, приглашая их жестом войти внутрь. В стенах дома хорошо натоплено, в очаге горит огонь, и Ренэйст ахает восторженно, чувствуя, как тепло колет щеки. О, как хорошо оказаться в тепле! Раньше и не замечала она, как холодно в родных краях, а теперь сталкивается с этим после того, как провела долгое время в совершенно других землях. Ведун, вошедший следом, и сам стонет. Скинув со спины свою котомку, он стремительным шагом направляется к очагу, встав на колени и протянув к нему озябшие руки. Над пламенем расположен котелок, от которого поднимается потрясающий аромат.

– Я готовила еду, когда услышала звон колокольчиков, означающий, что кто-то попался в силки. В землях Звездного Холма на удивление много лис, и я поспешила забрать добычу до того, как те решат ею поживиться. Часто и сами лисы попадают в мои силки, но уж такую лису я увидеть не ожидала.

Усмехается она, и Радомир вскидывает на нее недовольный взгляд, снимая теплый меховой плащ, который в жарком доме становится лишним. Ренэйст присоединяется к нему, опускаясь на пол возле огня, и вздыхает, растирая дрожащие руки, покрасневшие на морозе.

– Ты накормишь нас?

– Конечно.

Хейд подходит к ним, держа в руках три миски и деревянные ложки. Открыв крышку котелка, Ворона помешивает ароматный бульон, который разливает по мискам, вручая две из них своим гостям. Оба набрасываются с жадностью на горячую еду, а она, сев рядом с Ренэйст, все смотрит на нее, не в силах поверить, что луннорожденная действительно сейчас рядом.

Если она жива, то все планы матери сложатся совсем не так, как ярлу хотелось. Теперь, когда в Чертог Зимы вернется истинная наследница рода Волка, распрям настанет конец. Хочется верить в это, ведь, когда Хейд покидала Чертог Зимы, все было не так ужасно, как можно было бы подумать. Но знает она, на что способна собственная мать. Исгерд коварна и хитра, она отравит своими умыслами любого, кто помешает ей.

Это случилось с Эгиллом, отцом Хейд, и это же случилось с Ганнаром. Исгерд ни перед чем не остановится до тех пор, пока все не будет так, как она того желает. И поэтому Ренэйст нужно как можно скорее вернуться в Чертог Зимы, показать, что она жива и готова занять место отца.

От мысли о конунге Хейд хмурится, отвернувшись от воительницы и глядя на пламя, пляшущее перед самыми их ногами. Ренэйст не знает ничего из того, что случилось за время ее отсутствия, и смерть отца для нее до сих пор неведома. Должна ли Хейд стать той, кто расскажет ей правду обо всем, что случилось? Поверит ли Ренэйст ее словам? Так сильно Хейд похожа внешне на свою мать, что кажется всем, словно бы и внутри она такая же, как Исгерд ярл. Видимо, проклятье это останется с ней на всю жизнь, и, даже умирая, будет видеть она лицо матери, глядя на собственное отражение.

Мысли эти уж точно радовать не могут. Быть может, другим детям и в радость на своих родителей быть похожими, но уж точно не Хейд. Вновь думает она о том, какой бы жизнь ее быть могла, если бы только отец не умер. Хочется верить ей, что если бы Эгилл ярл был жив, он бы любил ее, единственную свою дочь.

Радомир свою еду съедает первым. Он выдыхает тяжело, ощущая, как бульон греет его изнутри, и прикрывает глаза, поставив пустую миску возле себя. Думает ведун о том, хочет ли съесть еще, но решает повременить с этим. Вместо этого принимается он рассматривать не только убранство дома, но и девушку, которую столь неожиданно встретили они в этом лесу. Та совершенно не похожа на Мойру, которая и сама не так давно встретилась на их пути. Мыслями вновь оказывается он в покосившемся каменном доме, затаившемся среди гор, и думает о том, как там Мойра.

Ведун помнит о своем обещании, которое дал ей. И он о нем не забудет.

Едят они в полной тишине, ничего не сказав друг другу. Справившись с бульоном, Ренэйст ставит свою пустую миску сверху миски Радомира и переводит взгляд на Хейд; та так и не притронулась к еде. Волнуется? Разве есть повод для беспокойства? Не считая того, что северянка, которую считали погибшей в крушении, оказалась жива и намеревается вернуться домой. Да и то, что такого в том, что Ренэйст хочет оказаться в родных стенах? Ей там самое место, и семья ее знать должна, что она жива.

Мать, наверное, места себе не находит, смерть младшей дочери стала для нее самым настоящим ударом. Йорунн похоронила Хэльварда, а затем и ее, считая, что младшая дочь отправилась к праотцам. Ренэйст должна позаботиться о ней, дать понять, что все хорошо. Что больше ничего ужасного не произойдет, потому что она будет рядом.

Они молчат еще некоторое время, после чего Ренэйст переводит вновь внимательный взгляд на Хейд, которая, почувствовав это, поднимает голову, смотря Белолунной прямо в глаза. Ворона словно нервничает, ей все чудится, что рядом с ней сидит мертвец, а вовсе не Ренэйст, которую она знает. Да и не выглядит Белолунная знакомо. Волосы обстрижены, кожа темна, но больше всего изменились глаза. Есть в них что-то, чего во взгляде Ренэйст никогда не было, и Хейд никак понять не может, что именно.

Плаванье это их всех изменило. Сломало и выплюнуло, как обломки корабля.

– Что с тобой случилось? – спрашивает Ворона.

– Нет. Сначала ты расскажешь мне, что случилось после того, как я пропала.

Но Хейд лишь качает головой, подняв на нее взгляд зеленых глаз:

– Поверь, после того, что я расскажу тебе, ты вряд ли сможешь сказать хоть что-то о произошедшем с тобой. Поэтому я бы хотела, чтобы ты сначала поведала обо всем, что случилось с тобой.

Такой ответ Ренэйст вовсе не нравится. Что такого могло произойти дома, что Хейд не хочет рассказывать об этом? Да, понимает она, что родные ее и похоронить могли, решив, что она утонула, но эта мысль у Ренэйст с самого пробуждения на песчаном берегу, все время рядом, и потому больше она ее не страшит. Потому северянка уверена, что ничего больше не могло случиться такого, с чем не сможет она справиться. Ренэйст смотрит на Радомира, но тот лишь пожимает плечами, не зная, что и сказать. Это уже ей принимать решение, стоит ли рассказывать хоть что-то из того, через что они прошли.

Сделав глубокий вдох, Ренэйст снова смотрит на Хейд. Изменилось в ней что-то, словно бы и не столь нелюдимой да несчастной она выглядит. Признаться, приятно видеть подобные перемены в дочери Исгерд. Быть может, они смогли бы стать подругами, если бы Хейд не была все время ядовитой и хмурой. Правда, теперь Ренэйст понимает, что во многом подобное поведение Хейд зависело лишь от матери. Изменилась ли она сама после того, как разлучилась с родителями?

Ворона все ждет, даже и не моргает, смотря на нее внимательно. Черты ее лица становятся резкими и грубоватыми, когда Хейд крепче стискивает челюсти. Все ждет, что не проявят к ней доверия, не захотят рассказывать что-то подобное. Даже и не знает она, что у Ренэйст повод есть не доверять ей после всего, с чем она столкнулась по вине ярла архипелага.

И тогда Ренэйст рассказывает ей все. Рассказывает о том, как они с Радомиром очнулись на песчаном берегу, как резали запястья и какие клятвы друг другу они дали. Рассказывает о том, как их поймали янычары, как привезли в Алтын-Куле и разлучили. Ренэйст рассказывает о своей жизни в гареме, об опасности выхода за его стены из-за прихоти султана, и в эти моменты лицо ее кривит от отвращения. Но каждый раз, когда воспоминаниями она возвращается к Танальдиз, едва уловимая улыбка касается самых уголков губ. Легкая тоска сжимает сердце при мысли о Венценосной. Цела ли она после всего, что произошло после их побега? В рассказе своем постепенно подходит Белолунная к объятому пламенем дворцу, и здесь уже Радомир присоединяется, повествуя о том, что было в тот самый момент среди янычар, как Касим повел их в бой против тирании ужасного их правителя. Вдвоем рассказывают они о сложном своем путешествии сквозь пустыню по Золотой Дороге, коротко говорят о знакомстве с Мойрой и том, как вышли в Дениз Кенар.

На этих словах Ренэйст как-то нехотя замолкает, насторожившись и думая о том, стоит ли рассказывать Хейд, что было дальше. Но Ворона смотрит внимательно, слушает, не перебивая, и всем своим видом показывает, что знать хочет, к чему все это их привело. Молчание затягивается, и, приподняв брови, Хейд все же спрашивает:

– Что же было дальше?

– А дальше, – Ренэйст переводит взгляд на свои руки, – мы нашли корабль, о котором говорила Мойра.

И тогда Белолунная рассказывает все до конца. О том, кому этот кнорр принадлежал. О том обращении, которое они получили на нем, и о том, какая судьба постигла всех, кто на этом корабле был. Ренэйст рассказывает Хейд все, после чего смотрит ей в глаза, ожидая, что та ответит.

Но на лице Вороны – искреннее изумление. Медленно качает она головой, словно бы не веря в то, что Ренэйст рассказала ей, и запускает пальцы в черные волосы, зачесывая их назад. Волчица даже услышать может, как внутри головы мысли Хейд пляшут тревожным хороводом, силясь задушить ее своим беспокойством.

– Я не понимаю. Я не понимаю, что там делать нашему кораблю? Мать никогда не рассказывала мне ни о чем подобном, я и подумать не могла, что в таком месте может быть не то что порт, а хотя бы отголосок жизни! Мы видели земли Заката, когда плыли в сторону юга, но я и подумать не могла ни о чем подобном. Выходит, моя мать все знала. Но как давно? И почему она держала это в тайне?

– Ты хочешь, чтобы я ответила тебе на вопросы, ответы на которые я хотела получить от тебя?

Видит Ренэйст – Хейд не врет. Она ничего не знала о помыслах своей матери, и о том, какие цели Исгерд ярл преследует, ей неведомо. Наверняка преданной чувствует она себя, и Белолунная хмурится, ощущая, как начинает от всех этих мыслей болеть голова. Что же им делать дальше? Рассчитывала конунгова дочь на то, что разговор с Хейд прояснит хоть что-то, но он, наоборот, лишь сильнее путает.

Значит, Исгерд ярл совершенно никому не доверяет, даже собственной дочери, и потому про ее планы никому не известно. Что же, придется действовать по наитию, узнавая все самостоятельно. Столкнувшись с подобным предательством, Ренэйст не собирается оставлять все на самотек, нет, она сделает все, чтобы ничего из задуманного ярлом не исполнилось. Совладав со своими эмоциями, сделав глубокий вдох, потянув воздух носом, Ренэйст выдыхает через рот и смотрит внимательно на свою собеседницу.

– Я рассказала тебе обо всем, с чем нам пришлось столкнуться за время этого путешествия. Теперь твоя очередь рассказать мне, что случилось в Чертоге Зимы, пока меня не было рядом.

Замявшись, Хейд смотрит на нее с сомнением. Ей совсем не хочется ничего говорить, но ведь уговор есть уговор, и следовать своему слову придется. Ворона вдыхает как можно глубже, после чего начинает свое повествование.

Ренэйст словно бьют чем-то тяжелым, когда говорит наследница островов о том, что отца ее нет в живых. Конунг мертв? Как же так? Когда луннорожденная видела отца в последний раз, он был здоров, как бык, и ничего не могло с ним произойти, ведь так? Неужели смерть дочери столь сильно подкосила его, что Ганнар конунг покинул мир вслед за ней? Нет, нет. Нет. Это не может быть правдой, она не хочет в это верить! Она обнимает себя за плечи слабыми руками и молчит, неотрывно глядя на пламя в очаге.

Но Ворона продолжает говорить, и с каждым сказанным ею словом, с каждой новой деталью этой истории Ренэйст становится только хуже. Она отказывается верить, качает головой и едва ли не зажимает уши ладонями, лишь бы кошмар этот прекратился. Когда же Хейд говорит о том, что Исгерд хотела подложить ее под Хакона…

И не помнит Ренэйст, как, схватив обе миски, с силой бросает их об пол, и глиняная посуда разлетается на куски. Волчица дышит тяжело, дрожит от гнева, и с каждым жарким ее выдохом прилипшие к губам белые волосы покачиваются слегка. Не ожидая подобного проявления гнева, Хейд замолкает и продолжает говорить уже осторожнее. Она рассказывает Ренэйст о том, что пыталась сделать с собой, и заканчивает свой рассказ на разговоре с Ньялом.

– После всего произошедшего он сказал мне, что Звездный Холм даст мне свою защиту. И я сбежала, не желая быть игрушкой в ее коварных играх. С тех самых пор я ничего не знаю о том, что происходит в Чертоге Зимы. Мне нет смысла лгать тебе, Ренэйст. Я говорю чистую правду.

Точно ли? Быть может, это очередной хитрый план, и Исгерд ярл велела Хейд сказать все это. Одна лишь новость о том, что Руна, оказывается, носит ребенка Витарра, кажется просто невероятной. Правда, одного лишь взгляда на напряженное лицо Вороны достаточно, чтобы понять – Хейд не лжет. Она молчит, ждет, что же Ренэйст скажет в ответ на ее тираду, а Белолунная и не знает, что ответить.

– Ренэйст, – слышит она голос Радомира, – ты плачешь.

Прикоснувшись рукой к своему лицу, луннорожденная с безразличным удивлением ощущает влагу на кончиках пальцев. Плачет, и в самом деле. Слез становится только больше, Ренэйст за ними и не видит ничего. Она закрывает лицо ладонями и тихо всхлипывает, позволив эмоциям взять над собой верх. И не замечает северянка, сколь долго длится плач ее, но, совладав с собой, поднимает взгляд, выровнять дыхание пытаясь. Хейд кладет руку на ее плечо, смотрит с тревогой и спрашивает тихо:

– Ты в порядке?

Нет. Нет, она вовсе не в порядке, но сейчас ей нужно думать о других вещах. Если отец мертв, а в Чертоге Зимы раздор из-за того, кому быть следующим конунгом, то она должна вернуться назад еще быстрее. Ренэйст должна занять трон Покорителя, стать правителем, которым ее учили быть. Если бы она не пропала, то ничего не случилось бы, потому сейчас Ренэйст должна положить конец этому раздору.

Исходя из слов Хейд, ее матери удалось весьма серьезно настроить северян друг против друга. Быть может, Ренэйст даже не стоит надеяться, что одного только ее возвращения достаточно будет для того, чтобы все исправить.

Стерев рукавом слезы, Ренэйст поднимается на ноги, и осколок глиняной миски хрустит под ее сапогом. Полна решимости она и тревожных мыслей о том, сколь мало у нее времени, для того чтобы повлиять на ход событий. Радомир поднимается следом за ней, не дождавшись даже, когда Ренэйст что-то скажет, и она знает – готов он отправиться в путь в любое мгновение. Они оба смотрят на Хейд, и Ворона смотрит на них в ответ с тревогой, продолжая сидеть подле очага.

– Мы должны немедленно вернуться в Чертог Зимы, – обращается к ней Ренэйст. – Необходимо как можно скорее исправить то, что сделала с нашим народом твоя мать. Помоги нам добраться до моей родины, Хейд. Я понимаю, что ты бежала, желая спасти себя, но сейчас только ты можешь помочь нам. Если мы пойдем к Звездному Холму, то только время потеряем, а его у нас и без того не слишком много.

Хейд морщится; мысль о необходимости вернуться обратно, туда, где сможет она встретиться с матерью, ее не радует совершенно. Но слова Ренэйст правдивы – времени у них немного, а если они выдвинутся к Звездному Холму, то, кто знает, успеют ли они до того, как в Чертоге Зимы случится самая настоящая трагедия. Ей самой больше нечего бояться, так ведь? Ньял сказал, что защитит ее, и, будучи под защитой Олафа ярла, Хейд больше не должна бояться своей матери. Да и присутствия Ренэйст ведь должно быть более чем достаточно для ее безопасности, ведь так? Вдохнув глубоко, Ворона поднимается на ноги, встав подле них.

– Мне вовсе не хочется возвращаться в Чертог Зимы, – признается она, – но я помогу. Идем.

Они тушат пламя в очаге и, покинув охотничий дом, уходят в конюшню. Лишь в двух загонах есть лошади, и в одном из коней узнает Ренэйст скакуна Ньяла. Подойдя ближе, она нежно оглаживает лошадиную голову ладонями, с тоской думая о том, что ее собственную кобылку наверняка убили, следуя похоронной традиции. Ох, бедняжка. Она ведь вовсе не виновата в том, что все вышло подобным образом.

– Сигрун позволила тебе оставить коня Ньяла, да еще и другого жеребца дала?

– Я сказала, что пообещала Ньялу позаботиться о коне до его возвращения, и потому не оставила его в Звездном Холме. Как-то во время охоты я ушла достаточно далеко от охотничьего дома, и, воспользовавшись случаем, зашла к ним за запасами. Тогда Сигрун велела выдать мне другого коня, чтобы я убралась как можно скорее.

Вдвоем они подготавливают лошадей к долгой дороге, пока Радомир стоит в стороне, поглядывая на животных недоверчиво. Он бы лучше на своих двоих весь этот путь проделал, чем вот так, на их спинах! Фыркает недовольно, рассматривая мощные копыта, и подходить ближе не хочет. В Большеречье видел он лошадей, с их помощью вспахивали поля, да княжьи воины проезжали, дань собирая. Сам ведун никогда верхом не ездил, да и не хочет. Только вот нет у него выбора, и приходится смиренно выйти из конюшни, когда северянки, снарядив лошадей, выходят за ворота.

Хейд вскакивает в седло к скакуну, что принадлежит Ньялу, в то время как Ренэйст достается безымянный конь. Устроившись в седле удобнее, она берет в руки поводья и оглядывается, взглядом пытаясь найти Радомира. Тот стоит в стороне, смотрит на лошадей с опаской, и северянка протягивает ему руку:

– Взбирайся. Поедешь со мной.

Без особого восторга подойдя ближе, кривится ведун, покосившись недоверчиво на скакуна, вслед за чем, взявшись за руку посестры, нехотя взбирается на конскую спину позади нее, вцепившись обеими руками в ее стан. Как же здесь высоко! Радомир закрывает глаза, прижавшись лбом к плечу Ренэйст, и говорит едва слышно:

– Если я упаду с этого зверя, то никогда тебя не прощу. Ты слышишь?

Ренэйст смеется тихо, похлопав его по руке:

– Слышу. Не хочешь упасть – держись за меня как можно крепче.

Слабое утешение, словно бы он и так держится за нее недостаточно крепко. Радомир фыркает недовольно и сжимает Ренэйст в своих руках так, что у луннорожденной и кости хрустеть начинают. Ей приходится совсем немного ослабить его хватку, для того чтобы вновь вернуть себе возможность дышать, и перехватить поводья покрепче. Посмотрев на Хейд, Ренэйст кивает, показывая, что они готовы, и Ворона бьет своего скакуна пятками по бокам.

Кони срываются с места, копытами поднимая белые столпы снега, начиная последнюю часть тяжелого путешествия, ведущего Ренэйст к ее предназначению.

Глава 8. Мгновения тепла

Ренэйст понимает: они почти на месте, еще до того, как явно становится, что они ступили на земли ее рода. Все предстает таким родным и знакомым, и груз с плеч падает такой, словно бы тащила она на себе самую высокую гору, что только есть в этих местах. Вместе с радостью, однако, приходит и печаль. Как долго ее здесь не было! И теперь, зная обо всем, что произошло, Ренэйст тоскует только сильней. Отцу уже не суждено узнать, что дочь его вернулась назад, целая и невредимая. Он погиб, обвиняя себя в том, что не смог ее уберечь, и есть ли участь более печальная для подобного воителя, чем эта?

И все же не может поверить она, что Ганнар Покоритель умер от тоски. Помнит она, как погиб Эгилл ярл, отец Хейд; тот был отравлен, и пусть всем ясно, чья в том вина, никто вслух об этом не говорит. Коль так, почему бы Исгерд не «помочь» и конунгу расстаться с жизнью?

Если выяснится, что это и правда работа Исгерд… Что же, Волки умеют мстить ничуть не хуже.

Крепче сжимая поводья, луннорожденная слегка поворачивает голову, через плечо глядя на ведуна. Тот держится за нее так, словно бы, если выпустит из своих рук, непременно упадет. Почувствовав ее взгляд, Радомир открывает глаза и смотрит на нее в ответ, показывая, что слушает.

– Мы почти приехали, – говорит она ему, – я узнаю эти места.

Он кивает, и ей кажется, что делает Радомир это с огромным облегчением; ему хочется как можно скорее слезть с конской спины и больше никогда не ездить верхом. Ренэйст улыбается слегка и вновь смотрит перед собой, подгоняя коня. Хейд скачет впереди, Ренэйст видит ее спину и развевающийся во время скачки черный плащ. Сквозь снег и заледенелый лес мчат они галопом, и ощущение это опьяняет.

Гладкая поверхность озера мелькает между деревьев. Ренэйст замечает ее краем глаза и тянет поводья так резко, что конь встает на дыбы. Едва не выпавший из седла Радомир вскрикивает и цепляется за нее только сильнее:

– Ренэйст!

Он бранит девушку, но она не слушает. Развернув коня, северянка направляет его в сторону озера. Словно вдалеке звучит голос зовущей ее Хейд, но сейчас ничто больше не имеет значения. Выйдя из-за деревьев, Ренэйст останавливает коня на самом краю леса, с тревогой вглядываясь в отражающую лунный свет поверхность Зеркала Вар.

Здесь все началось. Она сделала полный круг и вернулась туда, куда никогда больше не хотела приходить.

Озеро абсолютно гладкое.

Словно бы не тонул в нем Хэльвард.

Словно бы сама Ренэйст едва не угодила в его воды, спасаясь от тролля во время испытания.

Оно шепчет и манит, конь беспокойно бьет копытом снег, силясь сорваться с места и сбежать как можно дальше.

Поравнявшись с Белой Волчицей, Хейд с тревогой вглядывается в лицо ее, сосредоточенное и холодное. Ренэйст ничего не говорит, и тогда Ворона переводит взгляд на озеро:

– Почему ты остановилась?

Ренэйст кусает губы изнутри, закрывает глаза и медленно выдыхает носом.

– Я не была здесь очень долго. Признаться, и не хотела бы быть, но это место… словно бы зовет меня. Я не могла не остановиться.

– Это ведь здесь твой брат…

Ренэйст не позволяет ей договорить. Она кивает резко головой, соглашаясь, и Хейд замолкает. Радомир, не понимающий, что происходит, хмурит брови и переводит тяжелый взгляд с одной северянки на другую. Только вот хватает ему тактичности промолчать, пусть вопрос так и пляшет на его языке.

Ее брат здесь что?

Они стоят еще несколько долгих мгновений, кажущихся самой настоящей вечностью. Ренэйст чудится, словно бы в самом центре озера с другой стороны льда появляется отпечаток детской ладони, и, ахнув, торопливо разворачивает она своего коня, бросив в сторону Хейд:

– Едем дальше.

Всадники продолжают свой путь, и Ренэйст больше не смотрит на озеро.

Нет, Хэльвард. Время встречи еще не настало.

От Зеркала Вар до Чертога Зимы рукой подать. Ренэйст ощущает, как внутри нее все клокочет от восторга и страха. Она дома! Она почти дома! Сколь долгим был этот путь, сколь болезненным и полным муки! Никогда больше не хочет она сталкиваться с чем-то подобным, достаточно и одного путешествия.

Впереди, между деревьев, замечает она родные ворота. Сердце бьется так сильно, что за стуком его она ничего и не слышит больше. Ренэйст загоняет несчастную лошадь, бьет каблуками по бокам снова и снова, заставляя бежать на пределе возможностей. Чудится ей, словно бы Радомир что-то кричит, только не слышит северянка, слушать не хочет. Все нутро ее тянется к родному дому, ничего другого не видит Ренэйст перед собой. Хейд остается где-то позади, но ее это вовсе не тревожит.

Все, чего она только желала, совсем близко.

Ренэйст останавливает коня перед самыми вратами Чертога Зимы, так близко, что животное бьет по деревянным створкам передними копытами. Конь танцует на задних ногах, кружится на месте, а Радомир кричит только громче, руками обхватив крепко ее торс. Заставив лошадь чуть успокоиться, Ренэйст, силясь унять дрожь в теле, хлопает бедолагу по шее ладонью, показывая, что все хорошо.

Она не спит? Сейчас она под родными стенами? Будучи ребенком, неразумным щенком, Ренэйст только и хотела, что покинуть их, увидеть мир, а теперь может думать лишь о том, чтобы скорее вернуться обратно. Судьба столь непостижима, никогда не знаешь, как именно она поведет себя с тобой. Белолунная молит всех богов о том, чтобы испытания ее закончились сразу же, как только она переступит через порог Чертога Зимы.

– Кого там тролли принесли?! – доносится сверху голос одного из стражников, охраняющих ворота.

Они не узнают ее, да и не должны, учитывая, что дома Ренэйст уже похоронили. Белая Волчица заставляет лошадь немного отойти назад, чтобы стражникам было ее видно, и, подняв на них взгляд, восклицает яростно:

– Дочь вашего конунга вернулась домой! Открывайте ворота и сообщите всем – Ренэйст Йорунндоттир из рода Волка жива!

Пролетевшая над их головами ворона каркает звонко, словно бы силясь разнести по округе эту весть. Дочь рода Волка жива и вернулась домой.

– Как ты чувствуешь себя?

Вздрогнув, Руна вскидывает голову, смотря на подошедшую к ней женщину, и инстинктивно обхватывает руками свой живот, силясь его скрыть. Чувствуя беспокойство матери, Эйнар толкается с силой, ударив куда-то под ребра, и Руна морщится против воли, опуская голову, отчего рыжие волосы закрывают ее лицо. Кюна тут же опускается подле нее на колени, смотрит с тревогой и спрашивает тихо:

– Ребенок?

Руна уже на сносях. Не так долго осталось до того момента, когда она явит свое дитя на свет. Переживает Йорунн, убирает осторожно рыжие пряди в сторону самыми кончиками пальцев, и, почувствовав прикосновение, Руна поднимает на нее тяжелый взгляд карих глаз. Покачав головой, медленно выпрямляется она, вновь оглаживая ладонями надутый живот поверх темно-коричневого платья.

– С ним все хорошо, кюна. Вы просто меня испугали.

– Прости, я вовсе не хотела этого. Лишь хотела узнать, как ты себя чувствуешь.

Руна все еще смотрит настороженно, словно бы ждет подвоха, но улыбается сдержанно. Кюна никогда не относилась к ней плохо, даже когда считала, что она носит ребенка от ее супруга, и у Руны нет повода бояться ее или считать, словно бы она постарается ей навредить. Только вот страх, в котором жила она долгое время, все никак не желает ее покидать. Все ждет Руна, словно бы беда произойдет, и не знает, откуда ее ждать.

Видение, что посетило их с сестрой, все стоит у нее перед глазами. Она хочет верить, что ведуньи ошибаются.

Но напряжение между ней и Йорунн никуда не исчезает, да и вряд ли исчезнет. Слишком долго они относились холодно друг к другу. Как бы отношение кюны ни изменилось в связи с тем, что ее единственный ребенок любит Руну, которая носит его дитя, они просто не смогут примириться. По крайней мере, уж точно не так скоро, как им обеим хотелось бы.

Йорунн смотрит на нее внимательно, робко протягивая руку, и спрашивает едва ли не шепотом:

– Могу ли я?..

Ей бы не хотелось, чтобы другие люди трогали ее живот. До этого Руна могла позволить это только Витарру, да и Саге, но сестру она видела за время беременности лишь раз. Поэтому несколько долгих мгновений она молчит, а после кивает, поднимая руки выше, укладывая их под грудью, тем самым позволяя кюне прикасаться к животу. Узкая ладонь накрывает его трепетно, оглаживает бережно, и ребенок в чреве отдается точным ударом, сильным и решительным. Кюна вздрагивает, и обе они громко охают, после чего начинают смеяться тихо. Йорунн продолжает гладить ей живот:

– Настоящий воин растет внутри тебя. Вельва ведь предсказала тебе сына?

– Я и сама это знала, – отвечает тихо Руна, – что сын у нас будет. Но я не хочу, чтобы Эйнар был воином, совсем другую судьбу я для него вижу. Скальдом бы ему быть, но, безусловно, он сам выберет свой путь, когда родится на этот свет. Я постараюсь, чтобы любые дороги были ему открыты.

Йорунн хмурится невольно. Чтобы в роду конунгов, мудрых правителей и воителей, да и скальд? Но разве может она идти против их воли? Своих детей Йорунн не сберегла, поэтому не ей давать советы. Из троих детей остался у нее только Витарр, и уж вряд ли можно сказать, что ее заслуга в том, каким он вырос. Если бы не Ульф, то и его бы не было у нее.

Молчание между ними затягивается, становится тревожным. Ерзает Руна, силится отодвинуться, прервать прикосновение. Убирает Йорунн руку, складывает на коленях, и Руна выдыхает облегченно, не чувствуя былого напряжения. Совсем спокойно ей станет, когда кюна оставит ее одну. Наедине с собственными мыслями чувствует она себя куда безопаснее и потому ждет, когда же владычице надоест находиться подле нее.

Но Йорунн не уходит. Вместо этого, не глядя на Руну, кюна нарушает возникшее между ними молчание:

– Прости меня.

Изумленная, оборачивается она, впиваясь в лицо правительницы взглядом, полным удивления. Даже рот приоткрывает, и губы ее дрожать начинают, когда пытается понять она, что должна ответить. Перед ней извинились? Или же это лишь обман, насмешка над самой собой, услышанная от страха, толику которого испытывает она подле этой женщины?

– Ч-что?..

Йорунн смотрит прямо на нее своими голубыми глазами, и Руне становится еще больше не по себе. Кюна бережно перехватывает ее руку, обхватив ту своими ладонями, и прикосновения ее кожу обжигают.

– Я сказала, что прошу тебя простить меня. Руна, я была несправедлива к тебе, и мне стоило отнестись к тебе с бо́льшим пониманием и состраданием и с самого начала принять твою сторону. Гибель Хэльварда разбила мне сердце, сделала меня бездушной, и оттого была я не только плохой матерью, но и слабой женщиной, неспособной увидеть боль, которую испытывают другие. Мне представить сложно, что вы оба испытывали все это время. Через что тебе пришлось пройти, говоря всем, что ты беременна от моего мужа. И потому я прошу простить меня, Руна, за всю ту боль, что ты испытала.

Руна смотрит на нее, и на лице ее нет ни единой эмоции. По щекам, покрытым веснушками, медленно стекают слезы, и отворачивается она торопливо, пытаясь скрыть свою слабость. Так тяжело и больно было ей все это время, униженной и ненавидимой всеми, кто живет в Чертоге Зимы. С какой же легкостью поверили они в ту ложь, которую придумали они с Витарром, желая защитить свое дитя. И теперь, когда правда стала известна, никто даже и не извинился перед ней за все те презрительные взгляды и злые слова, которые они говорили ей.

Кюна никогда ее не оскорбляла. Смотрела с тоской и обидой, но разве иначе может смотреть оскорбленная жена?

Руна боялась ее, но никогда ни в чем не винила.

– Вам не нужно извиняться, – отвечает она шепотом, дрожащими руками оглаживая живот. Ей нельзя плакать, иначе дитя будет тревожным, но разве может она сейчас сделать что-то с собой? – Нам с Витарром стоило все объяснить, но мы боялись. Все, чего мы хотели, это быть уверенными в том, что с нашим ребенком все будет в порядке. Витарр считал, что конунг причинит вред мне, если узнает о том, что скоро на свет появится плод нашей любви, и… И потому мы придумали этот ужасный обман. Я рада, что боль эта останется позади и больше никогда я к ней не вернусь. Что у Эйнара будет возможность знать, кто его настоящий отец.

И не замечает Йорунн, как сама начинает лить горькие слезы. Всхлипнув, обнимает она Руну за плечи, прижимая к себе мягко, но крепко, и гладит по волосам, прижавшись к рыжей макушке влажной от слез щекой. Так и жмутся они друг к другу, тихо плача, и, крепко закрыв глаза, кюна шепчет едва слышно:

– Мы сделаем все, чтобы этот ребенок был счастлив за нас всех, Руна. Он не будет знать печали, и никто никогда не навредит ему. Эйнар будет любим, и это будет единственное чувство, что будет ему знакомо.

Соглашается Руна, кивая головой, и прижимается к кюне крепче в поисках материнского тепла. Она ведь сама еще дитя и собственную мать помнит едва ли. Та умерла от лихорадки вскоре после того, как в одном из набегов погиб отец, и Руна осталась одна, ведь старшую сестру ее отдали на обучение вельве. И сейчас, когда кюна обнимает ее, перебирая пальцами длинные волосы, Йорунн для нее роднее всех в этом мире, освещенном лунным светом.

Трогательный момент близости этой прерывает Сварог. Распахнув двери, солнцерожденный старик замирает на пороге, дыша тяжело от бега, и Йорунн, выпустив Руну из своих рук, смотрит на него с беспокойством. Чувство тревоги накатывает на Руну штормовой волной, и вновь обнимает она себя за живот.

Вот он. Момент неизбежности, после которого изменить ничего нельзя будет.

– Сварог, – обращается к нему взволнованная правительница, – в чем же дело? Ты сам на себя не похож.

– Моя кюна, – хрипит он, никак не в силах отдышаться, – невозможное случилось, сами боги смиловались над нами. Дочь твоя вернулась в Чертог Зимы, моя кюна, она вовсе не умерла.

Ренэйст? Вернулась в Чертог Зимы?

Ах, как хотела бы Йорунн верить в это! Но взгляд выцветших от старости глаз ясно дает понять – он не лжет. Взглянув за его плечо, видит кюна, как спешат куда-то люди, обсуждают что-то с волнением громко, и сама срывается с места. Ни плаща теплого не накинув на плечи, ни полушубка из звериного меха, бежит она по снегу, спотыкаясь и едва ли не падая, но столь жалким кажется это на фоне ее волнения. Видит она впереди знакомую невысокую фигуру, стоящую у самых ворот, ведущих в Чертог Зимы, и слезы застилают глаза, застывая на морозе крошечными кусочками льда.

– Ренэйст! – кричит она. – Ренэйст!

Оставшись в одиночестве в конунговом доме, Руна, согнувшись пополам настолько, насколько позволяет живот, горько плачет. Неизбежное произошло.

Людей становится все больше и больше – каждому хочется посмотреть на наследницу конунга, вернувшуюся столь внезапно. Ренэйст, окруженная вниманием, и не замечает даже, как у нее из рук забирают поводья, уводя коня прочь, и озирается по сторонам, напряженная и даже несколько испуганная. Отвыкла она от подобного столпотворения людей, и, пусть лица эти и кажутся ей знакомыми, спокойствия они не приносят.

Первым знакомым лицом, которое удается ей выцепить из толпы, становится Ньял. Олафсон пробирается к ней, расталкивая других людей, и протягивает руки, позволяя Ренэйст рухнуть в его объятия. Обнимает ее крепко, прижимая так близко к себе, что не оставляет ей даже крошечной возможности сделать вдох. Но сейчас это не важно. На глаза Белолунной наворачиваются слезы, она цепляется крепко за его сильные плечи, прошептав дрогнувшим голосом:

– Ньял…

– Ты жива, – хрипло бормочет он, уткнувшись носом в ее волосы, – ты жива, Рена!..

Она и сама не верит в то, что жива. Все чудится ей, словно бы все это сон, предсмертный бред, и ничего из этого на самом деле не было. Но вот он, Ньял, теплый, и пахнет так знакомо снегом и гарью. Хватка его сильных рук стискивает ее крепко, и Ньял приподнимает Ренэйст, отрывая ноги от земли. Словно застывает мгновение, полное радости и горького осознания долгой разлуки. Осторожно опускает он ее на ноги, отстраняет от себя на расстояние вытянутых рук и улыбается, похлопав по плечу.

– Мы рады твоему возвращению, сестра.

Взгляд Ньяла скользит выше, становится печальным, когда видит он Хейд, и изумленным в то мгновение, когда в юноше, что прибыл с ними, узнает он ведуна, с которым столкнулся на поле боя в солнцерожденных землях.

– А он здесь что делает? – разъяренно спрашивает северянин.

Ренэйст закрывает Радомира своим плечом, встав между ним и Ньялом; слегка согнув колени, ведун готов в любой момент еще раз продемонстрировать рыжему наглецу силу своего Дара.

– Радомир прибыл со мной, – спокойно поясняет Белолунная, – без него я бы погибла сразу же после крушения. Он мне такой же побратим, как и ты, Ньял, и потому к нему должно быть должное отношение.

После сказанных ею слов беспокойный шепоток проходит по рядам собравшихся. Брови Ньяла поднимаются столь высоко, что их и не видно за рыжими волосами. Вновь смотрит он на солнцерожденного: побратим? С каких пор северяне с «ними» запястья режут? Ренэйст же, обернувшись к Радомиру, делает легкий жест ладонью, призывая его к спокойствию. Никто не навредит ему, ведь связаны они кровью, и Ренэйст этого не позволит.

– Видишь, Ньял, – доносится до нее слабый, но знакомый голос, – как может обернуться неожиданно жизнь.

– Ове!

Смотрит на него Ренэйст и глазам не верит. Словно бы еще тоньше кажется он, худой и болезненный, опирающийся при ходьбе на гладкий посох из темного дерева. Левую сторону лица его закрывает повязка, и он улыбается, смотря на Ренэйст не по годам мудрым взглядом.

– Здравствуй, Рена, – он протягивает к ней руку, и она вкладывает в нее свою ладонь. – Отрадно видеть, что ты цела.

– Я рада видеть тебя ничуть не меньше, – кладет Волчица вторую руку на его скулу, оглаживая кожу под плотной повязкой. – Вижу, и с тобой много чего произошло за время отсутствия моего.

Усмехается Ове и качает головой сокрушенно. Ньял же, позволив им поговорить, отходит чуть в сторону, поравнявшись с Хейд. Ворона смотрит на него, и Ньял улыбается. Так хочет коснуться ее, но не делает этого, помнит о том, что сказала она ему.

– Я рад снова видеть тебя. Все гадал, добралась ли ты до Звездного Холма.

– Все в порядке. Я встретила Сигрун, и она позволила мне остаться в охотничьем доме ярла до вашего возвращения. Я рада, что могу находиться в одиночестве и покое. Признаться, мне бы хотелось вернуться обратно уже сейчас.

Хейд тревожится. Ей совсем не хочется встречаться с матерью, а ведь это непременно случится, если Хейд останется в Чертоге Зимы. После всего, что произошло, встреча эта не сулит Вороне ничего хорошего.

Ньял смотрит на нее внимательно, разглядывая хмурый профиль. Его ладонь мягко, но крепко сжимает ее плечо, и, когда Хейд вскидывает на него взгляд, он улыбается ей.

– Не беспокойся. Ныне ты под защитой Звездного Холма, и никто не посмеет навредить тебе, когда рядом я, Ингве или наш отец.

Благодарная улыбка трогает ее губы, и Ворона касается ладони Ньяла на своем плече кончиками пальцев. Хейд все еще не любит его, но сейчас никого нет ближе, чем он. Ньялу достаточно того, что она цела.

– Ренэйст! Ренэйст!

Отстранившись от побратима, Белолунная оглядывается по сторонам, и широкая улыбка трогает ее губы, когда, расступившись, толпа пропускает к ней кюну. Оставив Ове в заботливых руках Сванны, бережно придерживающих его, Волчица бежит к матери навстречу, раскинув в стороны собственные руки.

– Мама!

Ловят они друг друга в крепкие объятия, и Йорунн заходится громкими рыданиями. Ренэйст обнимает ее так крепко, как только может, ноги ее дрожат, и вместе медленно оседают они на снег, рухнув в него коленями. Дрожащими пальцами цепляется кюна за плечи дочери, с трудом заставляет себя отстраниться для того, чтобы, обхватив лицо Ренэйст ладонями, взглянуть на нее. Белолунная улыбается, будучи едва в силах рассмотреть лицо матери за слезами, застилающими глаза, и губы ее дрожат, пока пытается Ренэйст сказать хоть что-то. И подумать не могла она, что встреча с матерью такой болезненной будет. Теперь, когда конунг мертв, Йорунн единственный родитель, оставшийся у нее, и так больно видеть, как сильно она страдала, считая, что дочь ее погибла.

– Мама…

– Девочка моя, ты жива, – шепчет кюна, покрывая лицо дочери беспорядочными поцелуями, крепко прижавшись губами к ее лбу и тут же отстраняясь. – Что же было с тобой? Твои несчастные волосы, такие прекрасные волосы…

Ренэйст лишь качает головой:

– Это неважно, мама, совсем неважно. Волосы отрастут, главное – я здесь. Я действительно здесь, и теперь все будет хорошо. Клянусь тебе, мама, все будет хорошо.

Поднимается она на ноги и помогает матери встать. Краем глаза замечает Ренэйст в толпе знакомый силуэт, но Витарр так и не решается подойти. Становится ей горько от этого; она хотела бы увидеть его, сказать: во всем, что произошло, нет его вины. Наверняка ведь именно так он и думает, что, сгубив их брата, погубил и сестру.

Только вот дело в том, что он ни в чем не виноват. Ни в смерти Хэльварда, ни в том, через что Ренэйст пришлось пройти. Его собственный путь был ничуть не легче.

Но от этих мыслей отвлекает девушку темная могучая фигура, налетевшая на нее всей своей тяжестью. Ренэйст отрывают от земли, прокручивают, подняв в воздух, а после этого целуют так крепко, что звезды рассыпаются у нее перед глазами. Он продолжает держать ее в своих объятиях, высоко над землей, и Волчица запускает пальцы в густые волосы своего Медведя, впиваясь в его губы крепким и требовательным поцелуем, не желая его отпускать. И безразлично ей то, что на них смотрят, весь мир сужается лишь до них двоих и таких желанных касаний, что были нужны ей так долго. Все теряет свое значение, все, кроме него, и между поцелуями шепчет она его имя:

– Хакон… Хакон…

Он опускает ее на ноги, но не выпускает из своих рук, обнимая так крепко, словно бы желает слиться с ней в единое целое. Все, что угодно, лишь бы не отпускать ее больше из своих объятий. Отстраняется берсерк совсем немного, бережно обхватив лицо ее своими ладонями, и, смотря в голубые глаза возлюбленной своей женщины, шепчет тихо, чтобы услышать смогла только она:

– Ренэйст, луна моя, ты жива. Это подарок богов, не иначе. Все это время я просил о том, чтобы тебя вернули ко мне, и теперь не могу поверить, что снова могу тебя видеть. Клянешься ли ты, что это не сон?

– Клянусь, – пылко отвечает она, закрывая глаза, когда он прижимается лбом к ее лбу, – клянусь, это не сон.

От него пахнет солью и холодом, и смотрит Хакон с такой нежностью, что внутри все тает. Ждал он ее, верил, что она сможет вернуться, и так хорошо ей от мысли, что любовь его ни на толику не стала слабее. Сейчас, когда ей не грозит опасность, в полной мере ощутить она может то, как сильно по нему тосковала. Ей не хватало его любви, и если бы только Хакон рядом был в опасном этом путешествии, то, пожалуй, куда проще было бы ей справиться с ним.

Но момент счастья, томный и желанный, прерывает голос Исгерд ярл. Та, пробившись сквозь толпу ближе, останавливается прямо перед Ренэйст, замершей в объятиях Хакона. Между ними расстояние вытянутой руки, поэтому с легкостью может увидеть Белолунная эмоции, пляшущие на дне зеленых глаз. В планы некогда солнцерожденной рабыни не входило неожиданное возвращение якобы мертвой наследницы конунга.

Ренэйст щурит глаза. Хакон обнимает ее крепче, прижимает ближе к себе, пытаясь заслонить собой от ядовитых глаз. Только вот сейчас Ренэйст не нужна защита, и, выбравшись осторожно из рук Хакона, она сама встает перед Исгерд ярл.

– Хороши твои косы, – говорит та с легкой насмешкой, – но все же ты жива. Мы и надеяться не смели на подобное чудо. Никак мертвые боги из могил восстали, чтобы тебя спасти. Только вот возвращение твое изрядно усложняет и без того сложную ситуацию, в коей оказались мы.

– И что же, предлагаешь мне тотчас умереть, дабы облегчить всем участь? Я вернулась для того, чтобы навести порядок не только в Чертоге Зимы, не только в землях нашего народа, но и в землях детей Солнца. Мой отец назвал меня своей наследницей, и по праву рождения я займу отцовский престол, – обернувшись, Ренэйст сжимает нежно ладонью грубоватые пальцы Хакона, смотря в его глаза. – И он будет рядом со мной, плечом к плечу. Так, как Ганнар Покоритель и желал, пока не отправился к праотцам.

Беспокойный шепоток повторяется; в изумлении северяне, откуда только вернувшейся воительнице известно о гибели ее отца. Обернувшись, видит Ренэйст удивление и на лице Исгерд ярл, которую продолжает подозревать в содеянном преступлении после того, что узнала она в Дениз Кенаре. Та же, совладав со своими эмоциями, колкий и холодный взгляд бросает на дочь, стоящую чуть в стороне. Но между Исгерд и Хейд возникает Ньял; он закрывает Ворону своим плечом, и суровый взгляд его не сулит ярлу ничего хорошего. Исгерд не стоит идти против Звездного Холма, и она сама это знает. Змея будет действовать аккуратно, но хитро. Чертог Зимы и без того уже в ее руках, и, коль удастся ей удержать волнение его жителей под своим контролем, все будет так, как она пожелает.

Возвращение Ренэйст не станет большой помехой.

– Воинственно ты настроена, хорошо. Вот только, пока тебя не было, народ севера сам свою судьбу вершить стал. Одним твоим желанием ничто не будет решено, и потому вновь нужно будет созывать нам совет ярлов. Захочет ли Витарр отказаться от того, что ему по праву первенства принадлежит?

Витарр все же борется за престол отца. Лишь сильнее убеждается Ренэйст в том, что стоит им поговорить, да лучше без лишних свидетелей. Однако сейчас, вернувшись наконец-то домой, она не готова так скоро приниматься за решение подобных вопросов. Так плохо было ей вдали от родных людей, и что же теперь? Испытания ее вовсе не закончились, но так устала она, что просто не сможет сражаться. Плечи Ренэйст опускаются, чувствует она, как страхи и неоправданные ожидания душат ее.

Чувствуя свое превосходство, хочет Исгерд продолжить давить на нее, только вот кюна вмешивается. Подходит Йорунн ближе, встав подле дочери, и не позволяет ярлу ни слова сказать.

– Моя дочь, – сквозь зубы цедит кюна, – столь тяжкий путь проделала не для того, чтобы тут же мы возлагали на нее прекращение распрей, возникших между ними. Я хочу верить в то, что мои дети смогут найти решение, которое приведет нас на верный путь. Но сейчас Ренэйст стоит отдохнуть после дороги, которую она прошла. Потому, прошу, возвращайтесь в свои дома. Как только она отдохнет, мы вернемся к вопросу о наследовании.

Против слова кюны никто не пойдет, и потому постепенно собравшиеся начинают расходиться. Ренэйст смотрит пристально в спину уходящей Исгерд ярл и хмурится, понимая, что справиться с ее корыстью будет не так уж и просто. Чувство тревоги разливается по венам, вынуждает ее дышать тяжело. Пребывает она в запутанных своих мыслях, когда из них вырывают ее руки Хакона. Трепетно прижимает Медведь ее к себе, оглаживает ладонью по спине и смотрит в глаза, заставляя Белолунную окунуться в ощущение его близости.

– Кюна права, – Хакон осторожно убирает прядь коротких волос ей за ухо, – ты устала и должна отдохнуть.

Должна. Отдых ей просто необходим, ведь того времени, которое провели они в охотничьем доме ярла в землях Звездного Холма, недостаточно было. Отойдя от Хакона, Ренэйст обращается к матери, вновь взяв ее руки в свои ладони:

– Понимаю, что хотела бы ты, чтобы пошла я с тобой, но сейчас не этого хочет мое сердце. Не готова я встретить Витарра, как и он не готов встретить меня, и потому я уйду с Хаконом. Ты больше не должна бояться за меня, ведь рядом с ним я буду в безопасности.

Йорунн улыбается ей, а в голубых глазах ее блестят слезы.

– Уж с кем ты и будешь цела, то лишь подле него, – соглашается кюна, оставляя нежный поцелуй на лбу дочери, следом за тем переведя взгляд на берсерка, покорно ждущего в стороне. – Позаботься о ней, Хакон. Верни мне мою дочь живой и невредимой.

– Поверьте, моя кюна, я глаз с нее не спущу больше.

Хакон наблюдает за тем, как, отпустив мать, подходит Ренэйст к спутнику своему, в котором узнает он того самого солнцерожденного, чью возлюбленную ловил Медведь на тонущем корабле. Тот, судя по взгляду, и сам его узнает, потому кивает Хакон медленно, давая понять – девушка цела, сдержал он свое обещание. Плечи ведуна опускаются, расслабляясь, а сам он смотрит на Ренэйст, ожидая, когда объяснит ему посестра, что происходит.

– Сейчас тебя отведут в Дом Солнца, – Ренэйст указывает рукой в нужном направлении, – туда, где сейчас находятся все солнцерожденные. Для тебя лучшим вариантом будет находиться там до тех пор, пока все не решится.

– Не решится что?

Поджав губы, хмурится Ренэйст, и глубокие борозды морщин появляются у нее на лбу.

– Хейд права была, не все так спокойно здесь, как хотелось бы мне верить. Брат мой хочет занять трон отца, и ясно дали мне понять, что не так-то просто будет нам прийти к миру. Помню я о клятве, что дала тебе, и можешь не сомневаться ты – я ее сдержу. Ньял, – повернув голову, смотрит Ренэйст на другого своего побратима, – сопроводи Радомира до Дома Солнца, пожалуйста. Хейд ведь пойдет с тобой к дому твоей семьи?

– Да. Сейчас одной ей лучше не оставаться, особенно когда Исгерд ярл поблизости. Я прослежу, чтобы все было хорошо.

Ах, так бы хотелось ей верить, что все и вправду хорошо будет. Улыбнувшись устало, Ренэйст кивает в знак благодарности, смотрит вновь долго в глаза Радомира и отворачивается, подходя к ожидающему ее Хакону. Медведь тут же прижимает ее ближе к себе, пытаясь поверить, что ныне она рядом с ним, и ведет к конюшням. Все так же живет он за пределами Чертога Зимы, и так будет даже лучше. Ренэйст не готова нести ответственность за чужие жизни, она и за свою-то нести ее не готова. Теперь же ждут от нее серьезных решений, мира, которого не видели эти земли с тех самых пор, как объявили ее погибшей.

Сначала должна поговорить дочь конунга с Витарром. Услышать то, что захочет он ей сказать, и лишь потом принимать какие-либо решения. Но сейчас уж может она позволить себе получить то, чего хочет сама, не оглядываясь на чужие желания.

– Все никак не поверю в то, что ты здесь.

– И сама я поверить в это не могу. Столько снилось мне, как я возвращаюсь, но каждый раз приходилось просыпаться в одиноком своем существовании, наполненном болью и страхом. Теперь, когда я подле тебя, ничего мне не страшно, Хакон.

Остановившись, крадет он еще один поцелуй с ее губ, и время застывает, не желая мешать им. Мгновения складываются в вечность, а Ренэйст все упивается нежностью и теплом его, растворяясь в Хаконе. Боится она, что откроет глаза – и окажется снова в гареме, расположенном в стенах Алтын-Куле, в самом начале тяжелого этого пути.

Но этого не происходит. Закрыв глаза, Хакон прячет лицо в белых ее волосах, кутая в собственный плащ, выдохнув жарко:

– Не оставляй меня больше.

И она, обнимая его тонкими руками, отвечает шепотом:

– Никогда.

Радомир не доверяет им и потому идет чуть поодаль, с недовольством вглядываясь в спины идущих перед ним северян. Только вот вряд ли Рена стала бы доверять сопровождение его к таинственному Дому Солнца тем, кто мог бы ему навредить. После пройденного пути он уверен в ней. Ведун сказать бы мог, что считает ее сестрой, но вслух о подобном никогда не скажет.

Чертог Зимы производит на него впечатление. Поселение луннорожденных совсем не похоже на родное Большеречье, и дома другие, и в целом ощущение странное. Чувство такое, словно бы вот-вот из-за угла выскочит на тебя дикий зверь, и за свою жизнь бороться будет необходимо. Радомир столько раз за нее боролся, что ему и не страшно будет.

Волнительно – и только.

Да и на самом-то деле ощущение такое, словно бы рыжеволосый северянин вовсе не его сопровождает, а идущую подле них девушку защищает от кого-то. Они оба словно бы с опаской озираются по сторонам, заставляя и ведуна оборачиваться. Только вот Радомир ничего особенного не видит и снова смотрит на их спины. Недовольство клокочет в нем, поднимается к глотке, как вода, выкипевшая на огне, и сдерживаться становится все сложнее.

– Значит, – говорит вдруг рыжеволосый воин на знакомом Радомиру языке, глянув на него через плечо, – побратимом ты Ренэйст приходишься?

– Побратимом, – в тон ему отвечает ведун, – а что, завидно?

Ньял цокает языком, фыркает недовольно, а после вздергивает нос, смотря на солнцерожденного надменно.

– Чтоб ты знал, я был первым, с кем Ренэйст побраталась. Так что уж кому, а мне не завидно!

– Вы что, – недовольно подает голос идущая подле них девушка, – поспорить решили, кто из вас лучший побратим Ренэйст? Будь я на ее месте, то одного только Ове из вас троих выбрала бы.

Ньял с искренним возмущением и негодованием смотрит на нее, не ожидая подобного ответа. Усмехается Радомир, смотрит на них, думая, что не такие уж северяне и страшные. Обычные дети, такие же, как и он сам. Сломленные, со своими бедами и судьбами, просто желающие жить. Можно ли их в этом обвинить? Можно ли осуждать человека за желание спасти себя и свой народ? Ведь именно этим сам Радомир и занимается. Это та самая цель, которую он преследует с момента нападения на Большеречье.

Права была Ренэйст, с самого начала права. Только вот Радомир ей об этом так просто не скажет.

Дом Солнца похож на дома, которые строят на его родине. От одного взгляда на него ведуна пронзает такая тоска, что дышать больно становится. В глаза бросается то, что строили его солнцерожденные, словно бы видит он каждое прикосновение далеких строителей к этой древесине. Так странно, неправильно даже дом этот выглядит на фоне снега и темного неба, и Радомир замирает, глядя на стены, сделанные из цельных древесных брусьев.

На больших двустворчатых дверях узор в виде огненных солнечных лучей. Ньял бросает несколько слов на родном языке воинам, охраняющим эти двери, и те, кивнув, открывают их перед Радомиром. Он все стоит на пороге, не решаясь перешагнуть, и хоровод тревожных мыслей душит его, все сильнее сжимаясь вокруг горла.

Это правда? Действительно добрался, и даже жив? И все те, кого так желал он спасти, внутри этого дома?

Правда ли, что Весна ждет его в этих стенах?

Не глядя больше на луннорожденных, шагает он под солнечные эти своды, зажмурившись от яркого света, царящего внутри. Двери закрываются с грохотом за его спиной, в нос бьет запах земли и сена, а сам Дом Солнца погружается в полнейшую тишину, изумленный его появлением. Ни щебета птиц, ни журчания ручья, ни людских голосов. Радомир поднимает вверх левую руку, спасаясь от яркого света, слепящего глаза, и оглядывается по сторонам. Глаза его постепенно к свету этому привыкают, и тогда удается разглядеть ему и поля, и деревья, и людей, что смотрят прямо на него. Кажется ведуну: забыл он, как выглядят такие же дети Солнца, что и он. Радомир стоит, едва ли не прижимаясь спиной к двери позади себя, хочет выскочить обратно, в холодную ночь, лишь бы не видеть на себе этих взглядов. Беспокойство клокочет в нем бурным потоком, кружит голову и лишает возможности вдохнуть. Страх губит его, он уже готов закричать, велеть всем отвернуться, но вместо этого «выныривает» из этого хаоса, заслышав звук девичьего голоса:

– Радомир?

Вторя ей, солнцерожденные несут его имя из уст в уста, проносят над полями, с которых только-только собрали урожай зерна, до самых дальних стен Дома Солнца. Но все это не важно, все это где-то далеко, не здесь, потому что сейчас, впервые за долгое время, он видит ее.

Весна стоит у самого края поля, держа в руках корзину, полную тяжелых колосьев. Смотрит на него глазами зелеными, и русые волосы, заплетенные в косу, лежат у нее на плече. Она разжимает пальцы, корзина падает, и колосья рассыпаются по земле у Весны под ногами. Делает она шаг, и ведун шагает навстречу, протягивая к ней руки, призывая.

Иди ко мне. Дай же мне обнять тебя!

Подобрав юбки платья, Весна бежит к нему, совсем не босая, как дома. Слезы, что скатываются по ее щекам, ранят Радомира сильнее любого меча, пусть даже от радости плачет она. От нее пахнет пшеном и холодом, и, вжимая хрупкое тело в себя, с жадностью вдыхает ведун аромат ее волос, обхватив тонкий стан дрожащими руками. Стискивает Радомир основание ее косы, комкает ткань одежд на девичьей спине, и сама она хватается за него столь отчаянно, словно бы вот-вот разлучат их снова.

Весна шепчет его имя, а он и слова сказать не может. Да и не знает он, что сказать. Слишком долго ждала она его, слишком долго не было его рядом, когда был он ей нужен. Но Весна смотрит на него, положив огрубевшие ладони на его лицо, и улыбается так ярко и искренне, что все сомнения покидают ведуна. Дрогнувшими губами улыбается Радомир в ответ и, разомкнув уста, произносит едва слышно:

– Я сдержал свое слово. Вернулся к тебе.

Кивнув, всхлипывает она несдержанно, оглаживает большими пальцами дуги его бровей, острые скулы, делающие осунувшееся его лицо и без того грубым. И ничего больше Радомиру не нужно. Ему бы застыть в этом моменте, раствориться в нем, в ее запахе, и никогда больше не разлучаться с ней. Ведун роняет голову на хрупкое плечо, чувствуя, как девичьи губы касаются его виска, и лишь сильнее обнимает Весну.

– Я знала, – шепчет она в ответ, – что ты вернешься.

Они выпускают друг друга из объятий не сразу, без особого желания, лишь из необходимости. Берет Весна его руки в свои, улыбается ему, а после за собой ведет, подводя ближе к толпе любопытных солнцерожденных, среди которых замечает ведун знакомые лица. Все смотрят они на него, силятся понять, правда ли это он, и сомнения их развеиваются только тогда, когда ведун предстает пред ними, облаченный в одежды луннорожденных. Жители Большеречья, привезенные из крайнего набега, восклицают его имя и подходят ближе, хлопают по спине и плечам, обрушивая на нелюдимого ведуна всю радость встречи.

Но Радомира это не тревожит. Он держит Весну за руку, и это все, что нужно ему.

– Где же был ты, Радомир?

– Что случилось с тобой?

– Мы думали, все, погиб ты!

– Не так-то просто меня убить, – отвечает он, – уж теперь-то я знаю это. Все, что случилось со мной, со мной и останется, нечего вам зазря тревожиться испытаниями моими. Важно то, что здесь я, и больше ничего плохого не произойдет с вами. Пришел я со словом конунговой дочери о том, что позволит она каждому, кто пожелает того, вернуться домой. Покинуть север и отправиться к родным берегам.

Вскидывает Весна на него взгляд, полный волнения и восторга, в то время как собравшиеся тонут в гуле собственных голосов, взволнованных и испуганных, полных надежды и страха. Хочет успокоить их ведун, приободрить, пояснить хотя бы, что те, кто пожелает остаться, насильно из Дома Солнца выгнаны не будут, только вот не позволяют ему этого. Люди расступаются, затихают постепенно, являя взгляду Радомира мужчину, твердым шагом движущегося в их сторону.

– Что происходит здесь? Что за небылицы рассказываешь ты этим людям? Никто и никогда не покидал Дом Солнца, и уж тем более не возвращался на юг. С чего решил ты, словно бы можешь дурманить их подобными сказками?

Лицо это кажется Радомиру знакомым, но гнев застилает глаза, стоит услышать, как обвиняют его в обмане. Горло его издает клокочущий звериный рык, и осторожно заводит он Весну за свою спину, расправляя плечи и грудь колесом округляя. Худой и угловатый, уж вряд ли может показаться он противником опасным, да только гнева в нем – на целую рать.

– Я тебе не сказитель, чтоб сказками баловать собравшийся народ, старик, – цедит Радомир сквозь зубы. Отпустив руку Весны, поднимает он рукав тяжелого своего одеяния, являя взгляду наглеца рваный шрам, оставшийся на коже после ритуала братания. – Побратимом прихожусь я конунговой дочери и слово ее получил. Коль и может кто-то народ наш вернуть в родные края, то я это. Потому не мешай мне.

То, как скрипят от гнева чужие зубы, слышно во всех уголках Дома Солнца. Старик смотрит на него яростно, вздернув нос, и кривит рот, желая было сказать ведуну все, что думает о его наглости и побратимстве с северянкой, когда Весна встает между ними.

– Святовит, – дрогнувшим голосом говорит она, – это Радомир.

Оба они вздрагивают, услышав имена, и смотрят иначе друг на друга. Испуганно, изучающе, пытаясь понять, правда ли то, что солнцерожденная говорит. Да только толку Весне лгать? Только получившая обратно жениха своего, уж вряд ли станет она лгать ему, да и какой умысел за ложью этой должен стоять?

Радомир и без того, вглядываясь, замечает знакомые черты в лице старика, забытые с детства. И не вспомнит он, сколько было ему, когда в последний раз видел он лицо ведуна, приходящегося ему отцом. Смута поглотила его образ, оставив за собой лишь злость и ненависть, жгучую и отравляющую. Не ведает Радомир, что за мысли вьются в голове его, но стоит ведуну поднять руки, протягивая к нему, как, утянув за собой возлюбленную, солнцерожденный в сторону отскакивает.

– Сын…

Радомир пресекает его голосом холодным, как льды во фьорде:

– Нет. Нет, не нужно этого. Много лет прошло, и я узнал, почему ты так поступил. Мне стало ясно, что вело тебя в тот миг, когда ты позволил схватить себя. Только это не привело к прощению. Я не простил тебя за то, что ты бросил нас. За то, что мама погибла, не выдержав разлуки с тобой. За то, что остался я один. Я не простил тебя, Святовит, и простить не смогу, так потому не нужно всего этого.

Сложно судить, что чувствует старейшина, слыша слова подобные из уст родного сына. Радомир был одним из тех, кого Святовит защитить желал, а поступок его стал причиной сыновьей ненависти. Гневливостью Радомир в него пошел; будь он похож на Ясну, то сам бы в объятия бросился, причитая о своем прощении.

Хорошо. Хорошо, что не прощает.

– Коль так, – заведя руки за спину, сцепляя их вместе, Святовит смотрит в глаза сына, в карих омутах видя взгляд драгоценной своей Ясны, и говорит так, чтобы всем и каждому слышно было, – не столь скоро исполнится задуманное тобой. Раздор в этих краях, за права наследования борются северяне. Возвращение Ренэйст лишь усугубить дело может, и не до обещания вовсе ей будет.

– С Ренэйст прошел я сквозь земли, укрытые золотым песком, – в тон ему отвечает юный ведун, и пламя гнева разгорается в нем все сильнее, – сквозь плен и боль, голод и близость смерти. Пересек соленую воду, снежные пустоши и увидел край света. Потому знаю я ее лучше тебя, и в том, что обещание свое она сдержит, уверен я. Да, пусть и не сразу, но она позволит нам уйти, и еще увидишь ты, как сильно ошибаешься. А пока мы будем ждать, и ожидание наше будет вознаграждено.

Хмурится Святовит, веры такой луннорожденным не одобряя. Радомир смотрит в глаза отца упрямо, готовый хоть в бою честь посестры отстоять, и Весна, полная благоразумия, берет его нежно за руку, уводя за собой прочь. Жмется боком к его плечу, шагая подле, закрывает глаза доверчиво, и сердце ведуна оттаивает. Что ему глупость отца да гнев луннорожденных, когда Весна подле него?

Не так много мгновений тепла им осталось до прихода беды. Сейчас до́лжно насладиться ими.

Не сказав ничего, Святовит, проводив Радомира взглядом, набрасывает на плечи тяжелый свой плащ и покидает Дом Солнца.

Глава 9. Сгущающийся мрак

Возвращение Ренэйст выбивает почву у него из-под ног.

Он не находит в себе силы подойти ближе, когда переступает она через порог Чертога Зимы, окруженная людьми, что счастливы видеть ее живой. Витарр и сам тому рад; все винил он себя в ее гибели, считал, что так отплатил ей за доброту и доверие, которые проявила к нему сестра, согласившись помочь на корабль пробраться. Только теперь, когда сам желает занять он трон, положенный ему, как старшему из наследников почившего конунга, что будет между ними? Раньше лишь признания отцовского хотел он, не больше. Чтобы признали его люди, чтобы не притворялись умело, словно бы нет его.

Что же теперь? Все те, кто поддерживал его, тут же откажутся от Витарра, прознав о том, что Ренэйст чудом спаслась и не меньшим чудом вернулась обратно. Теперь его снова ждут отчуждение и презрение? А что же будет с Руной? Они рассказали правду о ребенке, которого вынашивает она в своем чреве, и, если вновь северяне обернутся против него, что с ними будет?

В душе у него слишком много страха и волнений, с которыми справиться оказывается тяжело. Ему нужно встретиться с вельвой, поговорить с ней, попросить совета. В таких делах Ульф ему точно не советчик, а больше и не с кем Витарру поговорить. Тревожить Руну он не хочет, да и не должен. Она носит его ребенка, и Витарр не может заставлять ее переживать. Он должен справиться с этим, и ему нужен совет.

Закрепив ремни седла, Витарр берет в ладонь поводья и, похлопав Змея по шее, выводит его из стойла. Снег скрипит под тяжелыми копытами коня, и, опустив голову, наблюдает Витарр за тем, как тот шагает подле него. Мыслями луннорожденный далеко, словно бы даже не в собственном теле. Не помнит Витарр, как идет по дорогам Чертога Зимы, не замечает никого, кто проходит мимо. Как и не замечает он того, что доходит до самых ворот.

– Витарр.

В нависшей над Чертогом Зимы тишине голос ее кажется ему оглушающим. Хмурится Витарр, придерживая поводья Змея, поднимает голову, глядя на нее с тревогой. Не столь часто увидеть Сагу в стенах поселения можно; вельвы живут подле людей, но не рядом с их домами, далекие, но крадущиеся чужой тенью. Следуя договору, заключенному между ними, уже готов он был отправиться в самую чащу леса, для того чтобы отнести еды и питья для Саги да о возвращении сестры рассказать, как пришла она сама.

В ее руках видит он длинный изогнутый посох, принадлежащий старой слепой вельве.

Он передается от провидицы к провидице и находится у старшей вельвы до самой ее смерти. Лишь тогда младшая может забрать тот себе, а также прийти в поселение для того, чтобы найти ребенка с даром и забрать его с собой в лес – сделать из девочки новую младшую вельву. Именно так Сагу в свое время старуха забрала из дома; кажется, сначала взять с собой хотела она Руну, но старшая взяла на себя это бремя, спасая сестру от незавидной судьбы. Сложно представить ее живущей среди людей, носящей обычные платья и переживающей чувства, свойственные другим. Все же в вельвах куда больше дикого, чем людского.

Руне подобная роль не к лицу.

Витарр молчит, и Сага подходит ближе, ступая по снегу босыми ногами, покрасневшими от холода. Посох несет она перед собой, держит его обеими руками, и кости мелких птиц, повисшие на шерстяных нитках, звенят при каждом ее шаге. Смотрит вельва ему в глаза, словно бы ищет ответ на вопрос, который и задавать не хочет, но только и сам он молчит, не зная, что должен сказать ей. Вдыхает Витарр холодный воздух, окутывающий нутро его морозом, и выдыхает вместе с облаком пара, сорвавшимся с губ:

– Ренэйст вернулась в Чертог Зимы.

– Знаю я, – отвечает Сага, – птицей видела, как шли они через лес земель Звездного Холма. Тут же к старухе направилась совета просить, а она мертва уже долгое время.

С тех пор, как прошли они испытание, старую вельву звали в Чертог Зимы только дважды. Сначала на похороны Ренэйст, а затем, почти сразу же, на похороны конунга. С тех пор, как тело Ганнара Покорителя предали огню, старуху никто и не видел. Сага, живущая отчужденно, все никак не простившая то, что ноги привели вельву именно к их дому в свое время, от наставницы стороной держалась. Удивительно ли, что, когда она умерла, никто сразу и не узнал об этом?

С тревогой смотрит Витарр на посох в чужих руках. Змей беспокойно вышагивает по снегу, и приходится луннорожденному придержать поводья, успокаивающе поглаживая коня по морде. Тот фыркает, и пар, сорвавшийся с его ноздрей, касается лица Саги. Вельва остается совершенно спокойна, она никак не реагирует, и только подрагивающие пальцы выдают ее волнение.

Когда умирает вельва, стоит ждать больших перемен. Не всегда они благоприятны и легки, и, принимая во внимание обстоятельства, уж вряд ли стоит ждать им, что в переменах этих все будет просто. Старуха нашла не самый подходящий момент для своей смерти.

Одергивает себя Витарр, вздрагивает от собственных мыслей. Злые, ядовитые слова, прозвучавшие в собственной голове, пугают его. Временами и сам не может понять он, что с ним происходит, и волнение, сковывающее его, кажется удушающим.

Делает Витарр глубокий вдох, силясь справиться с отголосками страха, звучащими внутри него, и вновь смотрит в глаза Саги. Черные зеркала, круглые и блестящие в свете небесного светила, смотрят на него, не моргая, и от взгляда этого становится ему не по себе. Вдох так и застревает в глотке его, и Витарр коротко кашляет.

Сага все не моргает.

– Витарр, – говорит она, – ты должен собрать всех в Великом Чертоге.

Это традиция: когда вельва умирает, жители поселения, подле которого располагался ее дом, собираются для того, чтобы проститься и чтобы новая старшая вельва выбрала себе последовательницу. Только вот сейчас определенно не лучший момент для того, чтобы забирать дитя от семьи. В Чертоге Зимы и без того раздор, что же будет, когда узнают они о подобной необходимости?

Но сделать ничего нельзя. Старуха умерла, и женщина занимает ее место. Теперь нужна девушка, чтобы круг замкнулся. Однажды и Сага умрет, и ее преемница придет сюда, точно так же держа в руках посох, собираясь отнять очередную дочь от матери.

– Идем, – говорит он ей, заставляя Змея повернуть назад, – я отведу тебя в свой дом. Подождешь там, пока всех соберу, отогреешься.

«Свой дом» звучит так просто, словно бы никогда и не был он изгоем в стенах конунгова дома. Витарр хмурится, думая, что вот-вот лицом к лицу столкнется с сестрой; это ведь и ее дом тоже. Остается надеяться, что она еще не перешагнула порог или и вовсе в другом месте нашла себе приют.

Наверняка Медведь возжелает украсть ее в свое жилище. Для Витарра это будет наилучшим вариантом. Он счастлив, что сестра жива, но не готов принять это. Сага делает шаг, и снег хрустит под ее босой стопой. Оглянувшись, смотрит на нее Братоубийца, а после говорит:

– Садись в седло. И так уже ноги отморозила.

Но вельва проходит мимо, не взглянув на него даже, и идет прямо, словно бы лучше Витарра знает, куда следует идти. Странное поведение это совершенно Саге не соответствует. Он помнит ее другой: дикой, сияющей в полночном этом мире. Свет ее, пусть и не кажущийся Витарру столь ярким, как свечение, исходящее от Руны, дарил ему надежду на то, что даже в самые темные времена есть место для жизни. Неужто смерть старой вельвы так сильно подкосила ее? Или, быть может, что-то, увиденное Сагой в будущем?

Но она не ответит. Он знает это и потому не задает вопросов.

В абсолютной тишине идут они в сторону конунгова дома, и взгляд воина то и дело цепляется за посох в ее руках. Тяготит ли Сагу то, что происходит сейчас? О чем она думает? Скажет ли Витарру, что его самого ожидает?

Вопросов столь много, и у него нет ни одного ответа.

Кости на посохе тихо стучат друг о друга, босые ступни оставляют следы на снегу. Птичьих перьев в ее волосах стало только больше, и черные одежды, больше похожие на обноски, не спасают от холода. Только вот Сага словно бы не чувствует этот холод, пронизывающий до костей. Думает Витарр и плащ ей свой отдать, и сапоги, или силой вскинуть в седло, чтобы скорее доставить к теплу, но вельва в этом и не нуждается словно.

От холодного ее безразличия делается сыну конунга тяжело. Тревога внутри него становится только сильнее, давит на сердце неподъемной ношей. Мысли его снова мечутся к сестре и последствиям, которые кроются за ее возвращением. Может ли верить он в то, что Ренэйст все еще желает ему добра?

Вот бы вернуться в то время, когда до него никому дела не было! Витарр устал сражаться.

Дом встречает их жаром очага и удивленным взглядом кюны. Та сидит за шитьем, и иголка, до этого юрко пляшущая в тонких пальцах, замирает над полотном. Руну его взгляд находит на постели. Спала она, пока звук распахнутой двери, громко ударивший по стене, не заставил ее распахнуть глаза, и с не меньшим удивлением смотрит молодая женщина на свою сестру.

Ренэйст Витарр здесь не видит. Облегченный вздох сам собой срывается с его губ, и тут же возвращает воин своему лицу сосредоточенное выражение.

Не готов он видеть ее. Не готов говорить с ней. Однако вскоре столкнуться лицом к лицу их заставят.

– Сага? – едва слышно зовет Руна слабым ото сна голосом. – Что ты делаешь здесь?

Йорунн поднимается на ноги, откладывая в сторону свое шитье, и подходит к ним, складывая обеспокоенно руки перед собой. Сага, что похожа на большую птицу – сову, а не ворону вовсе, – смотрит только на свою сестру. Чудится Витарру, что сестры вновь тайно общаются между собой способом, что неведом обычным людям. Руна бледнеет в одно мгновение, глаза округляются, и падающие на лицо рыжие пряди делают ее совсем уж дикой. Словно бы шерсть встанет дыбом, зашипит она – и обернется кошкой, спасаясь от пурги, которую не видели здесь долгие зимы.

– Что же случилось? – повторяет Йорунн озвученный вопрос, заданный Руной.

Не говори. Не отвечай. Молчи.

Скажет – и не будет никакой надежды. Откроет рот, промолвит хоть слово, и у них больше не будет шанса на то, чтобы хоть что-то изменить. Словно бы предрешено. Как бы он ни бился, ему ничего не подвластно.

«Ты тьма, Витарр, сестра твоя – свет. Однажды один из вас убьет другого».

Из раза в раз, снова и снова, в каждую их встречу Сага говорила ему одни и те же слова. Один из них убьет другого. Возвращение Ренэйст вовсе не к светлому будущему. Оно к смерти.

Медленно разомкнув черные губы, испачканные в саже, Сага выдыхает неспешно, и выдох тот пронзает и без того взволнованного воина тысячей крошечных стрел.

– Вельва умерла, – отвечает она.

И этого оказывается достаточно для того, чтобы всем стало ясно – грядут перемены.

Бледнея, едва ли не оседает на пол дрогнувшая кюна. Ведь решила она, что все беды их позади, и тревожное это знамение причиняет ей боль. Одним шагом оказывается Витарр подле нее, матушку свою придерживает, спасая ее от падения. Йорунн хватается за него, как за спасение свое, глаза закрытыми держит, а после заставляет себя выпрямиться, не покидая, однако, объятия сына. Найдя в себе силы совладать с раздором, царящим внутри себя, кюна приказывает:

– Собирайте совет ярлов.

В доме тепло и пахнет хвоей. Хакон бросает в пламя еловые ветви, и горящая их смола растекается в воздухе, наполняя легкие при каждом вдохе своей свежестью. Она и не вспомнит, как давно ей было так хорошо в последний раз. Сейчас, рядом с ним, тело ее полнится спокойствием, мысли где-то далеко-далеко, а сама она, разнеженная, лежит на постели, устеленной мехом, облаченная в одну из его рубах. Ренэйст уснула почти в то же мгновение, как только они перешагнули порог его дома. Уставшая и изголодавшаяся, лишь только подле Хакона смогла расслабиться она так, чтобы полностью отдать себя в его руки.

Он раздел ее, облачил в свои одежды и трепетно уложил на постель. Сквозь сон она чувствовала его движения, нежные и осторожные, и потому, зная, что это он, позволила себе потерять бдительность. Да и разве подле него должна она чувствовать себя так, словно бы ей угрожает опасность?

Грубые пальцы его с нежностью заправляют короткие пряди волос ей за ухо, и тогда Ренэйст открывает глаза. Они смотрят друг другу в глаза, и губы ее трогает легкая, едва заметная улыбка. Белолунная прижимает руку его к своей щеке, трется нежно о грубоватую кожу, покрытую мозолями; руки Медведя огрубели множество зим назад, стертые в кровь о рукоять верной секиры. Теперь собственные руки ее ничуть не лучше. Раньше лишь подушечки пальцев были грубыми, стертыми о тетиву лука, а теперь сухие и жесткие ладони сменили нежную кожу.

Хакон прижимается губами к виску ее, закрывая глаза.

– Я не хотел тревожить твой сон.

– Не волнуйся, – отвечает она, – за время путешествия я разучилась крепко спать. Твоей вины в том нет.

Слова ее, спокойные обманчиво, заставляют его нахмурить густые темные брови. Берсерк смотрит внимательно на воительницу, кажущуюся такой хрупкой, но лицом к лицу столкнувшуюся с невыразимым ужасом. Смог бы он сам с таким спокойствием говорить о пройденном пути, оказавшись на ее месте?

Ренэйст не спешит рассказывать, что именно происходило с ней все время, когда были они в разлуке. Хакон уверен почти в том, что и не расскажет. Возможно, когда она будет готова, то берсерк сможет узнать хоть половину того, через что ей пришлось пройти.

– Не верится, что ты здесь. Я молил всех богов, живых и мертвых, чтобы они вернули мне тебя. Может, я сам умер и потому смог оказаться подле тебя?

Неспешно садится она на постели и, протянув руки, грубые свои ладони устраивает на его лице, заставляя Медведя посмотреть на себя. Она подается ближе, встав на меха коленями, и прижимается лбом к его лбу, закрывая глаза. Хакон обнимает ее, тянет к себе, прижимая к крепкой груди, и в руках его Ренэйст кажется невозможно крошечной. В хрупком этом теле столько сил и боли, что если бы она смогла овладеть его умением, то и сама бы в зверя обратилась.

– Еще рано умирать, Хакон, – шепчет она едва слышно, устроив голову на его плече. – Я, кажется, только-только познала вкус жизни, и хочется верить, что мое время еще не пришло.

Он не находит, что ответить. Культура их строится вокруг смерти, и фундамент мысли этой на том расположен, что погибнуть нужно с честью. Любого викинга спроси, любого сына или дочь севера – каждый погибнуть желает достойно, в бою. Ренэйст же говорит, что умирать не готова, и он понимает, что и сам того не хочет. Ни своей, ни ее смерти. Теперь, потеряв возлюбленную, он вновь обретает ее подле себя и так остро желает сделать Ренэйст счастливой. Сделать своей женой. Уберечь от любых несчастий и тревог, что только могут встретиться им на пути.

Она смотрит на острые его ключицы, заметные в вырезе рубахи, и лениво оглаживает острые кости подушечками пальцев. Тяжелую голову кладет Хакон на ее макушку, ладонями проводит по спине, и тогда Ренэйст шепчет:

– Видела я Последний Предел. Цепи, настолько гигантские, что взглядом не окинуть. Все видела.

Ощущает она, как каждая мышца в теле его напрягается, каменной становится. Отстранившись, смотрит Ренэйст на лицо его, на скулы, побелевшие от того, как сильно стискивает он челюсти. Хмурится Хакон так сильно, что она и глаз его не видит, а после, собравшись с мыслями, все же встречается с ней взглядами. Улыбается устало, и в глазах его видит Ренэйст отголоски беды и боли, с которыми столкнулся он совсем еще юным.

– Как видела, так и забудь. Нет больше Последнего Предела, и все, что в нем было, тоже мертво. Не хочу говорить о нем, Рена, не принуждай.

Не скажет. Даже если и видела она, откуда он родом, все равно не поведает, что же случилось в родных краях. Да и решает она не давить, не требовать ответа. Ничего хорошего не выйдет, если будет она настаивать. Хакону и без того нелегко пришлось, отголоски боли этой до сих пор звучат в нем. Ей ли не знать, как чувствуются тяжелые воспоминания.

Она до сих пор ощущает запах гари, окутавший Алтын-Куле. Жар песка под ногами, пока шли они по Золотой Дороге. Все это будет с ней, преследовать ее, посещать в те мгновения, когда сама она будет не готова к этим воспоминаниям. Хакон чувствует себя таким же образом, наверняка его ощущения от того, что произошло в Последнем Пределе, схожи с этим. Поэтому она не продолжает задавать вопросы, вместо этого лишь обнимая его крепче.

– Я рада, что все осталось позади. Мне так хотелось вернуться домой, Хакон.

– Я ждал тебя. Жаль, что ты вернулась в такое неспокойное время.

– Как же это могло произойти? Как вышло так, что в родном доме лишь горе и запустение?

– Никто из нас понять даже толком не смог, что именно произошло. С тех пор, как мы вернулись из набега, Чертог Зимы погряз в распрях. Тебя объявили погибшей и… похоронили.

Последнее слово дается ему с величайшим трудом. Запнувшись, едва ли не выталкивает его воин из своей глотки, и Ренэйст сжимает мягко его ладонь, показывая, что она рядом.

Улыбнувшись ей благодарно, Хакон продолжает свой рассказ:

– Ганнар конунг умер неожиданно. Да, боль утраты его была сильна, но есть в его смерти нечто… неправильное. Как бы то ни было, мы остались без правителя в тот самый миг, когда больше всего нужен он был. Исгерд все требовала, чтобы назначили нового конунга. Что, мол, народ наш не может спать спокойно, пока трон Чертога Зимы пустует. Все пытались они заставить меня занять место твоего отца, но я ответил им, что без тебя – на словах этих Хакон поднимает ее руку к своему лицу и прижимается трепетно губами к узкому запястью, глядя в голубые глаза, обрамленные белыми ресницами, – никакой титул не нужен мне.

Тронутая этим проявлением нежности, с трудом цепляется Ренэйст за нить их разговора.

– И что же потом?

– Тогда Витарр потребовал передать трон ему, как второму сыну и последнему наследнику рода Волка. Рассказали они с Руной правду о ребенке, что носит она под сердцем, и, признаться, неожиданно многие поддержали его. Только оказалось все не так уж просто, и потому, раз я отказался участвовать в борьбе за наследие твоего рода, с подачи ярла Трех Сестер потребовали они представить им нового претендента, что противостоять будет твоему брату.

– И за всем этим стоит Исгерд ярл.

– Слово ее обрело неожиданный вес с момента нашего возвращения. Сейчас, когда ты вновь рядом с нами, тревожно мне. Не ведаю, что задумала она, но в планах ее тебе нет места, Рена.

Закрыв глаза, ощущая, как неожиданная усталость сковывает ее, Ренэйст вновь прикасается нежно к ключицам своего возлюбленного. Молчит она, размышляя обо всем, что рассказал ей Медведь.

Можно отказаться от наследства отца, и тогда они с Хаконом смогут жить спокойно в этом доме. Подле него она будет счастлива, да и он ведь желает стать ей мужем. Разве не того она хотела? Чтобы отец передумал и отдал трон Витарру, а она смогла жить так, как должна была бы?

Однако может ли она быть такой беспечной? Ей бы хотелось быть, ведь она так стремилась вернуться сюда и занять свое место. Может, Витарр пожелал стать новым конунгом потому, что посчитал – иного выбора нет? Так сложно все это. Им следует поговорить. Прежде чем принимать решение, Ренэйст должна поговорить с Витарром.

Сейчас не готова она к тому, чтобы думать об этом. Хватит с нее и без того тяжелых мыслей, что душат кольцами Мирового Змея, свернувшегося вокруг ее шеи. Потянув Хакона за собой, Ренэйст опускается лопатками на мягкие меха, заставляя возлюбленного неприступной скалой возвышаться над ней. Опускается Хакон на локти, смотрит внимательно в ее глаза, понять пытаясь ее желания, и ближе двигается, стоит ей закрыть глаза.

Губы ее так и ждут поцелуя, который так и не происходит. Громкий и требовательный стук в дверь заставляет Хакона зарычать, выпрямляясь, и Ренэйст, держа ладони на сильных его плечах, голову запрокидывает. Сильнее цепляется она за Медведя, когда тот встает на ноги, но вынужденно отпускает, приподнимаясь на локтях и наблюдая за тем, как приближается он к двери.

На пороге показывается один из стражников Чертога Зимы. Он говорит что-то, обращаясь к Хакону, и смотрит мельком на конунгову дочь, возлежащую на ложе в одной лишь мужской рубахе. Сделав шаг в сторону, берсерк закрывает ее своей спиной, и Ренэйст, представив явно недовольно выражение лица его, хихикает едва слышно.

Ревность его так глупа. Коль нужен ей только он, что за дело до чужих взглядов?

Только вот Хакон совсем не весел. Оборачивается он, закрывая дверь перед послом, и ничего хорошего в глазах его нет. Хмурится воительница, ощущая, как и ее задорный смех затихает. Сев на постели, с тревогой вглядывается она в лицо возлюбленного и протягивает к нему руки, стоит Хакону приблизиться. Нежно сжав ее ладони своими пальцами, Медведь присаживается на край постели, проговорив ровным и спокойным голосом:

– Старая вельва умерла, Ренэйст. Кюна требует, чтобы все мы явились в Великий Чертог.

Смерть старухи становится неожиданностью. Каждому ведомо о том, что, когда погибает вельва, миру грозят перемены, и никто не знает, будут ли они милосердны к ним. Словно бы сами боги поторопить их пытаются, отправляя им подобное знамение.

Она хотела бы остаться. Запереть дверь и никогда больше не выходить из этого дома, стены которого кажутся ей родными, но гордость не позволяет. Ренэйст не станет убегать.

Облачившись в теплую одежду, велит она Хакону следовать за собой, да только тот ловит ее в крепкие, пусть и осторожные, объятия. Жмется лбом к ее лбу, заглядывая в глаза, и от попытки сосредоточиться на его взгляде глаза болеть начинают, так близко они друг к другу. Ренэйст смыкает веки, и тогда Хакон произносит:

– Я буду подле тебя и никогда больше не оставлю одну. Что бы ни несла нам судьба, я буду готов. Слышишь?

Им нужно спешить, но Ренэйст так устала куда-то бежать. Наслаждаясь моментом, накрывает Белая Волчица руки Медведя, оглаживая трепетной лаской его запястья, и, не открывая глаз, отвечает доверчиво:

– Слышу.

И не вспомнит Ренэйст, когда она в последний раз видела столь много людей в стенах Великого Чертога. Чудится ей, словно бы и во время прохождения ими испытания ярлов и их людей на этом пороге не столь много было. Люди шумят и галдят, стремятся перекричать друг друга, но замолкают, стоит ей пройти мимо них белой тенью. Расступаются сыны Одина, пропускают наследницу погибшего своего конунга и мужчину, зверем крадущегося следом за ней. Среди собравшихся воинов нет ни одного солнцерожденного, и столь непривычно ей без Радомира! Так долго шли они бок о бок, что теперь невольно пытается отыскать Ренэйст его взглядом, пусть и безуспешно. Он в Доме Солнца, и кажется ей, что куда счастливее он сейчас, чем она. Словно бы мрак сгущается только сильнее с тех пор, как достигли они Чертога Зимы.

Кюна уже здесь, занимает свой трон, и в глазах ее даже через расстояние видит Ренэйст тревогу. Йорунн устала, груз правления давит ей на плечи. Когда супруг ее был жив, подобные вопросы конунг решал исключительно лично, не подпуская к ним жену. Теперь же, оставшись в одиночестве, должна она волочить за собой этот груз, пока не передаст его следующему правителю. И сейчас, на этом собрании, все должно решиться.

Хакон кладет ладонь на лопатки Ренэйст, придерживая нежно, но оберегая возлюбленную от прикосновений других людей. Они останавливаются подле Олафа ярла и его сыновей. Ньял улыбается, глядя ей в глаза, и Ренэйст приветствует его и Ингве кивком головы. Первенец ярла кажется ей напряженным и скованным, словно бы бледным. Ингве не отличается тем же диким нравом, что и Ньял, но все же таким тихим быть на него совсем не похоже.

Да и сам Олаф, что уж там, молчалив необычно. Смотрит он на Ренэйст один лишь раз, а следом за тем словно бы теряет к ней интерес. Ренэйст хмурится, а после смотрит на свою мать, ожидая, что она скажет. Убедившись в том, что все, кто должен был, пришли, Йорунн встает с трона и подходит ближе к постаменту, вновь складывая руки перед собой.

Защищается. Старается казаться царственнее, чем она есть на самом деле.

Позади матери замечает вдруг Ренэйст черноволосую девушку, кажущуюся немногим старше, чем она сама. Быть может, она одной зимы с Витарром, но разница между ними не столь уж велика. Облаченная в черные обноски, испачканная сажей, она Ренэйст совершенно незнакома, но словно из-под толщи воды всплывают слова брата, сказанные во время разговора после ее испытания.

Он сказал, что старуха не единственная вельва.

Молодая вельва держит посох, который видела до этого Ренэйст в руках старухи. Значит, все правда, и теперь ожидают они знамения, которое должно предрешить их судьбы.

Черные глаза вельвы вдруг впиваются в нее, и Ренэйст вздрагивает невольно, силясь выдержать этот взгляд. Та изучает ее, силится заглянуть в самые глубины души. Да ведь и без того ей должно быть все ведомо, разве нет? Белолунная смотрит на нее, глаз не отводит и ждет, что же та сделает. Но вельва молчит, лишь отворачивается и глядит на кюну, начавшую свою речь.

– Вновь могучие своды Великого Чертога приветствуют нас, – говорит она, и дрожь в ее голосе, даже пожелав, нельзя не услышать, – и для того есть свои причины. Вельва, своей мудростью защищающая Чертог Зимы, погибла. Преемница ее пришла, чтобы занять место, положенное ей по праву.

Не говорит она ни о знамении, ни о том, что следует ждать им перемен. Все это предрассудки, и смуту создавать кюна не может. Но есть те, кто воспользоваться спешит произошедшим в своих интересах. Вот и сейчас слышит Ренэйст знакомый голос, от которого кровь закипает в жилах:

– Верно, молодая вельва свое место занять должна. Только вот ее место другой вельве предназначено, – выходит вперед Исгерд ярл, и взгляды собравшихся в Чертоге воинов прикованы к ней лишь одной; слишком большую власть обрела она за время отсутствия истинного правителя. – Да только конунг дать добро может на то, чтобы вельва себе преемницу выбрала.

Гам вновь становится невозможно громким. Исгерд права, лишь конунг в силах решать такой вопрос – или ярл, если дело касается не Чертога Зимы. Однако только вот сейчас среди них нет того, кто имеет право принимать такие решения, а это значит, что до момента, пока они не решатся избрать кого-то своим правителем, вельва не сможет уйти.

Но даже не это важно. Важно то, что для Исгерд это лишь новое оружие, которым воспользуется она, чтобы повернуть происходящее в нужное ей русло. Поморщившись, смотрит Белолунная на нее, хмурится, завидев довольную улыбку, застывшую на чужих устах.

Она упивается этим.

– Все так, – кюна поднимает вверх руки, призывая людей к терпению, и голос ее тонет в этом гаме. – И сегодня должны мы решить этот вопрос раз и навсегда. Никто не выйдет из Великого Чертога до тех пор, пока в едином своем решении не выберем мы того, кто поведет нас за собой. На прошлом собрании пожелали вы, чтобы другой род предложил своего кандидата на трон, поскольку Хакон от него отказался. Кого же вы выбрали?

Хакон отказался от трона потому, что без Ренэйст он ему не нужен. Медведь накрывает ладонями ее плечи, и, показывая, что она рядом, Ренэйст накрывает его руку своей, сжимая трепетно. Если она займет трон отца, то ему придется принять это. Стать тем, кем, возможно, он бы не хотел становиться. Ренэйст и сама не уверена в том, что желает венчать себя царственным венцом, но, коль другого выбора не будет, ни за что не отдаст свой народ кому-то, кто хоть отдаленно на Исгерд ярл будет похож.

Когда вперед выходит Олаф ярл, не удается ей сдержать своего изумления. Люди вокруг них замолкают, а это значит, что правитель Звездного Холма ото всех них говорить будет. Они обсуждали это и пришли к решению, которое поддержало большинство. Все никак не может поверить она в то, что люди эти могут настолько против Виттара быть. Быть может, это страх говорит в них? Ведь знают они его лишь в том ключе, в котором с самого детства о нем говорили.

Братоубийца. Завистник. Позор рода.

Ни одно из этих определений не подходит ему, все они далеки от правды. Если бы только они дали ему шанс, то и сами об этом знали бы. Может, и сама Ренэйст недостаточно хорошо его знает, да только в них течет одна кровь, а это что-то да значит.

– Держав совет, – начинает Олаф, и голос его в повисшей тишине сотрясает колонны, на которых держится свод Великого Чертога, – приняли мы решение, что Ингве Олафсон, наследник Звездного Холма, достоин стать новым конунгом.

Кто-то восклицает радостно, кричит имя Ингве и призывает его держать ответ. Другие смотрят на него с неприязнью, кричат о том, чтобы вернулся он в родные края и никогда больше не появлялся пред ними. Требуют, чтобы Витарр занял место отца и распри прекратились. Сам Ингве бледен, Ренэйст видит, как дрожат его губы, а хватка Хакона на ее плече становится только сильнее. Жестом этим призывает он ее к спокойствию, да только есть ли в этом толк, если сердце вот-вот пробьет грудину и рухнет на пол, под ноги бушующей толпы?

Наконец, собравшись с силами, выходит Ингве вперед. Рыжий, как и младший брат, смотрит он на Ньяла, ища поддержки, и побратим ее кивает, мол, я рядом. Ты не должен ни о чем беспокоиться. Присутствие рядом Ньяла и в нее вселяет уверенность. Подле него стоит Хейд, и все силится она не попасться на глаза Исгерд.

А, быть может, ярлу уже и дела никакого до нее нет.

– Любой был бы горд, – начинает Ингве, – оказаться на моем месте. Быть избранным народом для того, чтобы стать следующим правителем. Но, следуя зову чести, должен принять я иное решение.

Споры прекращаются, никто понять не может, о чем Ингве сейчас говорит. Будучи новым претендентом на трон, должен он выступить против Витарра, чье присутствие незримо ощущается в Великом Чертоге, а вместо этого совсем не о том ведет свою речь. Только Олаф и Ньял изумленными не выглядят, словно и без того все им понятно.

Ингве подходит к ней, встает напротив, и Хакон убирает руки с ее плеч. Смотрит Ренэйст на него, не понимая, что же происходит, а Олафсон все продолжает говорить:

– Требовали вы избрать другого претендента потому, что пропала Ренэйст, а Хакон от трона отказался, не желая без нее его принимать. Но сейчас истинная наследница рода Волка, выбранная самим Ганнаром Покорителем, вновь среди нас. К чему эти распри, если волю конунга исполнить мы можем, позволив его дочери занять место, что принадлежит ей по праву?

Должна ли она была быть готова к тому, что выступит Ингве за то, чтобы вновь в этом сражении Ренэйст принимала участие? После пропажи своей думала она, что никто из северян пойти за ней не пожелает. Кто знает, что творится отныне в ее голове после всего произошедшего? Стоит ли верить ей? Безусловно, сама Ренэйст знает о том, что рассудок ее цел, и сможет она взять ответственность подобную на себя, да только…

Сомнения плодятся в ней подобно гнилым червям, пожирающим до самых костей. Не то что думать, дышать ей не позволяют, и с тревогой смотрит она в глаза Ингве. Тот и сам напуган, для них всех все с ног на голову переворачивается, и нет ничего, кроме страха и сомнения.

Старается он приободрить ее, но этого мало. Это не то, что нужно ей. Ярлы и их воины ликуют, считая, что конец пришел тяжким этим распрям, и чудится, словно победоносное выражение вот-вот исчезнет с лица ярла Трех Сестер, но разве может так просто все быть? Есть те, кто с Ингве не соглашается, кого даже его кандидатура устраивает мало. Они кричат, бьют рукоятями мечей по столу, лезвиями по щитам, и будь крик их раскатом грома, небеса содрогнулись бы от него.

– Для чего нам девчонка, когда у конунга есть сын?!

– Не дадим чужаку править нами!

– Витарр продолжит дело отца!

Его самого, изумленного, безжалостная толпа выталкивает из темного угла, в котором он затаился, и впервые с момента своей пропажи видит Ренэйст брата столь близко. Кудри, выбившись из-под полога капюшона, падают ему на глаза, и сам он сжимается, словно исчезнуть стараясь, да только после выпрямляется и плечи расправляет. Сбросив с головы капюшон своего плаща, взглядом отцовских глаз впивается в лицо сестры он, тревожно стиснув трехпалую руку в кулак.

Смотрит на нее Витарр словно бы с сожалением, борется с тем, что душит его, покоя лишая. Казаться спокойной Ренэйст старается, не подавать вида, что самой ей страшно очень. Тревога рвет изнутри острыми когтями, чудится, что истекает она кровью, еще мгновение – и весь Великий Чертог в ней захлебнется.

Взгляд Витарра неожиданно устремляется к вельве, стоящей на постаменте позади их матери. Та смотрит в ответ, косится на Ренэйст, а после кивает головой медленно и спокойно. От короткого этого жеста Витарр становится бледнее, темные его глаза впиваются в лицо Ренэйст, и видит она, как движется кадык под его кожей, когда тяжело сглатывает он слюну, собравшуюся внутри рта.

– Я, – громко и твердо говорит он, но голос его все же подрагивает слегка от волнения, – и без того слишком долго отдавал другим то, что мое по праву. И сейчас отступать я не намерен.

Великий Чертог вновь наполняется криками, подбадривающими или, наоборот, полными ненависти. Люди кричат их имена, изрыгают проклятья, но все это остается где-то далеко. Ренэйст видит лишь глаза, полные страха, плотно сжатые губы и пот, проступивший на лбу, отчего темные кудри волос прилипают к влажной коже. Столь взволнован он, столь напуган…

Совсем как тогда, на треснувшей поверхности озера.

С такой силой качает Ренэйст головой, что пряди волос, вновь увенчанные разномастными бусинами, бьют ее по лицу. Руки дрожат, и, дабы скрыть эту слабость, сжимает она их в кулаки. Ей нужно что-то сказать. Повернуть русло реки в противоположную сторону, предотвратить грядущее. Она не знает еще, что именно с ними будет, но предчувствие беды не отпускает.

Этот вкус она запомнила особенно хорошо.

Выйдя вперед, встает Ренэйст перед рассерженной толпой и, вглядываясь в лицо каждого, восклицает гневно:

– Что за безумие вижу я в стенах родного дома? Во что превратились вы? Не люди, не сыны Одина, а самые настоящие звери стоят предо мной! В наших ли нравах предаваться слабости? Не мы ли вершим суд, основанный на справедливости? Воинская честь для нас превыше всего, имя рода готовы омыть собственной кровью, и нам ли обгладывать друг другу кости, как голодным псам?!

Слова последние Ренэйст едва ли не кричит и дышит тяжело, словно загнанная лошадь. Лицо ее, все еще румяное от загара, раскраснелось еще больше, пряди коротких белых волос липнут к губам и щекам. Зло проводит она ладонью по своему лицу, отбрасывая мешающие волосы в сторону, и впивается взглядом в брата, стоящего подле нее:

– Наш отец выбрал меня своей наследницей потому, что суждения его о тебе были неправильными, – Ренэйст делает шаг, подходя ближе. – Но это не значит, что я не готова взять на себя ответственность за наш народ. Никто из нас не хочет отступать, и потому вижу я лишь один выход.

Лицо Витарра становится суровым, в его глазах появляется металлический блеск; он готов услышать, что меньшая сестра вызывает его на бой. Только вместо этого она кладет руку на его плечо, макушкой до этого самого плеча ему достающая, тонкая и совсем еще юная.

– Среди нашего народа часто бывало такое, что двое конунгов правили. Братья делили трон между собой, избегая междоусобицы. Чем же мы хуже, Витарр? Мы от одного чрева, одной крови. Наш союз сплотит народ, и сумеем мы избежать лишнего кровопролития.

Столь тихо в Великом Чертоге становится, или же это они шума вокруг себя не слышат? Смотрит Витарр в голубые глаза сестры, на ее белые ресницы, и все понять не может, что же она сейчас сказала. Рука ее на его плече неподъемным грузом кажется, раскаленным куском металла, прожигающим плоть до самых костей. Столько в ней силы, столько упрямства! Может он лишь кивнуть, соглашаясь с ней.

В самом деле, так было бы легче для всех. Делить власть между собой, в границах единого рода, для северян не впервой. Распри, возникшие на фоне выбора наследника, вполне легко можно пресечь, если обе стороны согласятся с подобным исходом.

Не того Витарр желал, это верно. Но, коль позволит это унять звериную жестокость, царствующую в их землях, то не может он не согласиться.

– Нет исхода лучше, чем этот, – подхватывает Ове, силясь вразумить упрямцев, что не согласны с этим решением. – Довольно. И без того крови пролито достаточно, неужто не устали вы от смертей, лишенных чести?

В этот миг кажется Ренэйст, что все кончено. Что все предрешено, и ничто больше им не угрожает. Раз уж Витарр с ней согласен, могут ли люди пойти против их решения? Плечи ее расслабляются, и Белолунная позволяет себе легкую улыбку. Все смотрит она в глаза брата и словно бы говорит этим взглядом, что все хорошо:

«Все хорошо. Это закончится раз и навсегда».

Но в мире под Луной не может все быть столь просто. Тьма и холод глубоко корни пустили в людские души, сделали их грубыми и жестокими. И потому, вместо того чтобы принять необходимость подобного решения, проявить толику благоразумия, бо́льшая часть собравшихся в Великом Чертоге людей вспыхивает гневной бранью.

Они все кричат, кричат и кричат так громко, что не удается и слов различить из всего сказанного. Сильнее хватается Ренэйст за плечо брата, выдыхает хрипло, не понимая, как мог народ их повернуться против них. И не стремятся словно бы они к миру, преследуя лишь одну цель – посеять новую жестокость в своих рядах, причинить как можно больше боли.

Видит она, как Ньял и Хакон силятся усмирить людей, как Ове взывает к их рассудку, только бесполезно все это. Хейд, стоящая подле Олафа ярла, напряженно вглядывается куда-то за спину Ренэйст, вынуждая ее обернуться.

Исгерд ярл торжествует. Она упивается моментом собственной власти, ей и говорить ничего не приходится, ведь люди делают все вместо нее. Несколько брошенных ловко горстей ядовитых ягод – и все так, как ей нужно. От мысли о том, как счастлива она от их горя, внутри Белой Волчицы трескается лед, и гнев жидким огнем разливается по ее венам.

Она не простит. Никогда не простит.

– Что нам два конунга?!

– Не дадим женщине править нами!

– Братоубийца не получит трон!

Уже неважно им, кто именно из них станет конунгом, ведь желания их сводятся к одному. Ни один из предложенных выборов не покажется им достойным, потому что ими все уже предрешено. Даже если один из детей конунга добровольно откажется от отцовского наследства, провозгласит другого повелителем, они найдут причину своего недовольства в другом.

Если Ренэйст займет трон, они будут требовать вернуть его Витарру.

Если Витарр – требовать Ренэйст.

И потому, предвкушая свою победу, оборачивается Исгерд на Йорунн, дрожащую на постаменте, пребывающую в ужасе от происходящего, и провозглашает громогласно:

– Лишь одним способом решить можно этот спор, и никак иначе! Из рода Волка лишь один претендент остаться должен, тот, кто будет достоин вести нас за собой. Не противься, кюна, и прими необходимость этого решения.

Да как может она предлагать матери добровольно стравить собственных детей?! Потеряв первенца, долгие годы не могла смириться кюна со смертью Хэльварда, да и до сих пор принять ее не может. Что уж говорить о том, что, похоронив было дочь, она лишь недавно обрела Ренэйст вновь? Йорунн не скрывает слез своих, ладонью прикрывая дрожащие губы, и сердце Белолунной полнится сожалением. Делает она шаг в сторону постамента, желает подняться на него и утешить мать, когда ощущает крепкую хватку брата на своей руке.

Витарр сжимает запястье с такой силой, словно бы хочет сломать ей кости. Хмурится, смотрит сурово и дико и говорит, не сводя взгляда с лица Ренэйст:

– Да будет так.

Звучания его голоса, спокойного и решительного, достаточно для того, чтобы Великий Чертог погрузился в тишину. Исгерд тянет губы в улыбке, понимая, что она победила. Хватка Витарра становится лишь сильнее, Ренэйст морщится, но не вырывается. Смотрит она в карие его глаза, смотрит и ждет его слова, пусть и понимает, что кроется за этим взглядом.

Но до конца не хочет верить в это.

Закрыв глаза, вельва склоняет голову.

– Мы сразимся.

Глава 10. Тьма и свет

– Что они от вас хотят?!

Гнев Радомира столь силен, что, вскочив на ноги, с силой бьет он ладонями по столу, за которым они сидят. Дрожащими пальцами сжимает Ренэйст скромную глиняную чашу, в которой подают ей теплый травяной настой, и поднимает на побратима уставший взгляд.

В Доме Солнца так же тепло, как и на юге. Она никогда до этого не приходила сюда, да и для чего бы ей было это нужно? Из солнцерожденных, живущих в Чертоге Зимы, Ренэйст говорила лишь со Сварогом, да и то потому, что верно служащий конунгу старик живет в их доме. Весь ее мир сосредоточен был только на своем народе, и теперь, после путешествия, Ренэйст понимает, насколько это было напрасно.

Мудрый правитель должен смотреть далеко за пределы своих владений. Да только толку от этих знаний, если распри закончатся ее смертью?

– У нас нет правителя, который мог бы покончить с распрями так, как того требует ситуация. Вот потому они и творят бесчестия, которых и сами не желают. Исгерд ярл вложила эти темные думы в их головы, скормила их, а теперь пожинает плоды.

– Что же за правители у вас такие, раз одна женщина может решить, что им думать?

Вопрос хорош, и Ренэйст не находит, что ответить. И в самом деле, что же это за правители такие, если собственное мнение оставили позади, сделав так, как нашептали им на ухо? Исгерд ярл, как самая настоящая змея, свернулась вокруг них тугим кольцом, стиснула в хватке своей, да только и делает, что приказывает, как и что им думать. Но у Ренэйст сейчас нет власти для того, чтобы противиться этому. Неизбежность происходящего давит на ее плечи, заставляет содрогаться от мысли о том, что ничего не может она сделать с этим.

Она постаралась. Ей казалось, что вариант с совместным правлением может спасти их жизни, вернуть мир в земли луннорожденных. Если бы только смогли они убедить других в том, что правильно это, то все закончилось бы.

– Брат твой хорош, – цедит ядовито ведун, опускаясь обратно на скамью, – с легкостью такой согласился с тобой сразиться!

– Я не защищаю его, – отвечает Ренэйст и, сделав глоток настоя, продолжает говорить. – Да только сказать не могу, что был у нас другой выбор. Не ушли бы мы из Великого Чертога, если бы не приняли, что хотят от нас. А хочет ли он сам того… Не знаю. Не поговорила я с ним, сразу сюда пришла.

Ей хотелось спрятаться. Спрятаться от людей, которых была готова она защищать от любой беды и которые неожиданно пожелали ее смерти. От холода, который не замечала раньше и который сейчас стал самым настоящим проклятьем. Свой дом Ренэйст запомнила совершенно иначе и, стремясь вернуться, представляла его вовсе не так. Что же случилось, что безопасный оплот, которым был для нее дом, стал настоящим змеиным гнездом?

Смотрит на нее Радомир, хмурится и губы поджимает. Беспокойный вопрос так и вертится у него на языке, но ведун неожиданно стыдится его задать. Ей и без того сейчас тяжело, он понимает это прекрасно, потому молчит. Но укрыть волнение свое от пристального взгляда голубых глаз не удается, и Ренэйст, глядя на него, спрашивает:

– Тебя тревожит слово, которое я дала тебе во время ритуала братания? Не тревожься. Если во время поединка я умру, то попрошу брата сдержать его вместе меня.

– Хватит говорить подобное так спокойно! Не нужно никого просить, мне нужно, чтобы слово это сдержала именно ты!

– Я говорю о подобном спокойно, Радомир, потому что мой народ не боится смерти. Мы ищем гибель свою в бою, чтобы отправиться в палаты павших воинов. Если Витарр убьет меня, то…

То что? Что будет, если погибнет она после этого поединка? Изменится ли хоть что-то, или же Исгерд и поединок сможет повернуть против них? Должны ли они подчиняться чужим требованиям и не делать того, что нужно им самим? Витарр куда более искусный воин, чем она. Если бы в руках ее был лук, то, может, и была бы она по умениям равна Витарру. Да только вот с мечом он управляется куда лучше ее. Все пытался Хакон обучить ее искусству владения мечом, но все не получалось у нее. Как смогла выстоять воительница на поле боя во время набега на земли солнцерожденных – загадка, со стрелами ей проще справляться.

Во время поединка луком не повоюешь, да и беспокоится она, что заледенела, навык утратила. Ни разу с момента кораблекрушения не выстрелила, руки отвыкли натягивать тетиву. Хотя радовать должно то, что не пришлось сражаться.

Перед глазами предстает охваченный пламенем дворец Алтын-Куле, а следом за ним видит она горящий кнорр, медленно оседающий на самое дно вместе с моряками, находящимися на его борту. Уж кто навоевался за время пути вдоволь, так это Радомир.

Она поднимает взгляд, смотря в карие глаза напротив, и открывает рот, чтобы ответить, но решает промолчать. Выдыхает тяжело, делая еще глоток остывшего слегка настоя. Радомир все смотрит на нее, ждет, что она ответит ему, но за спиной у него звучит другой женский голос:

– Столь хмурые вы сидите, что смотреть на вас боязно.

В одно мгновение лицо Радомира меняется, стоит ему услышать голос этот. Светлеет он, улыбается нежно, оборачиваясь и протягивая руку, в которую девушка вкладывает узкую свою ладонь. Ведун притягивает ее ближе, усаживает подле себя, и в ней узнает Ренэйст ту самую девушку, с которой прижимались они с Радомиром друг к другу на борту тонущего кнорра во время нападения морского змея. Девушка тоже ее узнает, смотрит слегка испуганно, пока пальцами теребит кончик своей толстой русой косы.

– Ты действительно просто красавица, – говорит Ренэйст с немного печальной улыбкой, – но я уверена, что Радомира ты пленить сумела не только красотой, раз так рвался он вернуться к тебе.

Ведун вздрагивает, кашляет в кулак стыдливо, покачав головой, и Весна смеется тихо, положив голову на его плечо. Это мгновение нежности между ними чудится Ренэйст лучом солнечного света во мраке туч, что сгущаются над головой. На душе словно бы легче становится, когда смотрит она на них, таких влюбленных и счастливых.

Даже если она умрет и не сможет сдержать свое слово, Ренэйст уверена в одном – рядом с Весной Радомир будет счастлив даже на севере.

Позади них замечает Белолунная взрослого мужчину, седого и хмурого, смотрящего в их сторону взглядом, в котором эмоций столько, что и не ясно, о чем именно думает он. Заметив, что смотрит она на него, хмурится мужчина лишь сильнее, но ближе не подходит. Заведя руки за спину, уходит он прочь, но этот взгляд тяжелый все еще чувствует Белая Волчица на себе.

И взгляд этот неуловимо напоминает ей кого-то другого.

– Не твой ли это отец?

Радомир и не оглядывается, чтобы проверить, а отвечает в то же мгновение:

– Он. Не думай о нем, ничем Святовит не сможет помочь.

– Святовит не верит, что ты поможешь нам, – Весна говорит тихо, словно опасаясь, что суровый ведун, старейшина Дома Солнца, услышит ее слова. – Он говорит, что племя ваше только о себе и думает.

– Он не прав, – Ренэйст поднимает вверх рукав теплых своих одежд, показывая три шрама, что остались от трех ритуалов братания на ее коже. – Радомир ныне мне брат, и я сдержу слово, данное ему. Все, кто пожелает уйти, смогут вернуться домой.

Весна протягивает руки и берет осторожно запястье Ренэйст в ладони, рассматривая грубые шрамы на ее коже. Прикасается осторожно, словно бы боясь, что сделает больно ей, и тогда Радомир показывает свою руку, на которой красуется один подобный шрам.

Да, Радомир теперь брат ее. Такой же брат, как Ньял и Ове, с которыми побраталась она гораздо раньше.

Как и Витарр, что братом ей приходится по крови.

Что сказал бы Хэльвард, если бы увидел, какими они стали? Смог бы отец принять подобное? Все гораздо проще было бы, будь конунг подле них. Ренэйст уверена, что отец не своей смертью погиб; ее «гибель» была для него тяжелым ударом, но Ганнар бы не стал уходить столь недостойным образом.

Должна она поговорить с Витарром. Понять, что творится у него на душе, для чего мог согласиться он с подобным условием, поставленным им столь жестоко.

Осторожно убирает она руку из ладоней Весны, одернув рукав одежды, и поднимается на ноги. Полная решимости, смотрит Ренэйст в глаза Радомира, поджав губы, и произносит чуть дрогнувшим голосом:

– Мне нужно увидеть Витарра и поговорить с ним до того, как столкнут нас на поле боя.

– Может, сможешь убедить его отказаться от безумной этой затеи?

– Поздно нам отказываться от собственных слов, и потому сражаться придется. Но хочу понимать я, что кроется за его согласием. Кто знает, может, если удастся мне понять его, то хоть что-то изменить удастся?

Отпустив осторожно плечо Весны, Радомир поднимается на ноги, кивнув возлюбленной, мол, оставайся здесь, и вместе с Ренэйст направляется к огромным вратам Дома Солнца. Идут они неспешно, словно и не торопятся никуда, да и куда торопиться? Смерть, коль суждено, сама найдет.

– Все не могу поверить в то, что ты сказала. Для чего им заставлять вас убивать друг друга?

– Они запутались и считают, что только кровью можно поставить точку в этой части истории нашего народа. Столько напастей свалилось, что все они потеряли себя – и свою честь.

– И потому брат и сестра должны убивать друг друга?

– Быть может, все было бы легче, если бы отказалась я от отцовского трона. Но казалось мне, что если сделаю я это, наоборот, никто Витарру покоя не даст. А теперь уже и поздно отказываться.

Хмурится Радомир, ворчит под нос себе проклятья, и Ренэйст смеется тихо; уже и привыкла к тому, что бормочет он, когда очень зол. И от кого только злость свою таит? Ничего не говорит он в ответ на ее смех, лишь смотрит странно, да и она ничего не спрашивает больше.

У самых дверей набрасывает Ренэйст плащ тяжелый на свои плечи и вздыхает, чувствуя, как все внутри нее рвется сбежать, затаиться в Доме Солнца и никогда больше не ступать в этот холод. Подобное поведение недостойно воина, только сейчас не кажется ей это таким важным. Единственное, что удерживает ее от подобного поступка – нежелание показывать собственную слабость.

Оборачивается Белолунная, смотрит в карие глаза побратима и улыбается Радомиру слабо. Он сам делает шаг, протягивает к ней руки и заключает в объятия крепкие, прижимая к себе. Северянка хватается за его плечи, прижимается ближе, выдохнув тяжко, и прячет лицо в его шее. От Радомира пахнет хлебом и потом, пахнет от него пламенем и золой. Чудится ей, словно бы шепчет он что-то успокаивающее, помочь пытается, а после отстраняет осторожно ее от себя, глядя в глаза.

– Я не прощаюсь, – говорит он, – и ты не должна.

Столь уверенно звучит голос его, что Ренэйст верить хочется, что они не прощаются. Улыбнувшись, касается Белая Волчица кончиками пальцев его лица, огладив нежно, и, распахнув резные двери, украшенные рисунком в виде солнечных лучей, срывается в лунную ночь.

– Так и знала, что здесь тебя найду.

Ноги сами привели ее к Великому Чертогу; словно бы единственное это место, где можно укрыться от любопытных глаз. Витарр сидит за столом в самом дальнем его углу, там, где во время пиршества перед испытанием увидела она его, смеющегося и пьющего эль. В тот миг столь весел и счастлив он был, безмятежен даже, а сейчас тень скорби легла на хмурое его лицо. Старше своего возраста Витарр видится, да и сама она, пожалуй, не лучше выглядит.

Звук голоса сестры заставляет его вздрогнуть, поднимая взгляд. Под глазами карими, столь похожими на отцовские, темные тени пролегли, да и сам он так похож на отца… Ренэйст уверена, что в юности Ганнар был таким же, как младший его сын. Быть может, в том и кроется причина столь сильной отцовской неприязни? Может, на ненависти к самому себе и сыграла Исгерд, нашептывая правителю о том, сколь недостоин оставшийся в живых его сын наследовать престол?

Они не узнают этого. Им стоит думать о том, что будет, а не о том, что было.

Удивление в глазах Витарра сменяется темной грустью. Кривит он губы в усмешке, слегка разводя руки в стороны:

– Что же, столь я предсказуем, сестрица, раз знала ты, что буду я здесь?

Стол пуст. Нет ни тяжелой кружки, ни бочки с пряным элем. От Витарра не пахнет выпивкой, и сам он трезв. В полной тишине, совершенно один сидит он в Великом Чертоге, и Ренэйст присаживается за стол напротив него, смотря брату в глаза:

– Вовсе нет. Но это единственное место, где можно в одиночестве остаться.

Витарр удивлен, но не говорит ничего. Смотрят они друг на друга, и молчание затянувшееся давит на плечи неподъемным грузом. Ренэйст увидеть его хотела, поговорить, а теперь и не знает даже, что нужно сказать. Никогда не были они близки, и теперь, когда между ними настоящая пропасть, сложно подобрать нужные слова.

Витарр прерывает молчание первым.

– Ты, – голос его звучит хрипло, а вьющиеся пряди темных волос падают на глаза, частично скрывая лицо от взгляда сестры, – винить меня пришла?

Стискивает он руки в кулаки, напрягается весь, словно к удару готовится. Только за что ей его винить? За боль, с которой жил он с восьми своих зим? За унижения и несправедливость, жертвой которых стал? Или за то, что поступал так, как считал нужным?

– Мне не в чем тебя винить, Витарр. Ни в том, что случилось с Хэльвардом, ни в том, что случилось со мной. Твоей вины в том не было никогда, и жалею я, что никто не сказал тебе об этом. Даже в том, что происходит сейчас, твоей вины нет. Так скажи мне, брат, за что же должна я тебя винить?

Витарр не отвечает, а она не требует ответа. Вместо того протягивает руку вперед, касается осторожно его ладоней своими пальцами. Касание это им обоим дается с трудом, оба ждут, когда один другого ранит, осторожничают излишне. В Великом Чертоге они одни, нет любопытных глаз, и хотя бы сейчас, на пороге смерти, можно позволить себе быть искренними.

– Я лишь хочу знать, почему согласился ты принять бой. Ведь я говорила о том, что согласна делить отцовский престол с тобой, и…

– Нам бы не позволили. Столько храбрых слов ты сказала, мудрость проявила, предлагая мне править плечом к плечу, а никто из них и слушать не стал. Словно безмозглые псы все лаяли, требовали крови, а эта змея, – на словах этих Витарр рычит, словно зверь, стиснув в хватке своей тонкие пальцы лучницы, – упивалась моментом. Смотрела на нас и все представляла, как мы умираем. И тогда я понял одно.

Хватка его становится слабее. Поднимает Витарр взгляд, смотрит на Ренэйст мрачно, пугая ее. Белолунная глядит на Братоубийцу, ресницы ее трепещут, пока хватается она за руки его, словно бы, если Витарр отпустит, она рухнет в столь глубокую яму, что навсегда исчезнет во тьме.

Так ли ощущается смерть?

– Неважно им, что ты скажешь. Сколь убедительно бы ни звучали твои слова, каким хорошим ни был бы исход для нашего народа, они все равно будут желать крови. Твоей ли, моей, им не важно. Не будет покоя до тех пор, пока один из нас не умрет.

– И потому ты решил убить меня?

– Я не сказал, что хочу убить тебя, Рена.

– Тогда кто же должен умереть?

На этот вопрос Витарр не отвечает. Он отпускает ее руки, стряхивает с себя крепкую ее хватку, словно бы не руки у Ренэйст, а легчайшие перья, опадающие плавно на стол. Все пытается понять она, что же происходит у него внутри, но он не позволяет того увидеть. Закрывается, прячется от нее и руки свои убирает, чтобы больше не могла она к нему прикоснуться. Раскол, который, казалось бы, между ними можно преодолеть, только больше становится, неприступнее. Следуя примеру брата, Ренэйст убирает руки со стола и вместо того складывает их пред собой, словно бы защищаясь.

Тяжело ей его понять, ох как тяжело. Пусть и осознают они оба неизбежность того, что должно случиться, Витарр словно бы сам с горем этим справиться хочет. Не понимает его Ренэйст, да и поздно, пожалуй. Стоило пытаться еще давно, когда можно было исправить хоть что-то. Теперь же должны отвечать они за решения, да не только свои, но и те, что приняты другими людьми были.

Справедливо ли это? Да и есть ли она, справедливость?

– Даже если завтра, – лишь тише произносит Витарр, вновь поднимая на нее взгляд, – один из нас умрет, я хочу, чтобы ты пообещала мне одну вещь, сестра.

Удивление столь явно отражается на лице ее, что Витарр усмехается даже. Пытаясь вернуть лицу своему спокойствие, ощущая, как от волнения руки потеют да сердце колотится, словно барабан, по которому ритм выдают во время плаванья, спрашивает она как можно более ровно:

– Пообещала что?

Витарра светлым человеком назвать тяжело. Даже внешность его до того темна, что невольно видишь ты в нем злодея из песен, что поют скальды, передавая из зимы в зиму предания о величайших их героях. В сказках этих был бы Витарр отражением самой тьмы, мрачным, с тяжелыми думами, но хрупким и разбитым сердцем. Вновь стискивает он кулаки, зубы сцепляет так, что белеют скулы, и, не отводя от сестры отравляющего своего взгляда, рычит:

– За все Исгерд должна ответить. Один из нас отрубит голову этой змее.

И тогда рассказывает Витарр Ренэйст обо всем, что ведомо ему. О «советах», что долгие годы ярл Трех Сестер конунгу давала. О том, как она посоветовала ему отречься от сына да наследницей своей сделать дочь, желая тем самым укрепить положение собственной наследницы.

О том, что она сама в этом зале подлила яд в питье их отца, оборвав тем самым его жизнь.

Витарр знает это, казалось бы, от самой тьмы. Даже сейчас тени Великого Чертога, до которых не может дотянуться свет от ярко горящих факелов, шепчут ему свои секреты и мрачные тайны. Ничто не может укрыться от тьмы, и потому ведомо ему любое зло. Пусть и неправда это, пусть никакой Витарр не злодей из детской сказки, да только знает он действительно много из того, что знать ему на самом деле не дано.

И брат смотрит на сестру с надеждой. Вглядывается в черты ее лица, а в глазах так и читается мольба о том, чтобы она поверила ему. Какой толк ему лгать ей, если оба они понимают, что ложь сейчас любого смысла лишена? Оба они хотят отомстить за сломанные свои жизни, за боль, которую носили они в себе.

Жаждет Витарр справедливости, как никогда и ничего не желал. Желание это душит его, окутывает темным медом, и Ренэйст чудится этот сладкий тошнотворный запах.

Но пламя это находит отклик в ее душе. Оно вспыхивает, озаряя ее кости изнутри, придает Ренэйст такой же мрачный вид, как и ее брату. Одна у них тьма на двоих, одна ненависть, и справиться с ней сложнее, чем можно подумать.

Даже если одному из них суждено убить другого, второй отомстит за всю ту боль, что роду Волка причинили. Белолунная вновь хватается за руку Братоубийцы, смотрит в глаза его карие и шепчет едва слышно:

– Я сделаю это. Но и ты должен пообещать.

И он смотрит на нее так, словно бы видит впервые. Они держатся друг за друга с такой силой, словно бы кости сломать пытаются. Столько отчаяния в этом прикосновении, столько боли! Ренэйст и подумать не могла, что может испытать нечто подобное. Неужто всю свою жизнь живет Витарр с этим чувством?

Проводит Братоубийца языком по своим губам, а следом за тем отвечает:

– Обещаю.

Так просто. Одно слово, а сколько же смысла в нем.

Ренэйст кивает, отпуская его руки, и больше не знает, что сказать. Быть может, и вовсе последняя это их встреча, возможность сказать все то, что сказано не было. Витарр и сам мнется, то на нее смотрит, то стол разглядывает так, словно бы тот ему интереснее, чем родная сестра. А о чем же еще говорить им, если не о мести? Накануне битвы совсем говорить не хочется, сбежать хочется, не видеть друг друга больше никогда.

Как будет чувствовать себя один из них, убив другого?

Неожиданно рука Витарра накрывает мягко ее ладонь. Она вскидывает взгляд, и он смотрит на нее с улыбкой усталой, но теплой. Как может он улыбаться ей так, зная о том, что может произойти? Сердце у нее кровоточит, темная кровь капает на самое дно ее нутра, и испуганной девчонкой хватается она за руку его, ища поддержки. Чудится Ренэйст, словно бы вот-вот заплачет она, и, подняв руку Витарра, прижимается лбом к трем его пальцам, крепко закрывая глаза. Как больно это, как мучительно! Не того желала она, пройдя столь долгий путь!

Помогла бы она ему пробраться на отцовский корабль, если бы знала, чем может обернуться эта помощь? Однажды она уже дала ему обещание, которое сдержала, и куда же это их привело? Нет. Слово дано, и нельзя забрать его назад.

Быть может, это и вовсе последнее обещание, которое могла дать она в своей жизни.

– Тебе нужно поспать, – говорит он.

Кладет Витарр вторую руку на ее голову, поглаживает ласково белые волосы, перебирает пальцами бусины, коими они украшены. Поднимает Ренэйст на него взгляд, но в глазах ее нет слез; все они, как кажется ей, давно уже были выплаканы. А он все смотрит на нее, пропуская сквозь пальцы ее волосы, любуется тем, как блестят они в свете огня. Словно жидкое серебро переливаются, очаровывают.

– Жаль твои волосы. Только сейчас смог я увидеть, как они у тебя красивы.

– Это лишь волосы, – шепотом отвечает она, аккуратно обведя обрубки, оставшиеся вместо двух его пальцев, – только волосы.

Он прав – ей нужно поспать. Ему и самому поспать бы нужно, но сон ничего не решит. Не принесет ни спокойствия, ни сил. Ренэйст и вовсе не уверена, что уснуть сможет, но оставаться в Великом Чертоге нельзя. Снова смотрят они друг на друга, и Витарр поднимается на ноги, вставая из-за стола.

– Я посплю в Доме Солнца. Возвращайся домой.

– Нет, – поднявшись следом, она останавливает его, взяв за руку. – Это ты должен идти домой. Побыть с Руной. Я отправлюсь к Хакону.

Им нужно это время наедине с любимыми. Мгновения боли, сладости и возможного прощания. Она должна сейчас быть подле Хакона; он и вовсе, должно быть, покоя лишился, не в силах найти ее после совета ярлов. Ушла Ренэйст, никому ничего не сказав, и теперь последние мгновения жизни своей хочет быть возле него.

Понимающе кивнув, Витарр улыбается ей снова и хочет было уйти, но Ренэйст порывисто обнимает его крепко, прижимаясь так сильно, как только может. Жмурится до звезд, рассыпающихся перед глазами, стискивает так, словно пальцы сломать желает. Брат отвечает на объятия эти, и замирают они, прощаясь.

Он отпускает ее первым. Отстраняет от себя на расстояние вытянутых рук, смотрит долгие несколько мгновений в ее глаза и рот открывает. Так и слышит Ренэйст, как брат говорит: «Мне жаль», видит, как губы его складываются в слова, но он ничего не произносит. Вместо этого, набросив капюшон плаща на голову, Витарр отворачивается и уходит, громко захлопнув за собой двери Великого Чертога.

Оставшись в одиночестве, Ренэйст все смотрит на то место, где мгновение назад стоял брат ее, и произносит тихо, едва ли не одними губами:

– Мне жаль.

Она встречает Хакона на выходе из Чертога Зимы; кажется, берсерк собирается взять своего коня, для того чтобы быстрее найти ее. Завидев крошечную ее фигуру, Медведь застывает на месте, и видит Ренэйст, как тяжелое его дыхание поднимается вверх беспокойными облаками. Спотыкаясь, бежит он к ней, взрыхлив сапогами снег, и Белолунная тянет к нему руки, бросаясь в сильные объятия. Утыкается воин носом в ее волосы, вдыхает с жадностью запах их, а она жмурится так сильно, что слезы срываются с уголков глаз, оставляя влажные борозды на щеках. Сердце его бьется так быстро, и каждый удар его заставляет Ренэйст содрогнуться. С таким отчаянием обнимает ее он, с такой болью шепчет сорванным голосом:

– Где же была ты? Хоть представляешь, что случилось со мной, когда не увидел тебя возле себя? Я весь Чертог оббежал, я…

– Хакон, – слабо шепчет она, и он замолкает, вслушиваясь в ее голос, – отведи меня домой.

Лишь тогда замечает он, отравленный своим беспокойством, как сильно она дрожит. Ренэйст всхлипывает, прячет лицо в шкуре, что служит ему плащом, и едва стоит на ногах. Ничего он не говорит, не обвиняет ее больше и не целует даже. С трепетом подхватывает Хакон возлюбленную свою на руки, позволяя ей уткнуться влажным от слез лицом в свою шею, и, перехватив ее удобнее, покидает границы поселения. Он отнесет ее домой, в тот самый дом, в котором должны были жить они вдвоем, и никому не позволит забрать Ренэйст у него до тех пор, пока не придет время.

Хакон ничего не говорит, да им и не нужны слова.

Они скрываются во мраке леса и принадлежать друг другу будут столько, сколько им отведено.

Меч непривычно тяжелый.

Ренэйст держит его в одной руке, касаясь лезвием снега, и хочет убежать. Холод пробирается под ее одежду; нет на ней ни плаща, ни полушубка. Ничего, что сковывать может движения, лишь недостаточно теплая рубаха, штаны да сапоги. Короткие волосы перехвачены простым обручем кожаным, для того чтобы в глаза не лезли да не мешали. Чувствует она, как дрожат руки, как тело крутит от боли и страха, но держит спину гордо выпрямленной.

Витарр стоит напротив нее. Одет он тоже весьма легко и меч держит в одной руке так, словно и не весит тот ничего. В глазах его нет страха, лишь решительность – холодная и мрачная, как и он сам. Темные и непокорные волосы его заплетены в высокую прическу на затылке, а передние пряди, как и у Ренэйст, перехвачены кожаным обручем.

Они ни слова друг другу не сказали. Да и нужны ли слова, когда один из них должен другого убить?

Сражаться им суждено подле берега Зеркала Вар. Ренэйст и подумать не может о том, кому только принадлежит жестокая подобная мысль. Почему именно сюда приводят их, почему именно здесь должно все закончиться? На месте их будущей битвы снег вычистили настолько, насколько только может то быть возможным, и выровняли, для того чтобы ничто не могло им помешать кружить в смертоносном танце. От одной лишь мысли о том, что к их смерти подготовились, становится ей только хуже.

Ни кюне, ни Руне не позволили присутствовать, потому оставили их в Чертоге Зимы. Быть может, так будет только лучше. Незачем видеть матери, как дети ее убивают друг друга. Нечего видеть беременной женщине, что с возлюбленным ее мужчиной происходит. Сидят они, должно быть, дома, подле очага, роняют горькие слезы и все ждут, кто же воротится домой.

Ренэйст понимает – Витарр сильнее, чем она. Он куда более умелый воин и мечом владеет в совершенстве. Даже по спокойной позе его видно, с какой легкостью держит Витарр оружие, словно бы то и вовсе продолжением его руки является. О чем же можно здесь говорить, если, кажется, исход битвы уже предрешен?

Собравшиеся поглазеть на это зрелище люди стоят полукругом, для того чтобы никто из них не смог сбежать с поля боя. Скорее уж обоих забьют, чем позволят прервать поединок. Алчность и жестокость людская до сих пор удивляют ее, и Ренэйст косится на толпу, оглядывая собравшихся. Видит среди них она и Ньяла, смотрящего с бессильной яростью, и Ове, что едва стоит на ногах, держась крепко за свой посох. Видит Хейд, что, поймав взгляд ее, кивает едва заметно, и Хакона, готового вмешаться в любой момент, но не имеющего права сделать это.

Лежа на их ложе, оглаживая трепетно лицо ее грубой рукой, шептал он о том, чтобы позволила она ему отстоять ее честь, сразиться с Витарром вместо нее, но Ренэйст отказала ему.

Все началось с них, и на них же оно и закончится.

Видит Исгерд ярл. Та стоит впереди всех, смотрит на них с видом победительницы и поднимает вверх руку, призывая собравшихся к молчанию. Те замолкают на полуслове, словно бы она правит ими, и лес вновь погружается в тревожную свою тишину. Сердце бьется с такой силой, что, должно быть, каждый слышит его бой. Дышит Ренэйст глубоко, старается совладать со своим страхом и потому не сразу понимает, что Исгерд начинает говорить.

– Вот и настал миг истины, – восклицает она, и голос ее проносится над поверхностью льда, отталкиваясь от нее и дребезжа едва слышно, – бой, что подарит народу севера нового конунга! Перед ликом богини Вар произойдет это судьбоносное сражение, и сама богиня дарует победу тому, кто воистину достоин ее. Деритесь, дети волков, деритесь с честью, не на жизнь, а на смерть!

Единственная смерть, которая им нужна, это смерть самой Исгерд.

Люди кричат, выкрикивают их имена, и те поднимаются выше елей. Тревога нарастает только сильнее, даже на столь лютом морозе руки ее становятся влажными от пота; началось. Их сражение началось, а тело ее словно леденеет. Едва заставляет себя Ренэйст схватиться за рукоять меча обеими руками и чуть раздвинуть ноги, встав более устойчиво.

Витарр невозмутим. Смотрит он прямо на нее и не видит вокруг них больше ничего. Шаг его легок, движения просты. Брат ведет ее по кругу, удерживая меч двумя руками с такой легкостью, словно бы тот и не весит ничего, хотя Ренэйст оружие ее кажется в разы тяжелее, чем она сама. Знает Белолунная, что спокойствие сохранять нужно, что волнение только погубит ее. Смотрит на Витарра столь же пристально, как и он, позволяя кружить на месте в странном этом танце, и следит за дыханием своим.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Нельзя задерживать дыхание, дышать нужно, слушать нужно, но вместо скрипа снега под их сапогами слышит она лишь ток собственной крови в ушах. Боится ли Витарр хоть на толику так сильно, как боится она?

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Это все страшный сон. Сон, подобный тому, когда очнулась она в своей постели – а все они счастливы. Хэльвард жив и счастлив был в том сне, он вел ее за собой в лес, а затем призывал к тому, чтобы очнулась она ото сна. Быть может, и сейчас все это – лишь сон? Сон столь страшный, что с легкостью принимает она его за правду. Вот сейчас Витарр засмеется, бросит меч в снег и велит ей открыть глаза. Проснись, мол, сестра, скажет он ей, как ужасны сны твои!

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Люди кричат; недовольны они странной этой пляской. Требуют, чтобы один из них напал уже, начал бой, которого с таким нетерпением ждут они. У Ренэйст устают руки, несколько раз спотыкается она о собственные ноги и первая не нападает.

Ей не удается заметить то мгновение, когда Витарр оказывается совсем близко. С какой легкостью делает он рывок! Движения его быстры и легки, их и заметить-то сложно! Ожидает ли кто-то подобного искусства от такого, как он? Ренэйст едва времени хватает для того, чтобы выставить меч перед собой, отражая удар. Она отскакивает в сторону, пытается сохранить расстояние между ними, но Витарр снова оказывается совсем близко.

Сцепив зубы, Волчица поднимает руки, блокируя удар сверху, и сгибает колени, едва не падая под силой этой атаки. Лицо Витарра совсем близко, искаженное яростью и злобой. Только начали они смертельный свой танец, а пот уже стекает по его лицу. Несколько соленых капель попадают Ренэйст на лицо, когда удар эфеса в живот вынуждает ее отступить, пошатнувшись.

От боли в одно мгновение забывает конунгова дочь о том, как дышать нужно. Слезы брызжут из глаз ее, слюна стекает из уголка рта, и вскидывает она голову, смотря на Витарра. Теснит он ее к озеру, вновь и вновь нападает, заставляя Ренэйст пятиться назад.

Он хочет утопить ее. Отправить тело ее в колыбель холодных вод, что баюкает их брата.

Люди продолжают кричать, но Ренэйст не слышит их голосов. Весь мир погружается в тревожную тьму, и даже биения собственного сердца не слышит она больше. Все внимание ее сосредоточено на Витарре, только он есть сейчас перед ней. Не может понять Ренэйст, откуда в брате ее столько жестокости. Неужто солгал он ей вчера? Обманул, чтобы успокоить, а сам-то только и ждал возможности убить ее? Ярость вспыхивает в ней, как факел, зажженный во мраке, но даже этого недостаточно для того, чтобы заставить ее атаковать.

Да даже если и хватит ей смелости для атаки, Витарр с легкостью ее отобьет. Преимущество, которым обладает он перед ней, даже ребенок заметит. Цепкие зеленые глаза Исгерд ярл наблюдают пристально за каждым их шагом, и упивается она этим сражением. Исход кажется ей очевидным. Ослабевшая после утомительного путешествия, исхудавшая и не столь талантливая в воинском искусстве, девчонка падет жертвой своего старшего брата, и тогда это ярл сможет обернуть себе в пользу.

Левой ногой наступает Ренэйст на тонкий лед у самого берега и по щиколотку проваливается в воду. Ахнув громко, едва не теряет она равновесие и как можно скорее обеими ногами становится на снег, дыша тяжело. Она дрожит вся, едва держит меч поднятым, и пот застилает ей глаза. Смотрит Ренэйст на Витарра, и между ними расстояние вытянутой руки с зажатым в ней мечом. Он и сам дышит тяжело, не сводит с нее взгляда, и что-то блестит в глазах его – или же только кажется ей? Быть может, лунный свет отражается, а может, и не было ничего. Все стоит он, медлит, хотя добить ее сейчас не так уж и сложно. Ренэйст потеряла счет времени, не знает она, сколько уже длится дикий их танец.

Он атакует, она – блокирует. Из раза в раз, из раза в раз.

Удар. Блок. Удар. Блок.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Хмурится Витарр, отводит правую ногу назад, напрягаясь всем телом. Расстояние между ними столь жалкое, что ей не увернуться даже; она не успеет. В нем сил куда больше, и, несмотря на усталость, руки его не дрожат. Отдать должное стоит тому, кто обучил Витарра воинскому искусству – им конунгов сын овладел в совершенстве.

Время замирает, а затем стремительно возобновляет свой бег.

Это конец.

Резкий и стремительный выпад его заставляет Ренэйст допустить роковую ошибку – она закрывает глаза. Жмурится крепко, словно испуганное дитя, и неловко вскидывает руки, силясь выставить перед собой меч, пронзительно вскрикнув от ужаса, сковавшего тело.

Крепкая рука брата оказывается у нее на пояснице, а брызнувшая кровь пачкает их одежду. Горячие капли, от которых едва ли не пар исходит, ощущает Ренэйст на своем лице, чувствует, как руки становятся скользкими, но никакой боли не чувствует. Лишь непреодолимую тяжесть, когда Витарр наваливается на нее всем телом. Ноги ее подкашиваются, и вместе падают они на колени.

Медленно открывает она глаза свои, видя над собой только темное небо, усеянное звездами. Боли все еще нет, и, сглотнув тяжело, устремляет Ренэйст взгляд на брата.

Витарр роняет свой меч в снег и кашляет кровью, пачкая ею шею и плечо Ренэйст. Острие ее меча, вошедшее ему в грудь, виднеется между лопаток. Ужас, поднявшийся из глубин, заставляет Ренэйст распахнуть рот, а следом за тем закричать пронзительно:

– ВИТАРР!

Под тяжестью собственного тела заваливается он набок, выпадая из объятий Ренэйст, и она тут же бросается к нему. Меч вошел в его торс едва ли не по рукоять – с такой силой насадился он своей плотью на ее оружие. Витарр дышит тяжело, беспокойным взглядом скользит по небу, и Ренэйст приподнимает его, едва удерживая скользкими от крови руками.

Нет. Нет. Нет.

НЕТ.

Никто из наблюдающих людей не торопится подходить к ним. Столь обомлели они, что не в силах с места сдвинуться. Не видит Ренэйст выражения лица Исгерд ярл, ожидающей иного финала, не видит лиц родных, что весь их поединок места себе найти не могли, желая вмешаться.

Она видит только Витарра. Своего старшего брата, истекающего кровью.

– Витарр! Витарр, проклятье, зачем ты это сделал?!

Голос ее словно бы приводит его в чувство, и он находит в себе силы посмотреть на нее. Он смотрит ей прямо в глаза, поднимает руку и кладет ее на лицо Ренэйст, улыбаясь с нежностью. Тело ее бьет крупная дрожь, смотрит она то на лицо брата, то на ужасную рану, не в силах заставить себя убрать меч из его тела. Боли и страха в ней поровну, не может понять Ренэйст, что же случилось, не может понять, как это произошло.

– Рена, – зовет ее слабым голосом Витарр, сглатывая слюну вперемешку с собственной кровью, – послушай меня, Рена, они бы не позволили мне жить спокойно. Убей я тебя, змея обернула бы все так, словно бы и способен я только на то, чтобы братьев да сестер своих убивать. Понимаешь ты? Я с самого начала обречен был, я знал, я…

Он кашляет снова, кровь заливает ему шею и торс, и снег под ним багровеет, ею пропитываясь. Ренэйст держит его так крепко, как только может, прижимает к себе, словно объятий ее достаточно, чтобы кровь в теле удержать.

Их взгляды встречаются снова, и он улыбается. Легко и спокойно, и боли словно бы нет. Нет ни сожалений, ни страха. Рука его все еще прикасается нежно к ее щеке, оглаживает трепетно, пока продолжает шептать он:

– Ты справишься, сестрица, такая ты молодец… Я бы боли тебе никогда не причинил, я бы… Ты только… Ты только помни, что обещала, я… Мне…

– Прошу тебя, молчи, молчи! Я отнесу тебя к лекарю, отнесу тебя к вельве, я…

– Рена… не будь слабой, Рена, – ладонь ложится ей на шею, притягивает он ее ближе, прижимается лбом к ее лицу, и понимает Ренэйст, что отблеск, замеченный ею в глазах брата, все это время слезами был. – Не дай ей победить тебя, слышишь?.. Плохим я братом был тебе, я… знаю, я… С-сделай, о чем прошу тебя, х-хорошо?..

Ей хочется глаза закрыть, так больно и страшно, но Ренэйст продолжает смотреть. Продолжает обнимать его, пусть и не чувствует он уже рук ее на себе.

– Все, что скажешь, брат. Я сделаю все, что скажешь.

Взгляд Витарра мутный, слепой словно. Дыхание прерывистое, и даже от боли не стонет больше. Ренэйст не видит, чувствует, как жизнь покидает его, и из последних сил шепчет он слабое:

– Позаботься о Руне и Эйнаре…

Его последний вдох касается ее губ, и рука Витарра соскальзывает с шеи ее, падая на окровавленный снег. Пустыми глазами продолжает смотреть он в безразличное небо, не слыша ни людских голосов, ни безутешных рыданий младшей своей сестры.

Все закончилось.

Эпилог

Тело Витарра предают огню со всеми почестями, что оказывают погибшему сыну рода Волка.

Погребальный костер его пышен, усыпан дарами и вещами, которым суждено отправиться с ним в последнее путешествие. Лишь коня забивают другого; Змея Ренэйст оставляет себе как память о брате, не позволив ни волоску упасть с конской гривы. Кости и остатки плоти животного закапывают в лесу, как можно глубже погрузив те в снег, а лучшие куски разбрасывают подле деревьев.

Так род Волка отдает почести своим корням.

Руна плачет беззвучно. Она подходит к кострищу, кладет ладонь свою на холодную руку Витарра, глядя на спокойное его лицо, и, наклонившись, оставляет короткий поцелуй у него на лбу. Кудрявые темные волосы нежно щекочут ее лицо в последний раз, когда, опираясь на руку сестры, отходит она в сторону, вторую руку держа на своем животе. Ренэйст смотрит на нее, смотрит, не моргая, и в голове ее звучат последние слова брата:

«Позаботься о Руне и Эйнаре».

Обруч из серебра, украшенный драгоценным камнем в самом центре лба, сковывает голову ее грузом правления. Ренэйст кюна сделает все для того, чтобы Эйнар Витаррсон стал достойным сыном своего рода. Он узнает о том, кем был его отец и какой путь ему пришлось пройти. Эйнар узнает все, и имя Витарра никогда не исчезнет, не сотрется из памяти тех, кто только мог его знать.

Стоящая подле нее мать рыдает безутешно. Каково же ей в третий раз хоронить свое дитя? Ренэйст не хочет того знать. Лишь держит она руку на плече Йорунн, сжимает мягко, показывая, что здесь она, рядом, и ни за что ее не оставит. Все проклинает себя Йорунн, винит в том, что произошло с ее сыном. До самой смерти мысли о том, как же все было бы, поступи она иначе еще в тот миг, когда Ганнар от Витарра отрекся, преследовать ее будут, лишая покоя.

Это наказание Йорунн выбрала для себя сама.

Хакон вкладывает в руку своей кюны зажженный факел. Глядя на пламя, Ренэйст стискивает факел непослушными пальцами, что сгибаться отказываются. Но отныне нет у нее права на слабость, и потому привычным уже жестом вытягивается она подобно тетиве, глядя на тело брата. Проводит над ним вельва последний ритуал, Витарру положенный, и, ударив с силой посохом своим по основанию погребального костра, вскидывает Сага тяжелый взгляд на новоявленную кюну. Ренэйст приняла бразды правления сразу после рокового поединка, не желая больше позволять другим людям решать судьбу своего народа. Первым распоряжением ее и стали достойные похороны для Витарра, что не заслужил подобной участи.

Сага кивает ей, отходя от погребального костра. Все приготовления окончены, и теперь осталось лишь сделать то, что тяжелее всего. Ренэйст смотрит на пламя, пляшущее на факеле в ее руке, и делает шаг вперед.

Ноги ее с трудом сгибаются весь тот короткий путь, что проходит она, приближаясь к телу брата. Все чувствует Ренэйст горячую кровь его, бегущую по ее рукам, чувствует на лице своем последний его вдох. Видит, как жизнь угасает в карих глазах, и тоска стискивает ледяными руками сердце ее.

Это несправедливо. Это не должно было произойти.

Исгерд ярл на похоронах Витарра нет; никого из жителей Трех Сестер на них нет, кроме Хейд, стоящей ныне возле Ньяла и Ингве. Доложили кюне уже, что сейчас спешно хочет вернуться ярл на архипелаг и снаряжает корабли свои для путешествия. Не страшно. Найдет Ренэйст время для того, чтобы попрощаться.

Витарр спокоен, словно бы просто спит.

Встав на основание погребального костра, Ренэйст смотрит внимательно на его лицо, силится запомнить его черты. На похоронах Хэльварда была она так мала, что сама попрощаться подойти не смогла. Лишь смотрела на то, что делает отец. Мать тогда не позволила ей подойти, все держала на руках и плакала, причитая, как молод Хэльвард был.

Ренэйст уже и не помнит почти, как брат выглядел на самом деле, столько лет прошло с их последней встречи. В ее снах он был взрослым мужчиной, но так и остался вечным ребенком. Потому так внимательно смотрит она на Витарра, желая запомнить каждую черту его лица до их следующей встречи.

Знает она, что будет видеть его в Эйнаре. Быть может, и неосознанно, но выискивать в ребенке черты брата.

Перехватив факел покрепче, Белолунная запускает свободную руку к себе за пазуху, снимая с шеи Агисхьяльм – амулет, что принадлежал их старшему брату. Хэльвард надел его на нее в тот роковой миг, когда жизни их изменились навсегда. Незримой защитой был он для нее, и теперь амулет этот должен помочь Витарру найти Хэльварда, куда бы ни ушла его душа. Аккуратно кладет Ренэйст оберег на грудь брата, накрывая сверху ладонью. Все ждет, что вот-вот накроет он руку ее своей рукой, сожмет мягко и откроет глаза, но этого не происходит – и никогда больше не произойдет.

– Мой брат, – говорит она громко, оборачиваясь к собравшимся, полумесяцем вставшим вокруг будущего костра, – был человеком чести. Витарр был сломлен и одинок, но это не искоренило в нем тех черт, что присущи истинному воину. Никто из нас не видел того, что творится у него на душе, или не желал этого видеть. Среди нас не было для него справедливости, и ничем не заслужил он подобного конца. И потому я клянусь, что сделаю все для того, чтобы справедливость была единой для всех. Так, как и должно быть.

Обернувшись, глядя на брата в последний раз, Ренэйст подносит факел, поджигая погребальный костер.

Спи спокойно, Витарр.

Бросив факел в снег, отходит она в сторону, чувствуя, как пламя позади нее разгорается все сильнее. Оно трещит, хохочет, лижет языками звездное небо и поглощает тело, даруя Витарру возможность ступить под своды Вальхаллы. Ренэйст хочет верить, что он действительно окажется там. Что они с Хэльвардом встретятся и будут ждать, когда сестра их присоединится к ним в положенный час.

Хакон кладет ладонь свою на ее плечо, встав подле возлюбленной. Вскоре Ренэйст назовет его мужем, а жители севера – своим конунгом. Она кладет ладонь на его грудь, прижимаясь ближе, и Медведь скрывает ее в своих объятиях от горя и боли, через которые ей пришлось пройти. Ренэйст закрывает глаза, слыша, как за их спинами плачут в объятиях друг друга Йорунн и Руна, как Сага, стоя подле них, читает слова древних заклятий, значения которых никому не известны.

Остается надеяться на то, что она призывает удачу на имя их народа.

Костер догорает, и постепенно люди расходятся по своим домам. Подойдя ближе, Ньял говорит тихо о том, что они с Ингве отведут Йорунн и Руну в конунгов дом, и Ренэйст кивает, шепнув в ответ слова благодарности. Хейд уходит с ними – Олаф ярл обещал ей место в Звездном Холме, и на решение его, безусловно, повлиял Ньял. Разве может отказать он меньшему сыну в спасении чужой жизни? Быть может, именно в Звездном Холме сможет она найти свое место, и тогда жизнь для Хейд заиграет новыми красками.

Для них всех настает новое начало. Возможность взять поводья в свои руки и распоряжаться собственной судьбой так, как заблагорассудится.

Покинув объятия возлюбленного, Ренэйст подходит к пепелищу, к костям, что остались вместо ее брата, и снимает с пояса мешок, перетянутый алой шерстяной нитью. В него собирает она прах Витарра, чтобы после развеять его над соленой водой. Все началось с воды, в воде же и закончится.

Вновь оказавшись подле нее, Хакон накрывает плечи невесты ладонями сильными, оглаживая их мягко и бережно.

– Ты в порядке? – спрашивает он едва слышно, пусть подле них никого больше нет. Никто не услышит, но Хакон все же осторожничает.

Нет. Нет, не в порядке, но сказать о том она больше не может. Лишь в стенах их дома сможет правительница дать слабину, показать истинные свои чувства. Но знает, что этому мужчине может доверить она всю ту тьму, что клокочет в ней.

Потому, кивнув, показывая, что все хорошо, опускается Белая Волчица на колени и вытирает руку, испачканную прахом, о снег. Тяжко дышать становится, тяжко думать. Это ведь ее брат, то, что некогда было Витарром. Не смогла она стать брату близкой сестрой из-за обстоятельств, в которых оказались они по чужой вине.

И ей стоит встретиться с причиной их бед до того, как покинет Исгерд ярл материк.

– Проследи за тем, чтобы останки Витарра получили должное обращение. Мне нужно проводить наших гостей.

Хакон кивает, показывая, что сделает все, что только она попросит. Нежная улыбка против воли касается бледных губ, Ренэйст смотрит на него устало, положив чистую ладонь на его лицо. Оглаживает щеку, покрытую темной бородой, и, подавшись ближе, касается губами его губ, вознаграждая своего будущего конунга трепетной лаской. Трепетное это касание не длится долго, и, отстранившись, Ренэйст смотрит долгие секунды в голубые его глаза, следом за тем отходя в сторону. Затянув потуже алую нить, вешает кюна мешочек с прахом на свой пояс и направляется к Великому Чертогу.

Исгерд ярл находит она именно там.

Ярл вздрагивает, стоит тяжелым двустворчатым дверям распахнуться, и оборачивается, глядя на нее коварным зеленым взглядом. Йорунндоттир расправляет плечи, гордо подняв голову, увенчанную царственным обручем, и шагом медленным, шагом волчьим движется к ней. Исгерд пятится назад, качает бедрами при каждом шаге и все змею напоминает, извивающуюся плавно.

Только что волку до змеи?

– Неужто похороны закончились уже? – спрашивает Исгерд обманчиво спокойно.

– Тебе бы то было ведомо, если бы ты была на этих похоронах, – отвечает Ренэйст ей в тон.

Помнит она разговор с Витарром, произошедший накануне сражения их в стенах Великого Чертога, и другими глазами смотрит на Исгерд. Нет в Ренэйст страха и трепета, что испытывала она по отношению к ней раньше. Нет уважения; лишь жгучая ненависть, обжигающая ледяным дыханием. Безусловно, не все беды в их жизнях – ее рук дело. Только вот если бы не яд, пущенный ею в вены слабовольного ее отца, быть может, их с Витарром жизни сложились бы совершенно иначе.

Каждый сам принимает решения. Каждый за свои поступки ответственность понести должен.

И Ренэйст сделает все, чтобы Исгерд за свои заплатила.

– Не люблю похороны, – Исгерд следит внимательно за тем, как Ренэйст проходит мимо нее, величественная и царственная, направляясь к трону, – потому и не посетила их. Да и корабли нужно снарядить в обратный путь. Прошу простить меня.

– О, я понимаю. После того как твой кнорр затонул подле Звездного Холма по пути из Дениз Кенара, возвращение должно даться тяжело. Многое придется оставить в Чертоге Зимы, – Белолунная садится на трон, принадлежащий некогда отцу и деду ее, взмахнув своим меховым плащом и укладывая руки на резные подлокотники. – Так печально.

Поняв смысл ее слов, Исгерд бледнеет.

Никто не знал о затонувшем корабле, никто не знал, откуда держал он свой путь. Сама ярл до сих пор не ведала, где же ее кнорр; списывала на то, что задержались они в пути. Только вот как сумела Ренэйст пересечь океан? Откуда знает о том, что случилось с ее кораблем?

Как узнала, откуда держал он свой путь?

Исгерд щурится, смотрит на Ренэйст настороженно. Не юная, доверчивая девчонка сидит перед ней на отцовском троне, нет. Взрослая, умудренная опытом женщина восседает на троне, что принадлежит ей по праву, и смотрит холодными волчьими глазами. Приподняв подбородок, Ренэйст смотрит внимательно на нее, следит за каждым движением, и ничего не сможет укрыться от ее взгляда.

Неожиданно на губах ее, тонких и бледных, вдруг расцветает снисходительная улыбка. От улыбки этой по телу Исгерд проходит холодок, все внутри нее клокочет, но ярл не из тех, кто явно покажет свои эмоции. Новоявленная кюна и без того смотрит куда глубже, чем должна была бы. Потому, расправив плечи, Исгерд устремляет взгляд на Ренэйст, пытаясь найти в ее броне хоть одно слабое место.

Но страдания, через которые пришлось кюне пройти, закалили ее. Даже о крошечной трещине и мысли быть не может. Непоколебимая, словно скала, Ренэйст возвышается над Исгерд, и одному только Одину, будь он жив, известно было бы, что творится в ее голове. Только Ренэйст – и Одину.

– Мудрый правитель должен принимать верные решения исходя из обстоятельств, в которых может оказаться, – отвечает ярл, складывая руки за своей спиной, – потому не тревожьтесь, кюна, мне по силам принять взвешенное решение. Вам, как новоявленной правительнице, еще предстоит тому научиться.

Ренэйст щурится, взгляд ее становится холодным. Медленно поднимается она на ноги, заводит руку за спину, совсем так, как сделала до этого сама Исгерд, и плавным, звериным шагом спускается вниз с постамента, на котором расположен трон, постепенно приближаясь к женщине, стоящей перед ней. Ни одна из них не хочет уступать другой, вот только власть сейчас находится в руках Волчицы. Некогда солнцерожденная рабыня, повернувшая судьбу в нужное ей русло, упустила столь удачно сложившиеся обстоятельства. Если бы Ренэйст не вернулась, кто знает, может, Исгерд удалось бы заполучить Чертог Зимы, а следом за ним – весь материк. Не сразу, но постепенно. Она желала полной власти, намерена была стать той, в чьих руках соберется весь север. Умело распорядившись чужими судьбами, включая жизнь собственной дочери, Исгерд установила бы везде свои порядки. Только вот Волчица, сумевшая выжить, бороться будет до конца. Известно ей слишком много, и Исгерд достаточно умна, чтобы понять – ее в покое не оставят. Ренэйст сделает все для того, чтобы отомстить.

– На этот счет не тревожься, – Ренэйст останавливается на расстоянии вытянутой руки; если бы Исгерд смогла достать нож, то сумела бы вскрыть ей глотку. – Мое путешествие многому научило меня, и люди, которых я встретила, оставили на мне свой след. Что я и умею, так это решения принимать.

– И все же ты слишком юна, а твой будущий муж не сведущ в вопросах правления. Ганнар Покоритель мертв, Йорунн никогда к правлению близка не была. Вам обоим нужен наставник, который сумеет подсказать и направить.

– Неужто себя предложить хочешь, Исгерд ярл? – Ренэйст фыркает насмешливо, издевки и не скрывает. – Советчиков у нас будет более чем достаточно, и потому не нужно за нас волноваться. Лучше отправляйся на Три Сестры.

Они замолкают, и Исгерд дышит тяжело, едва сдерживая гнев. Да как смеет эта девчонка дерзить ей? Щенок, возомнивший себя взрослым волком! Убедить себя силится ярл в том, что нет в Ренэйст угрозы. Как только выйдет она замуж, как только попадет в мужскую власть, так сразу позабудет обо всем, что ныне в ее голове.

Только вот один раз она уже недооценила упрямую девчонку. Быть может, с самого начала следовало относиться к ней куда более серьезно.

– Подумалось мне вдруг, – в голосе Ренэйст нет искренности, лишь угроза скрытая, и Исгерд смотрит на нее, ожидая, что же она скажет, – что будущий супруг мой никогда не видел острова. Помнится, любила я проводить время на Трех Сестрах. Уверена, Хакон с удовольствием согласится полюбоваться красотами архипелага.

Сделав шаг, коснувшись плечом плеча Исгерд, Белолунная стискивает его своими пальцами, словно бы силясь сломать ярлу ключицу. Поморщившись, Исгерд сдерживается и лишь расправляет плечи, с холодным спокойствием принимая угрозу.

Нет, не угрозу. Объявление войны.

Губы Ренэйст едва ли не касаются ее уха, когда выдыхает она роковые слова:

– Подготовь для себя питье, которым опоила моего отца, и жди нас.

Кюна толкает ее рукой, вынуждая отойти от себя, и, окинув Исгерд холодным взглядом, направляется к выходу из Великого Чертога. Ярл ничего ей не отвечает. Она смотрит Ренэйст в спину и думает о том, что вскоре узнает, на что способна рассерженная волчица.

На пристани все почти готово к отплытию.

Шагая по причалу, рассматривает кюна корабли, по приказу ее собранные для плавания на юг. Последние приготовления идут, и солнцерожденные, пожелавшие вернуться домой, поднимаются на борт. К ее удивлению, многие решили остаться; Дом Солнца, да и сам север, уже куда роднее и ближе далекой родины. Ренэйст сделает все, что в ее силах, чтобы место это действительно стало им домом.

Люди приветствуют ее, и кюна отвечает им короткой улыбкой. Взглядом все ищет она Радомира и, найдя его у дальних кораблей, спешит к нему. И не верится даже, что вот-вот он оставит ее, вернется к родным берегам; в глубине души надеялась она, что остаться решит он, но чужой край ему не мил. Так будет лучше – сердце Радомира огнем пылает, и должен ведун быть под светом Южной Луны.

Подле него замечает Ренэйст Ньяла. Обсуждают они детали предстоящего плавания, и мысль о том, что необходимо им будет провести долгое время вместе на одном корабле, забавляет ее. Ньял замечает посестру первым, машет коротко рукой, подзывая подойти ближе, и улыбается радостно. Обернувшись, смотрит на нее Радомир, и видит Ренэйст, как губ его касается легкая улыбка.

С момента первой встречи оба они словно бы стали старше. Многое пройти пришлось, и ощущение того, что все окончено, тяготит душу.

Ренэйст обнимает его, прикрыв глаза, и произносит тихо:

– И не верится даже, что вы покидаете нас.

Радомир отмечает с усмешкой, аккуратно отстраняя ее от себя:

– Таков был наш уговор. Я помогаю тебе вернуться на север, а ты отпускаешь нас домой.

От слов его шрам на запястье ноет, напоминая о себе, о песчаном береге и крови, капли которой слизывали из-под их ног океанские волны. Словно бы до сих пор они там, на том берегу, и нет ничего, через что пришлось им пройти.

– Как видишь, Радомир, сын Святовита, слово свое я держу. К слову, что об отце твоем? Отправится ли он с вами?

На словах о Святовите Радомир морщит нос, отвернувшись на мгновение. Отвечает с неохотой:

– Святовит решил, что здесь нужен. Остался с теми, кто в Доме Солнца ныне.

Что же, быть может, то и предвидеть можно было. Говорить об этом Радомир не хочет, а Ренэйст и не настаивает.

Обойдя его, подходит Ренэйст к самому краю пристани, глядя на фьорд, раскинувшийся перед ними. Под ногами тихо лижет деревянные опоры холодная вода, и кюна снимает мешок с прахом брата, кажущимся еще теплым, со своего пояса. Стоящие позади нее Ньял и Радомир склоняют головы, когда, сняв красный шерстяной шнурок, развевает она прах Витарра над темными водами.

Старшего брата отдали пресной воде, а среднего – соленой.

Мешочек с остатками праха кидает она в воду, оставив в руках своих лишь заветный алый шнурок, крепко стиснув его в ладони. Она повяжет его на рукоять меча Витарра, дабы охранял он их даже после смерти.

Сделав глубокий вдох, чувствуя, как морозный морской воздух обжигает глотку, Ренэйст оборачивается, сцепив руки за спиной:

– Все приготовления окончены?

– Почти. Последние вещи догружаем – и готовы к отплытию.

– Ты уж береги их, Ньял. Лишь тебе я могу довериться.

Лис улыбается довольно, фыркнув, сдувая тем самым прядь рыжих волос с зеленых своих глаз.

– Да уж если морской змей на нашем пути не встретится, то и ладно плавание пройдет. Надеяться будем, что одной встречи с ведуном достаточно ему было.

В ответ на эти слова Радомир смотрит сурово и зло. Бьет кулаком крепкое плечо Ньяла, проворчав себе под нос:

– Смотри, как бы сам встречу с тем ведуном пережил. Нам долго путь вместе держать, и уж лучше тебе последовать примеру Ренэйст и быть полезным.

Смотрит она на него с удивлением, а следом смеется задорно, да так, что в уголках глаз слезы проступают. Стирает она их согнутым указательным пальцем, отсмеявшись, и отвечает, головой качая:

– Уж лучше не встретить вам на своем пути ситуаций, в которых Ньял оказаться полезным может. Пусть плаванье ваше пройдет спокойно. Как воротишься, так весточку мне направь, чтобы знала я, что вы целы.

Кивнув, Радомир оборачивается, глядя на корабль, на котором предстоит ему плыть. Видит Весну, что помогает детям устроиться удобнее, и тянет губы в легкой улыбке. Теперь, когда с ним она будет, уж точно останется цел. Не сводя с нее взгляда, нежности полного, думает Радомир о том, как сильно хочет вернуть ее скорее домой.

А следом – о том, что и другую солнцерожденную женщину воротить домой обещал.

– Я передам Мойре, что ты добралась до дома.

Мойра. Столь много случилось с возвращения на север, что и не думала Ренэйст о солнцерожденной вельве, живущей у верхушек самых высоких гор. Радомир обещал же, что придет за ней, и слово свое сдержать намерен. Тоска сжимает сердце ее, и находит в себе силы кюна лишь на то, чтобы кивнуть.

– Ове уже возвратился домой?

– Тове ярл снарядил людей сразу после того, как простились мы с Витарром, – Ньял вздыхает, глянув на фьорд, над которым на его глазах развеяли прах конунгова сына. – Мать его хочет как можно скорее приступить к лечению Ове, а для того нужно вернуться им в Око Одина. Знаешь же, Ове крепче, чем может показаться. Вы еще посоревнуетесь, кто лучше стреляет. Уж одноглазого-то лучника сможешь ты одолеть?

– Дай мне лук и начинай бежать, а я покажу, как метко стреляю.

Делает Ньял испуганный вид и руки вверх поднимает, призывая к милосердию. Прыснув от смеха, Радомир легко бьет его кулаком в грудину, вынуждая согнуться слегка, охнув от неожиданности. Ньял трет место удара ладонью, глянув недобро на довольного солнцерожденного. Ренэйст смеется тихо и думает, что они похожи куда больше, чем сами могут подумать.

– После всех пройденных испытаний они оба такие еще щенки.

Хейд, подошедшая к ним удивительно бесшумно, встает подле Ренэйст, складывая руки на груди. Повернув голову, рассматривает Волчица шрам, оставшийся на лице Вороны после их испытания, и, коснувшись ее плеча, спрашивает мягко:

– А что же насчет тебя? Куда теперь путь держишь?

– Исгерд отреклась от меня, – Хейд пожимает плечами так, словно бы нет в том ничего особенного, – и потому нет мне дороги на Три Сестры. Олаф ярл предложил мне поехать с ними, узнав о том, что Ньял уже отправлял меня к Звездному Холму. Думаю, что приму его предложение.

– Тебе всегда будут рады и в Чертоге Зимы.

– Знаю.

Больше она ничего не говорит, а Ренэйст и не требует. Перед Хейд сейчас все дороги открыты, жить может она так, как сама того пожелает. На ее месте Белолунная тоже захотела бы посмотреть мир. Только вот разница в том, что сама Ренэйст сейчас больше всего на свете хочет быть дома.

От каждого корабля доносится рев рога; приготовления подошли к концу, и все они готовы начать долгий свой путь. Выдохнув тяжело, Ренэйст смотрит на Радомира и улыбается ему дрогнувшими губами. Они тянутся друг к другу и заключают в объятия крепкие. Как тяжело думать о том, что может стать это последним их объятием!

– Спасибо, – шепчет она, крепче сжимая ведуна в своих руках, – что со мной был. Уж не знаю, что было бы со мной, если бы тебя не было рядом.

– Так и стояла бы на том берегу, не зная, что делать, – отвечает Радомир с усмешкой кривой, а после шепчет тише, чтобы услышала только она. – Береги себя, сестра. Я буду тосковать.

Отпустив его осторожно, Ренэйст улыбается, огладив плечи ведуна ладонями, и произносит с весельем в голосе:

– Быть может, и не придется тебе тосковать. Приплыву я тебя навестить, да только на этот раз народ мой прибудет на ваши берега с миром. Довольно нам враждовать.

– Что же, слово свое ты дала, кюна. Буду ждать твоего прибытия.

Радомир порывисто обнимает ее снова, вдыхая морозный запах ее волос, а после отпускает и, не оборачиваясь больше, поднимается на борт корабля. Ньял, сжав бережно плечо посестры, произносит неожиданно серьезно:

– Не тревожься. Я верну их домой.

Улыбнувшись, Ренэйст отвечает:

– Я знаю.

Он кивает Хейд, прощаясь, а после поднимается следом за Радомиром. Моряки перекрикиваются между собой, отчаливая поочередно от пристани, и постепенно отдаляются все дальше и дальше. Кюна шагает по деревянной пристани, стуча каблуками своих сапог, и останавливается на самом ее краю. Могла бы – по воде за ними пошла, проводила бы до самого юга, до самого солнечного света, лишь бы знать, что целы они будут. Все смотрит она на вереницу кораблей, несущих на своих спинах детей солнца, и улыбается уголками губ, обнимая себя за плечи.

Все будет хорошо. Теперь точно будет.

Коснувшись ее лица, колыхнув тонкие косы, у самых висков заплетенные, ветер вскидывает вверх плащ Ренэйст и мчится дальше, нагоняя корабли и наполняя дыханием своим их паруса.

Над светлеющим горизонтом поднимается солнце.

Content

Янина Волкова
Дети змей, дети волков

Глава 1. Золотая Дорога

Глава 2. Мойра

Глава 3. В ожидании бури

Глава 4. Клятва

Глава 5. Алые паруса

Глава 6. Край мира

Глава 7. Путь домой

Глава 8. Мгновения тепла

Глава 9. Сгущающийся мрак

Глава 10. Тьма и свет

Эпилог